Ориджиналы 15К+;количество слов: 39128
автор: Мы_дракон

Со вкусом "Амаретто"

саммари: Девяностые, Россия.
Три бутылки ликера — и один год.
Три человека — и один лишний.



примечания: Персонаж Катя-Катафалк частично вдохновлен чудесным товарищем из старого сериала "Агентство НЛС".

Прежде чем выйти из машины, Катя несколько минут сидел с сигаретой и наблюдал за тем, как из подъезжающих дорогих и очень дорогих авто выходили, выплывали и вываливались разряженные в пух и прах дамы и господа. Конечно, “господами” считали себя исключительно они сами, на деле же более пролетарских лиц, а вернее морд, Кате давненько не доводилось видеть. По крайней мере, в таком неимоверном количестве. Будь его воля, он предпочел бы провести вечер в одиночестве, а не в окружении такой публики, но работа...

— Алексей, заберете меня, когда позвоню.

Катя мрачно предвкушал, глядя на то, как разодета публика, что внутри будет то же варварское великолепие, что совершенно точно будет адски шумно, жарко, да еще и непременно будет вонять отвратительной смесью пота и парфюма. Катя скривился и, глубоко затянувшись напоследок, потушил окурок в пепельнице на ручке двери. Алексей-умница всегда держал пепельницу в чистоте.

Катя вышел из машины, его идеально начищенные ботинки тут же угодили в грязь, и без того не слишком радужное настроение окончательно испортилось. Если бы не необходимость пары-тройки деловых разговоров с коллегами, которых можно было найти только на таких сомнительных мероприятиях, Катиной ноги бы здесь не было. С другой стороны, следовало отдать дань уважения Юрию Александровичу. Он и так несколько раз уже отклонял приглашения. Страсть Юрия Александровича к подпольным боям была широко известна, Катя считал ее простительной слабостью пожилого, но сильного человека.

— Екатерина! — Катя поежился, подавил желание ускорить шаги и оглянулся, цепляя на лицо рабочую полуулыбку.

— Здравствуйте, Виктор. И вы здесь?

— Сегодня мой боец на ринге. Ну и так, развеяться надо, а то все работа да работа.

Собеседник белозубо ухмыльнулся. Катя вежливо улыбнулся в ответ. Он прекрасно знал, в какой сфере работал Витя Доберман.

В зал они вошли бок о бок, и места у них оказались в одной ложе. Специально для личных гостей Юрия Александровича.

Катя просто смотреть не мог на помпезную убогость всего этого великолепия. Позолота слепила глаза. Грязные ботинки утопали в ворсе ковров. Чудо, что они канаты ринга из золотых шнуров не сделали, с них бы сталось.

Правда, в баре оказался вполне приличный коньяк, и это несколько сгладило в Катиных глазах и обстановку, и присутствие Виктора, с которым волей-неволей приходилось общаться. Было что-то отталкивающее в этом человеке. Как, впрочем, практически во всех тут присутствующих. Катя скользил глазами по залу, по людям, выискивая нужных ему персон, но подходить к ним при Викторе не стал.

Ринг-герлз сверкали белозубыми улыбками и обнаженными грудями с торчащими позолоченными сосками. Да и трусики на всех них были весьма условные. Катя с ленивым интересом сам с собой заключил пари, на какую именно девицу положит глаз Степанов, чтобы “культурно отдохнуть” после боя, но тот, к большому Катиному удивлению, на ринг вовсе не смотрел. Раздувая ноздри таращился в левый проход, где уже показалась жилистая фигура бойца. Сквозило в Степановском взгляде что-то такое, из-за чего Катя тут же сделал стойку. Было у Кати маленькое, но полезное хобби:находить в людях слабости — и, судя по горящему взгляду Степанова, он, кажется, нашел кое-что интересное.

Рефери оглушительно выкрикивал имена бойцов, представляя их в отвратительном тягучем южно-американском стиле, но Катя, как и Виктор, смотрел только на одного. Степанова даже спрашивать не надо было, чтобы понять, что именно вон тот парень, совсем еще пацан, лет двадцати, не больше, был тем самым бойцом, про которого Виктор сказал “мой”. Кате стало интересно. Вечер из нудной обязаловки внезапно перерос в нечто увлекательное. До жара в кончиках пальцев хотелось выяснить, что же Степанов вкладывал в это слово и сколько в его интонациях было подсознательного, скрытого под первым, самым банальным смыслом. Катя изрядно повеселился, предположив, что Доберман и сам еще не осознает, как он влип, и что прозрение окажется для него весьма пренеприятнейшим сюрпризом.

Сам пацан был обычным, сереньким: довольно щуплый, стрижка ежиком, сломанный нос, сосредоточенный взгляд. Так Катя думал ровно до того момента, пока тот не влетел в бой. Катя засмотрелся. Наверное, впервые понял красоту этого вида спорта. Пацан этот, Александр Токарев, жил на ринге. На него хотелось любоваться даже Кате, который всегда был крайне далек от всей этой кровавой эстетики. Он на пару раундов забыл, зачем, собственно, сюда пришел, болел искренне и азартно, так что трудно было скрывать эмоции и держать лицо, не хотелось отрываться от боя, хотя было самое время — человек, который был ему нужен, встал со своего места и направился к бару. Его бой почему-то не впечатлил. Катя с усмешкой подумал, что, если бы на ринге друг друга мутузили девушки, того бы из кресла не вытянуть было и клещами. Катя бросил еще один сожалеющий взгляд на ринг, где Александр, смаргивая кровь из разбитой брови, теснил противника в угол прямыми, жесткими ударами в корпус, и пошел работать.

Разговор с Андреем Сергеевичем оказался на удивление успешным, хотя Катя и был мыслями совсем не здесь, а там, где разгоряченная толпа скандировала: “Токарь, Токарь!” К его большому сожалению, конец боя он пропустил и то, как Токарев отправил своего противника в нокаут, не увидел. И сам усмехнулся тому, что его, оказывается, способна расстроить такая мелочь.

Когда Катя вернулся в ложу, на ринге довольный Степанов натягивал на плечи Токареву свой малиновый пиджак, что-то орал ему в ухо, хлопал по плечу. Катя чуть поморщился. Пацану пиджак не шел категорически. Собственно, этот малиновый ужас не шел вообще никому. Виктор мальчику тоже не шел. Катя поймал себя на этой мысли и, не скрывая улыбки, решил возвратиться в бар: интерес к боям у него тут же упал. Перед ним уважительно расступались.

Следующие два боя Катя провел в баре. И даже не совсем бессмысленно — решил пару мелких рабочих вопросов. А еще поговорил с барменом, тот оказался приятным собеседником и весьма полезным осведомителем: много видел, знал когда и на кого обратить внимание и охотно делился выводами за небольшое вознаграждение. Катя был доволен вечером ровно до того момента, пока его панибратски не хлопнули по плечу, почти заставив расплескать коньяк.

— Екатерина! Я должен вас познакомить!

Пацану даже не дали толком одеться: Виктор так и таскал его по залу, потного в шортах и своем пиджаке, слишком широком для худого жилистого тела.

— Александр, — тот совершенно равнодушно протянул руку. Голос хрипловатый, тихий. Неожиданно приятный.

— Катя.

Пацан чуть прищурился, будто пытаясь понять, шутят над ним или нет. Настороженно глянул на Степанова.
— Почему Катя?

Катя хмыкнул. Его давно о подобном не спрашивали.

— Издержки профессии. Ну, хотя бы вот, чтобы далеко не ходить, Витя — Доберман. А я Катя. Потому что Катафалк. Хотя некоторые считают, что это Екатерина.

Катя смотрел в лицо Виктора и прилагал усилия, чтобы скрыть прущее веселье. Степанов ненавидел, когда его звали Витей. А тут еще при этом мальчишке.

Пацан мгновение подумал, потом вежливо уточнил:
— Так Катафалк или Екатерина?

Степанов, захохотав, сгреб Александра за плечи одной рукой и притянул к себе.
— Видел, как он того азиата уложил? — он спросил с такой гордостью, будто в нокаут отправил не Токарев, а сам лично.

— Можно Катя. Не видел. Простите, — это Катя сказал пацану, совершенно искренне. Ему действительно было жаль, что пропустил миг победы. Не то чтобы он хотел посмотреть на момент победного удара, ему очень хотелось увидеть это лицо, озаренное счастьем. Катя смотрел на пацана и четко это понимал. Тот выглядел спокойным, но глаза… Глаза у него были дикие. Совсем как у уличного кота, забредшего в тепло, чтобы урвать кусок еды, и не знавшего, как теперь выбраться. Под руками Витька пацану совершенно явно было не комфортно, он то и дело ежился, будто едва сдерживался. Но почему-то все еще терпел: и чужую руку на своих плечах и дыхание у себя на шее. Катя хотел было спросить у Степанова, не пора ли отпустить бойца отдыхать, но передумал. Ему было интересно, сколько Токарев еще продержится, в этом раунде, если ситуация его настолько очевидно бесила. Пацан его приятно удивил, не стал слишком долго ждать.

— Виктор Борисович, я устал, — он с угрюмым лицом вывернулся из-под Степановской лапищи, стащил пиджак. С вызовом в голосе продолжил: — Хотел бы получить гонорар. И домой.

Виктор чуть скривил губы, но мгновенно взял себя в руки.
— Извините, Екатерина, дела.

Они ушли, а Катя не спеша допивал коньяк и гадал, что это сейчас было и чем может быть полезно конкретно ему. Ситуация однозначно вырисовывалась занятная.

***

Кап. Кап. Кап.

Вода капала куда-то на висок, стекала возле уха. Сашка облизнул пересохшие губы, скривился в улыбке и закрыл глаза. Сдохнуть от жажды рядом с краном воды было смешно. Он уже по-всякому пытался извернуться так, чтобы ловить капли губами, но не выходило — наручники не давали пошевелиться. Да и пить хотелось меньше, уже, по-честному, вообще ничего не хотелось, только сдохнуть, чтобы перестало болеть. В ушах звенело, голова кружилась и мутило зверски, наверняка сотряс — Сашка отметил это отстраненно, словно тело было уже не его. Хорошо ему въебали.

Отчаяние давно уже переросло в тупое недоумение. Три или четыре месяца они заезжали к таможеннику за деньгами, и все было нормально: тихий, спокойный и вежливый чувак платил как положено, день в день. Сашке он даже нравился, не создавал проблем, не ныл об отсрочке, норовил угостить чаем. А в этот раз человека как подменили. Федьку, его бессменного напарника, чувак вальнул еще в дверях, дыра от дробовика получилась шикарная, Сашка снова вспомнил кровавые ошметки на обоях и сглотнул. Мутить начало с новой силой, хорошо, хоть, блевать нечем было.

Ему повезло, что он пошел поссать. Ну или не повезло, это как посмотреть. Чувак с обрезом встретил его в коридоре, дал оценить труп на полу и снова затолкал в санузел. Заставил лечь в ванну, посадил на браслеты, приковав к широченной трубе и ушел. Периодически он возвращался и бил, руками и тем, что попадало под руку, что-то невнятно орал и, кажется, плакал. Но ничего не спрашивал. И ничего не давал сказать. Сашка быстро понял, что из этой ванной не выйдет, его тут просто забьют к хуям и, может, даже растворят в какой-нибудь кислоте. Спасибо, если не заживо. От этого поехавшего всего можно было ожидать.

Дверь в ванную противно скрипнула, и Сашка сжался в ожидании, словно пытался заранее укрыться от удара. Даже не он, а тело. Этому мешку с костями почему-то все еще очень хотелось жить. Удара все не было. Сашка ждал с закрытыми глазами, стиснув зубы до хруста, считал мгновения.

— Никогда не думал, что у товарища майора такие, хм, изысканные вкусы. Любопытно.

Голос был вежливый и смутно знакомый. Сашка открыл глаза и уставился на человека в костюме, обычном таком, темном. Из рукавов выглядывали ослепительно белые манжеты, и запястья были тонкие и красивые. На кисти в черных перчатках и на на пистолет Cашка старался не смотреть. В обшарпанной ванной человек в костюме смотрелся совсем неуместно. Как и пистолет в его руке. Ему бы больше подошла ручка. Как его, блядь, пацаны говорили... “Паркер”— вспомнил Сашка. А потом тут же вспомнил имя. Катя. Екатерина. Степанов сказал тогда мельком, мол, очень нужный человек. Может решить любую проблему, вернее убрать. Сашка вспомнил смешок Степанова, сопровождавший это “убрать” и похолодел, осознав, что его ждет.

Этот Катя рассматривал его, склонив голову набок, как чучело в каком-то ебаном музее. В кунсткамере.

— Китайская пытка с каплей воды на голову — очень интересный выбор, — поделился он. — Я бы охотно расспросил Антона Петровича, почему он остановился именно на ней. Какая жалость, что теперь не могу.

— Почему? — просипел Сашка. Горло он давно сорвал от криков, и говорить было больно. Но ему почему-то тоже было интересно. И почти не страшно, на страх сил совсем уже не осталось. Он даже улыбнулся разбитыми губами, потому что все происходящее напоминало какой-то ебучий сон.

— Ну, видите ли, Александр, к сожалению, Антон Петрович покинул этот бренный мир, не без моей небольшой помощи, так что, увы, задать ему вопрос можно только на сеансе спиритизма. А я подобными навыками, к несчастью, совершенно не владею.

Человек в костюме, словно извиняясь, развел руками. Саша понятливо кивнул. Что ему еще оставалось. Наручники на трубе зазвенели.

Катя долго задумчиво рассматривал его содранные запястья, прежде чем сказать:
— Скажите, Александр, если вдруг — ну чисто гипотетически — я помогу вам освободиться и уйду, какие вы можете дать мне гарантии, что не доставите в будущем неприятностей? В виде нелепых слухов, например. Мне, знаете ли, дорога моя репутация.

Сашка пожал плечами и усмехнулся, не отводя взгляда от чужих глаз серого, будто стального, цвета.
— Никаких, — легко ответил он.

— И то верно, — услышал в ответ.

“Вот и все”, — с тупым облегчением решил Сашка, однако Катя, убрав пистолет в плечевую кобуру, наклонился над ванной. От него приятно пахло, будто бы свежевыгляженным бельем и чуточку кожей, такой чистый и теплый запах, что Сашка дышал им с радостью. Уж точно лучше, чем эта въевшаяся в ноздри заплесневевшая сырость. Теплые пальцы трогали наручники, иногда задевая Сашкины руки.

— Секунду, — наконец сказал Катя, выпрямившись.

Он вышел из ванной и вернулся через пару минут с булавкой.

— У меня не та квалификация, конечно, однако я попробую сейчас их открыть. Будем надеяться, что выйдет. Иначе, Александр, я буду вынужден вас оставить тут, искать ключи от наручников в том беспорядке у меня нет ни малейшего желания.

Он снова наклонился над Сашкой, близко-близко, и улыбнулся, глядя прямо в глаза. Улыбка у него была светлая и тонкая, как лезвие бритвы — такая же острая.

— Я надеюсь на ваше благоразумие и на то, что вы, освободившись, не выкинете чего-нибудь… эдакого. Я, Александр, знаете ли, очень не люблю разочаровываться в людях.

Сашка не верил до последнего, что Катя оставит его в живых. Но тот помог ему дойти до кухни, усадил на моднявый диванчик и сказал:
— Я, к сожалению, ждать, пока вы в себя придете, не могу. Искренне советую вам, Александр, постараться покинуть эту квартиру как можно быстрее. И передайте, пожалуйста, Виктору Борисовичу, что моя работа — это ни в коем случае не претензия вашей команде. Это лишь печальные последствия самодеятельности ныне покойного Антона Петровича.

— Где деньги? — Сашка откашлялся и повторил чуть громче: — Я должен их отвезти.

Катя коротко усмехнулся и чуть покачал головой, удивляясь Сашкиной непонятливости. Сказал с улыбкой:
— Были бы деньги на месте, Антон Петрович еще бы пожил, Александр. Всего вам доброго.


***

Степанов молча слушал Сашин доклад, не сводя тяжелого взгляда. Сашке от него всегда было не по себе. Да и не только ему — самые крутые “быки” из их команды под Степановским взглядом тушевались, говорили тихо, четко по делу, не выебываясь и без своей привычной распальцовки. Может, просто от природы у Виктора Борисовича был такой взгляд, только Сашка никак не мог избавиться от неприятного ощущения, что его этим взглядом будто раздевают. Но, кроме странного взгляда, Степанов ничем таким больше не отличался, и Сашка предпочитал думать, что ему все кажется. Сучье детдомовское прошлое не отпускало, никак не мог перестать ждать от всех подлянки. Сашка гнал эту хуйню из головы каждый раз, но не слишком-то выходило. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда он докладывал командиру о том, что хоть и не по своей вине, но проебался: денег не привез, напарника потерял и сам еле жив остался.

— Это залет, боец, — мрачно сказал Степанов, будто подытоживая. Сашка вскинулся, чтобы возразить, но Степанов поднял ладонь с сигаретой, заставляя замолчать. — Не твой — Антохи. Потому и прощаю. На этот раз.

Затянулся сигаретой, глядя в сторону. Только когда Степанов наконец отвернулся, Сашка смог выдохнуть и пошевелить плечами, ощущая, как между лопатками противно ползут капли пота. Доберман. Точное Степанову дали погоняло. Вцеплялся намертво.

— Про Екатерину никому ни слова.

Сашка понятливо кивнул.

***

Музыка орала из колонок, оглушая, софиты обливали клуб светом, а Катя из комфортного полумрака в углу смотрел на танцпол из-за своего столика. Банально пялился, не отводя глаз. Токарев отрывался. Александр. Сашка. Он, оказывается, был очень пластичен, когда отпускал себя и разрешал телу жить своей жизнью: не боевая машина на взводе, а грациозный хищник. И так он смотрелся, стоило признать, даже лучше, чем на ринге.

Сашка не видел его в полутьме и толпе народа, не знал, что он здесь, что за ним наблюдали. Это была их третья встреча, совершенно случайная, и Катя решил сделать так, чтобы она осталась только его, оставить ее себе. Просто смотрел, вспоминая синие глазищи, спокойные, без страха, капли крови на бледном лице и все еще наглую улыбку. Таким он ему снился и эти сны… беспокоили. Катя привык спать без снов, ничего не видя или не запоминая. После той знаменательной встречи в ванной он аккуратно разузнал, что с Токаревым все в порядке. Про всю ситуацию тот, видимо, рассказал только Виктору, потому что слухи не пошли. Катя был этим вполне удовлетворен и думал, что ситуацию для себя закрыл.

Сашка танцевал, а Катя смотрел, не сводя глаз.

И даже когда Сашку за плечо зацепила лапкой с ярко-красными ногтями и утянула на медленный танец пышногрудая стервозная брюнетка, Катя смотрел. Смотрел, как двигались Сашкины губы в паре сантиметров от маленького девичьего ушка, как искрились смехом глаза, как ладонь осторожно сползала чуть ниже талии девушки.

Сашка был пьян.

Катя заказал себе еще виски.

А блондинку Сашка подцепил сам, неуклюже, но бескомпромиссно. У девушки не было ни единого шанса против его галантного гопнического подката. Катя, мысленно аплодируя и топя смех в бокале со спиртным, читал по губам все Сашкины куртуазные комплименты.

Сашка ушел из кабака не один и ночь, очевидно, собирался провести не в одиночестве.

Катя собирался поехать домой и выспаться, но на полдороге велел Алексею развернуться и отправиться по знакомому адресу, где бывал не часто, но к нему относились как к вип-клиенту. Ценили за аккуратность и щедрость.

К Марине он сегодня не пошел. Катя долго и придирчиво выбирал себе девочку: чтобы была высокая, худощавая и плоская, стриженная под ежик, с льдистыми синими глазами. Запросы клиентов эта контора всегда выполняла. Тем и славилась.

Катя просто хотел забыться, а алкоголь его сегодня не брал. Зацепил его чем-то Степановский боец, не шли из головы синие глаза, никак не забывался хрипловатый голос. Катя начал понимать Виктора.

***

Александра Федоровна, завидев Катю, радостно всплеснула руками, потом протянула руку для привычного поцелуя, и Катя обреченно вздохнул: просто отдать презенты от родных не выйдет. Александра Федоровна смертельно обидится, а значит, долг вежливости придется выплачивать в полном объеме. Но, на его счастье, на чаепитие у смотрительницы музея совсем не было времени — дни школьных каникул, ждали сразу четыре экскурсии с малышами, за которыми нужен глаз да глаз, — так что сегодня Катя уложился в пятнадцать минут, за которые успел пересказать новости из жизни родителей, которые для восьмидесятисемилетней Александры Федоровны продолжали оставаться Даночкой и Тадиком, а также передать подарки.

— Пообещай, что навестишь меня позже, — Александра Федоровна погрозила ему пальцем. — Я нашу новую экспозицию покажу. Чудо как хороша!

Они шли по залам, и Катя едва успевал за худенькой, сгорбленной дамой.

— Непременно, — он хотел что-то добавить, но все мысли вылетели из головы при виде знакомой фигуры.

Сашка. Стоял у огромного полотна, рассматривал батальные сцены широко распахнутыми глазами, не замечая толпившегося вокруг народа, не замечая, когда его кто-то толкал. В эти залах сегодня был аншлаг — каникулы.

— Александра Федоровна, если позволите, я вас оставлю. Воспользуюсь свободной минуткой, прогуляюсь тут, вспомню.

— Конечно, Казик! — старушка бодро скрылась в соседнем зале, а Катя молча подошел к Сашке, встал за спиной. Он ненавидел, когда его звали сокращенным вариантом настоящего имени. Хорошо, что никто не слышал. Особенно Сашка.

— Прекрасная картина, не правда ли? — спросил он, наклонившись к Сашкиному уху, и едва успел отшатнуться: Сашка на рефлексе попытался врезать локтем, в последнее мгновение затормозив удар.

— Простите, — пацан смотрел исподлобья, растерянно и одновременно с вызовом. — Я не люблю, когда подкрадываются.

— И вы простите. Я не хотел, — “пугать” Катя не сказал. Этого мальчишку вряд ли можно было чем-то напугать. — Просто было несколько неожиданно вас здесь увидеть, Александр. Интересуетесь искусством?

— А вы? Интересуетесь? Или так, присматриваете, что прикупить? — пацан за словом в карман не лез. Катя оценил. Улыбнулся.

— Еще раз простите. Не хотел, — “обидеть” Катя снова не сказал. С пацаном было интересно, как прогуливаться по минному полю: одно неаккуратное слово и тот мгновенно, как еж, ощетинивался иголками.

— Александр, а хотите, побуду вашим экскурсоводом, покажу все самое интересное? — Катя предложил это неожиданно даже для самого себя. — У меня бабушка здесь работала, много любопытного рассказывала.

— Мне говорили, вы дорогой… специалист, — Сашка криво усмехнулся. — Вы мне не по карману.

— Это будет разовая благотворительная акция. Соглашайтесь, Александр, — Катя чувствовал, что ступил на тонкий лед. Но кончики пальцев привычно покалывало от азарта, а значит, он делал все правильно, чутье его обычно не подводило. На слове “благотворительная” пацан вспыхнул и стиснул зубы. Катя сделал себе заметку на будущее узнать подробнее про его прошлое. Слишком ершистый, занятно реагирует. Интересно.

— Хорошо, — Сашка внезапно усмехнулся. — Я все равно вам вроде как должен. Потерплю, так и быть, полчасика.

Полчасиком в Русском музее дело обойтись никак не могло, и Катя это прекрасно знал, поэтому лишь улыбнулся, кивая.

На этой лавочке напротив керамического фасада камина Врубеля они сидели уже третий раз. Третий раз за почти шесть часов. Катя рассматривал их ноги в зеркале. Видно было только ноги: одну его, черные брюки и идеально начищенный ботинок, и обе Сашкины, в убитых кроссовках и синих джинсах. Джинсы обтягивали мосластые коленки, плотно облегали бедра, пах. Да, на этот раз Катя, наконец, угадал, как именно нужно сесть.

Катя немного жалел, что в отражении не было видно тела выше, не видно Сашкиных рук, шеи, лица. Пока Сашка увлеченно читал программку, пытаясь выяснить, откуда они пришли и где еще не были, Катя исподтишка рассматривал его: щиколотки, коленки, линии бедер. Всегда можно было сделать вид, что внимательно изучаешь узор изразцов.

Ожившая картина Нестерова, а не человек. Сашка ему с первого взгляда показался невзрачным, совершенно обычным, а сейчас, когда у Кати было время рассмотреть его поближе, почти заворожил. Катя диву давался, какой он красивый, даже сломанный нос ему удивительно шел. Но самым потрясающим были глаза. Когда Катя что-то рассказывал, они буквально затягивали, удивительно синие, глубокие и чистые. А еще Сашка умел слушать. И впитывал информацию как губка, жадно. Интересно, где он рос?

Катя много говорил: о картинах, сюжетах, судьбах художников, рассказывал о забавных и страшных фактах их биографий, тех, что поразили его в свое время. Сашку невозможно было увести. Он зависал у каждой картины, не моргая почти, таращился на изображения, то приближаясь вплотную, чтобы рассмотреть мазки, то отходя подальше.

— Жрать хочу просто зверски, — Сашка сказал это извиняющимся тоном, когда у него забурчало в животе на весь зал.

Они осмотрели все экспозиции, музей вымотал их обоих, голова была чумной, ноги гудели, но Катя, хоть и чувствовал себя выжатым как лимон, был странно довольным, пусть все планы на день и полетели ко всем чертям.

— Пожалуй, да, нужно перекусить. Составишь компанию?

Катя обернулся на Сашку, заметил, как тот осторожно складывал билет, аккуратно разглаживая уголки, а затем спрятал в карман. Засмотрелся на руки, на пальцы с заусенцами и обгрызенными ногтями, понимая, что не в силах отвести взгляд.

А вот в Сашкино лицо смотреть точно не стоило. В глазах у него были совершенно детский восторг и какое-то очень тихое счастье. Невыносимо красивый. У Кати защемило сердце. Он не понимал, что вообще происходило. Такого он не чувствовал никогда и не думал, что вообще способен чувствовать что-то похожее. Кажется, он влюблялся.

Сашка вскинул голову, поймав его взгляд. Заглянул в глаза, в душу и улыбнулся вдруг, как-то очень светло и робко, благодарно, будто не умея сказать словами.

Катя улыбнулся в ответ и отвернулся, прячась и пряча собственную растерянность.

— Что? — пацан был все же очень чувствителен к чужому настроению, мгновенно ловил волну, Катя который раз за сегодня это отметил.

— Ничего. Думаю, куда тебя отвести.

— Только, не в ресторан. Благотворительность закончена, — голос у Сашки звучал тихо но непреклонно.

— В “Макдональдс”, — Катя протянул руку и бездумно поправил Сашке загнувшийся воротник на ветровке. Он не терпел неряшливости.

Сашка, сдвинув брови, удивленно скосил глаза на его пальцы в опасной близости от своего лица, но промолчал и не отодвинулся. Однако ему явно были некомфортны прикосновения: что Степанова, что его, Кати. Может быть, в принципе не терпел чужие прикосновения.

На улице было прохладно, недавно прошел дождь. Катя прищурился на заходящее солнце, ему было хорошо и спокойно. Так, как давно уже не было. Он как-то разучился проводить время подобным образом, отвык от простых человеческих радостей и главное от радости общения.

— Тут вон пельменная. Может, туда? В “Макдональдсе” очередь пиздец будет.

Сашка догнал его, вопросительно поднял брови. Катя молча кивнул. Он в той пельменной был последний раз почти ребенком с родителями, еще до их отъезда, и с тех пор больше не заходил.

Сашка шел рядом, чуть слышно насвистывая что-то незнакомое. Катя вслушивался, пытаясь узнать мотив, и почти споткнулся, когда на запястье на мгновение сомкнулась чужая ладонь, удерживая и привлекая внимание.

— Хороший был день, — Сашка смотрел ему в глаза, почти краснея, и Катя убедился, что тот совсем не умел благодарить и вообще выражать чувства.

— Не за что, — Катя действительно так считал. Это ему нужно было благодарить пацана, день точно был хорошим.

Они молча шли по вечернему городу, ловили ветер и запахи весны. Катя убрал руки в карманы, запястье в том месте, где его касались Сашкины пальцы, горело.

Катя улыбался. И его улыбка в кои-то веки не пугала случайных прохожих.

***

Питер пугал. После тоскливой серости российской глубинки северная столица брала в оборот сразу и бескомпромиссно: привыкай или подыхай, ей было одинаково похуй. Сашка по первости растерялся. Но подыхать как-то не хотелось, поэтому приходилось крутиться. Хорошо, что Федька пристроил в бригаду, так мелкой пешкой поначалу, но на жизнь хватало, да и не сильно было обременительно по первому времени. А потом он попался на глаза командиру. Проштрафился. Виктор Борисович Степанов. Сашка тогда думал, что все, ему каюк. Как минимум из бригады вышибут. Наслышан был, как за проебы Степанов своих наказывает. Иерархия строго соблюдалась: вассал моего вассала, все дела. И когда Сашку стал пытаться загрести под себя один из быков, который конкретно ему и его парням был левым чуваком, Сашка взбесился. Этот хрен с горы ему точно был не указ. Пиздились прямо во дворе кафешки, куда те нагрянули всей кодлой: Сашка с двумя своими парнями, против их пятерых. А хозяин, падла, сразу боссу позвонил. Ему-то до всей их иерархии и терок до лампочки было, он платил Степанову, его и позвал разруливать.

Сашка даже не заметил появления лишних зрителей, в голове звенело от ярости. Когда их растащили и он услышал злой тихий голос, внутри все упало. Витя Доберман собственной персоной на обычной разборке. Сашка тогда решил, что им пиздец. Из бригады точно выпнут, хорошо, если еще на счетчик не поставят. Фрол, тот бычара, что-то начал втирать, но Степанов коротко велел ему заткнуться. Подошел почти вплотную, окинул тяжелым взглядом разукрашенное лицо, разбитые кулаки, спросил с заметным интересом:

— Чем занимался?

— Ничем, — Сашка шмыгнул разбитым носом. Врать он ненавидел. — Улица учила. И детдом.

— Неплохо выучился. Молодец, боец, — Виктор постоял еще, рассматривая и будто раздумывая над чем-то, потом велел: — Завтра в зал к восьми подойди к тренеру. Скажешь, я приказал.

Сашке потом говорили с завистью: “Везучий ты, Токарь”. Наверное. Попал под хорошее настроение Вити. Приглянулся. Тренер одобрил физическую форму и навыки, натаскал по тактике боя, удар поставил. Так Саша не только в личную команду Вити Добермана выбрался, но и влетел в бизнес подпольных боев. Про это Саша только слышал да в кино видел. Никогда не думал, что эта штука реальная. Но, да, бизнес был не шуточный, где крутились хорошие деньги. А Витя стал выдвигать его все чаще и ставить на него все больше. И до сих пор Сашке везло. Бои он выигрывал, и лечь ни под кого не заставляли. Все было честно. Пока, по крайней мере. Сашке нравилось.

Нравилось все, кроме встреч с боссом и его реакции. Степанова Сашка побаивался, не мог понять, прочитать, предугадать. Раньше он думал, что неплохо разбирается в людях, видит сходу, говно человек или есть там за душой что-то живое, правильное. Наверное, так и было — ведь умудрился же дожить до своих лет, не сесть и не скурвиться. А вот Витю Добермана он прочитать не мог. Вляпывался в заинтересованный взгляд, как в трясину, вяз в нем и не мог выбраться, не мог вычленить, что за этим ленивым, но явным интересом кроется: банальная жажда наживы или еще что-то, проще и отвратительнее. Сашка не любил смотреть боссу в глаза и личные встречи ненавидел всей душой. Хорошо, хоть сейчас встречались реже.

В музей он зашел почти случайно, не знал, на что убить время. Думал, проведет там минут тридцать и уйдет, потому что станет скучно. Однако затянуло. Застывал у картин, которые помнил по учебникам, рассматривал: в полную величину они как-то завораживали, внушали восторг и трепет. А потом он столкнулся с Катей. Тот тоже завораживал и внушал трепет. Когда Саша услышал этот голос, сердце в пятки ушло. Тут же махом припомнилась и ледяная волна ужаса, и “кап-кап” над затылком, и убивающее чувство уходящей по капле жизни, и собственное безразличие. Но сейчас и место, и Катя были другими. Вокруг толпились люди, а Катя прямо-таки излучал добродушие, как чувак в рекламе жвачки, и с ним бродить по этим залам оказалось куда интереснее. Тот ходил по музею так, как, наверное, люди ходят по любимому дому, в котором выросли. Саша замечал, что все без исключения смотрительницы, которых он побаивался, кивали Кате ласково, как хорошему знакомому или родственнику, и это почему-то было обидным. А он как-то по старомодному целовал каждой руки, одну из смотрительниц, молоденькую, практикантку, наверное, даже в краску этим вогнал.

Сашка всегда считал зависть глупым чувством, но на него порой накатывало, вот как сейчас. Глодало что-то внутри, теребило. Вот был Катя, и у него явно была семья: родители, бабушка, которая работала в музее и водила внука с собой на работу, подкармливала по дороге бутербродом, помогала делать уроки, ругала за мокрые варежки и расстегнутые пуговицы. Катя даже в этом ебаном музее был дома, чувствовал себя хозяином. А у Сашки дома не было, и в безопасности он себя не чувствовал нигде и ни с кем. Давно. Наверное, никогда с тех пор, как потерял родителей. Потом он заслушался рассказами, и эти мысли ушли из головы, оставив едва уловимое чувство горечи, давно привычное.

День прошел хорошо: и прогулка в музее, и ужин в пельменной, и даже погода в Питере в тот вечер не подкачала. Приятные разговоры в приятной компании. Сашка даже забыл, что так может быть, что можно отдохнуть и расслабиться, не загоняя себя перед этим до полусмерти в спортзале и не напиваясь с друганами в хлам, а просто беседуя за стаканом грушевого компота. Все прошло слишком хорошо, так что расплата была неизбежна — ночью опять снился детдом, и Сашка опять разбудил Андрюху и остаток ночи, до рассвета, мерз на кухне, таращился в грязное окно, ждал, когда зажгутся фонари.

***

Если бы Александр Токарев был уроженцем Питера, или засветился в доблестной милиции, на него можно было бы нарыть информацию. А так, Катя был крайне неприятно удивлен, когда из всех полученных данных смог с уверенностью вывести только одно: Сашка точно не был петербуржцем и, скорее всего, имя носил ненастоящее. И был, в целом, весьма скрытной персоной, даже его друзья и коллеги почти ничего о нем не знали. Может быть, больше информации было у Вити Добермана, но обращаться к нему, даже с незначительными просьбами, Катя стал бы в последнюю очередь.

Катю охватил азарт — раскопать, выяснить, расставить точки над ”и”. Он своими делами, крайне высокооплачиваемыми, зачастую не занимался с таким рвением, каким начал гореть по поводу этого пацана. Катя не переставал сам себе удивляться. Иногда его настигало чувство, что с появлением этого Токарева он будто проснулся, вышел из спячки и начал наконец жить. Звуки, краски, запахи, чувства — все стало гораздо острее и ярче. Вот декабристы разбудили Герцена, а его разбудил этот мальчишка, бог знает с каким бэкграундом. О том, что потом устроил Герцен, Катя старался не думать, и надеялся, что его интерес к Токареву не закончится столь же плачевно.

Новое приглашение от Юрия Александровича Катю чрезвычайно обрадовало. Был шанс, хиленький, призрачный, но был, что после боя Катя сможет Токарева разговорить и вытянуть из него пару ниточек, по которым что-то можно будет раскопать. Соображения о том, что с помощью Сашки у него будет рычаг воздействия на Степанова, Катя давно оставил. Ему было плевать на Витю, был интересен только этот мальчик, вот и все. Катя себе честно в этом признался в тот же вечер после музея, не имел глупой привычки врать самому себе.

В этот раз бои проходили в самом центре Питера, в шикарном банкетном зале казино, чуть ли не напротив Эрмитажа — Катя ощущал явственный диссонанс. Токарева Виктор приберег для финального боя, Катя замаялся ждать, даже позволил себе выпить несколько больше, чем следовало. К бою сидел уже почти как на иголках, за Сашку болел всей душой. И тот не подвел, выиграл, хоть и заставил поволноваться, и за себя, и за результат. Краем глаза видел в первом ряду напротив, с другой стороны ринга, Виктора, тот выглядел хмурым, словно был чем-то очень недоволен. А может, и кем-то.

Катя опасался, что Токарев исчезнет сразу же после боя, он уже успел убедиться, что тот общество не очень любил, но, к его облегчению, Сашка остался в баре, Катя увидел его у барной стойки и, понаблюдав за пацаном пару минут, недоуменно вскинул брови. Похоже было, что Сашка решил как следует отметить победу и надраться в хлам. А может, не победу. Кате стало любопытно. Пацан выглядел слишком расстроенным для человека, который только что буквально размазал противника по рингу и, судя по всему, заработал неплохие деньги.

— Добрый вечер! — Катя подошел сбоку, чтобы его видели, и приветствие начал заранее. Получить локтем в бок еще раз не хотелось. Сашка бледно улыбнулся и поднял бокал с тонко звякнушими в глубине кубиками льда. Джин он, что ли, пил?

— Коньяк, — Катя кивнул бармену и подсел к почти лежащему на барной стойке Сашке. Пьяным тот не выглядел, но был странно расслаблен, движения были уже едва заметно смазанными, куда только делась убийственная собранность лучшего Степановского бойца. Но Катю порадовало, что на его появление пацан отреагировал вот так запросто, не насторожился, не закрылся привычно. А улыбнулся, как своему.

— Добрый вечер. Видели бой? — Сашка говорил скорее зеркалу отполированной стойки, чем Кате.

Катя этому зеркальному отражению и кивнул, ловя в нем внимательный Сашкин взгляд. Почти трезвый.

— Хорошо, что видели. Это был мой последний бой.

Становилось все интереснее.

— А Степанов в курсе? Что последний?

— В курсе, — Сашка на этой фразе весь подобрался, сел ровно, махом вылил в себя оставшуюся в бокале жидкость, звучно захрустел, грызя ледяные кубики как лошадь сахар, — будто в пропасть шагнул вот только что, прямо на Катиных глазах, решив для себя что-то очень важное, сказал: — Я больше не работаю. На Виктора Борисовича.

Катя понял, что между этими двумя что-то случилось. Наверняка что-то серьезное, но решил пока не спрашивать. Не время было и не место — вокруг шумела тусовка. Сашка огляделся, невесело усмехнулся.

— А пойдемте отсюда, Кать? Тошно тут что-то...

На улице еще было людно, и Сашка, спрятав шею в воротник куртки, уверенно потопал в сторону, к воде, где было ветрено и холодно, но зато меньше народа. Катя шел за ним, смотрел в сгорбленную спину. В голове не было ни единой мысли. Проходя мимо ларька Сашка остановился, наклонился к окошечку, сунув туда деньги и что-то сказав, и через минуту ему вручили аляповатую квадратную бутылку. Катя скривился.

— Александр, вы серьезно? Это не ликер, это отрава.

— Можете не пить, — Сашка уже откручивал пробку. — Он вообще-то вкусный.

Катя услышал в его голосе нотки самолюбивой обиды и чудом успел спрятать улыбку. Смотрел, как Сашка прикладывает горлышко к губам, пьет с удовольствием. А потом посмотрел на Катю с усмешкой, спросил заговорщицки, облизнув губы:
— Может, все-таки попробуете? Или вы только по коньяку столетней выдержки?

Если бы перед Катей стоял кто-то другой, это можно было бы принять за дешевую игру, привычную и всем понятную. Но Сашка не играл. И вообще, походу, вряд ли отдавал себе отчет в том, насколько превратно можно истолковать его слова и пластику. Пацан вообще не видел второго смысла в том, что говорил, это Катя был настолько испорченным.

Катя протянул руку:
— Была не была.

“Амаретто” был чудовищно сладким и невыносимо пах миндалем, жуткий химический запах перебивал рецепторы наглухо, и пара сделанных глотков отвратительно медленно катились по пищеводу. Катя полез в карман за платком, чтобы вытереть липкие губы.

— Александр, скажу вам честно, это невыносимо. В том ларьке есть еще что-то, кроме этого шедевра ликерной промышленности? Чем можно запить этот… напиток?

— Шампанского возьмите. Советского. Как раз в тему будет, — Сашка смеялся. Дул на озябшие покрасневшие пальцы, хотя щеки у него уже порозовели. Косился веселыми блестящими глазами, подначивал.

Катя засмотрелся. Подошел к киоску без единой мысли в голове и неожиданно для себя повторил угрюмой продавщице:

— Шампанского.

Таких однозначных глупостей он не совершал с первого класса, когда решил, что вполне сможет спуститься с балкона на бабушкином зонтике, как на парашюте. Тогда он сломал ногу.

Они шли вдоль набережной, пили ликер и запивали шампанским, Сашка постоянно забегал вперед и шел перед ним, рассказывая и жестикулируя. Сашку пошатывало, но в целом он неплохо держался. Ветер бил в лицо, и Катя мало что слышал. А может, потому что в голове очень быстро начало шуметь.

— Саша, давайте постоим.

Катя остановился первым, придержав Сашку. Полез в карманы за сигаретами и пару раз промахнулся мимо кармана пальто. Мда, кажется он несколько переоценил свои силы.

— Сейчас мосты будут разводить. Посмотрим?

Сашка прислонился к парапету рядом, почти с размаху. Стоял, чуть покачиваясь, с каким-то вызовом смотрел в глаза. Спросил, слегка заплетающимся языком:
— А вам не надоело еще? Вы же тут выросли. Тыщу раз, наверное, видели.

— Есть вещи, на которые можно смотреть вечно, — Катя улыбнулся. Он не мог отвести взгляда — от Сашки. У того на скулах горел румянец, и от холода, и от алкоголя, а глаза были отчаянными и тоскливыми. Хоть портрет пиши!

Катя не умел, но очень хотелось сделать что-то волшебное, чтобы прогнать эту непонятную тоску из Сашкиных глаз. Поэтому он потянул Сашку за руку к бронзовому грифону у подножия сфинкса на мосту, сказал шепотом:

— Открою тебе питерскую загадку. Вот этот сфинкс исполняет желания. Держи за клык грифона, вот так, смотри ему в глаза, и оно сбудется. Слово петербуржца.

— Петерб... — Сашка был уже слишком пьян, чтобы выговорить, и засмеялся в голос. Слизнул с губ капельки мелкого дождя, подошел близко-близко, прошептал что-то, положив горячую ладонь рядом с Катиной.

Катя бы очень хотел знать, что Сашка загадал. Но тогда желание не сбудется. Их пальцы лишь едва коснулись друг друга, но Катю будто током ударило. Он даже протрезвел немного, или его наоборот оглушило и накрыло, потому что в следующее мгновенье Сашкино лицо оказалось напротив, Сашкина ладонь легла на затылок и его поцеловали. Неумело, неуклюже, но с огромным желанием и пугающим отчаянием. Губы у Сашки пахли миндалем, и у Кати мелькнуло в голове, что точно так же пахнет цианид. Сладкий яд. Отрава.

Катя прижал Сашку к себе, обняв за плечи, отвечал, уверенно перехватывая инициативу. Сашка не сдавался, почти рычал ему в рот, прикусывая губы, шарил ладонями по спине, впиваясь пальцами, и это ощущалось даже через плотную ткань пальто. Катя был уверен, что Сашкины пальцы на ребрах наверняка оставят следы, и эта мысль странным образом будоражила, хотя Катя никогда не отличался любовью к отметинам на теле. Постепенно Сашка успокоился, позволял себя целовать, позволял вести, подставлялся и чуть постанывал в поцелуй, блаженно жмурился. А потом — Катя даже не понял, что произошло, что он сделал не так — вдруг шарахнулся в сторону.

Катя еле успел его поймать, чудом каким-то, иначе Сашка бы улетел в подтаявший сугроб.

— Эй? Эй! Все в порядке? Саш? Саша?! — Катя крепко держал его за руку, боясь отпустить, смотрел в испуганные остекленевшие глаза.

— Да. Не трогай! Не трогайте меня, пожалуйста, — Сашка еле это выговорил. Кажется, коктейль из джина, ликера и шампанского его таки добил.

— Можно на “ты”, я полагаю. Хорошо, — Катя старался спрятать недоумение за вежливостью. “Ты первый начал”, — он не сказал. Он уже начал привыкать, что с Сашкой лучше держать язык за зубами.

Сашка осторожно отнял у него свою руку. Вытащил из кармана куртки проклятое “Амаретто”, допил залпом, будто судорожно пытался залить адским пойлом что-то горькое.

— Мне нужно… — Сашка мотнул головой, будто пытаясь собраться, и договорил, — домой.

— А вы… ты где живешь? — Катя прикинул, сможет ли Алексей отвезти, мосты-то как раз развели.

— На Ваське, — Сашка, кажется, начал засыпать стоя, но пытался смотреть все так же настороженно. На его осовелом лице это смотрелось до жути трогательно.

Катя присвистнул.
— Кажется, Александр, сегодня ты почтишь мою квартиру своим присутствием. Вариант оставить тебя тут замерзать я даже обсуждать не буду.

Катя достал мобилу и набрал Алексея. Пока водитель ехал, Сашка, поначалу пытавшийся крепиться, окончательно сдался и тихонько сопел ему в шею. Кажется, даже похрапывал. Катя придерживал его за пояс и пытался понять, почему тот полез целоваться. Что на него такое нашло? Он бы в жизни не заподозрил в Сашке человека нетрадиционной ориентации, а Катя всегда считал и не без оснований, что умел разбираться в людях. Было в Сашкином поцелуе что-то отчаянное. Катя мотнул головой, осознав что сейчас, затуманенным алкоголем мозгом, сложить Сашкины слова про то, что он не работает на Степанова и все дальнейшее, уже не сможет, и достал из собственного кармана бутылку шампанского. Это уравнение можно решить и завтра или выведать у Токарева, что же случилось. Катя покосился на Сашку и последовал дурному примеру — осушил бутылку. Помирать так с музыкой. В голове приятно шумело, и последнее, что Катя помнил, это то, как Алексей молча усаживает его в машину, на заднее сиденье, где уже свернулся в углу Сашка.

***

Проснулся Сашка лицом в диван. Чужой. Сначала подумал, что у кого-то из своих ребят, встретил вечером, с ними затусил. Открывать глаза и пытаться встать было ошибкой: голова раскалывалась так, будто в затылок били молотком, желудок сжался в комок и пить хотелось просто нестерпимо. Сашка снова повалился щекой на мягкую кожаную обивку. У его знакомых парней кожаных диванов дома не водилось, это он сумел сообразить. Но вот, где находился, понять так и не мог.

— Доброе утро, Александр. Хотя, признаться, нихуя оно не доброе.

Сашка офигел: от того, что услышал этот голос, от того, какие выражения хозяин этого голоса употребил. А еще от того, что вспомнил вчерашнее. Воспоминания нахлынули, накрывая с головой, и от некоторых из них захотелось сдохнуть прямо тут же, на этом самом диване. Кислый комок подкатил к горлу, Сашка вскочил и заметался по комнате.

— Туалет по коридору направо, — Катя махнул рукой и тяжело сел на освободившийся диван.

Блевал Сашка тяжело и долго. Выворачивало его не столько от алкашки, сколько от отвращения и ненависти к себе. Какого хуя, Саша? Зачем? Зачем?! Какая блядскя муха тебя вчера покусала? Сашка ткнулся лбом в холодный край унитаза и сидел так, зажмурившись. Он не понимал, что заставило его лезть к чужому совершенно человеку, тем более, после того, что вчера наговорил ему Витя. После этого воспоминания желудок дернулся и сжался в очередном спазме, но блевать уже было нечем, выворачивало насухую.

Ебучий Степанов. Вот знал же Сашка, чувствовал, не могло ему так повезти, не с его ублюдочной судьбой. Он-то и вправду поверил, что он сам по себе такой хороший, бригаде полезный, перспективный боец, а Виктор Борисович просто положил на него глаз, как на обычную блядь. Сашка стукнулся лбом об фаянс и застонал от боли. Да что на нем за проклятие-то? Если с самого детдома продыху нет, то и дело находится какой-нибудь хер, с масляными глазами и липкими взглядами, кто подмигивает, намекает, вкрадчиво предлагает помощь в ответ на Сашкину сговорчивость. Суки. Написано на нем, что ли?
Или сам он к себе этих уродов словно магнит притягивает?

Вот от этой мысли Сашка похолодел. Ведь он же вчера сам… Сам полез целоваться к незнакомому почти мужику, очень опасному мужику. И чудо просто, что тот не пристрелил его на месте. А может, Сашка именно этого и хотел: поцеловать первый раз в жизни понравившегося мужика, отпустить себя и покончить со всем разом — и со своей дурацкой жизнью, и с сомнениями и метаниями.

В дверь постучали. Осторожно. Деликатно, блядь.

— Саша, у тебя все нормально?

Сашка смог лишь промычать что-то невнятное. Но скрываться в ванной вечность все равно бы не вышло, рано или поздно придется выйти и посмотреть Кате в глаза. Тянуть кота за яйца Сашка ненавидел, поэтому поднялся, опираясь на стену, сунул голову под кран с ледяной водой, еле сдерживая крик. Через пару минут ему стало чуть лучше, и мысли перестали разбегаться напуганными тараканами. Выйти, извиниться и свалить: и из этой квартиры, и из Питера. В этом городе места ему больше не было.

— Пей.

Стоило ему зайти в комнату, Катя чуть ли не силой всунул ему в руки стакан с чем-то шипящим. Сам он выглядел почти бодрячком, Сашка позавидовал мельком.

— Саш, пей, будет легче.

Сашка взял стакан — пальцы дрожали, зубы нервно стукнулись о стеклянную кромку, — но он заставил себя допить до дна и аккуратно поставил стакан на столик у дивана, выложенный мозаикой.

Катя неожиданно положил руку ему на плечо, встревоженно вгляделся в лицо.
— Саша, точно все нормально?

Сашка замер. Впился взглядом в чужие глаза, но не нашел там ничего из того, что ожидал и боялся увидеть. Воспоминания накрыли, заставив до боли прикусить щеку.

Вчера, после боя, Виктор Борисович в раздевалке вот точно также положил руку ему на голое мокрое плечо, посмотрел в лицо и спросил, тихо и вкрадчиво:

— Все нормально, боец? Ты неважно выглядишь.

Вроде бы обычный был жест, только сначала Сашка ощутил, как пальцы Степанова едва заметно поглаживают кожу, а потом с оторопью и тоскливым отчаянием смотрел, как ладонь Виктора Борисовича медленно поднимается, зависает на несколько мгновений перед глазами, чтобы мягкими подушечками пальцев аккуратно стереть с его щеки каплю чужой крови. Саша так радовался, что ему не говорили под кого-то лечь на ринге, но вот тогда показалось, что сейчас ему именно это и предложат. Лечь. “Вот и все”, — будто кто-то шепнул Сашке на ухо.

— Все нормально. Руки уберите, — Сашка просто должен был это сказать. Расставить точки над “е”, хотя и знал прекрасно, во что ему эти слова обойдутся. Степанов понял. Отошел тут же, кивнул, улыбнулся даже. Но Сашка видел его взгляд, тот вовсе не собирался отступать. Доберман добычу не выпускал.

— Саш?

Голос Кати звучал будто через вату. Сашка глубоко вдохнул и заставил себя выговорить самое главное:

— Руку уберите.

Катя мгновенно убрал руку с плеча и шагнул назад. И на лице у него снова не было ничего кроме искреннего беспокойства.

— Я пойду, — хрипло сказал Сашка, отчаянно ненавидя себя.

— Конечно, — Катя отступил еще, чтобы не загораживать выход. Сказал: — Саш, вчера… Все было нормально. Мне понравилось.

Сашка слушал эти слова, уже путаясь в рукавах куртки, и ушел, почти сбежал, ничего не ответив.

Домой заходить не стоило, надо было сразу валить из города, в чем был. Но Сашка это понял потом и в очередной раз обозвал себя дебилом, ведь знал уже, понимал, что такое Виктор Борисович Степанов и как крепко он держится за то, что считает своим. В квартире Сашку уже ждали, втащили в коридор, не дав возможности рыпнуться, запихнули в комнату. Сашка метался по ней, пока не понял, что его не выпустят, не с девятого же этажа выпрыгивать. А орать “Помогите” было тупо, да и некому. Поэтому плюнул и лег на диван, сам не заметил, как уснул.

Проснулся от того, что на него кто-то пристально смотрел, практически препарируя взглядом, — Степанов больше не стеснялся и не прятал истинных намерений. Сашка спросонья даже шарахнулся в угол дивана, так его напугала неприкрытая похоть в чужих глазах. Он такое видел у детдомовского бухгалтера. Как его там? Николай Михайлович... Сашку затошнило. Он вспомнил, что со вчерашнего утра ничего не ел.

— Сбежать хотел? Плохо, боец. Я тебя не отпускал. У меня на тебя планы.

— Я больше не хочу на вас работать, Виктор Борисович, — Сашка со сна хрипел.

— А твои желания никого не ебут, Токарев. Большие люди поставили на тебя большие деньги. Проиграешь — тебе пиздец, в жизни не отработаешь. Если, конечно, — Степанов холодно усмехнулся, — меня о помощи не попросишь.

Сашка скривил губы, проглотив почти вырвавшееся “Не дождетесь”.

Так он попал в карусель. Отказаться или сбежать не получалось. Сашка пытался. Только за этот апрель и только в Питере у него было семь боев. Его вывозили на какие-то дачи, кормили, поили, держали взаперти, как дрессированную мартышку. Одно было хорошо — руками не лезли, и Степанова он больше не видел.

Однажды утром он проснулся в другом городе. И только через неделю узнал, что это был Ростов. Случайно. С ним даже не разговаривали, просто отдавали приказы. Сашка понял вдруг, что Виктор Борисович его просто продал, и это все никогда не кончится. Сбежать все еще не было ни единого шанса, да и некуда было бежать: его никто нигде не ждал. Но Сашка упорно искал возможность, малейшую зацепку вырваться, он не хотел сдохнуть на ринге.
Почему-то он часто вспоминал Катю. Ему хотелось верить, что тот бы помог, если бы Сашка нашел способ с ним связаться. Просто нужен был хоть кто-то в этом мире, кому он был бы не безразличен, иллюзия, за которую можно держаться.

***

Сашка забыл у него телефон, самую дешевую “моторолу”. Очевидно, вытащил по пьяни, чтобы посмотреть время, и оставил под диваном. Телефон так ни разу и не зазвонил, а сам Сашка исчез, просто пропал с радаров, наглухо. Как камешек, который швырнули в Неву, и над ним тут же сомкнулась темная вода. Был — и нет.

Чутье шептало Кате, что не стоит спрашивать про Сашку у Степанова, поэтому он поднял на ноги все связи, но так ничего и не выяснил. Никаких зацепок. Беспокойство росло в нем с каждым днем и это удивляло: ему в принципе было не свойственно ощущать тревогу за кого бы то ни было, кроме немногочисленной родни, которую он давно вывез за границу, подальше от сумасшедшей родины. Друзей у него не было. А Сашка пролетел метеором, пронесся лучиком солнца, осветил, разбудил и пропал. Как-то не верилось, что пацан настолько испугался своего пьяного порыва, чтобы наутро просто испариться без следов. Катя помнил, как Сашка сказал, что больше не работает на Добермана, и не без основания боялся, что все дело в этом. Степанова Катя знал слишком хорошо.

Юрия Александровича не было в городе, и, когда он, наконец, вернулся, Катя поехал к нему с прямым вопросом о судьбе талантливого мальчишки.

Они пили кофе на просторной веранде загородной дачи. Юрий Александрович был крайне щепетилен во всем, что касалось этикета: сначала ужин, потом кофе и лишь потом беседа за бокалом коньяка. Кате очень хотелось схватить хозяина за ворот дорогой рубашки, придушить, а потом трясти, пока не вытрясет всю нужную информацию. Приходилось держаться изо всех сил, открыто показывать свою заинтересованность не стоило. К коньяку Катя готов был убивать, всех, начиная с хозяина и заканчивая последним сторожевым псом, но он просто грел в руках бокал и ждал, когда Юрий Александрович соизволит начать беседу.

— Как ваши дела, Казимир? — Катя скривился и спешно спрятал лицо за бокалом, делая вид, что смакует благородный напиток. Если Юрий Александрович звал его настоящим именем, значит, прекрасно понимал, что пришел Катя из-за личного интереса. Чутье у старого хрыча было просто феноменальным, Катя в который раз поразился и позавидовал.

— Прекрасно, Юрий Александрович. Вашими молитвами, — Катя коротко и холодно улыбнулся.

— Ладно. К делу. Что нужно? — Юрий Александрович допил свой коньяк, с сожалением отставил бокал. Он никогда не позволял себе больше одной порции спиртного за вечер.

Этому Катя тоже не уставал удивляться: как этот человек умел мгновенно перестраиваться, переходить к делу и решать вопросы любой важности.

Катя тоже отставил свой бокал, выпрямился в кресле, спросил без обиняков. Теперь было можно:

— Токарев, боец Степанова. Он исчез. Я хочу знать, где он.

Юрий Александрович достал из коробки сигару, покрутил в пальцах, понюхал. Курить ему давно запретили врачи, но привычка держать их на столе осталась. Хорошие сигары ему по-прежнему дарили. Он задумчиво потер лоб.

— Да, помню. Перспективный мальчик. Далеко пошел бы, — Юрий Александрович с явным сожалением покачал головой.

У Кати перехватило дыхание — о Сашке говорили в прошедшем времени — но он лишь удивленно приподнял бровь, показывая свою заинтересованность.

— В чужие дела я не лезу, вы же знаете, мой дорогой. Причин не знаю, знаю только, что Виктор от мальчика избавился.

— Совсем? — Кате стоило огромных усилий держать голос.

— Помилуйте! Просто продал, — Юрий Александрович вскинул на него возмущенный взгляд. — Хотя, учитывая характер Виктора, странно, что не совсем.

Юрий Александрович крепко задумался, что-то там у себя в уме складывая и вычитая. Катя бы очень хотел знать, какими фактами о Добермане тот владеет, но спрашивать, конечно, не стал, ему и так сообщили слишком много, и только по старой взаимовыгодной дружбе.

Уезжал Катя от гостеприимного хозяина в крайне расстроенных чувствах и странно несобранным. В голове крутились, складываясь и распадаясь, цепочки и связки, пасьянс из имен тех, на кого нужно было выйти, чтобы выяснить, кто стал новым хозяином Токарева.

Отослав Алексея, Катя наконец остался дома в одиночестве. Где-то под диафрагмой стыл ледяной узел, тяжелый, мешающий думать, не дающий дышать. Катя признался себе, что это страх, вот так он, оказывается, выглядел.

Он остановился в центре комнаты, которую мерил шагами все время с момента возвращения. Провел ладонями по лицу, стирая страх и растерянность, начал медленно раскладывать документы на столе в аккуратные стопки. Так было гораздо лучше. Надо было привести все вокруг в порядок, чтобы в голове тоже прекратился хаос и можно было, наконец, начать нормально думать, разложить все по пунктам, холодно и бесстрастно. Только так он сможет помочь. Он сможет найти Сашку, найти и перекупить. Если деньги все решали, то проблемы это не составит. Катя, по крайней мере, на это надеялся.

Закончив с бумагами, Катя уселся на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. Ледяной ком никуда не делся, но дышать уже не мешал, и не мешал думать. “Пшел вон", — про себя сказал ему Катя. Следовало составить план.

Через пару дней Катя владел почти полной информацией, как он и предполагал, ему нужна была лишь ниточка. Выяснилось, что Сашку совсем недавно увезли в Ростов.
Трясти Степанова смысла не было: Виктор вряд ли скажет, куда и кому именно он сплавил Токарева, так же, как не признается, по каким причинам это сделал. Придется выяснять самому. Нужно было найти того человека, который теперь распоряжался Сашкиной судьбой. Пока всё было достаточно просто.


***

Если закрыть глаза, можно было уйти в тот вечер, пьяный и сумасшедший, безумный. Тот поцелуй на набережной… Сашка боялся про него даже думать, гнал из памяти до Ростова. А сейчас это было, как ключик к бегству из ледяной ямы. Закрыть глаза — и снова ощутить вкус чужих губ, шершавых, совсем не женских, почувствовать колкость щетины и привкус того ликера, адового пойла, которое так вкусно пахло. Сладко. И губы были такими же сладкими, но не приторными, а... будто как раз такими, как надо. И сильная рука, сжимающая запястье. И Катин смешок, а глаза у него тогда были серьезными. Саша все время об этом думал, о том, что у Кати тогда был совсем-совсем трезвый взгляд.

Можно было убежать в тот вечер, спрятаться там, как улитка в раковине, дышать глубоко тем сырым ветром, вдыхать запах ранней весны, слушать чужой смех. И не видеть серых стен, двухъярусных нар вдоль них, ведра за дверью. Сашка уже потерял счет городов и сел, по которым его возили. Сейчас он был где-то в горах, по ощущению — целое столетие. Гадал иногда, Чечня или Дагестан, пытался понять по бородатым лицам за рингом и гортанным выкрикам.

В принципе, ему давно было все равно, он оживал только на ринге. И только на ринге еще боролся, когда всплывало в памяти лицо Добермана, звучал в ушах тихий смешок: “Попроси — и тебя вернут ко мне”. Просить Сашка не собирался, но умирать пока тоже не хотелось, поэтому он дрался, зло и отчаянно, вкладывая в удары все силы и всю накопленную ярость.

Когда открылась дверь, и каркающий голос бросил на плохом русском: “Э… собирайся! Быстро!” — Сашка встал с койки, надел олимпийку. Больше ему собирать тут было нечего. Вошедшего он видел смутно, в последнем бою ему сильно досталось и глаза до сих пор были заплывшими, так что двигался он почти на ощупь. Его куда-то вели, постоянно толкая в спину, принуждая двигаться быстрее. Потом посадили в машину. На улице была ночь — это все, что он понял. Слышал, как хрипели и рвались с цепей где-то рядом собаки. Потом его куда-то очень долго везли, Сашка успел уснуть, проснуться и снова уснуть от тряски.

— Вот деньги. Здесь все.

Сашка вздрогнул всем телом, когда услышал знакомый голос, голос человека, которого здесь быть никак не могло. Чуть не стукнулся макушкой о крышу в машине, так дернулся, решил, что все, сошел с ума, совсем мозги отбили, раз так сбоить начали.

Дверь с его стороны открылась, и другой, но тоже каркающий голос приказал:

— Выходи!

Сашка вышел. “Уазик”, в котором его привезли, уехал за другой машиной, крутым внедорожником, куда уселся человек, на которого Сашка сейчас пахал. И он остался на залитой светом фар дороге один. Один — напротив Кати, который смотрел на него со странным выражением на бледном лице.

— Здравствуй. Как ты?

Сашка замер, время будто замедлило свой бег, а он все смотрел в бесстрастное лицо Кати, в холодные стальные глаза и медленно умирал. Тот не протянул ему руки, как другу. Как знакомому. Видимо, брезговал.
— Здравствуй. Нормально.
Это все, что Сашка ему сказал, за то время, пока его снова куда-то везли. Осознание накрыло внезапно, как лавиной: его снова продали, а Катя его купил. Как все до него. Как животное. Мотивы Кати его не волновали, они не играли никакой роли, Катя был таким же, как все.

***

В машине Сашка отрубился, неудобно скрючившись на заднем сиденье. На резких поворотах стукался головой о стекло, сползал чуть ниже, но не просыпался. Катя смотрел на него в зеркало заднего вида с переднего сидения, порывался остановить водителя, выйти, поправить, хоть подушку подложить, но боялся. Он сжал и разжал пальцы, пытаясь избавиться от противной дрожи, но никак не мог. Его колотило с того момента, как они поехали за Сашкой. Катя до последнего сомневался, что у него получится, деньги требовали баснословные и гарантий не давали.

Когда же Токарева вывели из машины, и Катя убедился, что это действительно он, прикусил щеку до крови, потому что выглядел Сашка ужасно. Кисти перебинтованы серыми бинтами, на одну ногу Сашка явно старался не наступать. Лицо — сплошной кровоподтек, глаз почти не видно, но то, что Катя успел в них заметить и прочитать, ему не понравилось абсолютно. Сашка закрылся полностью, отгородился от мира глухой стеной тотального безразличия. Миг отчаянной надежды при встрече, почти радости, а потом Сашка чуть скривил губы и будто потух. Словно захлопнулась заслонка. Катя боялся, что навсегда. Он догадывался, в чем Сашка его винил, и не знал, как объяснить, что тот не прав. Потому что Сашка сложил два и два, получил правильные выводы, а с фактами трудно спорить. Только Сашка чертовски ошибся в Катиных мотивах. И вот как ему эти мотивы объяснить, если Катя себе их до конца не мог растолковать? Одно Катя знал точно: он места себе не находил, ровно до того момента, пока они не выехали за границы Дагестана. Только тогда расслабился. Сашку он вытащить смог, значит, сможет и вернуть его доверие. А с доверием у пацана были большие проблемы, просто космические.

Документы Сашке Катя сам делал, но ушлой проводнице в поезде все равно пришлось заплатить, чтобы закрыла глаза на избитого и не очень вменяемого пассажира. Та уже открыла было рот, готовясь изложить все, что она думает о таких вот потасканных бродягах, которым не место в СВ, но натолкнулась на Катин взгляд и промолчала. Вместе с билетами и паспортами Катя вложил ей в ладонь пару купюр.
— Чаю нам принесете, как отъедем, хорошо? И меню из вагона-ресторана, будьте добры.

Проводница покосилась на него, но милостиво кивнула, убирая деньги в карман.

Сашка, скривившись, упал на свою полку, забился в угол. Угрюмо смотрел в окно и молчал, только сжимал кулаки.

Катя снял пальто, долго пристраивал его на вешалке, стараясь успокоиться и пытаясь понять, как сейчас разговаривать.

— Что дальше? — хриплый, странно чужой Сашкин голос резанул по нервам. — Зачем я тебе? Прямо тут разложишь или подождешь, пока товарный вид приму? Столько денег отвалил, обидно, наверное.

— Саш, они тебя...? — Катя тут же пожалел, что спросил сейчас именно это. Вместо возражений и объяснений.

— Нет. Не переживай… те. Целка еще, — Сашка процедил сквозь зубы.

В дверь пару раз стукнули и тут же открыли. Проводница, не спрашивая разрешения, протиснулась с подносом. Катя, чтобы дать ей пройти, вынужден был усесться на свою полку напротив Сашки. Он чуть ли не впервые в жизни был благодарен человеку за бесцеремонность.

— Пей чай, Саша, — он смог выдавить из себя только это. В груди клокотала жгучая обида. Умом Катя понимал, что Сашка имеет все основания так себя вести, хотел все объяснить, но знал, что в таком состоянии до него не докричаться, и говорить что-либо бесполезно. Было больно. Катя давно такого не чувствовал, возможно никогда.

Может быть, стоило просто сказать: “Мне от тебя ничего не нужно”, — но Катя не мог. Это было бы правильно, и при этом — ложью. Катя прекрасно знал, что, если он это произнесет, Сашка уйдет, исчезнет из его жизни, и он его больше не увидит. От Сашки ему ничего не было нужно, но вот терять его Катя не хотел. Пусть он сам не до конца разобрался в своих чувствах, одно знал совершенно точно — Сашка был ему нужен.

После чая Сашка уснул, Кате пришлось будить его, когда проводница принесла ужин из ресторана. Опустошив тарелки, Сашка снова устроился на своей полке, отвернувшись к стене. Натянул на себя одеяло, укрывшись почти с головой. Катя молча щелкнул выключателем, убрав верхний свет в купе, включил ночник у себя над головой.

Он растянулся на своей полке, прикрыл глаза, но сон не шел. Встревоженно прислушиваясь к Сашкиному дыханию, Катя прикидывал, что первым делом в Питере надо будет отвезти его в больницу, сделать рентген. В голову лезли всякие мелочи, а главное, Катя никак не мог уложить, придумать, как удержать Сашку. После недель поисков Катя боялся отпустить его от себя даже теоретически.

К вечеру второго дня Сашка немного пришел в себя. Сидел в своем углу, то прятал глаза, то специально смотрел на Катю в упор, ловил взгляд, вызывая на разговор, но молчал. Катя тоже молчал. Он еще не придумал, что, а главное как сказать. Ночью оба не спали, Катя слышал как Сашка ворочается и тяжело вздыхает.

Дорога тянулась бесконечно. Катя уже не чаял, когда покажутся крыши Ленинградского вокзала, и они покинут эту камеру пыток на двоих.

В такси играл богомерзкий шансон, а Катя-то думал, что хуже уже быть не может. Зато Сашка как-то притих и расслабился, слушал, жадно смотрел на город через стекло, по которому бежали капли дождя. Катя мучительно думал про предстоящий разговор. Молчать уже было нельзя, но он все же дождался, пока они доедут до дома и выйдут из машины на воздух.

— Саш? Мы ко мне приехали. Ты же помнишь...? — Катя хотел спросить, “помнишь, где я живу”, но замер на полуслове, увидев Сашкину реакцию.

Сашка вспыхнул до корней волос, мучительно. Смотрел прямо в глаза, не отводя больного, какого-то горячечного взгляда, сглотнул с явным напряжением — Катя невольно залип на движении кадыка, — а потом хрипло выговорил:
— Я помню. Значит, все же... Ну а чем мне еще расплачиваться, верно?

Сашка молчал, кажется, целую вечность, пока Катя, от возмущения не находя слов, не мог разлепить губы и разжать стиснутые кулаки.
— Я согласен, — Сашка повторил, как робот, кивнул сам себе, будто себя же и убеждая. — Согласен. Сколько вы заплатили? Как долго мне придется?

Катя мысленно застонал. Этот разговор пошел совсем не туда, каждое слово, сказанное и несказанное, каждый жест, каждый взгляд забивал очередной гвоздь в крышку гроба их недоотношений, и Катя не знал, как это прекратить. Как? Почему вообще этот пацан думал, что за что-то нужно расплачиваться собой?

— Саш? Мы же вроде на ты перешли.

— “Амаретто” нужно.

Саша скривил губы в горькой улыбке. Он его не слышал.

— Дома… есть.

Дома действительно был. Катя купил бутылку через неделю бесплодных поисков Сашки, сам не знал, зачем. Может, просто для того, чтобы воспоминания жили в памяти не тускнея. Как будто что-то вообще могло заглушить в нем вихрь эмоций того вечера. Он его даже открыл. Не пил, просто вдыхал запах и вспоминал.

Катя криво усмехнулся, отчаянно пытаясь заставить Сашку улыбнуться:
— Только не “нужно”, а “нужен”. Ликер мужского рода. Хотя... Этот точно "оно".

— Мы тогда на улице были. И ветер, — Сашка сглотнул, глядя в сторону набережной. — Давайте погуляем. Пожалуйста.

Катя вдруг понял, насколько Сашке остоебенило быть запертым, как в клетке, смотреть в стену, ждать, пока отдадут приказ и в очередной раз заставят делать то, чего он не хочет. Сашка заставил себя попросить. У Кати сжалось сердце от гремучей смеси ярости и нежности, но он ничего, совершенно ничего не мог сейчас сделать, только кивнуть согласно.

“Амаретто” они искали долго, прошли пару кварталов, Катя спрашивал во всех магазинчиках и ларьках. Знакомую бутылку с желтой этикеткой нашли уже когда основательно продрогли, но Сашка странным образом стал выглядеть лучше, ожил, глаза заблестели, начал даже смотреть по сторонам и мимолетно улыбаться. Он словно не мог надышаться этим воздухом, пропахшим дождем, тленом и бензином.

Они остановились в каком-то дворике-колодце. Катя открыл бутылку, понюхал, морщась. Протянул бутылку Сашке, как в омут с обрыва прыгнул. Тот взял бутылку из его рук, аккуратно, так, чтобы их пальцы не соприкоснулись, отпил, запрокинув голову, много, жадно. А потом сам шагнул к нему.

У его губ был вкус "Амаретто", приторно-сладкий, миндальный. Отрава. Катя медлил, не отвечая на поцелуй, вспоминая вкус. И запоминая.

— Хули замер? — Сашка зло прошептал это ему прямо в губы. От хриплого шепота по спине пробежали мурашки и внутренности завязались в узел. — Разве не нравится? Не хочешь?

Катя хотел. Еще как хотел. В этом была вся беда — Сашку хотелось до одури, как никого и никогда. Кажется, его даже в пубертате так не крыло. Лучше всего было бы сейчас отстранить его, успокоиться обоим, поговорить. Но Катя просто не мог. Брал, пока дают, потому что потом... Он не знал, что будет потом, и пытался утолить свой голод и страх сейчас.

Катя целовал Сашку, затыкая. Буквально. Сашку потряхивало в его руках, но он отвечал: сам, зло и настойчиво, лез языком в рот, делясь вкусом той гадости, сладкой-сладкой. Цианид. Отрава.

Катя оторвался от сладких губ первым и коротко выдохнул, его вдруг зазнобило: то ли от ветра, который залетал в этот двор, как в трубу, и терялся здесь, метаясь по стенам, то ли от того, что он понял, какую ошибку сделал. Поддался на провокацию, подтвердил худшие опасения. Подставил сам себя. Это Катя твердил себе всю дорогу до дома.

Он шел впереди, Сашка на пару шагов сзади. Как привязанный. Катя знал, что больше тот никуда не денется. Будет рядом, пока не отпустят, пока не разрешат уйти, и это убивало отдельно. Сашка остался с ним не по своей воле, а в силу своих совершенно детских представлений о долге и чести. Сашка считал, что он Кате должен. И собирался расплачиваться. Как умел. Как научили.

***
От “Амаретто” они закономерно перешли к водке. Катя просто отказался доставать свою бутылку из холодильника. От ликера тошнило. Как и от самого себя.

Сашка ел, вяло ковырялся вилкой в тарелке. Катя молча опрокинул свою рюмку, по-пролетарски занюхав куском хлеба. Ему не нравилась ситуация в целом и Сашкина реакция на нее. И свой глупый поступок тоже. Но он не собирался отступать. Ему нужно было продавить Сашку, и он это сделал. Пусть тот злится и бесится, но, как минимум, будет рядом и в безопасности, пока опять не влип во что-то серьезное. Катя не забыл про Степанова и понимал, что шел по очень тонкому льду, но остановиться уже не мог.

Сашка разлил по новой.

Катя глубоко вздохнул, нужно было обозначить рамки, сказать, в конце концов, что Сашке не нужно под него ложиться, что его тело вовсе не главное, что ему просто нужно, чтобы тот оставался рядом. И все. Врать не стоило, Сашка прекрасно умел читать по глазам, а Катя уже понял, что прятать желание он просто не в силах, но вполне был способен держать себя в руках. Сказал, четко выговаривая слова, чтобы Сашка не вздумал сомневаться или понять неправильно:
— Я тебя не трону. Обещаю. Ну, допустим, будешь моим ассистентом. По особым делам. Или еще что-нибудь придумаем.

— Как долго?

Сашка, кажется, не верил ни единому его слову.

— Два года. Потом свободен.

Он все сказал и теперь ждал, пока Сашка дозреет.

Сашка лишь кивнул. Снова выпил, поморщившись, даже не глядя на него, спрятавшись за глухим забором недоверия и отчуждения. И, очевидно, собирался продолжать в таком духе и дальше: сегодня, завтра, всегда — до тех пор, пока у Кати не кончится терпение.

Катя не планировал ему потакать и позволить вышвырнуть себя за забор тоже не собирался. Говорить сейчас о Дагестане и плене было бы слишком жестоко, это еще не отболело, и Катя копнул глубже, наугад, пытаясь пробиться через выстроенную стену:
— Саш, говорят, наши детдома — это рассадник блядей, мяса и волчат, — Катя сделал паузу, смотрел не отрываясь, как сужались Сашкины зрачки, как сжимались зубы и кулаки, с трудом заставил себя договорить: — Ты из какой категории?

Катя злился сам на себя, ему было больно. Не так он представлял себе их встречу, совсем не так. Про детдом Катя предположил, исходя из Сашкиного поведения, и видимо, догадка была верной. Он попал, только куда глубже и больнее, чем рассчитывал.
Сашка замер с поднятой вилкой, пару долгих мгновений смотрел на него исподлобья, а потом выдохнул вдруг, расслабляясь. Скривил губы в подобии улыбки, отложил вилку, отодвинул тарелку и налил себе до краев. Выпил, издевательски отсалютовав, залив при этом водкой руку и стол. Налил себе снова.

Кате хотелось орать или просто отобрать у Сашки бутылку. Он не сделал ни того, ни другого, даже не пошевелился — боялся: не день, а пиздец, других слов нет, что он ни делал, все было не в кассу, все — невпопад, каждый его шаг — ошибка. Будто он растратил всю удачу на то, чтобы вытащить Сашку, и теперь безбожно косячил.

К тому моменту, когда Сашка все-таки начал говорить, Катя всей душой жалел, что затронул эту тему, растревожил. Подставился и подставил. Сашка ни слова не рассказывал ему о своем прошлом, Катя сам предположил, полез куда не звали. Катя хотел бы взять свои слова назад и отмотать время вспять. Было поздно.

Катя четко понял это, едва Сашка открыл рот: голос у него был тихий, задорно-злой, а на дне зрачков стыл лед. Катя потянулся за рюмкой и выпил, не чувствуя вкуса. Слушал.

— У нас теперь вся страна — рассадник вот этого вот. А я, Екатерина, сын своего народа, я — все это вместе, — Сашка вспомнил о своей тарелке, снова подвинул ближе, накалывал на вилку макаронины, одну за другой, методично, и Кате оставалось лишь завороженно наблюдать за ним. Поднять взгляд выше и заглянуть Сашке в глаза он теперь не мог.

— В детдоме пытались сделать блядью. Мне двенадцать было, когда я без родителей остался… — Сашка тяжело сглотнул и тут же расплылся в злой улыбке. — Новенький малек, домашний, чистенький... Нос дважды ломали, ребра. Отъебались только когда до поножовщины дошло. Директору больших трудов стоило меня отмазать и шумиху утрясти. Месяц потом в изоляторе просидел, — Сашка отправил макароны в рот, тщательно прожевал и проглотил, набирая на вилку новую порцию.

— Зато, когда вышел, меня стороной обходили. Ну ты в курсе, наверное, Кать, наверняка же копал, так что я без подробностей, уж извини.

Кате все же пришлось заставить себя посмотреть Сашке в глаза — люди с таким взглядом убивали или умирали. Он видел и тех, и других, но видеть таким Сашку точно не хотел. Осознание того, что Сашка не простит ему этого разговора, заставляло сердце тоскливо сжиматься.

— После детдома, как понимаешь, два пути: в проститутки или в бандиты. Я сначала в армию пошёел, побегать мясом за государство, отсрочку типа взял, в бандиты подучиться, — Сашка зло заржал. Губы у него чуть дрожали, на щеках горел румянец, а в глазах бушевал азарт, замешанный на горечи разочарования. Катя боялся того, что тот скажет дальше. Сашка оправдал ожидания: — Но от судьбы, видно, не уйдешь, как ни бегай. Ты вот меня купил, Катя. “Амаретто” поишь…

— Выкупил, Саша. Выкупил.

— А какая, нахуй, разница? Долг есть долг. Платить все равно придется, — Сашка с силой провел ладонью по губам, словно стирая след Катиного поцелуя — и того, почти трехмесячной давности, и сегодняшнего, — стирая и пачкая все, что было между ними хорошего.

— Александр, я тебе сейчас в третий раз нос сломаю, чтобы думал, что говоришь, — Катя встал из-за стола. Его потряхивало от злости и отчаяния: никак, никак не получалось донести до этой упрямой, тупой башки, что он просто беспокоился за него, просто сходил из-за него с ума. Закономерно. Второе Кате и самому было крайне сложно признать.

— Попробуй! — Сашка будто этого и ждал. Не спеша поднялся со стула, глухо повторив: — Попробуй!

Катя подошел ближе, почти вплотную. Он знал, как сейчас выглядит — те, кто видел его таким, как правило, не видели больше ничего, — но Сашка не боялся, просто не знал, чего ждать, отступил на шаг назад, и еще, и еще, пока Катя не прижал его к стене.

Катя осторожно положил ладони на Сашкины плечи, держал взглядом. Каждый миг ждал удара. Но Сашка не собирался его бить, как не собирался отстраняться, выкручиваться или убегать. Сашка тоже ждал.

Катя его поцеловал. Трогал губами плотно сжатые губы, горячие щеки в колкой щетине, подбородок, пытаясь хоть так донести, раз словами не получалось…

Сашка не отворачивался, но и не отвечал. Он просто терпел, и Катя его отпустил. Долго смотрел в совершенно равнодушные глаза. Все равно, что зажать в углу куклу, манекен. Лучше бы Сашка его ударил. И Сашка это и сделал, прошептал, глядя в лицо и снова вытирая губы:
— Значит, все-таки в бляди. Ладно.

Катя выдохнул, будто пропустил удар под дых. Отвернулся, сбежал из собственной кухни собственной квартиры на балкон. Кате сейчас очень хотелось убивать, но он просто закурил очередную сигарету, не помня какая она сегодня по счету. До Сашки он почти бросил курить.

***

Встал вопрос куда определить Сашку на ночлег и вообще. Пока Катя приходил в себя на балконе, Сашка успел выхлебать водку и смотрел теперь пьяными глазами с очевидным вызовом. Ему море было по колено.

Вот сейчас Катя страшно пожалел о том, что так и не довел свое жилье до ума. Большая квартира на Невском раньше была коммуналкой. А еще раньше — апартаментами польского доктора, Катиного прадеда, чье родовое гнездо после революции стало жильем сразу для пяти семей. Катя при первой же возможности выкупил все комнаты, это оказалось не слишком сложно, просто хлопотно. А вот привести квартиру в порядок полностью так и не смог, вернее, не захотел. Остановился на том, что оборудовал себе жилое пространство — кухня, коридор, пара комнат, — оставшиеся закрыл на ключ и не заходил.

И теперь ломал голову, какую комнату можно отвести Сашке. В гостиную его селить было нельзя, та была проходная, а Сашке Катя хотел дать личное пространство и возможность при желании укрыться, хотя бы за дверью. Катя нутром чувствовал, что Сашке была жизненно необходима возможность отгородиться от всех, спрятаться. От него в первую очередь.

Катя нашел у себя в спальне связку ключей. Открыл комнату, сразу распахнув окна, чтобы впустить свежий воздух, осмотрелся: отслаивающиеся обои, под которыми видны газеты, кажется, еще с портретом Леонида Ильича, паркет скрыт под линолеумом, уродливее которого Катя в жизни не видел. Зато тут была кровать, осталась от прежних хозяев, хотя Катя первым делом избавился от старой мебели, сражаясь с засильем клопов. Кровать в дверь грузчики вынести не могли, разбирать это металлическое чудовище было чересчур хлопотно, и Катя тогда махнул рукой. А сейчас был рад — хоть какая-то мебель. Порадовался, что хотя бы новый матрас тогда купил, сил смотреть на железный скелет не было.

Катя понять не мог, почему он не подумал обо всем этом раньше. Невольно вспомнил троюродную сестру, которая до рождения ребенка, чтобы не сглазить, не позволяла ничего купить в детскую. Даже ползунки они искали по всему Подольску, когда Кристина уже родила. Катя улыбнулся. Принес чистое белье из своей комнаты, мимоходом заглянув на кухню. Сашка, видно, устав бодриться и ждать, спал за столом, уронив голову на руки. Катя обрадовался, поймав себя на том, что выдохнул с облегчением. Он не был готов сегодня вести еще какие бы то ни было разговоры. Или, тем паче, отбиваться от Сашки, которому в таком состоянии вполне могло взбрести в голову начать расплачиваться телом немедленно.

Дотащить Сашку до кровати оказалось не сложно. Главное было, не разбудить, но Катя успешно справился со сложной миссией. Свалив его на кровать, Катя замер, рассматривая. Раздеть бы, чтобы хоть выспался нормально, но Катя просто не смел. Сашке такое не понравится. Только носки все же стянул, едва касаясь щиколоток подрагивающими пальцами.

Сашка заметно похудел, осунулся как-то. И повзрослел. Даже во сне жестко сжатые губы и твердая линия челюсти обещали Кате много проблем в будущем. Катя смотрел на опухшее лицо, на синяки и ссадины, разбитые кулаки и невольно думал о Вите Добермане. Очень хотелось со Степановым… поговорить. Но формально повода не было, а такое говно лучше не трогать, пока не воняет. Это ему еще Юрий Александрович сказал пару лет назад. Катя помнил.

Он вышел из Сашкиной — теперь уже Сашкиной — комнаты, аккуратно прикрыв дверь, прислонился к стене, закрыв глаза. На него вдруг махом навалилась усталость, все напряжение последних недель, когда он и не спал толком, думал, искал пути, собирал деньги. Катя был не бедным человеком, но по его бюджету эта сделка ударила весьма чувствительно.

***

Утром Катя, уже собравшийся уходить, заглянул к Сашке. Тот проснулся, но сидел на кровати, и вид у него был такой, что краше в гроб кладут. Катя просто принес ему бутылку минералки, осмотрительно купленную вчера. Сказал, что холодильник в его распоряжении, и что в одиннадцать приедет Алексей и свозит его в больницу. Отметил, что у Алексея на его счет четкие указания. Сашка на него даже не смотрел и вроде как не слышал. Но Катя знал, что Алексей порученное выполнит, поэтому с чистой совестью уехал по делам. Дела растянулись на весь день, но Катя был уверен, что сделал правильно, в его компании Сашку в больницу пришлось бы тащить силой. Звонок Алексея с отчетом о состоянии Сашкиного здоровья Катю порадовал: переломов не было, лишь ушибы и ссадины, так что из рекомендаций были только покой и правильное питание.

Вернувшись вечером и проверив кухню, Катя понял, что после поездки к врачу из комнаты Сашка если и выходил, то исключительно в туалет. Света в его комнате не было, и Катя решил что тот спит. Постоял пару минут возле двери, но стучаться не стал, чтобы не разбудить. Сашке был нужен отдых.

За эту неделю они виделись два раза, и вообще не разговаривали. От Сашки Катя слышал только неизменное: “Спасибо, нет”, — когда звал ужинать. Катя понял, что Сашка вполне способен вот так существовать сколько угодно времени. Есть, когда его нет дома, делать вид, что его нет в принципе. Катя с таким положением вещей был категорически не согласен, но терпеливо дожидался, пока Сашка станет снова похож на человека, выспится, немного отъестся, избавится от синяков.

Катя вернулся домой после очередного тяжелого дня и похода в магазин: пельмени, готовые котлеты, чай, орешки со сгущенкой, овсяное печенье. Сашка трескал сладкое, оно исчезало из кухонных шкафчиков просто со скоростью света.

В квартире, совершенно для него неожиданно, было светло и играла музыка. Катя мысленно выругался. Тамара Павловна! Как он мог забыть про то, что она должна была вернуться из отпуска? Не предупредил ни ее о своем… квартиранте, ни Сашку о том, что должна прийти домработница.

В квартире одуряюще пахло едой, кажется, ее фирменным пловом, из ванной сильно несло хлоркой. Впрочем, Кате этот запах нравился, напоминал о секции плавания в детстве. В гостиной топали, приплясывая — Тамара Павловна под любимые песни избавлялась от пыли. Дверь в Сашкину комнату была плотно закрыта, но из щели под дверью пробивался свет. Значит, не спал, просто прятался. Катя его очень хорошо понимал. Он тоже мечтал сейчас закрыться в спальне, пусть это и выглядело бы трусливым поступком, но разговаривать с домработницей и видеть в ее глазах гневный вопрос: “Как можно было так запустить квартиру за какой-то месяц?!” — было выше его сил.

— Голубчик, вы вернулись? — Тамара Павловна лучилась весельем и бодростью, видно, хорошо отдохнула за отпуск. Катя купил ей путевку в Анталию на новомодный курорт. Кажется, ей пришлось по вкусу, так что рокотала она сейчас вполне добродушно. — Я немного не успела в ванной. Завтра доделаю.

Катя смутился, он уже мысленно готовился к отпору, но наезда не было и в помине. Было хуже — решительное любопытство.

— У вас там… мальчик. Вы скажите ему, мой милый, что есть сладкое в таких ужасающих количествах вредно. И лучше с чаем. У него там в комнате крошки, наверное, везде. Он меня туда не пускает.

Катя хотел сказать, что его туда тоже особо не пускают, но перебивать не позволяло воспитание.

— Я приготовила плов и салат, компот сварила, вы его покормите. И сами обязательно поешьте. А я завтра приду. Извините, что задержалась.

Пока Катя разгружал пакет в холодильник, хлопнула входная дверь. Тамара Павловна при всех ее недостатках назойливостью не грешила. А может, просто предпочитала делать все домашние дела в одиночестве.

Катя заглянул в казан и сглотнул голодную слюну. Поесть определенно стоило и Сашку покормить. Да и поговорить уже по-человечески.

Выходя из своей комнаты, где переоделся в домашнее, Катя уверенно стукнул пару раз в Сашкину дверь, сказал громко:

— Саш, есть пошли, — добавил, не собираясь слушать возражений: — Заодно поговорим.

Пока Катя накладывал ароматный плов, наливал компот, Сашка забился в угол, к окну. Занял его любимое место. Катя хмыкнул, но ничего не сказал, сел напротив. Сашка угрюмо глянул исподлобья, взял вилку.

Кате пришлось наполнить его тарелку трижды, а свою дважды. Плов был ужасающе, катастрофически вкусным, как и все, что готовила Тамара Павловна, бывшая повариха в ресторане при Центральном доме Литераторов. Катя точно знал, что домработницу у него пару раз пытались перекупить, но она предпочитала постоянство.

— Вкусно. Спасибо, — Сашка еле дышал после еды. — А кто это? Внушительная такая дама…

— Тамара Павловна, — Катя, сам того не замечая, перешел на шепот. — Страшная женщина! Закормит до состояния Винни-Пуха и заболтает до Пятачка. Она мне однажды пистолет перебрала.

Сашка кивнул, пряча улыбку за стаканом компота. Тоже уже третьим. Решил, что Катя так шутит. А он не шутил.

— Муж у нее был офицером, погиб в Афгане.

— Вдова? — Сашка осоловело косил глазами, после еды его разморило.

— Жена, — поправил его Катя. Точно также, как поправила тогда его самого Тамара Павловна. — Она так сказала.

— Чай будешь? Я орешки купил. Со сгущенкой, — Катя еле договорил, глядя на Сашку. Звучало как-то по-дурацки. Совсем по-домашнему. Почти по-семейному. И после каждого слова у Сашки менялось лицо: с него стекало сытое расслабленное благодушие и выступала настороженность.

— Нет. Спасибо. Что сказать-то хотел? Решил, что со мной делать?

Катя еле слышно вздохнул. У него не было четкого плана на Сашку и даже идей особых не было. Он выполнил поставленную самим перед собой задачу: выкупил пацана, вытащил, привез к себе — а теперь совершенно не представлял, что делать. Будто птичку себе завел. Или рыбку. Ни выпустить, ни в руки взять. На малейшее проявление внимания Сашка закрывался и шарахался.

— Завтра с утра на строительный рынок поедем, Саша, — сказал он наконец первое, что пришло в голову.

— Деньги собирать? — Сашка аккуратно подцепил вилкой из стакана с компотом грушу.

— Нет. За обоями.

На лице у Сашки отразилось еще большее непонимание, он вернул грушу обратно и даже вилку отложил.

— Ты комнату свою видел? Тебе тут два года жить, значит, приведем ее в порядок.

— Моя… комната? — Сашка глухо и невесело рассмеялся. — Не жирно ли, обои для тюремной камеры?

— Не дури, — Катя так нажал на свою вилку, что тарелка жалобно скрипнула. — Считай, что я с твоей помощью, наконец, квартиру до ума доведу. Одному никак, сам видел, какие тут потолки высокие. Тамару Павловну не попросишь помочь. А чужих в доме я не люблю.

Сашка тут же вскинул подозрительный взгляд, который Катя расценил как: “А я-то тебе кто?” Ответил на незаданный вопрос:

— А ты сейчас мой помощник. Во всем. И в ремонте тоже. Обои клеить умеешь?

— Не знаю. Не пробовал.

— Ясно. Я тоже.

***
Что затея абсолютно провальная, Катя понял почти сразу, стоило только развернуть рулон. Тонкая бумага мялась чуть ли не от взгляда. Как это предполагалось наклеивать на стену, Катя не представлял, но сдаваться не привык.

Купленный в строительном клей никак не желал набухать, или что там ему полагалось делать по инструкции. Инструкция была на китайском, и прочитать Катя не сумел. Первый рулон они сразу нарезали на полосы и только потом, во время подгонки, Катя понял, что рисунок не сойдется.

Они наклеили одну полосу. Катя посмотрел на дело их рук, на пузырящуюся, несмотря на все Сашкины усилия, стену, на облезшую уже местами от приложенных усилий краску на обоях, потер заляпанными клеем пальцами подбородок и предложил:

— Пойдем выпьем... чаю.

Сашка слишком поспешно кивнул. Выпить было нужно.

Когда Катя разливал чай по чашкам, они услышали странный шелестящий звук из Сашкиной комнаты и замерли в предчувствии ужасного. Предчувствие не обмануло. Сходивший проверить обстановку Сашка понуро констатировал:
— Пиздец.

Катя добавил в чай по капле коньяка и только потом решился сам сходить посмотреть: приклеенное полотно отвалилось полностью, прихватив с собой намокшие от клея куски известки.

— Надо было смыть известку, — задумчиво сказал Сашка из-за плеча.

Катя не выдержал:
— Да ну?! А чего ты раньше эту мудрую мысль не высказал? Вот и мой теперь, ведро в ванной. Вперед.

— А ты? Будешь раздавать ценные указания, босс? Или мне нужно называть тебя хозяином? — В руке Сашка крутил нож, которыми они нарезали обои, и взгляд его не обещал ничего хорошего.

Катя вдруг вспомнил, как Кристина едва не развелась с мужем, пока они делали ремонт, и подумал, что если они с Сашкой друг друга в процессе не убьют, это будет чудом.

— Нож положи. Порежешься, — Катя это почти прошипел, проглотив рвущееся уже любимое бабулино “псякрев”, и пошел за ведром сам.

Через пару часов стены они от известки вроде бы отмыли, зато все остальное, включая пол, окна и их самих, было в ней. Хорошо, хоть Катя догадался сразу накрыть кровать старой простыней, а сверху кусками полиэтилена.

— Может, намазывать в коридоре будем? — Сашка не горел желанием отмывать еще и пол.

— Может. Но сначала все равно высохнуть должно. Завтра продолжим.

— Что? — Сашка даже запнулся — Еще и завтра?!

— Может быть, завтра доделаем, — Катя готовился к худшему.

— А может, в пизду эти обои, а? — просящие нотки в его голосе Кате явно не чудились. — Покрасить можно. Или вообще так оставить. Так тоже нормально.

Катя окинул взглядам пятнистые серо-зеленые стены и скривился: так точно было не нормально. Вспомнил, что с утра придет Тамара Павловна, и мысленно взвыл, живо представив ее скептический взгляд. Она-то была в курсе, почему такой обеспеченный человек, как Катя, не желает просто нанять бригаду, как-никак десять лет работала на него, а до этого — на его родителей. К сожалению, это вовсе не означало, что она молча, но всем своим видом не будет порицать его безрукость.

Катя оказался прав. Тамара Павловна осуждала. Но к чему он совершенно не был готов, так это к тому, что женщина возьмет дело ремонта в свои руки. И, надо признать, под ее присмотром работа спорилась.

— Голубчик, у нас закончился клей. И кто вообще купил эту гадость?! Молодой человек, сходите в магазин, купите муки, я напишу сейчас какой, а то вы перепутаете что-нибудь. Сварим клейстер.

Сашка насупился. Общение у него с Тамарой Павловной пока не складывалось. Кажется, он рад был улепетнуть из дома, потому что тут же ушел в прихожую одеваться.

Катя бы тоже хотел сбежать, он уже было развернулся к кухне, хотя бы воды выпить, но его остановил властный голос:
— А мы с вами, голубчик, обои нарежем, как нужно. Я одна не справлюсь, подержите. Обоев вы купили с запасом, всю квартиру обклеить хватит.

Катя явно слышал в ее голосе смех, но лицо жены офицера было убийственно серьезно.






***

Сашка топал по улице с забытым, оставшимся где-то там давным-давно, еще в прошлой жизни, чувством радости, что вырвался из дома и теперь можно гулять. Сумка с пакетами муки висела на плече, ветер трепал волосы. Он так ушел в свои мысли, что даже не сразу понял, что его окликает знакомый голос, и похолодел, когда понял, чей.

— Токарь?!

Сашка обернулся, чудом останавливая себя, чтобы не рвануть в сторону и не скрыться в переулке, бегал он всегда хорошо. Но от этого не убежишь. Да и не заяц он, чтобы бегать. Он Виктору ничего не должен. А если и должен был — давно отработал. С процентами.

— Надо же. Какая встреча! Не ожидал встретить тебя в Питере, боец, — Степанов обшаривал его цепким, каким-то жадным взглядом, всматривался в лицо, криво улыбаясь. — Как жизнь?

— Вашими молитвами.

Сашке очень хотелось прямо послать Виктора Борисовича туда, куда тому была дорога, — нахуй. Но это могло слишком дорого обойтись.

— Под кем ходишь?
Сашка замер. Степанов, судя по выражению лица, явно спрашивал несколько иное.

— Может, ко мне вернешься, Саша? Я хорошо плачу, — Степанов как-то незаметно оказался совсем рядом, вкрадчиво продолжая уговаривать. — Так как, Саша? Подумай. Я редко кому даю второй шанс.

Сашка молча кивнул, выдавил из себя сухое: “Не надо. Спасибо”, — развернулся, собираясь уйти и забыть об этой встрече. Степанов, конечно, не дал. Схватил за плечо, останавливая, заставляя смотреть на себя, прошипел:
— Пожалеешь ведь.

Ему тринадцать, им по пятнадцать и их четверо. Лампы в туалете ярко светят, режут слезящиеся глаза и нестерпимо монотонно жужжат. Кафель на полу ледяной, коленям больно. Рука на плече тяжелая, пальцы до синяков впиваются в кожу. Тяжелое дыхание рядом и жадные взгляды — он не видит их, но чувствует всем телом. Ему жутко холодно, и когда на лицо падают теплые капли, он вздрагивает и пытается отстраниться. Сверху раздается смех, его не пускают. Еще не все. Не все.

Сашка стиснул зубы и сжал кулаки, воспоминаниями накрыло, как всегда, внезапно и почти выбило почву из-под ног.

— Токарь, ты чего?

— Ничего. Руку убрал нахуй, — голос звучал хрипло и тускло, царапая до самых печенок. Сашка поморщился и добавил тверже: — Убрал!

Степанов снял ладонь с его плеча, отступил на шаг назад, но взглядом все еще держал. Улыбался даже. Виктора Борисовича разбирало любопытство. А Сашку раздирало страстное желание въебать ему по откормленной морде. Сашка ушел не прощаясь и не оглядываясь. Просто развернулся и сорвался с места. Еще чуть-чуть и он бы не сдержался.

***

Катя встретил Сашку, как спасителя, за этот час Тамара Павловна его умотала. Домработница тут же оставила его, как львица полупридушенную жертву, и утащила Сашку на кухню. Катя успел лишь перехватить странный Сашкин взгляд. Напряженный какой-то. Или скорее злой.

Минут через пять Сашка вышел на балкон, где Катя с удовольствием затягивался сигаретой, при Тамаре Петровне курить было как-то стыдно. Со школы привык от нее прятаться, как и родители, Тамара Петровна постоянно заявляла: “Ваше курение пагубно отразится на моем здоровье”.

— Дай мне тоже. Можно сразу парочку.

Сашкин голос звучал странно. Катя не понимал, в чем дело, но остро чувствовал, что-то стряслось. Он выщелкнул из пачки сигарету, Сашка забрал, закурил, затягиваясь нервно и глубоко.

— Что-то случилось?

— Ничего.

Сашка явно не хотел разговаривать. Катя не стал настаивать. Но когда он уже докурил и собрался уйти с балкона и оставить Сашку одного, тот вдруг произнес почти себе под нос:
— Я Степанова встретил…

Катя скрипнул зубами. Холодная ярость окатила с головой, разом, как ледяным душем, он сам от себя не ожидал такой реакции. Выдохнул медленно, вдохнул глубоко и молча уставился на Сашку. Кажется, он его напугал. Тот даже сделал пару шагов назад.

— Предлагал вернуться?

Сашка кивнул. Катя, помедлив, сказал:
— Если только через два года.

— Нахуй идите, Екатерина, — тут же ответил Сашка и посмотрел прямо в глаза. С вызовом.

— Так. А Виктору ты подобное пешее эротическое путешествие предлагал?

Катя злился, с Сашкой было трудно. Труднее, чем он полагал, хуже, чем он надеялся.

— Молчишь? Хорошо, одной проблемой меньше. Значит, все же умнее, чем я думал. Какая-никакая выдержка есть.

Сашка набычился, явно собираясь что-то сказать.

— Голубчики, хватит портить легкие. Пойдемте, вы мне нужны!

Трубный голос Тамары Павловны раздавался на всю квартиру. Сашка свинтил с балкона первым.

К вечеру они поклеили обои во всей комнате. Катя готов был кого-нибудь убить. Сашка еле дышал. И только Тамара Павловна лучилась удовольствием и с гордостью оглядывала стены.

— Если эти сволочи опять пизда… — Сашка закашлялся и замялся. Испуганно покосился на тут же к нему обернувшуюся Тамару Павловну.

— Полагаю, не упадут. Клейстер крепкий, — Тамара Павловна излучала непрошибаемую уверенность.

Сашка торопливо закивал, Катя на всякий случай ему вторил.

— Я сейчас помою полы, а вы передохните пока, в ванную сходите. Потом ужин погрею, да поеду. Задержалась я сегодня, — она потянулась, уперев руки в спину, и Кате стало стыдно, но он промолчал и дернул за край майки Сашку, который явно хотел предложить помощь. Знал прекрасно, что больше всего на свете Тамара Павловна ненавидела жалость, и сейчас за предложение помощи можно было огрести. Домработница крайне щепетильно относилась к своей работе и к тому, чтобы зарплату получать не за прошлые заслуги, а за дело.

— Ты первый в душ.

Сашка снова кивнул, пошел за бельем, и Катя вспомнил, как со скрипом заставил его принять новый гардероб. У Сашки ничего своего не было. Той одежде, в которой Катя привез его из Дагестана, место было только в помойке. Сашка и сам, наверняка, рад был от нее избавиться, хотя и в жизни бы не признался. Алексей привез ему новую одежду: белье, джинсы, несколько футболок, пару свитеров и рубашек. Самые простые. Катя чувствовал, что ничего дорогого Сашка не примет, и порадовался чутью — даже эту, купленную на рынке одежду, пришлось вручать буквально силой.

Пока Сашка мылся, Катя успел нарезать салат ко вчерашнему плову. Не хотелось сидеть без дела. Сашка вернулся с мокрыми волосами, раскрасневшийся, Катя не успел вовремя отвернуться.

— Что? — тот смотрел подозрительно.

— Ничего. Хлеб порежь, пока я сполоснусь. И чай завари, пожалуйста. Вон из той банки.

— Ладно, — Сашка все еще смотрел на него. Будто ждал чего-то, вопроса или действия. С кухни Катя просто сбежал.

Тамара Павловна ужинать, как и всегда, не осталась. В этом вопросе она была тверда и за один стол с Катей никогда не садилась. Зашла на кухню, придирчиво осмотрела накрытый стол и, видимо, осталась довольна результатом, потому что не стала ничего поправлять. Попрощалась и ушла. Катя все же смог настоять, чтобы отправлять домработницу домой на такси, если уж она напрочь отказывалась от того, чтобы ее отвозил Катин водитель. Сказал, что не желает беспокоиться о том, как она добирается до дома, есть более важные дела.

— Будешь засыпать, загадай желание, — Катя не знал, зачем это сказал. Просто есть в напряженной тишине было невыносимо. — У тебя теперь совсем новая комната.

Сашка хмыкнул.

— Типа, на новом месте приснись жених невесте? Вы в порядке, Екатерина? Не перетрудились сегодня?

Хорошо, хоть лоб не потянулся потрогать. Сашка его в принципе не трогал. И не терпел, когда касались его, Катя это уже понял. Он подозревал, что дело в Сашкином неустроенном прошлом, но Сашка не рассказывал, не говорил больше про детдом и потерянную семью, захлопнулся, закрылся после того единственного разговора, и Катя не решался спросить. Скорее всего, Сашка вообще жалел, что рассказал, что позволил заглянуть, дал слабину.

Катя было заикнулся о том, что комнату теперь надо как-то обустроить, чтобы было уютнее. Например, телевизор купить.

— Мне ничего не нужно, — Сашка будто на глазах выпускал иголки, как еж. — Хватит. И так уже… облагодетельствовали.

— А приставку? — Катя пошутил, он эту дребедень не выносил, но у Сашки вспыхнули глаза, словно в темном заброшенном холодном доме вдруг вспыхнули окна. Он отвернулся тут же, но Катя этот взгляд заметил. И запомнил.

— Спасибо. Я спать пойду. Можно?

Катю так и подмывало сказать “нельзя”. Очень хотелось посмотреть, что тогда будет. Только он знал, что ничего хорошего, поэтому просто кивнул.

Сказал уже в спину уходящему Сашке.
— Спокойной ночи, Саша. Спасибо.

Тот остановился на пороге, удивленно спросил:
— За что?

— За ремонт. Одной недоделанной комнатой стало меньше. Cам бы я…

Катя не договорил, потому что Сашка буркнул “пожалуйста” и исчез.

Катя чертовски устал, но ему не спалось. В мыслях путались Степанов, Сашкино прошлое, их ближайшее будущее в этой квартире.

***

Утром Катя проснулся от грохота. Выхватил пистолет из-под подушки, рванул к двери, но вовремя вспомнил, что ночевал не один. Положил пистолет на место, вышел на кухню, откуда раздавались звуки.

Пол на кухне был живописно забрызган потеками заварки.

— Кхм.

Сашка, пытавшийся вытереть пол, вытаращил глаза, глянув на Катю, а потом заржал. Прятал смех как мог, задыхаясь, но перестать хохотать не мог.

— Что смешного, Александр?

Сашка сумел только махнуть рукой и согнулся в очередном приступе хохота. Ну да, Катя спал, как привык: в сеточке для волос. А на кухню вышел в любимом красном шелковом халате и розовых тапках с ушами, которые Кристина подарила. Пол дома и правда был холодный, а тапки, невзирая на свой чудовищный вид, оказались неожиданно удобными и теплыми.

— Извини… те. Я уберу! — Сашка старался на него не смотреть и вообще прятал глаза. Кусал губы, сдерживая улыбку.

— Во-первых, мы на “ты”, — Кате почему-то было обидно, но он не собирался изменять привычкам. — Во-вторых, что будешь на завтрак, яичницу или омлет?

— Я не хочу есть.

— Надо. Так что?

— Яичницу. А вы на работу не торопитесь? Ты, — Сашка совсем стушевался. Потом досадливо передернул плечами и посмотрел прямо. — Мне что делать? Не сейчас, а вообще?

— Вот за завтраком и обсудим, — Катя давал время им обоим. С Сашкой надо было уже что-то решать.

Яичница удалась — Катя мог собой гордиться, а вот разговор не клеился. Сашка едва ковырял вилкой в тарелке, смотрел искоса, ждал. А Катя просто ел.

Запирать Сашку в четырех стенах совсем не было выходом, а что ему поручить, Катя не знал — он столько лет обходился один, своими силами, что сама мысль о том, что часть своих дел можно было бы делегировать новоявленному помощнику, вводила его в ступор.

— Так что?

Сашка терпением не отличался или просто устал ждать. Находиться почти две недели в подвешенном состоянии... Катя его понимал.

Идея была такой простой, что Катя едва не хлопнул себя по лбу и не рассмеялся от облегчения. Устроить Сашку в автомастерскую! Пацану там понравится. Катя давно решил легализовать капиталы и открыл свое дело. Конечно, никто не знал, что эта мастерская по ремонту крутых тачек принадлежит Кате, все думали, что он просто крыша, как для многих. Доход был не так чтобы очень большой, зато регулярный. Ну и мужики там работали правильные, Катя сам подбирал. Пацана не обидят, но жизни поучат.

— В машинах разбираешься?

— Что? Угонять?! Я не буду, — Сашка тут же подобрался и смотрел настороженно.

Катя вздохнул.

— Мотор. Аккумулятор. Колеса. Что там еще… механика, в общем. Ремонт. Разбираешься?

Сашка отрицательно помотал головой.
— Я только водил немного. В армии научили.

— Ну теперь научишься ремонтировать.

Сашка замер, Катя буквально видел, как в голове у него крутятся шестеренки, а потом кивнул, улыбнувшись и будто бы мгновенно расслабившись:
— Научусь. Хорошо.

Катя снова загляделся на эту улыбку. Ему хотелось, чтобы Сашка улыбался чаще, чаще смотрел на него вот так, открыто и доверчиво, без ожидания подлянки. Верил. Кате очень хотелось, чтобы Сашка ему верил. И было очень страшно подвести, на такой тонкой ниточке все держалось.

***
Жизнь как-то быстро вошла в привычную колею, текла так, будто Сашка всегда в ней был. Он уходил из дома рано, когда Катя обычно еще спал, так что встречались они только вечером, за ужином. Это если Катя успевал появиться дома до восьми. Если приходилось задерживаться по делам, Сашку он уже не видел. Тот баррикадировался в своей комнате и даже чай не выходил пить. Кате казалось, что он и в туалет ходит, только когда совсем уж припрет. Катя иногда включал телевизор в гостиной в надежде выманить Сашку из добровольного заточения, но, посидев у ящика в одиночестве пару вечеров, плюнул на эту бесполезную затею. Сашка не купился.

Приставку Катя приобрел в случайном порыве, увидел на заднем сиденье машины пакет с истошно-оранжевыми картриджами и какой-то коробкой.

— Сыну купил, — сказал Алексей, проследив за Катиным взглядом. — Каникулы, ладно уж, пусть играет. Давно просит. Жена только ругается, мол, кинескоп посадит.

Катя помолчал пару минут, соображая. Спросил задумчиво:
— Алексей, можете купить мне сегодня такое?

Алексей кивнул. За что Катя уважал своего водителя, так это за то, что тот никогда не задавал лишних вопросов и недоумение, если оно и было, держал при себе.

К ужину Катя не успел, как ни старался. Улыбнулся, увидев в холодильнике кучу шоколадок, которые Сашка теперь покупал сам, на свою зарплату ученика автослесаря. В шкафчике лежали чипсы. И как только Сашка ел эту химию?

Катя не торопясь поужинал, в который раз отдавая должное кулинарному гению Тамары Павловны. Борщ она варила отменный. А еще, кажется, его домработница поставила своей задачей откормить Сашку. С Катей она это сделать отчаялась — он, невзирая на все ее усилия, никак не поправлялся. Сегодня вот она опять напекла пирожков: обычной формы были с мясом и картошкой, а треугольные — сладкие, с яблоками. Катя любил с капустой, но с капустой на этот раз не было. Наверное, он впал в немилость.

Катя разогрел в микроволновке пирожок с мясом, задумчиво сжевал. Думал, как быть с приставкой. Он не понимал, с какого конца к ней подходить, и вообще к видеоиграм относился с изрядной долей презрения, но как еще выманить Сашку из своей норы, он просто не знал, а значит, надо было идти на жертвы.

Подключить приставку Катя худо-бедно смог, даже гордился собой немного, пока не начал играть и не понял, что у него не получается ровным счетом ничего. Упрямо продолжал мучиться, скрипя зубами и не получая никакого удовольствия. Улыбнулся хитро, когда за занудным “пиу-пиу” расслышал скрип Сашкиной двери и тихие шаги — Сашка протопал в туалет. На обратном пути шаги на какое-то время затихли возле гостиной, а потом снова скрипнула дверь. Катя шепотом выругался, но продолжил играть. Вернее, делать вид, что играет. Сам не заметил, как увлекся, когда смог, наконец, разобраться в управлении и у него стало получаться. Он вздрогнул от неожиданности, когда над ухом раздалось возмущенное:
— Ну что ты делаешь? Дай покажу, как надо!

— Свой вон подключи! Раскомандовался, — Катя на Сашку даже не посмотрел: его скоропостижно убивали, точнее, забивали, а Катя такого стерпеть не мог.

Сашка, в кои-то веки без возражений, зарылся в коробку, зашуршал там, доставая нужное.

Спать Катя в этот вечер лег глубоко за полночь, за игрой время прошло незаметно. Он лежал в кровати и не мог сдержать улыбку, вспоминая, как Сашка прыгал по дивану, когда смог пять раз подряд завалить героя Кати. Катя в ответ кинул в него джойстиком и даже попал. Сашка смеялся. Ржал открыто и весело, и глаза у него светились.

Кате пришлось прикрикнуть, чтобы заставить Сашку оторваться от приставки, тот уже нацелился играть в “Марио”.

— Будешь опаздывать — Сергей тебя уволит, а я заступаться не буду.

Сашка насупился, нехотя отложил джойстик. Потянулся вдруг с хрустом и зевнул так, что Катя автоматически повторил. Повисла неловкая тишина. Сашка, снова посерьезневший и настороженный, смотрел на него во все глаза, будто ждал чего-то.

— Спокойной ночи, — Катя отсоединил от приставки оба джойстика и пошел с ними к себе. За спиной послышался разочарованный вздох, и Катя прикусил губу, чтобы сдержать смех.

***

Катя не мог себе поверить, но теперь вечерами он торопился домой. Его там ждали. Ну не его самого, конечно, джойстики, которые Катя держал у себя в спальне, но тем не менее это грело. Сашка выглядывал из своей комнаты, когда хлопала входная дверь, несся греть ужин, чтобы быстрее дорваться до приставки. Пока Катя мыл руки, его уже ждал накрытый стол и с виду равнодушный Сашка, но его нетерпение считывалось невооруженным взглядом.

Катя гадал, где пацан рос, что не успел в детстве наиграться и теперь так горел. В его детдоме совсем ничего не было? Ему казалось, что Сашка будет с таким же удовольствием собирать конструкторы, коллекционировать игрушки из “Киндер-сюрпризов”, и чем там еще развлекаются дети и подростки. Катя пытался спросить однажды. Сашка просто молча положил джойстик и ушел к себе. Больше такой ошибки Катя не совершал.

Он наблюдал за Сашкой с интересом, бережно подмечая каждую мелочь. Например, очевидным было, что тот ничего не тратит на себя. Сашка вполне мог купить себе приставку, но он покупал только продукты. Наверное, копил деньги, чтобы был запас на черный день. Или скорее белый, невесело усмехнулся Катя. На тот день, когда его отпустят.

А отпускать его Катя не хотел. Что-то его тревожило, после того как Сашка обмолвился про встречу с Степановым. А потом еще и Сергей, под началом которого сейчас трудился Сашка, озадачил. Катя заехал как-то по делам, выручку забрать, заодно узнать, как Сашка справляется, и ему доложили, что пацан старательный, схватывает быстро, руки из нужного места растут.

— Пасут его, — внезапно добавил Сергей, и Катя едва не подавился проклятым “3-в-1”, который тот нежно любил и угощал всех приходящих. — Каждый вечер ждут на шикарной тачке, за гаражами прячутся. Хорошо так прячутся, он ни разу не заметил. Я ему не говорил, с тобой решил сначала побалакать. Хорошо, что приехал, я звонить как раз собирался. У него проблемы?

Сергей в Афгане ходил в разведчиках, Катя это помнил. И болтать попусту не стал бы, наверняка убедился и проверил, прежде чем сообщить.

— Да. Ты приглядывай за ним. Аккуратно. Я разберусь, — Катя влил в себя остатки кофе, не чувствуя вкуса. — Ему не говори ничего. Не нужно.

Сергей кивнул. Глазами любопытно сверлил, но ни о чем больше не спрашивал.

В том, что за Сашкой следил кто-то из людей Добермана, Катя был уверен практически на сто процентов. Больше ни у кого в этом городе такого интереса к Токареву быть не могло. Надо было приставить к Сашке на несколько дней человека. Или пару. Чтобы проследили и за Сашкой, и за теми, кто его пасет. Нужны были доказательства перед разговором с Витей. А Катя собирался переговорить, он очень не любил, когда лезли в его дела и его жизнь. И к людям, которых Катя считал своими.

Через несколько дней Катя убедился в том, что Сашку действительно пасли люди Степанова. Он и не подозревал, насколько его это взбесит. В этот вечер Катя домой не пошел, просто не смог. Видеть там Сашку, говорить с ним… Катя прекрасно помнил взгляды Степанова на Сашку тогда в баре, его руки. Помнил, как Сашка дергался и шарахался от прикосновений. Катя пил рюмку за рюмкой ледяную водку — никаких джинов и виски на душу в таких ситуациях ему не ложилось — и зверел, вспоминая. Очень хотелось прямо сейчас рвануть к Степанову, но это было бы ошибкой. Кате нужно было переварить ненависть и ярость в себе, дела он всегда решал с холодной головой.

— Алексей, отвезите меня к Марине, — Катя собирался просто поспать и знал, что Марина будет этому только рада.

***

На встречу Степанов согласился сразу, даже не удивился, когда услышал в трубке Катин голос. Сам назначил место, пафосное и зверски дорогое “Подворье”. Катя согласился, с усмешкой подумав, что Витя так никогда и не избавится от дурной привычки пускать пыль в глаза. Лично он предпочел бы место поскромнее и потише.

— Здравствуй, Екатерина! Опаздываешь.

Степанов тянул руку для приветствия. Катя, не ответив на рукопожатие, молча сел на свое место.

— Задерживаюсь. Какие дела у вас к Александру Токареву?

Степанов хмыкнул. Улыбнулся, перестраиваясь в разговоре на новый лад и тон, который он задал. Катя смотрел ему в лицо, в который раз поражаясь тому, какая ужасная у Добермана улыбка. Как у акулы.

— Пригрел мальчика? Успел? Вот же шлюшка, — Степанов замолчал, ожидая, пока подошедший неслышно официант нальет ему воды, продолжил резко: — Я знаю, сколько ты дагам заплатил, чтобы они его тебе отдали. Суки жадные. Верни! Заплачу вдвое.

Катя многое хотел бы ему сказать. Или просто выхватить пистолет и спустить курок. Но произнес только тихое и четкое:
— Я догадываюсь, зачем вы его туда отправили. Сломать хотели? А он не сломался. И не продается. Увижу еще раз рядом — пожалеете.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Поссоришься с хорошим человеком из-за дырки?

— С чего вы взяли, что я с ним сплю? — Катя поморщился — почти сорвался. Лишнее. — Впрочем, это совершенно не ваше дело, Виктор. Я вас предупредил.

Катя встал, вышел не прощаясь. Долго еще стоял на улице возле машины. Размеренно дышал, пытаясь прийти в себя. Он, конечно, знал, что Степанов та еще гнида и мерзость, но не подозревал, что настолько.

***

Сашка его ждал. Может быть, даже волновался.

Катя мыл руки, а он стоял сзади, подперев спиной косяк, ловил его взгляд в зеркале, и нервно выговаривал:
— Кать, вас двое суток дома не было. Предупреждайте, пожалуйста. В следующий раз… Тамара Павловна, вон, извелась вся.

Даже снова на “вы” перешел, не иначе от обиды. Катя с трудом давил улыбку, Сашкино беспокойство грело душу.

— Прости, Саша. Виноват. Я исправлюсь.

Сашка смотрел на него и хлопал ресницами. Не ожидал извинений? Не привык к такому? А может, понял вдруг, что предъявлять претензии у него нет права? Сашка был как ребус, но Кате нравилось ломать над ним голову. Например, почему Сашка выглядит таким обеспокоенным? Нет, понятно — переживал по поводу его отсутствия. Но Катя видел что-то еще: он ведь домой пришел, а беспокойство из Сашкиных глаз не исчезло, сквозило в каждом взгляде исподтишка, что Катя на себе периодически ловил. Будто тот хотел что-то спросить. Или рассказать?

За ужином Катя попробовал осторожно выяснить, в чем дело, но Сашка тут же отложил ложку, извинился и ушел в гостиную. Даже пирожки есть не стал. Играли потом молча. Кате интуиция в голос орала, что дело нечисто и впереди грядут неприятности. Но какие — этого он представить не мог.

***

Когда Катя не пришел ночевать, Сашка не знал, что думать. Он еще ни разу не ночевал в этой квартире один. Катин номер у него был, но позвонить Сашка так и не решился.

Сашка потоптался у порога Катиной спальни: туда он ни разу не заходил, даже не заглядывал. Дверь не была заперта, он знал это точно, но заходить все равно не стал. Катя в его комнату не заходил, уважал границы, Сашка брал с него пример. Такое положение дел его устраивало.

Зато в другую закрытую комнату Сашка зашел. Она была огромной, совершенно пустой, только в центре стояло белое пианино. Сашка прошелся по паркету, поднял крышку и тронул клавиши. Комнату наполнили густые мощные звуки, и Сашка замер.

Вернулся к себе, полежал на кровати. Уснуть никак не получалось. Пошел на кухню пить чай и есть пирожки, Тамара Павловна пекла их просто в промышленных масштабах, и кто-то должен был их уничтожать.

Было скучно, одиноко как-то. Сашка уже привык проводить вечера за игрой. С Катей. Он поймал себя на том, что скучает, и не по джойстикам и приставке — по Кате. Скучает и злится. Вот где его носит? А если с ним что-то случилось?

Сашка зашел утром к Сергею, тот только пожал плечами, сказал, что с Катей наверняка все нормально.

— Если бы что-то случилось, по НТВ уже бы рассказали и показали, — Сергей заржал на весь гараж.

Сашка улыбнулся, но весь день ловил себя на том, что то и дело поглядывает в сторону телевизора, стоявшего в углу мастерской.

Домой он топал медленно, гадал, вернется ли Катя сегодня, совсем ушел в свои мысли. Уже возле подъезда ему кто-то перегородил дорогу. Обойти не получилось, и Сашка вскинул взгляд. Замер, чудом сдержавшись и не дернувшись в сторону.

— Привет, Саш. Скучал?

Степанов… Виктор Борисович разглядывал с жадным интересом, шарил глазами по лицу и телу.

— Нет, — Сашка выдавил это с трудом. От ненависти перекрывало горло. — Дайте пройти.

— А я скучал, Саш. Скучаю, — голос Степанова стал вкрадчивым, ввинчивался в череп, проникал под кожу. — Может вернешься? Сам.

Сашка мотал головой, просто не знал, что сказать, как. Бессильно сжимал кулаки.

— Чем он тебя купил?

Сашка молча попытался обойти Степанова. Не вышло. Доберман вдруг схватил его за руку, прошипел прямо в лицо:
— Ты скажи, Саш, я дам больше. Наверняка ведь отрабатываешь на славу, раз Катя в тебя так вцепился! У меня тебе будет хорошо. Обещаю.

— Нахуй пошел! — Сашка устал сдерживаться. Его почти трясло от ярости и ненависти. И от брезгливости. Он рывком вырвал руку из чужих пальцев, спрятал за спину. Повторил тверже и увереннее: — Пошел нахуй!

— Ладно. Все равно придешь. Всему свое время. Я подожду, Саш. Как только ты Кате надоешь и он тебя выставит, станешь моим. На коленях приползешь и будешь умолять, чтобы разрешил остаться, потому что житья тебе теперь нигде не будет. Гарантирую.

Степанов говорил, глаза у него лихорадочно блестели, он выглядел совсем поехавшим, и Сашка почти впал в панику, не зная, как реагировать. Но тот вдруг сам будто пришел в себя, тряхнул головой, криво ухмыльнулся, хлопнул Сашку по плечу.

— Запомнил, Токарь? Ну, бывай. Увидимся.

Резко развернулся и пошел к выходу со двора.

Сашка смотрел ему вслед, не в силах двинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле, по вискам катились капли пота. Он с трудом разжал онемевшие пальцы, стиснутые в кулак. Минуту назад он едва не выхватил нож, позаимствованный в квартире у Кати по давней привычке носить оружие с собой. Минуту назад он чуть не всадил короткое лезвие Виктору Борисовичу в горло, в сонную артерию. Как раз бы достал, тот стоял удобно. Близко. Чудом удержался. Допек его Виктор Борисович.

Сердце все еще сбоило и перед глазами не расступалась красная пелена: в памяти мелькали обрывки того, что он так старался забыть. Руки в крови, густой и яркой. Пол, залитый кровью. Чужой нелепый стон боли и гробовая тишина вокруг. Они все тогда расступились, брызнули в сторону, как тараканы. В туалете остались только он, все еще стоящий на коленях, и Колька, медленно сползающий по стене к его ногам. Колькин взгляд, неверящий, удивленный, он запомнил навсегда. И кровавый отпечаток своей руки на кафеле, оставшийся после того, как он оперся ладонью о пол, чтобы встать. И собственную силу и уверенность. Кольку тогда спасли чудом, он же просидел месяц в лазарете, в отдельной комнате. Директор как-то сумел замять дело, скрыть, даже в милицию не сообщил. Не в его интересах было привлекать к детдому внимание, были у Семеныча какие-то мутные дела и схемы, к детдому часто по ночам подъезжали машины, что-то сгружали и загружали.

Сашка понял, что думает не о том. Смог наконец выдохнуть и вдохнуть нормально, без сиплых всхлипов, достать и сунуть в рот сигарету, прогнать воспоминания. Без удивления даже отметил, что сидит на крыше, прошел на автопилоте мимо квартиры, чтобы не натыкаться на Тамару Павловну. Выбрался проветриться.

Только в башку теперь вместе с сигаретным дымом просачивались совсем уж горькие мысли. Что, блядь, с ним было не так?! Почему с самого детства к нему лезли и липли? Пачкали сальными взглядами, норовили тронуть тело и душу? Проклят он, что ли? Магнит для уродов. Да и сам урод, что уж. Мужики же ему в принципе нравились. Катя, например. Сам же тогда полез к нему. Сам.

А теперь Катя забрал его себе. Купил. Выкупил. Смотрел, так иногда смотрел, что поджилки тряслись. Но эти взгляды почему-то не пачкали. А еще, Катя его не трогал. Очень старался не касаться, даже случайно, вообще никогда. Сашка это заметил, и его это будто даже разочаровывало. Что Кате от него надо? Приручал? Чтобы получить всего разом, целиком и полностью? Ясно же дал тогда понять, что ему понравилось. Он, Сашка, понравился.

Сашка щелчком отбросил недокуренную сигарету, проследив за ее падением в колодец двора. Что же, очевидно, настало время расставить точки над “е”. Раз Степанов уверен, что он качественно расплачивается, возможно, именно этого и ждет от него Катя? Ждет, чтобы он сам пришел. Насилие претит интеллигентной натуре лучшего питерского медиатора.

***

Катя ушел к себе в спальню заполночь. Надо было укладываться спать, завтра с утра требовалось по просьбе коллеги съездить в порт для разговора с одним из таможенников. Разговор обещал быть непростым, а значит, следовало выспаться.

Катя только удобно устроился в кровати, натянув маску для сна (в белые ночи другого способа заснуть не было), и начал уже было дремать, как в комнату постучали, громко и настойчиво.

Катя не успел рта открыть и выдать возмущенное: “Кому там не спится?” — как дверь открылась, и в комнату вошел Сашка. Босиком. С еще мокрыми после душа волосами. В одном полотенце на бедрах.

— Ты чего? — вопрос был невежлив до грубости, но Катя растерялся.

— Ничего. Подвинься.

Сашка, подойдя к кровати, бесцеремонно откинул одеяло и поставил колено на кровать, у Катиного бедра, явно намереваясь расположиться рядом.

Сказать, что Катя охренел, значило ничего не сказать, но именно так и именно в таких терминах Катя сейчас оценивал свое состояние. В голове словно мигала красная лампочка под бешеный вой тревожной сирены, но рука будто сама тянулась к Сашкиному колену. Хотелось дотронуться, провести пальцами. Сашка был удивительно белокожий.

— Ногу убрал, — холодно скомандовал Катя. Он сел на подушках, пытался поймать Сашкин взгляд.

А Сашка и не думал прятаться, насмешливо и нагло смотрел прямо в глаза. И ногу не убирал, лишь нетерпеливо стучал пальцами себе по боку.

— Ка-а-ать!

Это тягучее, томное “Ка-а-ать” ударило под дых. Катя и не подозревал, что Сашка так умеет. Не следовало пускать его в свою постель, не следовало даже оставаться в ней самому! Нужно было вывести Сашку на кухню, сунуть башкой под холодную воду или чаем напоить. Но ничего из этого Катя не сделал. Он подвинулся, уступая место, выжидая. Ему надоело отступать и прятаться. Он хотел посмотреть, как далеко Сашка способен зайти, насколько пацана хватит. Ну или... чем черт не шутит, может, это не игра, и тот всерьез?

Сашка, не торопясь, неумело и неловко, но явно красуясь, стащил с бедер полотенце, уронил на пол, скользнул на постель, устроившись у бока. Катя вздрогнул — Сашка был ледяным. Ощущать его кожу своей было одновременно правильно и чудовищно неверно. Потрясающе! Катя положил ладонь ему на колено, повел выше. Сашка замер, закусил губу. Катя смотрел ему в лицо, ждал, когда тот скажет: “Хватит”. Сашка молчал, лишь дышал часто и неровно, и в глазах все четче проступало отчаяние.

Катя не мог на это смотреть, но смотрел. Убрал руку и, рывком перекатившись, опустился на Сашку, накрыл своим телом. Так смотреть ему в глаза оказалось проще и сложнее. Того начало колотить, но он все еще не говорил “нет” и не отталкивал. Катя слегка двинулся, потерся, надавил, в надежде хоть на какую-то реакцию. Но Сашка будто застыл, замер, словно был сейчас не здесь, и только пальцы бессильно сжимались, комкая простынь, как у утопающего, цепляющегося за соломинку. Катя краем глаза заметил эти, будто жившие своей жизнью, пальцы и его прострелило догадкой: Сашка был в панике, сам себя загнал в угол и не знал, как теперь выбраться. Катя сейчас мог бы с чистой совестью взять предложенное, трахнуть Сашку, меняя позы раз за разом… Тот наверняка даже подготовился, растянул себя. Сашка бы стерпел, не сопротивлялся бы. Может, даже что-то и почувствовал. Но это совершенно точно убило бы доверие. Все то, что у них могло еще родиться. Катя действительно стал бы для Сашки на эти два года хозяином, тем, кем хотел и почти стал ему Степанов. При мысли о Витьке Катю окатило омерзением. От Степанова, оказывается, тоже могла быть польза — дикое, почти нездоровое возбуждение как рукой сняло. Катя горько улыбнулся и скатился с Сашки.

Катя сначала хотел было отправить Сашку в его комнату. Но едва представил, как тот будет лежать один в своей постели и трястись от страха, разочарования в себе и жизни, повернулся на бок, протянул руки и, не без усилия, подтянул Сашку ближе, разворачивая спиною. Тот вдруг будто очнулся, забился в объятьях, затрепыхался пойманной птицей. Катя кожей чувствовал, как бешено у него колотится сердце. Прошипел в самое ухо:

— Тихо ты! Спи. Я ничего не сделаю. Просто спи.

***
Катя не заметил, как уснул. И проснулся предсказуемо один. Сашка, очевидно, слинял, как только смог, или ушел под утро. Катя не мог сказать. Давненько он так крепко не спал и так хорошо не высыпался. В квартире Сашки тоже не было, несмотря на раннее время. На работу сбежал, поганец. Катя не знал, плакать ему или смеяться. Сашку было жалко, себя было жалко, но настроение странным образом набирало градусы. Пока чистил зубы, поймал себя на том, что насвистывает что-то бодренькое под нос.

Странновато, конечно, было, что Сашка внезапно предпринял такую атаку, практически лобовую. Как камикадзе. Катя машинально стал прикидывать, что могло его на это толкнуть. Или кто? И хорошее настроение медленно, но уверенно становилось паршивым. Степанов, чтоб ему. Больше некому. Не успокоился, видно.

Только так Катя мог себе объяснить, почему Сашка, шарахающийся от любых признаков внимания, сам полез к нему в постель. С разбегу бросился, будто от отчаяния.

Так быстро на работу Катя еще не собирался. Даже завтракать не стал, не до того было, злость клокотала где-то в груди и требовала выхода. А на нее не было ни времени, ни сил — надвигались большие перемены, город начало потряхивать, трупы множились, и Кате, как никогда, нужна была холодная голова. В реанимации лучшей питерской больницы сейчас отдыхал один из негласных хозяев города, а с его смертью неминуемо должен был начаться передел. Катя очень надеялся, что Арсен выживет, иначе у всех у них резко прибавится работы, а ряды, вполне вероятно, поредеют.

Алексей сегодня вел машину слишком резко. Катя вынужден был сделать замечание, на что водитель, недоуменно приподняв бровь, покладисто кивнул.

Сашку Катя увидел издалека. Вернее его задницу, торчащую из-под капота джипа. Как Катя тут же понял, что задница именно Сашкина, а не кого-то из почти дюжины парней автосервиса, он решил проанализировать потом.

Сашка, похоже, услышал звуки подъезжающей машины, выглянул из-под капота и тут же исчез в глубине гаража. Опять сбежал. Катя скрипнул зубами. Поведение Сашки было легко объяснимым и в то же время начинало выводить из себя. Катя нашел его в том закутке, что механики оборудовали под раздевалку. Дальше Сашке бежать было некуда, он стоял у своего шкафчика и делал вид, что ищет сигареты.

— Вечером поговорим. Не вздумай опять сбежать, Саша, — Катя тихо, но жестко сказал это в голую спину, перетянутую крест-накрест лямками рабочего комбинезона.

Сашка кивнул, но так и не обернулся. Кате очень хотелось подойти, развернуть его и заглянуть в глаза, чтобы понять, наконец, что творится в этой дурной вихрастой башке, но не стал.

По работе все было плохо. Дела застопорились, клиенты уходили от контактов как могли. Город замер в тягостном ожидании. Так что домой Катя ехал далеко не в лучшем расположении духа, даже Алексей это понял и предусмотрительно выключил радио.

Сашка уже был дома. Сидел на кухне, подвернув под себя ногу, ждал. Не ужинал, как видно, до Катиного приезда. Ужинали в полной тишине. Жаркое Тамаре Павловне сегодня не удалось, а может, у Кати просто не было аппетита.

Катя не знал, как начать разговор, не хотелось обидеть или задеть за больное, но поговорить было нужно, поэтому Катя допил вишневый компот — Тамара Павловна заботливо снабжала заготовками — и сказал:
— В гостиную пойдем.

— Давай... те здесь.

— Ты опять? — Катя поморщился. — Саш, мы же договаривались.

— Давай здесь, — Сашка повторил увереннее, сел выпрямившись, серьезно смотрел. Лицо у него было напряженным. — Я, короче… Я спасибо хотел сказать.

Катю это “спасибо” напрочь выбило из колеи.

— За что это?

— За то, что ждали… ждал.

Катя смог только вопросительно поднять бровь, забыв разом все слова, и Сашка поспешил объяснить.

— Я же не дурак, я все понимаю, правда! Спасибо, что не сразу в койку потащил, что дал время. Привыкнуть. Ну и…

Сашка замолчал, а потом сказал осознанно, с решимостью:
— Я готов.

Катя ощутил, что в нем, в который раз за день, закипает бессильная злость — не на Сашку, на эти ебаные обстоятельства.

— Готов, значит? В койку прыгнуть и ноги раздвигать? Ты думаешь мне это от тебя нужно?

— А разве нет? Я же вижу, как ты на меня смотришь, — Сашка хмуро усмехнулся. — И деньги… Хули ты тогда меня вытащил, просто от доброты душевной? Скажешь, что не хочешь?

— Хочу, — Катя вынужден был признать Сашкину правоту. Он его действительно хотел, и врать сейчас было себе дороже. — Но не только. Мне нужно больше.

— Что?! — Сашка даже подобрался весь.

— Хочешь быстрее расплатиться и свалить? А куда поедешь?

Сашка растерянно заморгал, а потом будто встряхнулся. Зло прищурился.

— Тебе-то какое дело? Не увиливай. Что я должен сделать? Я ж сказал — я готов!

— Готов, значит?

Катя действительно хотел просто поговорить, но после этих Сашкиных слов его накрыло. Хотелось Сашку носом ткнуть в то, на что он так безрассудно нарывался. Готов он!

Катя встал из-за стола, резко отодвинув табурет. Ножки со скрипом проехались по полу. Сашка следил за ним настороженно, вздрогнул, вскинув взгляд, когда Катя разом оказался рядом, навис над ним. Взгляд у него мигом сделался отчаянным и беспомощным. Испуганным. Катя притиснул его ладнями к стене, прижался губами ко рту. Сашкины плечи под ладонями были словно каменными, тот даже не дышал. И на поцелуй не ответил. Почему-то это больно ударило, пусть Катя и не ждал отклика.

— Ни фига ты не готов.

Катя развернулся к холодильнику, достал банку с компотом и налил себе еще, надо было чем-то занять руки, сел на место. Сашка на него не смотрел, внимательно изучал узор на столешнице. А Катя изучал его, вот такого, выбитого из колеи, растрепанного, с красными пятнами на скулах, закушенной губой и неловкой позой, в которой он словно пытался закрыться, спрятаться.

Что ж, толк от этого все-таки был: Катя, наконец, понял, чего хочет от Сашки — любви. Только сказать это вслух, Сашке, было невозможно. Вот как ему сообщить, что он должен просто любить? Это даже в мыслях звучало дико. Должен. Любить. Катя смотрел на Сашку и горько думал о том, что рано или поздно ему придется его отпустить. Вернее — однажды. Он даже знал точную дату.

— И что теперь? Ты не сказал, что еще тебе от меня нужно? Или уже не нужно, если я даже вот этого не могу?

Сашка говорил тусклым мертвым голосом, глядя прямо в глаза. Катя не знал, что ответить, но видеть его таким, беззащитным, уязвимым, погасшим, было физически больно.

— Снова Степанова встретил? — Катя не мог не спросить. Чертов Витя был виной всех его проблем, Катя это нюхом чуял.

Сашка отвернулся, но ответил и врать не стал:
— Да.

— Это он тебе так мозги вывихнул?

— Всего-то на путь истинный направил, — огрызнулся Сашка.

— Что ж придется тебя огорчить, Александр, — как можно прохладнее подытожил Катя. — Куртизанки из тебя не вышло. Предлагаю эту тему закрыть.

Сашка побарабанил пальцами по столу, хмыкнул вдруг, улыбнувшись, и у Кати отлегло от сердца. Будто солнышко выглянуло из-за тучи.

— Компот будешь?

Сашка кивнул.

***

Если Катя рассчитывал, что он так просто отделается от Сашки, то следующие пара недель показали ему насколько он был не прав, и насколько Сашка бывает настойчив, когда прет напролом, пытаясь достичь даже самому себе не вполне ясную цель. Сашка хотел расплатиться — это Кате было понятно. Нежелание оставаться в долгу — нормальное и здоровое стремление. Ненормальной была убежденность, что расплачиваться за все нужно непременно собственным телом. Как выбить из Сашкиной головы эту дурную идею Катя категорически не представлял.

Он ломал голову, а Сашка устраивал танцы с бубнами и кордебалетом. Иногда это было смешно, иногда не очень. Совсем несмешным было, когда Сашка пытался коснуться его, нарочито садясь на диване поближе или проходя мимо. Катя мгновенно вспоминал, насколько тот не любит телесную близость, представлял, как Сашка каждый раз ломает сам себя для этого, и его начинало трясти — не от желания, а от злости. Не смешно было, когда Сашка разгуливал по утрам по квартире в одних трусах. Нельзя было сказать, что Катю это оставляло равнодушным, Катя просто стер руки. Хорошо, хоть в ванной дверь закрывалась, Сашка однажды попытался вломиться.

А вот когда Сашка как-то с утра выплыл на кухню в коротеньком, явно женском халате и, усевшись напротив, заговорил нарочито манерно, вот это было внезапно смешным. До того, что у Кати чай носом пошел. Правда, судя по расстроенному Сашкиному виду, он ожидал несколько иной реакции. Зато этого халата Катя больше не видел, ни на Сашке, ни вообще. Еще однажды вечером Катя заметил, что у Сашки подкрашены ресницы, не очень-то умело, блестят губы и пахнет от него приторно-сладко. Пришлось прогнать в душ и попросить больше такого не повторять под угрозой изъятия приставки на месяц.

После этого номера Сашка вроде притих, и Катя расслабился. Насколько этот вариант поведения был неправильным, он понял очень скоро. Сашка грустнел и мрачнел. Последние два вечера не остался после ужина на традиционные уже посиделки с приставкой в гостиной, сразу уходил к себе. Нужно было выяснять ситуацию, и Катя постучался к нему сам.

— Входи.

Катя вошел и оторопел. Сашка голым валялся на кровати, кверху задницей. Очень красивой, надо признать, задницей. Нет, Катя не имел ничего против, в своей комнате Сашка мог делать все что угодно, но только не когда там был он.

— Саш, оденься. Надо поговорить.

Сашка окинул его хмурым взглядом, но даже накинуть на себя покрывало не спешил.

— Саша.

Катя добавил в голос металла, и Сашка сорвался.

— И че тебе опять не так?! Дышать мне можно?

Тут уже не выдержал Катя. Ну сколько можно, на самом деле? Нервы у него тоже не были железными, а хамства в свой адрес он давно никому не позволял. Тело двигалось будто само, и через секунду Сашка уже лежал перекинутый через его колени, а Катины руки жестко держали его.

— Саша, я тебя сейчас выпорю. Заслужил, — Катя посчитал необходимым предупредить.

Сашка как-то подозрительно затих, не дергался, лежал на коленях безвольной тряпочкой. Наверное, не поверил. Катя поднял ладонь и опустил на полушарие, упругое, мягкое, тут же покрасневшее. Сашка ойкнул и дернулся, но Катя держал его крепко и тут же отвесил второй шлепок. Сашка вдруг зашипел, совсем как рассерженный кот, вывернулся и метнулся в угол.

— Ты чего?! — голос у него звучал странно сипло, глаза блестели, а ладонью он тер пострадавшее место, то самое, на которое Катя изо всех сил старался не смотреть. Получалось плохо. Как-то глядя на такого Сашку не верилось, что пацан вообще-то не так давно был грозой ринга. Он ведь даже не подумал защититься или ударить в ответ! Растерялся или просто не посмел? Катя решил, что второе, что Сашка его боится, и это почему-то расстроило.

— Ничего. Я пытаюсь донести, что не нужно играть у меня на нервах, Саша. Я не пианино, и это чревато. Надеюсь, ты понял.

— Понял, бля! Это я понял! А что тебе надо, я не понимаю! — Сашка почти орал.

Опять двадцать пять. Кате очень хотелось заорать в ответ, а еще разбить — нет, не разбить, ебануть! — что-нибудь об стенку, но кто-то в этой комнате должен был сохранять спокойствие. Он сделал глубокий вдох и медленный выдох, прикрыв глаза, а потом еще тише, чтобы заставить Сашку прислушаться и успокоиться, сказал:
— Мне не надо. Вот так — не надо, Саш. Я тебя хочу, это правда. Но заниматься сексом предпочитаю с человеком, отвечающим мне взаимностью, хотя бы на уровне физического желания. А у тебя ни того, ни другого. Ты не хочешь меня и не… любишь.

У Кати это все-таки вырвалось, и он прикусил губу, словно пытаясь удержать уже сорвавшееся и совсем уж лишнее слово. Но Сашка не заметил, не обратил внимания, сосредоточившись на пошлом и банальном “не хочешь”.

— Будешь ждать, пока я захочу? — Сашка скривил губы в улыбке, обхватил себя руками за плечи, выпрямляясь. Было заметно, что вот сейчас ему от собственной наготы стало некомфортно. — Так я, Кать, никогда не захочу. Правда. Не дождешься. Извини.

— Саш… — Катя не знал, что сказать, как еще донести. — Саш, я вполне обойдусь без твоего тела. От недоеба точно не помру, не переживай, — от волнения он даже перешел на Сашкин лексикон, но, кажется, именно это оказалось тем, что того окончательно убедило.

Сашка кивнул и осторожно двинулся в сторону своих трусов, сиротливо лежащих на подушке. Натянул их, выпрямился и уверенно, не терпящим возражений тоном буркнул:
— Я буду отдавать тебе зарплату. И еду покупать.

Катя коротко вздохнул. Если бы он действительно хотел вернуть потраченные на выкуп деньги, Сашке пришлось бы работать не один десяток лет, с нынешней-то инфляцией.

— Хорошо, Саша, — Катя поймал себя на том, что говорит с мальчишкой, как с душевнобольным. Тот тоже почуял подвох, зыркнул подозрительно, и Катя повторил тверже: — Хорошо. Будешь.

— Пойдем, поиграем? — Кате очень хотелось побыстрее закончить этот нелепый разговор. И чтобы Сашка оделся, наконец, полностью. Рука все еще ощущала мягкость его кожи, перед глазами стояли ягодицы с мягким пушком, ямочки на пояснице… Похоже, пора было в бордель. Катя зачастил туда за последнее время. Марина была счастлива, у нее почти не было теперь других клиентов.

Пока уже нормально одетый Сашка выбирал, во что они сегодня будут играть, Катя искал пульт, чтобы переключить телевизор на нужный режим. Замер на несколько минут, засмотревшись, по одному из каналов шел старый мультик про смешного растрепанного кота. Чучело-Мяучело. Катя скосил глаза на Сашку, сосредоточенно копающегося в коробке с картриджами, раскрасневшегося, неловкого, и торопливо отвернулся, давя невольный смех. Ну вылитый же. Один в один просто. Поймал на себе вопросительный Сашкин взгляд и не сдержался, прыснул, как пацан.

— Что?

— Ничего. Мультик вон веселый.

Сашка посмотрел на него, как на идиота, перевел взгляд на экран. Кот пел песню. Катя смеялся.

***

Катя тогда смеялся — и явно над ним. Сашка решил было обидеться, только вот за жопу было обиднее, но обижаться за то, что тебя выпороли, как сопляка, Сашке было стыдно. Он не понимал Катю, не понимал, что ему нужно. На кой он ему сдался? Почему смотрит, но не трогает? Не ведется, хотя явно хочет? Зачем торчит с ним вечерами? Таскает с собой по музеям? Сашка вспомнил, что завтра они должны были снова пойти в Русский музей, и внезапно забеспокоился, что после сегодняшнего вечера Катя его с собой не возьмет.

Сашка ждал эти походы сильнее, чем Новый год. Ему они нравились, как осколок совсем другой жизни, которой у Сашки никогда не было, да и, наверное, не будет. Бабулька эта, чье имя Сашка никак не мог запомнить, так интересно рассказывала про свою работу, про подруг и иногда у нее проскальзывало про Катю, которого она называла Казиком. Для Сашки отлавливать кусочки Катиного прошлого было игрой, которой он, сам того не замечая, не на шутку увлекся. Да и Катя во время визитов в музей был чуть другим: зажигался изнутри, забывался, рассказывая, даже руками взмахивал, чего никогда не делал в обычной жизни, где жесты у него были скупыми и отточенными.

Каждый раз, блуждая с ним по залам, Сашка узнавал столько нового, что хватало потом надолго, чтобы обдумывать, переваривать, как удав свой обед. В разговорах Сашка особенно остро ощущал свою необразованность, осознавал, сколько ему надо было теперь нагонять, после детдома, где он забивал на школу.

После Сашкиных расспросов бабулька, Александра Федоровна, потихоньку начала давать ему книги на дом. Очень просила обращаться аккуратно, и Сашка дышать на страницы боялся, на цветные красочные иллюстрации. Перед сном он теперь всегда хотя бы час читал, пока его не срубало. Можно было бы, конечно, посвятить чтению больше времени, но отказать себе в удовольствии поиграть Сашка не мог. И не хотел. В его детстве не было игр, да и детство достаточно быстро закончилось. Ему тогда было одиннадцать лет, три месяца и 15 дней. Он считал.

Как так вышло, что как-то за игрой он стал рассказывать Кате про родителей, Сашка сам не понял. Будто одной фразой Катя, сам того не зная, приоткрыл дверь, за которой Сашка прятал воспоминания — даже от себя самого.

— Ты прямо как моя мама, та тоже бухтела, когда я спать не шел! — Сашка сказал это и осекся. Отложил джойстик.

Катя молча смотрел на него. Не торопил, но всем видом показывал, что готов слушать. Играть Сашке почему-то расхотелось.

— Кать, я спать пойду.

— Хорошо. Моя меня тоже вечно выпроваживала спать. А потом приходила и книжки отбирала. И печенье. И фонарик.

— Фонарик?

— Ну да. Велосипедный. Я с ним под одеялом читал. Тамара Павловна, кстати, на тебя жалуется, что у тебя крошки в кровати. И шоколад на наволочке.

Сашка замер возле дивана.

— Бля. Я же ей запретил заходить в мою комнату.

— Тамаре Павловне нельзя ничего запретить, Саш, — Катя тяжело вздохнул. — Я пытался.

— Но в твою же она не ходит?

— А кто, по-твоему, там пыль вытирает?

— Кать, а может, замок?

Катя только махнул рукой, и Сашке даже стало его немного жалко. Он-то эту домомучительницу знал всего ничего, полгода не прошло, а Катя с ней давно мучался. Правда, тетка так готовила — ум можно было отъесть. За один ее плов, конечно, и тяжелый характер можно было простить. Сашка сделал пару шагов к двери и обернулся.

— Кать?

Катя о чем-то своем задумался, крутил в руках джойстик и ответил не сразу, Сашке пришлось еще пару раз его позвать.

— Извини, задумался. Что?

— А там, в той комнате, пианино. Белое. Зачем?

— Чтобы играть. От прежних владельцев еще осталось. Тут коммуналка была.

— А ты умеешь? — Сашка посмотрел на Катины пальцы, длинные, тонкие, руки у Кати были вполне музыкальные.

— Конечно. С моими родителями избежать музыкальной школы я никак не мог. Хотя пытался. За пианино поначалу, пока сидел, бил кулаками по клавишам и кричал: “Не хочу! Не буду!” Три недели орал. Но, увы, мама у меня кремень, не подействовало. Пришлось учиться. И на скрипке тоже.

Сашка улыбнулся. Представить себе Катю пацаненком, стучащим кулаками по клавишам, было совершенно невозможно.

— А они сейчас где, родители твои?

— Во Франции. Давно уже уехали. А твои? — Катя спросил это с той же ласковой задумчивостью в голосе, и Сашка понял, что тот не хотел его задеть, просто задал вопрос. И сам замолчал, поняв, что для Сашки это было ударом ниже пояса.

— Моих нет.

— Прости, — голос у Кати звучал совершенно искренне.

— Я все же пойду спать. Доброй ночи, — Сашка позорно сбежал. Говорить о родителях он не мог, еще было слишком больно. Наверное, никогда не заживет, он уже привык так жить. Почти забывал о постоянно ноющей ране, пока ее случайно не задевали.

***

Кажется, у Сашки давно не было такой спокойной жизни. Он сам над собой посмеивался и все ждал, когда эта спокойная полоса закончится. Но она все не кончалась и не кончалась, и Сашка начал привыкать. Знал, что зря, что нельзя, но все равно не было сил отказаться. Хотя бы ненадолго, но представить себе, что и у него может быть такая жизнь. Нормальная. Приходить раз из раза в место, где было спокойно и безопасно. Домой. Сашке это слово было страшно даже про себя выговаривать, но он все чаще ловил себя на мысли, что называет Катину квартиру домом. Иначе и не выходило. Он знал, что его там ждут, или что придется самому ждать, что, конечно, случалось чаще. Ждать он не любил, но тоже привык. Это даже оказалось приятным — ждать человека, который... нравился. Вот в этом Сашке самому себе сложнее всего было признаться. И ведь Катя не просто нравился. Это было чем-то большим, таким, с чем Сашке еще не доводилось сталкиваться, и это вгоняло его в ступор.

Ну не влюблен же он был, в самом-то деле? Любовь — сказка для девчонок. Да и как он мог влюбиться в другого мужика, да еще такого, как Катя? В голову лезла всякая чушь, но отчетливее всего звучала мысль, что вот такой, как он, Сашка, Кате точно не нужен. Но смотреть ему никто не запрещал, и Сашка пялился. На Катины руки, тонкие изящные пальцы, которые с одинаковой ловкостью разбирали оружие и жали на кнопки приставки (Катя здорово наловчился, даже умудрялся обыгрывать Сашку). На тонкие губы, выдыхающие клубящийся дым. Катя утром за сигаретой привык читать газету, и Сашке никто не мешал его рассматривать, совсем как картины в музее. Катя был как будто не из этого мира. Лощеный щеголь. Память прошлых веков. Что там еще эта бабулька вещала? У Сашки путались мысли, а думал он обычно о Кате, так получалось. Прочитанное накладывалось на услышанное. И засыпал он обычно плохо, а просыпался со стояком. Чаще всего снилось что-то смутное, и единственное явное ощущение, которое мучило, от которого кожа покрывалась мурашками и заходилось сердце — ощущение Катиной ладони, тяжелой и горячей, на заднице. От него Сашка всегда просыпался. Изо всех сил гнал из памяти то дурацкое воспоминание о порке и ничего не мог поделать, вспоминал раз за разом. Почему не сопротивлялся? Почему позволил? И самое главное — почему, блядь, ему понравилось? Потому что это был Катя, или потому что он, Сашка, урод моральный? Ответа Сашка не знал. Катя не помогал и жизнь не облегчал.

Сашке было тяжело с ним, как ни с кем, и одновременно легко. Без него Сашка скучал. А еще стал ненавидеть пятницы, потому что по пятницам Катя приходил домой под утро, пропадая за бильярдом. Или в борделе. Алексей Петрович как-то мимоходом упомянул какую-то Марину, мол, вы сегодня снова к ней? Сашка попробовал потом расспросить — куда там. Тайны мадридского двора. Или турецкого. Похуй. Сашка твердо решил, что на это ему похуй, но внутри что-то ело, исподволь, осторожненько так. Царапало по кошачьи: вроде тонкими коготками, только царапины не заживали. Время шло, Катя потихоньку прибирал его к рукам. Сашка прекрасно отдавал себе в этом отчет и не противился. Его все устраивало. Пусть на два года, но он был кому-то нужен. Сашка и сам начал в это верить. Чувствовал себя псом, которого сначала посадили на цепь, чтобы позже приручить. Чтобы ел с ладони. Что будет потом, Сашка предпочитал не думать. Слишком ему сейчас было спокойно, непривычно, он хотел этим спокойствием насладиться, пока оно было.

В середине ноября у Тамары Павловны должен был быть день рождения. Катя говорил об этом шепотом, даже когда той не было рядом. По его словам, домработница жутко ненавидела собственный праздник. За месяц до дня рождения ее, по словам Кати, накрывал сплин, и приходила в себя она потом столько же. Плохое настроение домоправительницы Сашка уже ощутил на себе, когда утром получил выговор за крошки в постели, хотя все время до этого их просто молча вытряхивали. Музыку во время уборки и готовки Тамара Павловна больше не слушала и пирожки печь перестала. Сказала, тесто не подходит. К чему не подходит, Сашка не очень понял, а пирожков уже хотелось до ужаса. Привык как-то.

Катя стал сваливать из дома еще раньше Сашки, лишь бы не встречаться с Тамарой Павловной. Задержался один раз, и Сашка увидел, как Катя с лицом мученика выслушивал отповедь о том, насколько неправильную жизнь он ведет и что ему давно жениться пора, а не ездить к кому попало. Может, Тамара Павловна так нарывалась на увольнение, или желала быстрее отправиться в загробный мир, других вариантов у Сашки не было. Надо было выяснять у Кати.

— Чего она такая странная, Кать? — Сашка как-то вечером, сразу после ухода непривычно суровой Тамары Павловны домой, взял быка за рога.

— Переживает. Одна осталась. Ничего, Саш, день рождения пройдет — оттает.

— А когда он у нее? — услышав от Кати короткое “завтра”, Сашка уверенно сказал: — Так ее поздравить надо. Раз некому.

— У тебя голова запасная есть? — хмуро осведомился Катя, откладывая джойстик в сторону.

— Нет, а что?

— Ничего. У меня тоже нет.

— То есть, ты ее ни разу так и не поздравил, да? — Сашка даже на ноги вскочил. — То есть, просто смотрел, как человек мучается?!

— Она сказала, ничего не нужно. Сказала, не любит, — немыслимое дело — Катя перед ним оправдывался. — А родители учили меня не лезть в чужую жизнь. Опыт тоже.

— Да, Катя. Головы у тебя точно нет. Ни одной, — Сашка ходил вдоль дивана, думал, что делать.

— Критикуешь, предлагай, — Катя смотрел на него, снова держал джойстик в руках, вертел, и Сашка решил, что сейчас этим джойстиком ему прилетит по лбу.

— А давай мы ей подарим торт?

— Магазинный?! — Катя даже вздрогнул. — Можно сразу заказывать гроб. Два гроба. Три, если торт привезет Алексей.

— Ага. На катафалке, — Сашка засмеялся. — Давай сами состряпаем?

Разговор становился все абсурднее. Сашка в жизни ничего не готовил. Ну кроме пельменей и яичницы. Но почему-то хотелось.

— Ага, — передразнил его Катя. — Как с обоями, да? Сами? Обои мы уже поклеили...

— Ну правда, Кать? Что-нибудь простое, ей приятно будет... наверное, — Сашка терял энтузиазм, в вот у Кати глаза подозрительно загорелись.

— А идея-то неплохая, Саш. Медовик можно! Ну или шарлотку можем попробовать. Тамара Павловна говорила, она самая простая.

— Шарлотку не интересно. Давай эти, как их, заварные! Там, вроде, не сложно и продуктов всего ничего надо.

— “Эти”, это которые ты сам любишь и вечно домой таскаешь? — Катя припомнил ему, что Сашка постоянно жевал эклеры. Кажется, именно так пирожное правильно называлось.

— С шоколадом можно, или с творогом, или…

— Или с чем найдется. Рецепт где возьмем?

— Там у Тамары Павловны книжка, — Сашка кивнул в сторону кухни. — В ящике. Она подсматривает в нее иногда, когда готовит. Может, там есть?

***

В записной книжке Тамары Павловны было сразу четыре рецепта эклеров. Кате понравилось только одно — нужны были масло, яйца, мука и все. Ну и прямые руки, конечно. С последним, в отличие от продуктов, могли возникнуть проблемы.

— Что ты ищешь? — Катя заглядывал в шкафы, бродя по собственной кухне, как по чужой, пока Сашка ходил за ним следом. Собственно, на кухне Катя редко вот так хозяйничал, это было царство Тамары Павловны.

— Фартуки. Чувствую, они пригодятся.

— Да ладно, помоемся и все. Ну и кухню... отмоем. Потом.

— Ты оптимист, Саш. А если не отмоем?

— То сделаем ремонт!

Катя с испугом глянул на него. Хотел перекреститься, или поплевать через левое плечо, или все сразу, для гарантии, но Сашка на него смотрел и улыбался.

— Чур тебя! А, вот они. Я знал, что у Тамары Павловны есть запас.

Сашка бессовестно ржал, смотрел на него, надевшего фартук с розовыми бантиками на поясе, и ухохатывался. Себе он отжал белый с синим, простенький, без всяких излишеств в виде рюшечек и складочек.

Рецепт Катя читал три раза. Вслух. И все пометки Тамары Павловны тоже. И все равно первую порцию теста они запороли, оно просто приклеилось ко дну кастрюли и не пожелало отлепляться. Пахло горелым.

— Так. Все. Саша, мой эту чертову кастрюлю, и начнем заново.

— Прочитай рецепт еще раз, может что-то пропустили, — Сашка отскребал от кастрюли липкую пригоревшую массу и бухтел себе под нос.

Они повторили. И даже сработались.

— Насыпать муку и быстро размешать. Ага...

— Так, ты сыпь, я мешаю...

— С огня сними!

— Ага, мешай.

— Мешай!

— Так, снова на огонь. Мешай!

— Блин, вроде получилось, — Сашка залез в кастрюлю пальцем, подцепил тесто, слизнул. Прицелился залезть еще раз, но Катя молча хлопнул его по руке.

— Кажется, да. Теперь нужно яйца.

Вмешать яйца оказалось сложно только на первый взгляд. Они справились.

— Так, три. Может, еще одно, что-то вроде густовато? — Сашка снова облизывал пальцы.

Катя последовал его примеру, поморщился от странного вкуса.

— Как ты это ешь? Оно же даже не сладкое. И не соленое. Пресное!

— Точно! Мы забыли. Там сказано про соль и сахар.

— И что делать?

— Может, давай в воде растворим, в паре ложек, и вмесим?

— Лучше бы я пару проблем решил, — Катя понял, что любит свою работу. И что ни за какие деньги не согласился бы работать поваром-кондитером, на его вкус, это было крайне нервное занятие.

Сашка сделал кондитерский мешок из обычного пакета. Сказал, по телевизору видел, и теперь, не дыша от усердия, выдавливал на противень палочки из теста.

— Теперь в духовку и ждать.

Следующие полчаса они отмывали кухню.

— Температуру правильную поставил?

Сашка то и дело подбегал посмотреть, заглядывал в окно духовки, как кот в аквариум. Катя только успевал напоминать, чтобы тот не вздумал открыть, тогда эклеры опадут, а замешивать тесто еще раз очень не хотелось. Да и муку с яйцами они уже всю извели.

— Какую начинку сделаем? — Сашка буквально светился энтузиазмом. — А давай...

— А давай без изысков, а, Саш? Джем есть. Им намажем.

Сашка снисходительно на него посмотрел.

— “Намажем”. Там внутрь нужно!

Катя тяжело вздохнул. Стащил с себя изгвазданный фартук, глянул на него с содроганием и решил, что проще тайком выкинуть и купить домоправительнице новый, чем попытаться отстирать этот.

— Саша, пойдем, покурим.

Катя заметил, что с появлением Сашки в его жизни, снова начал дымить как паровоз, хотя еще совсем недавно почти избавился от этой привычки. Спокойствия Сашка не добавлял, самые его простые слова или жесты порой бросали Катю в жар, вот как сейчас. Катя никогда не считал себя пошляком, но Сашкино “внутрь нужно”, что-то в нем всколыхнуло. Так, что пальцы задрожали. Устал, что ли? Вроде бы не так давно у Марины был… Он уже возвращался на кухню, когда оттуда раздался Сашкин вопль.

— Бля, Катя! Они сгорели!

— Только не открывай! — Катя успел влететь и схватить Сашку за руку, не позволив открыть духовку.

— Не открывай! Просто выключи! — получилось почему-то шепотом. Может быть, потому, что Сашкино лицо с огромными испуганными глазами было так близко, а Сашкина ладонь под его ладонью на ручке духовки ужасно горячей.

— Отпусти.

— Извини, — Катя торопливо разжал пальцы. Присел на корточки, встревоженно вглядываясь через стекло в духовку. — И ничего не сгорели. Просто подрумянились. Стекло темное, вот и кажется. Откроем, посмотрим. Потом.

— Так что в начинку будем? Не хочу джем. Я пару банок сгущенки покупал. Ее можно, с маслом взбить.

— Может, просто сварим? — Катя все еще искал облегченные варианты.

— Можно. Но если взорвется, то точно ремонт.

— С маслом, — Катя устало вздохнул. — Если у нас, конечно, есть масло. Хотя Тамара Павловна запасливая. Должно быть.

Потом они ждали, пока растает масло. Сыграли несколько партий в танчики. Договорились открыть духовку через час, чтобы наверняка. Когда духовку наконец решились открыть, у Кати тряслись руки. Сашка нервно топтался рядом.

— Ну давай. Доставай уже! — голос у Сашки звенел от напряжения, как будто от чертовых пирожных зависела его жизнь.

— Ну, не шедевр… — Катя скептически рассматривал противень. Палочки в процессе выпекания раздулись раза в два, превратившись в заварные бочонки. Выглядели кособоко и несуразно, но хрустели правильно и на вкус были вполне ничего. Особенно когда они добавили начинку.

— Фкусно! — Сашка еле выговорил набитым ртом. Хищно нацелился было утащить еще парочку, но Катя убрал блюдо с пирожными в холодильник.

— Мы их в подарок стряпали, если ты не забыл.

Сашка тяжело вздохнул и с трудом отвел взгляд от холодильника. Спросил:

— Что делать будем?

— Поспать бы надо, — Катя даже думать не хотел, насколько тяжелый день ему теперь предстоит.

— А смысл? Через два часа вставать, — Сашка со вкусом зевнул и внезапно попросил. — Пианино. Ты сказал, что играешь. Сыграй, а?

— Пять утра, Саша. Я потом тебе сыграю. Честное пионерское.

Проснулся Катя на диване. Рука затекла, потому что в плечо приткнулся головой Сашка. Кажется, они решили посидеть, подождать, когда придет Тамара Павловна. Собственно, она Катю и разбудила, открывая своим ключом дверь.

Катя торопливо ткнул Сашку, чтобы просыпался, но тот протестующе замычал и заворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Сашка был такой теплый и мягкий, что Катя очень жалел, что приходилось его будить. Он бы оставил себе эти минуты, чтобы посмотреть на спящего Сашку, послушать тихое дыхание. Но Тамара Павловна уже звенела ключами в коридоре — судя по звукам, поставила сумку возле зеркала и разувалас,ь — надо было идти поздравлять.

— Саша, Саш! Просыпайся! — Катя тряханул Сашку за плечо и чуть не получил по носу.

— Извини, — Ссросонья Сашка хрипел, тер глаза. Повторил, пытаясь неловко улыбнуться. — Извини, я не хотел. Так…

— Мы проспали, Саш, она пришла уже!

Сашка чуть не подлетел на диване. На кухню они успели раньше домоправительницы, которая отлучилась в ванную вымыть руки, и встретили ее во всеоружии — с тарелкой пирожных в руках. Тарелку держал, конечно, Сашка. Шипел раздосадованно:
— Бля, мы же хотели вареньем еще, сверху, чтобы красиво было!

Катя стоял за Сашкой и не знал, что их ждет. Судя по тому, что на любимое место в этом доме — кухню — Тамара Павловна не торопилась, настроение у нее было преотвратное. Когда услышал шаги, Катя похолодел и шепнул Сашке на ухо:
— Мы цветы забыли!

Катя корил себя за то, какой он идиот. Но было поздно что-либо делать, шаги приближались. Как только домоправительница (и вправду невероятно мрачная) показалась в дверях кухни, Сашка заголосил дурацкую песенку про “хеппи бездей ту ю!” Катя скривился, но подтянул.

Тамара Павловна замерла в дверях, охнула, схватившись за грудь. Переводила ошарашенный взгляд с Кати на Сашку и обратно, явно ничего не понимая, выговорила, едва слышно:
— Мальчики, так ведь и до инфаркта недалеко! Я дама уже в возрасте! Я думала, вы на работе. Время то уже...

— И ничего не в возрасте! — торопливо заговорил Сашка. — Вы еще огого! С праздником вас!

Сашка заливался соловьем и краской. Катя смотрел на его розовые уши и тоже понимал, что краснеет.

— Что это, Александр?

Тамара Павловна быстро пришла в себя, и в ее голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые заставляли Катю нервно ежиться. Он вспомнил, как она оскорбилась, когда он посмел однажды подарить ей павлово-посадский платок. И сейчас ему очень хотелось зажмуриться, пока Сашка бодро рапортовал.

— Пирожные для вас, мы сами пекли! Честно сами! Всю ночь. И кухню вымыли, вы не переживайте…

— Что сами, вижу, — Тамара Павловна взяла-таки с тарелки пирожное, скептически осмотрела, но рискнула надкусить.

Сашка замер на месте и, кажется, затаил дыхание, ждал реакции.

— Вкусно. Спасибо.

Кате резко стало неуютно, как будто до этого было уютно: в глазах домоправительницы предательски блеснули слезы, а это был совсем уж нонсенс — она сохраняла невозмутимость во всех ситуациях, даже когда Катю на ее глазах у подъезда подстрелили. Сама его перевязала, сама вызвала “Скорую” и все время до приезда врачей отчитывала Катю за неосторожность.

— Тамара Павловна, а хотите, я вам сыграю? — Катя просто не знал, как еще сгладить неловкость. Он не выносил женских слез. Подумал вдруг, что надо было оставить кухню немытой, чтобы она на нее переключилась.

— Сыграйте, Катя. Я давно не слышала вашей музыки. И в этой квартире — ни разу.

Катя давно не играл “На сопках Маньчжурии”, он в начале даже взял несколько неверных аккордов, но потом пальцы сами вспомнили, и мелодия потекла. Инструмент, несмотря ни на что, ему достался отменный, прощал и невнимание, и отсутствие ухода. Сашка присел рядом с Тамарой Павловной на диван, слушал завороженно, даже забыл про пирожное в руке, отметил Катя с улыбкой. Сам не заметил потом, как унесла музыка, как отключила его от реальности. Действительно давно не играл, отвык.

Сашка уснул, удобно устроившись на плече у Тамары Павловны. Будить его та не позволила, так посмотрев на Катю, что тот даже и подойти не рискнул. Только Сергею сообщение скинул, что у Сашки сегодня отгул за свой счет. А еще было обидно, что его игра сработала как снотворное. Так, самую капельку. Обидно и смешно.

— Спасибо за поздравление, Катя. Мне очень приятно, правда.

— Я цветы забыл купить, простите, — Катя прикоснулся губами к руке.

— Я не люблю, ты же знаешь.

Тамара Павловна позволяла себе переходить с ним на “ты” крайне редко, в совсем уж исключительных случаях. Катя прекрасно помнил, как она шипела ему: “Не закрывай глаза, не смей!” — когда он едва не истек кровью. Сейчас для нее, очевидно, тоже был исключительный случай. Катя мысленно поблагодарил Сашку, сам бы он никогда не додумался до этого простого, но верного шага, не решился бы.

Уже закрывая дверь, услышал, как Тамара Павловна на кухне мурлыкает себе под нос, напевая какой-то романс. На сердце было тепло, на душе приятно, будто и не было бессонной ночи. Горы был готов свернуть, а не шеи долбанутым клиентам. Уже позже, спускаясь по лестнице, подумал, что все было слишком хорошо, слишком спокойно. Предчувствие кольнуло и тут же отпустило.

***

Когда Сашка открыл глаза, он даже не понял, утро сейчас или вечер, и сколько он вообще проспал. Он прислушался, в квартире царила тишина. Потирая затекшую руку, поплелся на кухню, жутко хотелось пить. Как-то незаметно для себя он поел, готовила Тамара Павловна все же волшебно, и перед отбивными он просто не смог устоять, утащил одну со сковороды прямо руками и сжевал там же, стоя возле плиты. Благо, ругаться на его некультурное поведение было совершенно некому.

Чуть не подавился, когда вспомнил, что вообще-то прогуливает. Нужно было набрать Сергея и срочно что-то сказать, извиниться, хотя бы. Про больничный наврать, может... Номер набирал трясущимися руками, врать Сашка не умел и не любил. И подводить Сергея очень не хотелось, тот был отличный мужик, строгий, но справедливый.

Долго крутил потом трубку в пальцах: отгул, значит. За свой счет, значит. То есть, у него официально выходной посреди недели и можно смотаться в город. Или нет, можно сходить купить чипсов и завалиться на диван с приставкой? Или книжку дочитать, на которую никак не хватало времени, а уже пора было возвращать.

Сашка чувствовал себя странно. Бродил по квартире и никак не мог решить, чем заняться. Ноги будто сами принесли его в комнату с пианино, он плюхнулся на диван и уставился на инструмент. В памяти тут же всплыла утренняя картинка.

Катя играл. Тонкие пальцы порхали над клавишами, музыка лилась, заполняя комнату, заполняя легкие, так, что было трудно дышать, выплывала волнами на улицу через распахнутое окно. В Питере была осень. А у Сашки на душе и на сердце — весна.

Сашка смотрел тогда на Катины пальцы, на лицо, отрешенное, с полуприкрытыми глазами и легкой улыбкой на губах, и отчаянно хотел, чтобы это никогда не заканчивалось, чтобы Катя играл. Только для него. Хотелось остаться в этой комнате и всей вселенной наедине с ним навсегда. Сашка так глубоко погрузился в себя, стараясь сохранить мгновение, что не заметил, как уснул. А сейчас вспомнил, отчетливо до боли, как он боялся, что через пару минут все закончится и волшебство момента испарится.

Он встал и подошел к пианино, поднял крышку. Коснулся клавиш, осторожно, будто в попытке ощутить тепло Катиных рук. Глупо, конечно. Вообще, все это было глупым, и Сашкина влюбленность тоже. Он даже вздрогнул, поняв, что впервые честно назвал свое чувство. А как еще это было назвать? Он был влюблен, так мучительно, впервые в жизни. И совершенно не знал, что с этим делать. В собственных эмоциях разобраться не получалось. Катя ему нравился, это точно. Но Сашка и представить не мог, что он подпустит к себе кого-то настолько близко. Даже думать об этом было трудно, а уж говорить и делать что-то — вообще невозможно. Он знал, что Катя не представляет угрозы, не причинит вреда, но тело не верило, жило своей жизнью, защищаясь, так, как Сашка привык.

Звуки его завораживали, Сашка еще раз провел по клавишам. В этом он тоже завидовал Кате. Сашка всегда хотел научиться играть на гитаре. Ему даже купили свою, подарили на одиннадцатый день рождения, вот только освоить ее Сашка так и не успел. А в детдоме и после — уже не до того было. Да и желания не было.

Сашка захлопнул крышку пианино, почти зло, и решил, что сидеть дома в редкий свободный вечер — глупо. Кто знает, когда Катя соизволит вернуться и куда поехал. Может, к этой своей Марине, про которую Сашка только мельком слышал. Признаться себе, что уже скучает, Сашка просто не мог. Накинуть на себя куртку и сунуть в карман сигареты было делом пары минут. Уже в дверях Сашка спохватился, что забыл нож. Пришлось возвращаться, без него он никуда не выходил.

Сашка купил мороженое, шел вдоль канала и бездумно смотрел на воду. Ему нравился Питер, даже такой, мрачный и дождливый, с почти сбивающим с ног ветром. Сашка глубже запахнул куртку, выбросил палочку от эскимо. Что-то было не так. Он вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд: так не смотрят случайные прохожие, и девчонки тоже. За ним следили, и похоже, давно. Может даже, от самого дома вели. Хотя вполне вероятно, это было всего-навсего Сашкиной паранойей. Надо было проверить.

Сашка, не торопясь, перешел улицу и нырнул в ближайшую подворотню. Залетел в подъезд, как раз поймал выходящую маму с ребенком, поднялся на пару этажей. В окно он увидел, как во двор вошли двое, осмотрелись и двинулись дальше — дворик был проходной. Сашка это прекрасно знал, часто срезал здесь путь на работу. Выходить Сашка не спешил, поднялся еще выше на пару пролетов, закурил. Руки тряслись. Он подумал, набрал Катю. Доставлять ему проблем не хотелось, только ближайшие месяцы он сам был главной Катиной проблемой. В конце концов, Катя сам это сказал. Так что надо было его предупредить о том, что за Сашкой “хвост”, и скорее всего — люди Степанова. Кроме него, в этом городе у Сашки врагов не было. Да и не сдался он никому больше, слишком мелкая сошка.

Катя его озадачил. На звонок ответил сразу, будто ждал, чьего вот только, интересно. Выслушал сбивчивый Сашкин рассказ и велел приехать в центр, к чебуречной рядом с Финляндским. Домой возвращаться запретил. Сашка старательно петлял по дворам, а потом нырнул в метро.

Катя сидел на лавочке и читал газету, а может, просто прятался за ней. Ни Алексея, ни машины рядом не было.

— Давай поподробнее, Саша, — велел Катя, аккуратно складывая газету, когда Сашка уселся рядом и вытянул гудящие ноги. — Про слежку и остальное.

Сашка рассказал, как помнил. Хмурился, пытаясь припомнить все как можно точнее.

— Слушай, а они ведь, получается, каждый день там стояли, что ли? Я ведь только вышел, и сразу на хвост сели.

— Возможно, Саша. Возможно…

Катя педантично разглаживал уголки газеты. Сашка буквально видел, как крутятся у того в голове шестеренки. Потом Катя куда-то звонил, что-то уточнял. Читал сообщения, прилетающие на пейджер, и хмурился все больше.

— Саша. Не хочется озвучивать такие новости, но похоже, нам пиздец, — Ппдытожил в конце концов Катя, безмятежно уставившись в небо, затянутое низкими тучами.

Сашка открыл рот. Такого — и по смыслу, и такими словами — он от Кати услышать никак не ожидал.

— Что? Почему? — Сашка прокашлялся, голос отказал. — Что случилось, Кать?

— Степанов случился, чтоб ему! — Катя прошипел что-то, явно матерное, но Сашка даже не успел понять, на каком языке. — Арсен при смерти, и Виктор решил играть ва-банк: пока всех трясет, избавиться от меня, ну и тебя... приватизировать. Домой нам идти нельзя. Да и из города надо выбираться как можно скорее и как можно дальше. Пока у города не появится новый легитимный хозяин, шакалью тут будет раздолье. А Витя Доберман мне не по зубам. К сожалению.

Катя внезапно усмехнулся:
— Рановато он рыпнулся. Горит, видно, у человека.

Катя посмотрел на Сашку так, что тому почему-то разом стало жарко. Чтобы скрыть смущение, он спросил:

— И теперь что?

Сашке внезапно до слез стало жалко той квартиры, куда теперь нельзя было вернуться. Пусть она была не его, пусть рано или поздно он должен был ее покинуть, но на какое-то время он позволил себе называть ее домом, хотя и знал, что это глупо и бессмысленно. И сейчас было горько.

Катя в ответ на его вопрос пожал плечами. Сидел, все также глядя в небо.
— Я пытаюсь придумать, Саш.

— Я знаю, пошли. Здесь недалеко. Люди Степанова в жизни не найдут, — Сашка сам не понял, как схватил Катю за запястье и, буквально сдернув с лавки, потащил за собой.

***

— Там пересидим, там нас искать не будут, — Сашка говорил это уверенно, всю дорогу, пока ловил попутку, пока они поднимались по обшарпанной лестнице, пока трезвонил в дверь.

Им быстро открыли. Катя сразу подметил, что Сашку тут хорошо знали и даже, кажется, были рады видеть. Сам Катя был несколько шокирован, не тем, что они оказались в борделе, а тем, какая это была дыра. И девушки… Мда. Не Марина, конечно. И к таким интерьерам Катя, честно говоря, не привык. Но комнату им дали быстро, вполне чистую и уютную. И даже услуги местных фей не особо навязывали. Девчонка, которая уступила им комнату, так тепло обняла Сашку, что у Кати горячо и больно кольнуло сердце. Ревновать было глупо, он это понимал, но никуда от своих эмоций деться не мог.

У них была комната, бутылка водки, какие-то фрукты в вазе, шоколадки и пачка печенья. И их обещали не сдавать. Пиздец. Катя рассматривал комнату во всех подробностях, хотя в этом не было никакого смысла. Он сидел на кровати, Сашка, замер возле шеста для стриптиза, который воткнули сюда, очевидно, для красоты и антуража.

— Кровать здесь одна, — Сашка сказал это очень задумчиво и так же задумчиво сделал шаг и осторожно уселся на кровать рядом с Катей.

— Неудивительно. Полагаю, тут обычно не почивают с удобствами, а… трахаются.

Катя не знал, куда деть руки, поэтому сложил их на коленях, держа на виду. Ему не нравилось поведение Сашки. После того как девица, предоставившая им кров, вышла из комнаты, Сашку покинула вся его уверенность и бравада. Мальчик устал, и теперь это было видно. Катя тоже устал. И так он еще никогда в жизни не боялся, потому что теперь приходилось бояться не только за себя. И за Сашку ему, пожалуй, было в разы страшнее.

— А мы что будем?

— Что будем? — Катя, задумавшись, упустил нить разговора и пришлось переспрашивать.

— Мы будем трахаться или почивать?

Катя поймал себя на том, что его рука уже потянулась, чтобы потрогать Сашкин лоб: не заболел ли тот, мотаясь полдня по промозглой улице. Сашка не дернулся и не отстранился. И лоб у него был теплым. Обычным. А вот Катя, наверное, заболел, потому что не убрал руку, а осторожно, боясь спугнуть, вел ладонью по лицу, остановился на щеке, робко скользнул большим пальцем по Сашкиным губам. И все это без единой мысли, только по велению сердца. Рука будто двигалась сама.

И Сашка… В кои-то веки не отшатнулся, а просто смотрел, внимательно и серьезно, в самую душу. Он ждал ответа, поэтому Катя сказал:
— Сначала есть. А потом… Потом как получится.

Сашка улыбнулся. Катя чувствовал его улыбку пальцами.

— Ночь здесь отсидимся, Саш. А завтра уедем. В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов.

— К какой тетке? В какой Саратов? — Сашка все также улыбался, но в глазах загорелось опасливое любопытство.

Катя слабо улыбнулся.

— Увидишь.

Пока Сашка разбирался с их ужином, Катя сделал телефонный звонок — Тамаре Павловне. Настоятельно велел в квартире не показываться, забрать деньги в известной ей ячейке в камере хранения и уехать на пару месяцев из города.

Сашка “накрыл поляну”, разлил водку, почистил мандарины, старательно разложил вместе с печеньем на блюдце. Катя даже присвистнул от такого благолепия. Есть действительно хотелось просто зверски. Кроме кофе с пирожными, с раннего утра он сегодня ничего не ел. После первой рюмки ситуация перестала казаться такой ужасной, страх разжал тиски и отступил вглубь подсознания. После второй отпустило уже обоих. Сашка, шало улыбаясь и размахивая руками, рассказывал, при каких обстоятельствах он познакомился с Настюхой, девчонкой из этой самой комнаты. История была нехитрая: один детдом, случайная встреча уже в Питере, Сашкино заступничество.

А после третьей, стащивший рубашку и майку Сашка под музыку, доносившуюся из соседней комнаты, пошел осваивать шест. Кате хотелось смеяться и плакать одновременно. Смеяться над собой и своими чувствами, плакать над Сашкой, которого три рюмки спиртного на голодный желудок буквально сбили с ног. Он болтался на шесте, как сосиска, куда делась его природная ловкость. Но Катю все равно от этой картины то и дело бросало в жар.

Оба смеялись. Сашка так просто ржал как конь, весело и задорно. Это, конечно, не добавляло ему изящности. Только веселье долго не продлилось, когда Сашка попытался изобразить соблазнительную улыбку и, неудачно крутнувшись на шесте, грохнулся на колени точно у Катиных ног, смех в комнате разом стих. Сашка таращился с пола снизу вверх, хлопал длиннющими ресницами, потеряв ориентацию в пространстве. Катя смотрел на него, зависнув во времени. Сашка был такой красивый, что от этого было больно.

— Больно? — вслух спросил Катя у Сашки.

Тот покачал головой, не отрывая взгляда, и даже не моргал. Будто гипнотизировал. Положил руки Кате на колени, привстал и потянулся к губам. У поцелуя был вкус мандарина и водки. Катя держал Сашкину голову обеими ладонями, зарываясь пальцами в чуть отросшие волосы, отвечал, позволяя Сашке вести, позволяя целовать его, как тому хотелось. Подумать о том, что сейчас стрельнуло в Сашкиной бедовой голове, можно было и позже.

Когда Сашка, наконец, чуть отвернулся, Катя его отпустил. Ладонями, но не взглядом. Сашка на него не смотрел, опустив голову. Катя видел, что у него покраснели даже уши.

— Хочу тебя, пиздец просто! — Сашка прошептал это тихо-тихо, с отчаянным, почти злым надрывом. Стукнул кулаком по полу.

— Саш, посмотри на меня, пожалуйста.

Сашка не смотрел, отворачивался, жмурился, как нашкодивший кот. Чучело-мяучело...
Катя ответил, как чувствовал:
— Я тоже тебя хочу. Тоже пиздец просто. Давно.

— И тебе не противно? — Сашка, наконец, поднял на него взгляд, больной и загнанный.

— Нет. И тебе не должно, Саш.

— Я грязный. И тебя пачкаю.

Катя коротко и раздраженно выдохнул, с Сашкиным самокопанием они тут просидят до морковкиного заговенья. Опустился на пол рядом с ним, притянул к себе, обнимая. Сашка не сопротивлялся, даже не дышал, кажется. Уткнулся лбом в Катино плечо, затих. Но его тело под руками было мягким, и Катя начал осторожно гладить его по спине, прошептал:
— Однажды ты мне все про себя расскажешь. А я расскажу про себя, и мы решим что с этим делать. А сейчас пойдем спать, а? Пожалуйста.

Сашка спать не собирался. Возможно, всему виной была водка, возможно, потрясения сегодняшнего дня, а может быть, Сашка просто решил идти до конца — Катя ощутил его горячую ладонь у себя в паху. И тут уж было не соврать, что ему не хочется. У него стояло с того момента, как Сашка эффектным — ну как самому Сашке, наверное, казалось — жестом стащил с себя майку и бросил ее на пол.

— Саш! Саша? — Катя не знал, что делать. Замер, припертый к стенке и фигурально и буквально. Прикасаться к Сашке сейчас он боялся, чувствовал себя сапером: тронешь не тот провод — рванет, уничтожая все.

А Сашка уже расстегнул ему молнию на брюках, скользнул ладонью в трусы. Катя подавился воздухом. Надо было убрать Сашкину руку, встать, отойти, не дать ему сделать то, о чем потом, на трезвую голову, он наверняка пожалеет, но такой силы воли у Кати, увы, не было. Сашка сжимал его член ровно так, как нужно, тяжело и жарко дышал в ухо, и Катя поплыл. Очнулся, когда Сашка взял его за запястье и требовательно притянул его ладонь к своему паху.

Дрочить в такой позе и только расстегнув ширинки было жутко неудобно. У Кати затекли колени и болела спина, в которую упиралась рама кровати, но это были мелочи, недостойные внимания. Сашка тихо охал и шипел сквозь зубы, жался ближе. Старательно работал рукой в ответ, так, что у Кати сбоило дыхание. Голова шла кругом и от выпитого, и от происходящего, все мысли о том, где они и какие у них проблемы, вымело из головы. Кончил Сашка внезапно и бурно. Просто упал на него, уткнувшись лбом в плечо, и тихо стонал на одной ноте, повторяя: “бля-бля-бля…” Под этот сбивчивый шепот Катя и кончил.

В душ Сашка сбежал первым. А когда Катя вернулся, уже лежал в кровати, завернувшись в покрывало чуть ли не с головой, и изо всех сил делал вид, что спит. Катя налил себе еще рюмку, выкурил пару сигарет, а потом лег в постель. Подгреб закаменевшего Сашку себе под бок, чтобы не прятался, обнял и тут же провалился в сон.

***

У троюродной сестры Тамары Павловны был дом в каких-то ебенях под Чебоксарами. Старый, но лучшего места, чтобы спрятатьс,я Катя не знал. Коротко сказал, что там их точно никто искать не будет. Сашка был с ним полностью согласен, жопой чуял, что из города надо сваливать подальше и поскорее.

Он проснулись чуть свет. Сашка нехотя выплыл из сна в теплых, таких надежных объятиях и рванул одеваться и умываться. Поглядывал краем глаза, как Катя, тихо и жестко разговаривая с кем-то по телефону, ходил по комнате в одних трусах, вспомнил, как вчера их стаскивал, и вспыхнул. Кто-то ждал Катю внизу у подъезда. Пока Сашка вызванивал Настюху, Катя успел спуститься и подняться обратно. Вернулся он с довольной улыбкой и невзрачной сумкой в руках. В сумке оказались деньги. Столько Сашка в жизни не видел, даже когда работал на Добермана. Через их бригаду столько не проходило.

— Возьми, девочке своей отдашь, — Катя бросил на кровать пачку купюр.

Сашка изумленно приподнял брови.

— Зачем так много-то?

— Саша, все должно оплачиваться и оплачиваться хорошо.

Сашка кивнул, с этим он спорить не собирался.

Из города уехали на попутке. Катя решил не рисковать и просто поймал машину, посулив водиле неплохую сумму, если тот докинет до ближайшего полустанка, где останавливаются электрички. Там уже добрались до ближайшего вокзала, купили билеты на поезд. Всю дорогу Катя не сводил глаз с двери купе, и Сашка тоже дергался, но повезло — хвоста за ними не было. Успели вырваться.

До деревушки пришлось добираться пешком. Рейсовые автобусы в эту глушь не заезжали, а попутку им поймать не удалось. Когда они через полтора часа хода увидели окраину — покосившиеся дома с просевшими крышами, огороды с высохшими бурьяном в человеческий рост высотой за местами упавшими изгородями, — стало понятно, почему за все это время мимо них не проехало ни одной машины, тут просто почти не осталось жителей. Они прошлись по единственной улице, длинной и извилистой. Сашка, вслед за Катей, с интересом и грустью смотрел в выбитые слепые окна: на некоторых домах, потемневших от времени и уходящих в землю, были удивительной красоты резные наличники.

— Теперь я точно знаю, что такое “унылое запустение”, — Катя улыбнулся ему, поежившись.

Они медленно шли по деревне, Катя пытался найти “дом в конце улицы, справа”. Ориентиры Тамара Павловна, что ли, выдала такие непонятные, или тут просто нельзя было ориентироваться? Сашке вот все дома казались одинаковыми. Между тем быстро темнело, пронизывающий ветер пробирал насквозь.

— Там, кажется. Вон, номер на заборе нужный, — Катя махнул рукой в сторону одного из домишек.

Откуда-то вдруг вылетела всклокоченная мелкая дворняжка и принялась кружить вокруг них, истошно лая и взвизгивая. Сашка подумал, что бедняга задохнется от стараний.

Пока Катя искал под крыльцом ключи, Сашка оглядывал двор. Мда, тут явно давно никто не жил, и, если они тут собираются хоть ненадолго остаться, во дворе надо будет все разгрести. Хотя бы в одну кучу весь хлам свалить, иначе они просто ноги переломают. Или сжечь. Сашка огляделся еще раз, пытаясь найти поленницу. Видимо, придется сегодня топить хламом, пока не разберутся, где тут что.

В животе бурчало. Последний раз они ели вокзальные чебуреки часов десять уже назад. Сашка сглотнул голодную слюну и чиркнул спичками, чтобы зажечь огонь в печи. Катя сидел на краю кровати и следил за ним, делал вид, что учится растапливать печь. Сашка чувствовал — даже не спиной, а всем собой — его взгляд, и под ним становилось теплее, хотя в доме едва ли было жарче, чем на улице: от дыхания шел пар.

В доме, по-честному, было совсем неуютно, даже Сашке, что уж про Катю говорить. Из кровати, перетряхнув матрас, они выгнали семейство мышей. Катя подходить к койке потом не хотел, только куда деваться? Спать тут больше не на чем было. Сашка готов был думать о чем угодно, только не о том, что снова проведет ночь с Катей. В одной кровати, в его руках. Хотелось до дрожи и до дрожи было страшно.

Катя, конечно, не боялся, но трясся тоже. Они оба тряслись от холода, когда забрались в кровать в одежде и даже накрылись дырявым ватным одеялом, ждали, пока печь прогреет дом. Сашка жался к Кате, радовался, что может оправдать это жуткой холодрыгой, и больше всего хотел просунуть ладони тому под пиджак, а еще лучше — под рубашку. Согреться. Потрогать. Катя будто услышал его, взял ледяную ладонь, сжал в своих, таких же ледяных. Губы у него тоже были ледяные, Сашка нашел их в полутьме, прижался губами, согревая дыханием. Вот так, не видя чужого лица и взгляда, почему-то было легче.

Катя засмеялся в поцелуй, прижал крепче. Пробормотал на ухо:
— Саш, а ты уверен?

— Что? — растерянно переспросил Сашка, замерев и попытавшись отстраниться. На мгновение его прошило страхом, что Катя сейчас скажет, что все это глупая шутка и чтобы он валил нахуй. Конечно, он не был уверен в том, что делает.

Катя не дал ему отодвинуться, наоборот, прижался сам, плотнее. Обжег дыханием шею.

— Насчет печки уверен? В доме тепло будет? Замерзнуть насмерть — это, конечно, самая легкая смерть, но я вообще-то планирую еще пожить. Есть, знаешь ли, масса вещей, которые совершенно необходимо попробовать.

Целоваться неспешно, осторожно изучая друг друга, оказалось волшебно. Катя обнимал его, почти целомудренно держа руки строго на пояснице, не опуская ниже, словно боялся испугать, и Сашка расслабился, совершенно потерялся в ощущениях. Жмурился от удовольствия, от невесомых, почти робких прикосновений, готов был замурлыкать, как кот. Беззвучно смеялся, когда Катя пытался поймать губами его ресницы, почему-то они не давали ему покоя. Ловил ответную Катину улыбку своими губами. Кажется, он так и уснул, ощущая легкие поцелуи на щеках и шее.

***

Ветер кружил листья, красиво так, совсем как в кино. Но Катя даже ради этой красоты не желал высовывать носа на улицу, октябрь был холодный.

А Сашке все было нипочем. Он стащил куртку и даже свитер, вспотел, пока рубил дрова, остался в одной майке. Катя смотрел на эту картину в окно, потому что оторваться было невозможно. И про чай в кружке забыл. И про нож в руке, с помощью которого пытался найденными на чердаке тряпками законопатить щели. Сашка велел утеплить дом. Раскомандовался… А Катя ничего не делал. Стоял соляным столпом возле окна, за ветхой занавеской в дурацкий цветочек, неизвестно как сохранившейся в доме. Смотрел, как ходят мышцы на Сашкиной облепленной майкой спине при каждом движении, как тот выдыхает перед тем, как ударить топором по полену. Выглядело это невероятно красиво. Охуенно. Катя поймал себя на том, что начал думать Сашкиными словечкам,и и беззвучно рассмеялся. Но это правда. Сашка был красивым, целиком и полностью, и так хотелось сейчас по этой мокрой от пота спине провести ладонями. Лизнуть соленую кожу. Прикусить у шеи — вот как раз там, где виднелась царапина. Катя ее оставил, нечаянно, потом пришлось зацеловывать и зализывать, извиняясь. При воспоминании о том, что было ночью, в паху потяжелело. Катя сглотнул и отвернулся от окна, механически продолжил законопачивать щели.

Что было ночью — вот это вопрос вопросов. Как и то, почему Сашка с самого утра сбежал на улицу. Как и то, захочет ли он это, эту ночь, повторить. Или пойти дальше… Катя вот хотел. Очень. Но сейчас никак не выходило. И пока Сашка будет цепляться за прошлое и, как уличный кот, шарахаться от малейшего его шажка вперед, ничего не выйдет. Сашка знал, что ему можно доверять и не стоит бояться, но боялся. Словно в такие моменты его тело реагировало первым, опережая разум, и Катя не понимал, что делать. Похоже, выход был только один: медленно, раз за разом, показывать и доказывать свою любовь, запастись терпением. Ждать.

Катя сгреб с подоконника старые газеты, пробежался рассеянно по странице взглядом: доклад съезда, местные новости, опасный преступник по кличке Резчик так и не пойман...

Сашка ввалился в дом, отдуваясь, с грохотом свалил возле печки охапку поленьев. Отошел к закутку, который они приспособили под кухню, жадно глотнул теплой воды из чайника, прямо из носика — чайник, помятый, но целый, они нашли в куче хлама во дворе. Катя демонстративно скривил губы, а Сашка пил и смеялся глазами.

На обед сегодня была картошка с хлебом. Как и вчера, как и позавчера. Картошку они обнаружили в погребе, и даже не особо проросшую. Хлеб раз в неделю по утрам привозила машина.

— Кажется, я бы сейчас убил за пироженку! Жуть как хочется сладкого! — Сашка вернул чайник на место, вытер ладонью рот.

— А я кофе хочу, — грустно сказал Катя. — Убил бы за чашку хорошего кофе.

Сашка стащил мокрую майку и натянул свой свитер. В доме, несмотря на все их усилия, было достаточно прохладно. По полу откуда-то тянуло холодом, так что они ходили в обуви.

— Есть сейчас будем, или отдохнешь? Там сварилось вроде, — Катя кивнул на печку.
Кто бы знал, что ему придется кухарить?

— Потом. Дрова сложить еще надо, — Сашка потер лоб. — И там это, соседка… Бабка какая-то во дворе маячит.

Катя уставился в окно, проследив за взглядом Сашки.

— И что, интересно, старой нужно? — Катя насторожился.

— Сейчас узнаем.

Сашка, не дожидаясь стука, пошел открывать. Из сеней раздались глухие голоса, Катя прислушивался, пока сливал воду с картошки.

Дверь хлопнула. Бабка бодро ковыляла к калитке, а Сашка вошел в комнату с очень странным выражением лица, почти плакал. То ли от обиды, то ли от досады.

— Что? Что такое? — Катя немного испугался, слишком уж у Сашки был похоронный вид.

— Котята. Она котят предлагала. Рыженький... и еще рыженький. И пятнистый! Вот такусенькие! — Сашка показал размер с половину своей ладони.

— И что? — Катя не знал, плакать ему или смеяться. Вот же чучело!

— Я сказал, нам не надо. Куда нам? Самим бы выжить. Ну она и не настаивала, посмотрела только как-то странно, перекрестила и ушла. Странная, в общем, бабка. Ладно, пойду, наверное, дрова сложу, пока снегом их не завалило.

Сашка ушел, но даже его спина выражала понурое отчаяние. Катя поклялся себе, что когда все наладится, он обязательно подарит Сашке кота. Такого же. На него похожего. Чучело-мяучело.

***

В первые же дни, проведенные в деревне, Катя отчетливо понял, что он городской до мозга костей человек, совершенно не приспособленный к этому суровому быту. Сашка, правда, сформулировал куда короче, сказав в сердцах, когда Катя свернул с печи кастрюлю, обжегшись и изгваздав весь пол.

— Да, Кать, руки у тебя из жопы.

Катя тогда неожиданно для самого себя обиделся. Сашка извинился потом, конечно, пряча улыбку. Тут, в деревне, за ним было интересно наблюдать. Он неуловимо менялся на глазах, ожил как-то, даже плечи распрямил. Теперь он взял на себя ответственность за них двоих, и в нем появилась уверенность в себе, которой не было в городе. Будто повзрослел разом, из мальчишки превратившись в мужчину. И этот мужчина нравился Кате все больше, сводил с ума.

— Ну что ты меня глазами сверлишь? — Сашка чистил картошку, а теперь повернулся, уставился вопросительно и негодующе.

— Любуюсь, — Катя улыбнулся, сказав чистую правду. — С ножом хорошо управляешься. Где научился?

Сашка коротко хмыкнул, возвращаясь к своему занятию.

— Научили. Пришлось научиться.

Катя не ждал, что Сашка продолжит, тот и так слишком много сказал. Ждал скорее, что тот замкнется и уйдет в себя, будет, как обычно, молчать до вечера. Но тот размеренно чистил картошку и так же, размеренно и отстраненно, говорил, будто рассказывая о ком-то другом, а у Кати волосы вставали дыбом.

— Я родителей рано потерял. Авария. Родных не было, тех, кто взять бы захотел. Так что детдом, ну ты знаешь уже. Там несладко было. Старшие над малышней издевались только так. Кого-то и трахали. И девок, и пацанов, кто посимпатичней. Зверинец — кто послабее, того нагнут. А я мелкий был, светленький, чистенький, из дома только, ну меня тут же к рукам прибрать и постарались.

Сашка чертыхнулся, сунул палец в рот — порезался. Тишина почти оглушала. Катя не знал, что будет правильнее, промолчать, или сказать что-то. Он очень боялся своими неуместными словами все испортить, и тогда Сашка снова замкнется, а ему надо было выговориться, вытравить то, что разъедало изнутри.

— Воспитателям плевать было, пожалуешься — пожалеешь. В изолятор отправят, а у взрослых ключи от него свои имелись. Так что… В общем, я не жаловаться. Не давался. Отбивался, как мог. Нос вот сломали. Дважды. Воспитатели даже в травму не повезли, само, мол, заживет. Я радовался даже после первого раза, думал, может, отстанут теперь от такого красивого, но стало только хуже. Сказали, жизни не дадут, сам приползу. В общем, лезть не лезли, били только, постоянно в синяках ходил. В столовке жрать не давали. Хотя там и так особо нечего было. Ждали, короче, что сломаюсь. Что сам... Там компашка одна была, они кражами промышляли.

— Ну вот я и сломался однажды. Не выдержал. Они меня в туалете перед отбоем подкараулили. На колени поставили. Пытались… Один нож достал, им грозился, — Сашка коротко хмыкнул.

— Резанул пару раз. Так, для острастки, поцарапал, считай. Штаны спустил, отвлекся, сука. Я нож умудрился у него выбить. Повезло. Ему в пах нож и всадил, ну куда достать мог, — Сашка рассмеялся. — Кровищи было… Весь кафель залит.

— Остальные разбежались тут же. Воспитатель прискакал. Этого — в лазарет, меня — в карцер. А нож я успел в сток на полу скинуть. Потом забрал, когда все замяли — а замяли быстро, воспитателям не с руки было сор из избы выносить. Этот... в нашем медотсеке и валялся, в больницу не повезли, так, коновала какого-то позвали, выжил чудом. Нашему директору, Вениамину Станиславовичу, чтоб его, совсем не улыбалось с ментами иметь дело. Бизнес бы погорел.

Катя не выдержал, встал с кровати, подошел, сел на табуретку рядом. Но молчал, прикусив изнутри щеку до крови. Сашка посмотрел на него, усмехнулся и продолжил исповедь:
— Я, как только выпустили, за ножом вернулся. Достал. Знал бы ты, чего мне это стоило... — Сашка брезгливо скривился. — Из рук потом не выпускал, всегда с собой носил. И теперь ношу. Пригождалось, знаешь ли. Я ведь магнит для уродов, постоянно всякие цеплялись. Везде. Степанов не первый. Думаю, может, со мной что не так? Может, я с детства такой, что все руки тянут, а? Раз уж я с тобой...

Сашка замолчал, ссыпая картошку в закопченную кастрюльку, которую потом со злым грохотом поставил на печь.

— Саш… — Катя так и не придумал, что сказать, но молчать уже было нельзя.

— Меня Женей зовут. На самом деле. Я после детдома имя и фамилию сменил, чтобы не вспоминать лишний раз.

— Казимир, — Катя постарался улыбнуться, называя настоящее имя. — Будем знакомы.

— Так вот почему бабуля тебя Казиком называла! А я всю голову сломал, все пытался понять, за что она тебя так! — Сашка наконец улыбнулся светло, искренне, и у Кати чуть отлегло от сердца.

— Все с тобой нормально, Жень, — Катя споткнулся на непривычном имени, Сашка рукой махнул, мол, зови, как привык. — Просто некоторых… сложно назвать людьми. Это они грязные, не ты.

Сашка кивнул, посмотрел вдруг так, что Катя растерялся, будто глядя в самую душу, и снова кивнул. Не Кате, уже самому себе, решая для себя что-то.

А потом, словно встрепенувшись, полез за печь за чем-то.

— А ты зря говоришь, что я не грязный. Не знаю как с тебя, Казик, а с меня вот грязь прямо сыплется. Помыться бы! Я где-то тут шайку видел. Тазик такой...

— Бога ради, Саша, зови меня Катей. Мне Александры Федоровны хватает. И ты прав, помыться не помешает. Воняем-с… В душ бы. Кстати, я знаю, что такое шайка. Читал.

Катя сморщил нос, и Сашка громко фыркнул.

— Тут бани-то нет, Кать. Какой душ? Тазик вон — все удобства.

— Дере-е-евня… — Катя застонал в голос, совершенно непритворно.

***

Плескаться в тазике было тем еще экспириенсом. Катя изо всех сил старался даже не коситься взглядом на Сашку, который, раздевшись, наливал горячую воду из ведра. Спрятаться в маленькой комнате было ровным счетом негде. Но Сашку его присутствие вроде как не волновало, или он просто делал вид, что ему все равно, даже мурлыкал себе под нос что-то веселенькое. С одной стороны, Катя был рад, с другой — стоило представить себя на месте Сашки... Сашка ведь будет смотреть. Совершенно точно будет: любопытный, да и воспитание там…

Он совсем ушел в свои мысли и даже вздрогнул от неожиданности, услышав Сашкин голос:
— Польешь мне сейчас?

Катя лил воду на Сашкину макушку и немножко умирал. Сашка довольно фыркал. Тазик был ему сильно маловат, но выбирать не приходилось. Они и так устроили на кухне потоп, часть воды уходила в щели в досках: Катя отчетливо слышал веселую капель.

— Ну вот! Теперь можно жить! — Сашка стряхивал ладонями с волос воду. Бодро растирал спину своей же майкой, волосы у него на голове топорщились ежиком, а глаза хитро блестели.

— Давай, Катерина, теперь твоя очередь чистоту наводить!

Сашка явно понял, что Катя выбит из колеи, и норовил поддеть.

Катя с тоской окинул взглядом таз и мокрый пол.

— Будто у меня выбор есть, Александр. Вы же меня грязным в свою чистую постель не пустите.

Катя с удовольствием наблюдал, как Сашка разом заливается румянцем: щеки, шея, грудь. Но глаз тот не прятал и взгляда, нахального и жадного, не отводил. Пришлось под этим взглядом раздеваться. И мыться тоже.

Сашка смотрел. Катя сам не понял, в какой момент тот начал принимать самое активное участие в его помывке. Гладил ладонями спину, плечи… То ли мыл, то ли трогал, впервые касался его так открыто и изучающе. Катя вздрагивал и гусиной кожей точно покрывался не от сквозняка, а от Сашкиных робких прикосновений.

Надолго Катя мытье в таких спартанских условиях растягивать не стал, как бы ему этого ни хотелось, у них уже зуб на зуб не попадал. Так что он наспех вытерся и потянул Сашку за собой в постель, укрывая обоих одним одеялом. Катю пьянил этот диссонанс, огненный жар распирающего желания изнутри и озноб снаружи. Сашка, похоже, ощущал что-то подобное, у него была эрекция. Катя даже свое возбуждение ощущал не так явно, как чужое желание, так он был настроен на Сашкины эмоции. Сашка хотел его, совершенно точно, и в то же время боялся. И боялся бояться, и еще больше хотел. Катя не знал, что делать со всем этим эмоциональным коктейлем, что читались на бледном Сашкином лице, в горящих глазах. Его заметно колотило, Сашка чуть не плакал от переполнявших чувств. Катя боялся к нему прикоснуться, казалось, тронь — и струна порвется.

Катя не трогал, просто притянул Сашку к себе целиком всего, дышал, стараясь держать спокойный, ровный ритм. Когда Сашка расслабился в его руках, Катя позволил себе легко коснуться губами его виска, и даже от этого мимолетного прикосновения Сашка вздрогнул, но не отпрянул, вжался в Катю сильнее. Горячо дышал в шею, а потом взял Катю за руку и, сжав ладонь, потянул к своему паху. Катя не мог на него насмотреться — на плотно зажмуренные глаза, на закушенную нижнюю губу, на маленькие бледно-розовые соски, — не мог насытиться прикосновениями. Сашка был горячим, огненным, член уже был влажным — так сильно его хотел. Катя догадывался, что Сашке сейчас хватит пары движений ладонью, но самому Кате нужно было больше, поэтому, повинуясь минутному порыву, он скользнул ниже, и, под хриплый вскрик, не давая себе ни секунды на раздумья, вобрал в рот Сашкин член.

Для них обоих сегодня такое было впервые. Сашка вцепился ладонями ему в плечи, больно, до синяков, то ли хотел оттолкнуть, то ли боялся, что Катя остановится. Катя останавливаться не собирался. Слушал загнанное Сашкино дыхание, впитывал пальцами дрожь его тела и думал, что новый опыт оказался… волнующим. Кате нравилось. И чем дальше, тем больше он наслаждался процессом. Вбирал в рот солоноватую упругую головку, трогал языком, пытался взять глубже. Сосал, почти забывшись. Собственное удовольствие накатывало волнами, охватывало плотной тягучей пеленой — Катя такого еще никогда не испытывал. Сашка дрожал под ним, стонал тихо, сквозь зубы. Катя чувствовал, что ему нужно еще совсем немного. Кажется, Сашка и сам от себя не ожидал — Катя едва успел отстраниться. Облизывался, растирал по члену и паху вязкие капли и сожалел, что отстранился.

Сашка валялся тряпочкой, дышал заполошно, так, что грудь вздымалась.

— Извини, — сказал, почти задыхаясь. — Извини! Я...

Катя вытянулся рядом. Трогал языком собственные губы, жутко хотелось целоваться. Катя был в ахуе. Именно так, пользуясь Сашкиным лексиконом, он себя ощущал, точнее не скажешь. В тотальном ахуе. Хотелось целоваться и трахаться тоже хотелось. Правда, он был уверен, что полноценного полового акта сегодня никак не получится. Сашка не был готов, да и лубрикантов в эту глушь они как-то не захватили. Впрочем, Катя был согласен на малое. Но… С Сашкой все было сложно. Вот и сейчас тот снова откровенно морозился, не зная, что делать, и что он Кате сейчас должен. Этот товарно-денежный рыночный подход ко всему в жизни иногда Катю откровенно бесил. Сейчас — особенно.

— Лежи, отдыхай, — Катя улыбнулся. — Я вполне могу справиться сам, уверяю тебя.

Сашка гневно зыркнул на него из-под светлых ресниц. Так было лучше. Все, что угодно было лучше, чем вот это желание вернуть долг, переступив через себя, просто потому что вроде как надо. Катя не хотел, чтобы Сашка себя ломал или пересиливал. Одна его искренняя улыбка стоила дороже всех услуг сексуального характера из чувства долга или даже благодарности. Так — Катя не хотел. Он провел ладонью по Сашкиному вспотевшему плечу, с удовольствием отметив, что тот не вздрогнул, не отодвинулся, остался расслабленным и податливым, даже потянулся неосознанно за Катиной ладонью. Приутихшее было желание от этого мимолетного движения навстречу вспыхнуло с новой силой.

— Саша. Сашенька! Что же ты со мной делаешь... — Катя шептал это, не отдавая себе отчет в том, что именно произносит. Не мог молчать. Просто говорить хотелось так же сильно, как хотелось трогать.

— Повтори!

Сашка смотрел на него плывущим ярким взглядом и настойчиво выговаривал:

— Повтори, Кать! Катя...

— Саша. Сашенька. Санечка. Сашечка.

Катя шептал и целовал. Целовал и шептал. Плечо. Ключица. Сосок. Внутренняя сторона локтя. Сашка вздрагивал на каждый поцелуй и тянулся за каждым — ничего не мог с собой поделать, стонал на выдохе. Казалось, ему почти больно, почти до слез, словно нежность была для него невыносимой пыткой. Сладкой. Катя ждал, когда Сашка его остановит. Ему стоило лишь сказать.

Сашка сказал. Прошептал, с огромным усилием, заставив себя собраться:
— Перестань, пожалуйста! Прекрати! Я так не могу! Я… не стою...

Катя приподнялся на руках и снова его поцеловал. У самого уголка рта. Долго смотрел в глаза, тревожные, пасмурно синие, прошептал в припухшие губы, задыхаясь:
— Са-а-а-ашенька!

Сашка коротко простонал, вцепился Кате в плечо мертвой хваткой, уставился в глаза так, будто впервые видел, изумленно и неверяще. Выдохнул неровно, и Катя почувствовал, как осторожно сжимается рука на его члене, неловко обхватывает и гладит горячая ладонь. Сашка, не отрываясь, смотрел ему в глаза, и Катя не знал, с чего его кроет, больше, от движений ладони на члене, все более уверенных и резких, или от прозрачного потемневшего взгляда, вынимающего душу. Когда Сашка приподнялся и впился ему в рот жарким требовательным поцелуем, Катя кончил, невольно прикусив ему губу до крови.

Уснул Сашка у него на груди, умудрился вывернуться и устроиться сверху, как настоящий кот. Было неудобно и слишком жарко под тяжестью его тела, но Катя не смел пошевелиться. Так и провалился в сон, слушая ровный гул Сашкиного сердцебиения.

Утром в окно постучали, и Катя привычно сунул руку под подушку, взять пистолет, а наткнулся там на руку Сашки, который, тоже по привычке, полез за ножом. Но и то и другое лежало на столе. Как вчера сложили перед гигиеническими процедурами, так и оставили. Расслабились. Катя мысленно отвесил себе подзатыльник. Сашка вытянулся в струнку вдоль окна, как был, голым, настороженно пытаясь рассмотреть, кто пожаловал. Потом лицо его посветлело, он успокоенно кивнул и шепнул одними губами: “Бабка”. Катя быстро натянул одежду и пошел проверять, что соседке опять надо с утра. С неделю уже не заходила…

Разговор с бабкой вышел короткий. Но пока Катя его напряженно обдумывал, выкурил целых три три сигареты и не заметил, как. Стоял с сигаретой, пока на улицу не выглянул обеспокоенный Сашка.

— Кать! Катя, бля! Да что случилось-то? Ушел и пропал! — Сашка рассерженно шипел. В этой глухомани было так тихо, что повышать голос казалось преступлением.

— Ничего, — Катя аккуратно затушил сигарету в старой консервной банке, приспособленной под пепельницу. — Степанов здесь. Нас ищет.

Сашка побледнел так, что на носу выступили обычно не заметные веснушки.

— Здесь? Где здесь?

— На окраине. Заблудились, похоже. Как мы тогда.

— Как, блядь, он нас вообще нашел?

— Не знаю. Потом выясним. Пошли. Тебе нужно спрятаться, — Катя взял Сашку за плечо, но тот вывернулся, отшатнулся, смотрел исподлобья.

— Схуяли?

— Саша. Не спорь, времени нет. Я не смогу спокойно работать, если буду о тебе беспокоиться.

— То есть? — бледный Сашка с горящими праведным возмущением глазами был чертовски красив. Не время было, но Катя не мог не залюбоваться.

— То есть.

— Я, значит, только мешать буду?

— Саша.

— Иди нахуй.

Катя мысленно застонал. Вспомнил прошлую ночь и чертыхнулся: в этих ебенях он только и делал, что стонал. А ситуация, меж тем, складывалась нехорошая. Они собирались спрятаться, планировали отсидеться, а не сражаться, и оружия у них почти не было. Не считать же Катин пистолет с парой обойм за серьезное оружие? Без машины шансы сбежать стремились к нулю. Зря Катя решил, что тачка им не нужна.

Оптимальным вариантом было залечь и отстреливать тех, кто сунется, по одному. Бабка сказала, что приезжих четверо, были на двух машинах. Но Степанов вполне мог отдать приказ сжечь дом, числилась за ним парочка таких историй, Катя помнил. А потом перевел взгляд на Сашку, и сердце стукнуло — нет. Виктор такого приказа отдавать не будет, Сашка был ему нужен.

— В дом пошли, — Сашка на него даже не оглянулся, сказал, как отрубил, и скрылся за дверью. Прятаться он точно не собирался.

В доме Сашка первым делом забаррикадировал дверь кроватью. Вернее, попытался. Это чудовище и вдвоем было трудно сдвинуть с места, и, после того, как они ее дотолкали, Катя чувствовал себя так, будто после дня в спортзале.

Пока Катя переводил дух, Сашка подошел к нему, подкрался со спины. Сграбастал за воротник рубашки, разворачивая к себе, впился в рот грубо и жадно. Дыхание разом перехватило.

— И что это было? — Катя трогал свои губы, рассматривая непривычно серьезного Сашку.

— На прощание, — Сашка криво улыбнулся. — Вдруг, потом не успеем.

— Саша, иди нахуй, — Катя сказал это с чувством. По слогам.

— Обязательно. С удовольствием. Вчера же так и не получилось.

Не то место, не то время, но от этой простой фразы Катю разом бросило в жар.

— Получится. Обязательно.

Шум мотора Катя услышал первым. Глянул на Сашку — тот сидел на полу у стены, сжав зубы, бледный и злой.

Потом одновременно начали ломиться в дверь и в окно, то зазвенело, разбиваясь. Катя выстрелил, почти не целясь. Не убил, но из строя вывел. Людей у Степанова осталось трое.

— Токарь! Может, по-хорошему выйдешь?

Выкрик Вити Добермана резанул уши. Катя не сдержался, выстрелил на звук. Сжал губы — плохо, поддается эмоциям. Патрон зря потратил.

— Выйдешь — и Катю я отпущу. Не выйдешь — считай, сам его убьешь.

Катя перехватил растерянный Сашкин взгляд, зло мотнул головой, прошипел:
— Не вздумай.

— А может, вы зайдете, Виктор Борисович? — заорал вдруг Сашка. — Тут и поговорим. Вам своих людей не жалко?

Катя ждал, что сейчас в дом снова будут ломиться, через окна, нападающие поняли, что дверь им не выбить. Но на улице стало тихо.

— Надеюсь, они нас не спалят?

Сашка улыбнулся, думая, что пошутил, а Кате поплохело.

Время тянулось медленно. С улицы не доносилось ни звука. Рассмотреть тоже ничего не получалось — начала мести поземка. Оставалось только надеяться, что Степановским парням надоест морозить задницы и они свалят. Слабая, конечно, надежда, самому Вите вряд ли надоест, Доберман своего не упустит. Поэтому Катя ждал. Слушал улицу, прикрыв глаза и исподтишка наблюдая за Сашкой. Ходить по дому Катя ему категорически запретил, но сидеть на месте у Сашки не получалось. Он ползал под окнами и периодически осторожно выглядывал, пытаясь высмотреть, что творится на улице.

— Они что-то таскают.

Сашкин хриплый шепот в тишине показался Кате криком. Он подполз к Сашке, выглянул в окно.

— Да. Дверь барикадируют.

Про то, что рассмотрел у одного из мужиков в руках канистру, Катя промолчал.

— И окно тоже! — пока Катя изучал улицу, Сашка успел добраться до дальнего окна и вернуться, смотрел встревоженно.

— То есть, они нам оставляют единственный выход — вот это окно. Значит, все же будут выкуривать. Виктору надоело ждать.

— Блядь! Ну хоть погреемся! — Сашка коротко и нервно рассмеялся, зябко повел плечами. С разбитыми окнами в доме и правда быстро стало холодно.

Катя попробовал поймать кого-нибудь в прицел. Не получалось. Люди Степанова знали свое дело и под пулю не лезли.

Когда запахло дымом, Катя досадливо поморщился, а Сашка побледнел так, что Кате впервые за этот день стало страшно. Крикнуть “Стой” он не успел — Сашка молча сиганул в окно. Катя рванул было следом, но люди Степанова начали стрелять. Звуки выстрелов слились с грозным окриком Виктора и испуганным вскриком Сашки.

Катя лежал под окном и пытался выровнять дыхание, ему нужна была трезвая голова. В ближайшие часы Сашке, скорее всего, ничего не грозило, Витя еще не скоро... наиграется. Максимум, ударит пару раз.

Люди Степанова сглупили, начав стрелять, и Катя слышал, как Виктор еще раз коротко рявкнул матом. Если бы Катя выпрыгнул, его бы тут же сняли, и у Степанова уже был бы праздник, а теперь оставалось ждать, пока огонь заставит его выйти.

Сашка что-то кричал, Катя не мог расслышать. Самому ему сказать было нечего и предложить Степанову тоже было нечего, тот и так почти получил все, что ему было нужно. Виктор хотел разом убить двух зайцев — и Сашку забрать, и от Кати избавиться. Виктор прекрасно понимал, что Катя и такие, как он, не дадут ему в полной мере развернуться в городе. Витя Доберман вел свою игру в мутной воде текущей перетасовки сил, собираясь в любом случае остаться в выигрыше.

Заурчал мотор. Катя осторожно выглянул в окно лишь для того, чтобы проводить джип взглядом. Что Сашка пообещал Степанову, чтобы тот оставил его здесь, живого?! Сашка, Сашка…

Катя сидел у стены, обхватив голову руками. Где-то рядом гудел огонь, а Катя не знал, что делать. В городе он Сашку уже не увидит и не вытащит. Без шансов. И Степанова не достанет. Нужно было что-то срочно придумать. Катя стянул с кровати подушку, швырнул в окно — раздался выстрел. Значит, Виктор обманул Сашку, живым Катя ему нужен не был. Этого следовало ожидать. Один или двое? Скольких своих псов Витя здесь оставил? От дыма становилось трудно дышать, и Катя подполз ближе к окну. Сейчас у него еще был шанс перехватить Сашку: джип тяжелый, наверняка завязнет в поле. Там низина, даже трактор на прошлой неделе встал, соседка говорила, жаловалась, что хлеба не довезли. Утром эти смогли проехать только потому, что подморозило. Нужно было во что бы то ни стало выбраться из дома!

— Мужики! — Катя прислушался, крикнул громче. — Мужики! Может, поговорим? Я вам денег дам. У меня тут чемоданчик с долларами. Не считал сколько, но лям-то точно есть. Неужели допустите, чтобы он сгорел?

За окном молчали. Витю они явно боялись больше, чем хотели денег.

— Так ты его выброси, тогда не сгорит!

Выкрикнули от угла. Значит, один где-то по прямой. Катя на мгновение прикрыл глаза, прикидывая траекторию. Второй за углом. Катя сам бы так разместил бойцов. Катя начал задыхаться. Дым в доме поднялся почти по окна, но отсыревшие за осень сени горели плоховато. Ему пока везло.

— Горим! Пожар! Ай, батюшки! Горим! Что ж ты валяешься, зенки пялишь, ирод! Тушить надо!

Бабка Нарпи. Катя закатил глаза. Вспомнил, что так, лишь заслышав тонкий бабкин голос, всегда делал Сашка, и на сердце потеплело. Бабка была вредной и странной, ебанутой. Тоже Сашкины слова, и в точку. Совершенно и абсолютно ебанутой. И вот теперь эта бабка колошматила по спине своей клюкой лежащего в канаве под забором человека. Катя выдохнул, и, почти не раздумывая, выпрыгнул в окно. До другого угла он добежать успел, пуля лишь чиркнула по плечу, обжигая. Бабка заголосила еще громче, так, будто попали в нее. Катя метнулся за сложенную Сашкой поленницу и только там перевел дыхание. Выглянул и выстрелил. Мужик упал. Катя всегда был против рукоприкладства. Бабка, конечно, сама начала, но бить женщин нельзя, а мужик, не выдержав ударов клюкой, встал и решил ответить. За что ответил сам, Катя не промазал. Попал в правое плечо, как и метил, но точно не убил, парень не отморозок был, раз бабку не пристрелил сразу, какие-то зачатки совести там еще шевелились. Значит, пусть живет.

Оставался еще один. Время неумолимо текло, и Катя начал нервничать. Бабка громогласно причитала над рухнувшим Степановским бойцом. Второй затаился, не подавая признаков жизни, и Катя решил обойти дом и зайти тому в тыл.

Завернув за угол, он нос к носу столкнулся с крадущимся человеком в кожанке и спортивных штанах — тот, видимо, тоже решил зайти с тыла. Выстрелить Катя успел первым, чужая пуля просвистела над ухом, уходя в небо. Боец в кожанке завалился на спину, как рыба, открывал рот в бесплодной попытке что-то сказать.

— Мои глубочайшие извинения, — искренне сказал Катя. — Отдохните пока. Баба Нарпи вас скоро найдет, а я спешу, дела.

Катя рванул за деревню. Машину этих несчастных он заметил в проулке, но ногами было быстрее. Еще раз спасибо бабке, которая показала Кате пару недель назад, как проще и быстрее добраться до трассы и не месить грязь на проселочной дороге.

Джип он заметил издалека, машина, как и ожидалось, завязла насмерть у самого моста. Степанов ходил вокруг, очевидно, ругался в голос, зло пиная забитые грязью колеса. Катя по овражку подкрался как можно ближе. Он никогда не стрелял в спину, считал это низким, но сейчас было не время проявлять благородство. У него был только один шанс спасти Сашку, и терять его Катя был не намерен. Он вдохнул и выдохнул, заставляя себя расслабить руки и успокоиться. Спустил курок. Виктор дернулся, обернулся, сделал пару шагов ему навстречу и упал. Катя не спешил подходить ближе, он знал Степанова. Над полем мягко кружились снежинки, покрывая землю рыхлым влажным ковром. Катя уже основательно продрог, когда решил, что хватит, вышел из своего укрытия и подошел ближе. Витя Доберман смотрел в небо широко открытыми глазами.

Катя рванул к машине. Сашку он нашел со связанными руками и ногами, в полной отключке и, как ни тряс, в себя привести не смог. Что Степанов ему вколол? Ладно, разбираться с проблемами надо было по очереди.

Катя бережно уложил Сашку обратно на заднее сиденье, завел мотор и включил печку. Как средство передвижения машина была бесполезна, но в деревне стояла другая. А Катя очень хотел убраться из этой глуши побыстрее, пока не нагрянула милиция и еще какие-нибудь неравнодушные люди. Так много и так быстро, как в этот день, Катя, кажется, еще никогда в своей жизни не бегал.

У дома уже стояла делегация: все жители деревни собрались посмотреть на пожар. Бабка и трое дедов. Все четверо жителей.

Катя проверил тачку. Ломать не хотелось, нужны были ключи.

— Бабуль, эти где? — Катя смотрел на огонь. Красиво горело, столб пламени бил в небо, кругом сыпались искры. Старый дом долго разгорался, но в итоге вспыхнул как спичка. Хорошо, что они с с Сашкой документы с деньгами рассовали по карманам, как только поняли, что надо ожидать нападения.

— Ироды-то? — бабка едва удостоила его взглядом. — Ко мне оттащили. Тяжелые. Ничего, отлежатся. Ироды, они, конечно, но люди же.

Катя кивнул. Поежился. Теперь бабка смотрела на него, будто нутро под микроскопом изучала.
— А этот душегубец ихний? На машине, который. Догнал?

Катя не знал, что сказать. Под бабкиным взглядом было жутко и неуютно. Страшно. И врать не хотелось, и правду сказать почему-то не мог.

— Догнал, — бабка пошамкала беззубым ртом, а Кате почудилась хитрая ухмылка. — Что ж… От нас сейчас никто не уедет, и к нам никто не приедет. Ночью если только, по морозу… тебе подождать придется.

— Сколько у меня времени? — Катя на бабку больше не смотрел, думал. Прикидывал, как и куда уезжать.

— Дня три. Этого мы приберем. Чужие тут только в понедельник появятся, ну хлеб привезут. Если этого искать никто не будет, то и вас тоже.

— Чужие? — Катя невольно улыбнулся. — А я свой, получается?

— Ты, милок, здесь почитай полтора месяца жил. Значит, ко двору пришелся, и Сашка твой тоже. Мы чужих не любим.

Катя покосился на неожиданно оказавшихся как-то очень близко дедков. И вблизи они уже не казались ему никчемными пропойцами. Смотрели из-под седых кустистых бровей таким же пронизывающим насквозь взглядом, как и бабка. Чисто баба-Яга с лешими в свите. Наверное, Катя просто слишком много пережил за сегодня, раз всякое мерещилось.

— Не боись! Ментам не выдадим, — ближайший дед хихикнул вдруг звонко и тут же захрипел, надсадно кашляя. — Я эту братию вертухайскую ненавижу люто. Почти пять десятков чистыми в лагерях чалился.

С этими разговорами Катя забыл, что хотел. Ему напомнили.

— Забирай. За этим, поди, вернулся.

Дедок держал на сморщенной, заскорузлой от времени и желто-коричневой от махорки ладони ключи с моднявым брелком. Одной проблемой меньше — транспорт у них теперь был.

Катя посмотрел на стариков: седые, сгорбленные, беззубые, с пронзительными цепкими взглядами. Коротать дальше время с ними в одной компании не хотелось. Кате было страшно. Сам себе не мог в этом признаться, но щемило что-то под ребрами, тревожно звенело.

— Спасибо. Я там подожду.

Про Катю тут же забыли, будто его и не было, уставились в четыре пары глаз на пожар. Катя их понимал: таких развлечений, как сегодня, эта дыра не знала, наверное, никогда.

***

Виктор так и лежал у машины, но снег на его лице уже не таял. Близко Катя подходить не стал, первым делом рванул к Сашке. Тот все еще не пришел в себя, лишь стонал иногда и рефлекторно изредка дергался. Катя долго наблюдал за ним с переднего сидения. Хотелось сесть рядом, сграбастать в охапку и долго орать в ухо, почему тот такой идиот, не слушает умных людей, но Катя просто смотрел. Степановский джип был заправлен под завязку, времени до ночи у них было много. Катя надеялся все успеть. Но и к ночи Сашка не очнулся. Кате пришлось перетаскивать его в другую машину, осторожно укладывать на заднее сидение.

Легкая “девятка” с трудом, но проскочила подмерзшее болото. Катя вырулил из пролеска на трассу и ударил по тормозам. Чертов Степанов. Бросать его вот так, на земле, было не по-человечески. Катя вернулся к джипу, чертыхаясь, кое-как затолкал негнущееся тело в машину. С него пять потов сошло, пока он это проворачивал.

— Извините, Виктор, большего я для вас сделать не могу. Да и желания нет. Прощайте, — Катя по-пролетарски вытер пот со лба рукавом, нахватался от Сашки вредных привычек.

Сашка проснулся только утром, когда сам Катя дремал, съехав на обочину, понял, что еще десяток километров — и он уснет прямо за рулём.

От хриплого: “Ка-ать?” — он дернулся, задев клаксон, и машина бибикнула.

— Кать, мы где? А Степанов? Он нас нашел или мне приснилось? — Сашка удивленно оглядывался. Морщился, видно, голова у него трещала. — А попить че есть? Сейчас умру, бля.

— На полпути до Питера. Нашел. Держи, — Катя протянул Сашке полупустую бутылку минералки.

Сашка жадно глотал воду, жмурясь и постанывая от удовольствия. Отложил опустевшую бутылку, рукавом вытер губы и продолжил допрос:
— И че? Где Степанов? Я…

— Ты, Саша, идиот. И я тебя все-таки выпорю.

— Ну попробуй, — Сашка вспыхнул, упрямо поджав губы. — А что мне нужно было делать?!

— В том-то и дело, что ничего. Нужно было просто подождать, пока я придумаю более удобоваримый вариант, Саша.

— Пока бы ты придумывал, мы бы оба стали более удобоваримыми. Средней прожарки. Или медиум. Бля... Жрать хочу! Щас бы домой, к Тамарочке Павловне!

От тоскливого и мечтательного “домой” у Кати защемило сердце. Он отвернулся и закрыл глаза. Сердиться на этого, на это чучело, было совершенно невозможно. И жрать действительно хотелось. Даже не есть, а именно жрать. Желудок заурчал одновременно у обоих.

Через час на трассе обнаружилась забегаловка, возле которой стояли фуры. Вид у нее еще снаружи был такой, что Катя, невзирая на голод, твердо решил проехать мимо, но под умоляющим Сашкиным взглядом сдался и притормозил.

— Ты правда думаешь, что нас здесь не отравят? — негромко спросил Катя, пытаясь отлепить рукав куртки от столешницы, когда Сашка подошел к столику с подносом, на котором исходили паром тарелки с чем-то, похожим на пельмени.

Сашка усмехнулся.
— Грузовики, видел, стоят? — Сашка положил на стол алюминиевые гнутые ложки. — Было бы невкусно или травились бы — дальнобои бы тут не столовались. Ешь!

Сашка поставил перед Катей тарелку с таким видом, будто лично эти пельмени всю ночь лепил. Катя достал из кармана рубашки платок, взял ложку и тщательно ее протер под насмешливым Сашкиным взглядом. Тот уже пытался кусать пельмени. Те были горячими, поэтому Сашка дул на них, морщился и улыбался одновременно.

Пельмени, к огромному Катиному удивлению, оказались весьма пристойными. Даже вкусными. Очень вкусными. Катя не заметил, как съел всю порцию, и сам сходил за второй. Компот тоже был вкусным. Катя представить себе не мог, что в подобных местах бывает компот. Впрочем, автомат для кофе здесь тоже имелся. Но вот кофе из него Катя пробовать бы не стал.

— Кать. А Виктор? — они ехали уже пару часов, когда Сашка, наконец, решился снова задать этот вопрос.

— Он больше не доставит проблем, — Катя ответил коротко, и, к его большому облегчению, подробности у него выпытывать не стали.

Тихое “спасибо” Катя едва расслышал, с головой погрузившись в мысли о будущем. Нужно было решить, что делать дальше.

По-хорошему, надо было уезжать из страны, а значит — рискнуть вернуться в Питер, где у верного человека хранились документы на такой крайний случай. Этому верному человеку Катя и позвонил, как только они въехали в пригород. Нужно было узнать свежие новости, прояснить обстановку. Катя с этой пасторалью совсем выпал из жизни бандитского Петербурга и не знал ничего, даже самого элементарного: кто теперь рулит городом. Ну и выяснить, хватились ли Степанова его хозяева, тоже было бы неплохо. От этого зависело, сколько у них в принципе времени.

Человек не подвел: в двух словах обрисовал обстановку, успокоил насчет Добермана, который был как индеец Джо, и согласился привезти документы на указанное место. Катя порадовался, что ему хватило ума и скромности все годы работы оставаться в тени. Он был мелкой сошкой, и на него, по большому счету, в текущем раскладе всем было плевать. Кроме Степанова, но Витя Доберман больше не был помехой.

Катя обернулся на Сашку и невольно усмехнулся, тот дрых на заднем сиденье. Кот и есть кот, с жизненным лозунгом: при любой возможности — спи. Катя отдал должное своей предусмотрительности, документы для Сашки он сделал давно. Хотел свозить его на море. Сашка так мечтательно всегда смотрел в телевизоре на зелень пальм и морскую гладь, что у Кати сердце сжималось. В такие минуты он почему-то остро чувствовал вину за то, что у него было благополучное детство, с репетиторами и поездками в лагерь на море на все лето, своей комнатой, велосипедом, и даже с собакой. Отчаянно хотелось додать это все Сашке. Кормить, любить и никогда не бросать. Катя задумался, где мог подцепить этот девиз, не вспомнил, но Сашке он подходил.

Машину пришлось оставить на трассе. Катя загнал ее поглубже в лесочек, и до станции они с Сашкой прошли пешком, благо, идти было не так уж далеко. Сашка ежился, и Катя отметил себе, что первым делом надо будет купить ему нормальную куртку.

Вечером, сидя в маленькой кафешке, Катя сказал:
— Мне домой нужно зайти, забрать кое-что, ну и так, попрощаться. Подожди меня здесь. Если через час не вернусь, уходи.

— В смысле? — Сашка спросил это неожиданно зло. — В каком смысле, блядь, “подожди”? Я с тобой. Мне тоже нужно… попрощаться.

Сашка вдруг стушевался, и Катя понял, что тот действительно считал его квартиру своим домом. Тепло вдруг стало не только от горячего кофе.

— Ладно. Приставку заберем. Только сам потащишь.

Сашка кривовато, но улыбнулся.

— А как же. Ее я никому не оставлю.

В квартире было пусто и пыльно. Тамара Павловна просьбу выполнила, не появлялась. Катя плотно задвинул шторы в гостиной, прежде чем зажечь свет, чихнул пару раз.

Сашка мрачно слонялся по коридору, остановился у открытой двери, протянул хрипло:
— Ты мне так и не сыграл…

Катя встал рядом, посмотрел на пианино. Подходить не стал, чтобы настроение не портилось еще больше. Почему-то именно тут, возле комнаты, куда он и заходил-то за все время всего несколько раз, на него накатила тоска.

— Сыграю, Саш. Обещаю.

— Я запомнил, — Сашка кивнул.

Пока он собирал приставку и картриджи в пакет с дамским силуэтом, Катя опустошил тайник. Сжег бумаги и заметки, забрал деньги и альбом с фотографиями. Больше здесь его ничто не держало. Разве что… Катя воровато забрал из ящика прикроватной тумбочки любимую сеточку для волос. Тапки тоже хотел, но постеснялся.

Шли по ночному уже Питеру, по тому самому маршруту, что год назад. Торопиться было совершенно некуда. Катя курил на ходу одну за другой, тоска так и не отпустила. Сашка мотал пакетом так, что Катя всерьез опасался за судьбу приставки. У сфинкса Сашка вдруг встал как вкопанный, будто только сейчас сообразил, где именно они идут.

— А ведь ты не соврал тогда, — сказал Сашка, глянув на Катю. — И правда, сбылось.

Что именно Сашка загадал, Катя спрашивать не стал, подошел ближе, обнял свободной рукой, уткнулся носом в висок. Сашка сам подставил губы, воровато коснулся, засмеялся в поцелуй.

— “Амаретто” надо купить. Чтобы, как тогда все. Давай купим, а, Кать?

Катя и сам внезапно захотел этой химической гадости. Чтобы на губах ощущался миндальный привкус. Киоск, что удивительно, стоял на прежнем месте, и ликер там все также пользовался спросом.

Сашка притих, шел рядом, и Катя все чаще ловил на себе его изучающий взгляд. Они тянули ликер по очереди маленькими глотками. Катя касался ледяных Сашкиных пальцев, забирая бутылку у него из рук, прижимался губами к холодному стеклу, ждал, когда Сашка сделает первый шаг. Снова. Как тогда.

— Где будем ночевать? — Сашка мимолетно взял его за руку, сжал кисть, остановился, зябко поежившись, и потянул в рот сигарету. — Я…

Катя его понимал. Ему тоже хотелось остаться вдвоем.

— В аптеку еще надо… — Сашка почти шептал.

Катя был уверен, что тот сейчас покраснел до ушей. Но Сашка это сказал, смог выговорить, дать понять Кате, чего хочет. Но Катя предпочел все-таки уточнить:

— Саш… Уверен?

— Да ты заебал! — Сашка зашипел, как рассерженный кот.

Катя рассмеялся. На душе вдруг стало легко.

— Еще нет. Но планирую. У меня на тебя большие планы. Очень большие, Саша. Обязан предупредить, как честный человек.

Сашка ничего на это не ответил, только посмотрел, прищурившись, так, что Катю бросило в жар.

Номер они сняли в ближайшей гостинице. Пришлось раскошелиться на люкс, больше ничего не осталось. У Кати мелькнуло в голове, что оно и к лучшему, в люксе наверняка самая большая кровать. Сашке будет куда уползти в случае… Дальше про случаи Катя предпочел не думать.

В номере было уютно и зверски жарко. Сашка сразу полез на стул, открывать форточку, стул покосился, и Катя едва успел его поймать. Хотя, конечно, лучше бы Сашка упал на кровать, та пострадала бы меньше. Катя тер ушибленную Сашкиным плечом скулу и улыбался.

***

Катя улыбался, и Сашка не мог отвести взгляда от его лица. В момент падения Катя держал его так крепко, что Сашка вдруг понял, осознал: так будет всегда. Его всегда подхватят, удержат и не дадут упасть. Для него, всю свою недолгую жизнь привыкшего полагаться только на самого себя, это казалось странным и даже пугающим.

Катя разжал объятия, медленно, словно нехотя, и Сашка почувствовал, что в душной комнате ему стало холодно.

— Я... Мне надо… — Сашка ушел в ванную. Сбежал позорно, не договорив. Ему действительно было нужно побыть одному, подумать.

Да и помыться тоже не мешало. Сашка вспомнил, кожей ощутил, как лапал его в тот день Степанов, прежде чем сделать укол, чтобы он отрубился. Его передернуло от омерзения, и Сашка торопливо, почти не думая, что делает, принялся стаскивать с себя одежду, стремясь быстрее от нее избавиться. Сдернул свитер вместе с футболкой, стащил джинсы. Замер вдруг, в красках представив, что его ждет дальше. Не со Степановым. С Катей. Катя сказал, что Виктор больше не причинит хлопот, Кате Сашка верил. Попробовал было сделать вдох, но горло внезапно свело судорогой. Жить и не бояться. Он даже не осознавал, насколько постоянное призрачное присутствие Степанова за спиной давило на него. Сашка достаточно проработал с Витей Доберманом, чтобы понимать — тот никогда не оставил бы его в покое. А теперь Степанова не было.

Сашка врубил воду на полную, чтобы Катя, не дай бог, не услышал как он всхлипывает. Его разом отпустило. Он осел на пол возле ванны, обхватил себя руками и уткнулся носом в голые колени. Последний раз он плакал в детдоме, еще мальком, а тут накрыло. Или это был “Амаретто”? Сашка коснулся губ, еще хранивших сладкий привкус. Вспомнил, как Катя тогда, в первый раз, улыбаясь, сказал, что эта отрава пахнет как ей и положено — цианидом, и сам невольно усмехнулся.

После горячего душа стало легче, он даже смог выйти к Кате почти бестрепетно. Но стоило увидеть того, прикорнувшего на кровати, как нервячка вернулась. Катя тут же встрепенулся, будто почувствовал взгляд.

— Извини. Я прикорнул, разморило что-то, — Катя поднялся с кровати, потянулся и принялся развязывать галстук. — Тоже в душ хочу.

Проходя мимо, Катя влажно чмокнул Сашку в мокрое плечо, так, что тот подпрыгнул от неожиданности. Сашка недоуменно заморгал, а Катя засмеялся.

— Хорошо, хоть по жопе не хлопнул.

Это Сашка пробурчал уже себе под нос, он тоже не мог сдержать улыбки. Стало как-то легко и не страшно. Он лег на кровать и со стоном потянулся: после скрипучего пружинного чудовища в деревне, лежать на мягкой, вкусно пахнущей порошком постели было охуительно.

Вернулся Катя быстро. И без одежды. Совсем. Сашка приподнял голову, заслышав шаги, и замер, засмотревшись, будто никогда не видел голого мужика. Или голого Катю.

— Что? — Катя остановился, вытирая волосы полотенцем.

— Я только сейчас понял, на что подписался.

Катя повесил полотенце на спинку стула и развел руками.

— Ничем помочь не могу, увы. Признаться, я сам несколько…

— В ахуе? — с надеждой спросил Сашка.

— Растерян, — выбрал подходящее на его взгляд слово Катя, недолго подумав. Хотя Сашка по-прежнему считал, что он выразился куда точнее. — Так, Саша, ложись и показывай, где у тебя кнопка. Будем разбираться.

Сашка заржал. В голос и не сдерживаясь. Подумал и заполз под одеяло, натянув его по шею. Катя смотрел.

— Ясно. Кнопку, значит, мне самому искать?

Катя откинул угол одеяла. Сашка отдернул ногу. Он прекрасно понимал, что ситуация пиздец абсурдная, но, что делать, не знал и сдался на милость Кате. Совсем. Полностью. Страх куда-то ушел, осталось жгучее любопытство, подогреваемое не менее жгучим желанием. Сашка хотел.

Катя, все же дотянувшись, ласково провел ладонью по своду стопы, скользнул пальцами дальше. Ему пришлось сесть на кровать, почти прижимаясь бедром. Сашка попытался было спрятать ногу, не получилось. Катя не дал. Сжал пальцами щиколотку, несильно, но настойчиво, удерживая, покачал головой. Гладил. Сашка ежился от его прикосновений, но куда больше — от его взглядов. Сашка таким открытым до этого момента Катю ни разу не видел. В Катином взгляде читалось желание и еще что-то, про что Сашка старался не думать. А чем дальше, тем больше думать совсем не получалось. Просто чувствовать было охуенно.

Катя его трогал, касался, нежно и осторожно, почти невесомо, а иногда словно забывался и сжимал пальцы куда сильнее. Тогда Сашка вздрагивал и, кажется, стонал, и Катя снова, едва-едва касаясь, нежно водил пальцами по бедру, по животу и выше. Сашка не помнил, когда одеяло оказалось на полу, когда он оказался в руках Кати, раскрылся, подставляясь, сам тянулся за прикосновениями. Воздуха не хватало, тело горело, хотелось, чтобы это никогда не прекращалось, и одновременно Сашка отчаянно желал большего. Чтобы Катя прекратил уже дразнить, чтобы сделал что-то. А Катя только касался: ладонями, пальцами, губами. Везде. Сашке казалось, что на нем не осталось ни сантиметра кожи, обойденной Катиным вниманием, и все равно ему было чудовищно мало. Но попросить он не мог. Язык будто отнялся. Он вообще словно потерял способность говорить, мог только стонать, да и стоны больше на какое-то мычание и мяуканье походили. Стонать было стыдно, поэтому он зажимал себе рот. Кусал зубами ладонь и все равно не мог лежать молча. Был слишком хорошо.

Когда Катя отвел Сашкину руку от лица и внимательно заглянул в глаза, будто безмолвно спрашивая, Сашка зажмурился. Просто не мог вынести столько любви и обожания разом, хлынувших на него. До него внезапно дошла вся суть того, что Катя чувствует — все, до последней капли. Прочитал в глазах, не мог обмануться.

— Саш? Ты чего, Саш? — Катя целовал его — щеки, уголок рта — осторожно, трепетно. — Ты плачешь?

— Нет, — у Сашки вдруг прорезался голос. Хриплый, чужой, но он смог выговорить. — Подожди.

Катя хотел отстраниться, но Сашка, испугавшись, что тот уйдет, схватил его за руку. Слова кончились. Он снова не мог выдавить из себя ни звука, и даже ругаться мысленно не хватало сил.

— Ладно, Саша. Где кнопка? Я не там искал?

Катя легонько ущипнул его за сосок. Улыбнулся, но глаза были все такими же встревоженными. Сашка коротко выдохнул, притягивая его к себе:
— Не там. Поцелуй меня.

Катя умел целоваться. В памяти почему-то всплыл самим себе нарисованный образ Марины и тут же пропал. Сашка влился в поцелуй, вплавился в Катю, отвечал и таял в его объятьях.

Касаться Кати было волшебно. И ощущать ответные прикосновения тоже, будто содрали кожу: все ощущалось острее, так, как никогда до этого. Будто Сашка наконец прозрел и понял зачем все этим вот занимаются. Почему из-за этого развязывают войны и покоряют вселенные. Почему из-за этого умирают.

— Кать! Кать! Кать! — Сашка шептал это Кате в ухо, лаская ладонями сухие мышцы спины, сползая до поясницы и поднимаясь обратно, пересчитывая пальцами позвонки. — Ка-а-ть!

— Да. Я слышу. Слушаю. Что? — Катя был просто островом спокойствия в его океане безумия. Сашка не знал, с чем сравнить. Он просто хватался за Катю, как утопающий за соломинку, прижимался к нему, отчаянно, голодно.

Катя понял. Чуть отстранился, зашуршал пакетом, который они оставили у кровати. Сашка смотрел на него во все глаза и видел, что у Кати, у железобетонного и обычно спокойного как удав Кати, едва заметно дрожат пальцы. И стояло у Кати также крепко, как у самого Сашки. Сашка знал, что если сейчас Катя просто коснется его члена, все закончится, но Катя то ли чувствовал его, то ли нарочно издевался и за все время, даже случайно, не касался опасной зоны.

Сашку волнение Кати порадовало и немного отрезвило. Если так пидорасило не его одного, то…. Дальше додумать Сашка не успел. Катя вернулся к нему и его тут же стало слишком много. Он снова трогал, целовал, ласкал, словно предупреждал о чем-то и заранее просил прощения.

Сашка сам взял его за запястье, когда терпение было совсем уже на исходе, сам направил руку. Там его еще не трогали. Когда эта мысль промелькнула, Сашка вспыхнул, кажется, до корней волос, но упрямо смотрел на Катю, на его сосредоточенное лицо, на его руки, касавшиеся его тела. Не отводил взгляда. Даже тогда, когда Катя вошел в него, продолжал смотреть. Было немного больно. Чуть-чуть неприятно и очень хорошо. Сашка терялся в ощущениях. Катя лег на него, подмял под себя и снова поцеловал, уже властно и собственнически, жадно. Так Сашку тоже еще не целовали.

Сашку скрутило в узел, не от того, что его ебали, трахали, уверенно и ритмично, а от дикого и переполняющего, восхитительного ощущения принадлежности. От правильности происходящего. Это было то, что Сашке было нужно. Всегда. Но осознал он это лишь сейчас, или просто нашел, наконец, своего человека. Он, застонав, вцепился Кате зубами в плечо, понимая, что все, что на большее его не хватит, что он кончит прямо сейчас, немедленно, и желая тоже пометить, забрать и присвоить себе навсегда. Сквозь шум крови в ушах он слышал Катин стон, впитывал его всем телом, каждой клеточкой, сотрясаясь в послеоргазменных судорогах и ловя ответную дрожь. Катя что-то говорил ему, шептал, почти в ухо, касаясь горячими губами, но слова пролетали мимо сознания, Сашка просто чувствовал тепло его дыхания и таял в нем. Они так и уснули, не размыкая объятий, Сашка просто не мог отпустить Катю.

***

О том, что они едут к его родителям, Катя сообщил Сашке, когда они уже приземлились в аэропорту в Париже. От Парижа до Ниццы было всего ничего, но Катя решил познакомить Сашку со столицей Франции. Ну и морально подготовить. Катя имел все основания считать, что Сашка на предполагаемую встречу с его родителями привычно ощетинится, и идея пожить недолго в незнакомом месте примирит его с перспективами. Откровенно говоря, Катя и сам побаивался встречи с мамой: ни разу в жизни ему не удавалось ее обмануть, а уж в том, что она с первого взгляда раскусит природу их с Сашкой отношений, Катя был уверен. Был у мамы опыт общения с творческой богемой.

Кате тоже нужно было время, поэтому они заселились в гостиницу. Они, наконец, могли себе позволить небольшой отпуск и посвятить его тому, для чего Париж был создан — любви.

Сашку Париж заворожил, как самого Катю когда-то давно, и это было незнакомым, но таким восхитительным ощущением — дарить город Сашке, дарить впечатления, делиться с ними любимыми улицами, пить кофе в укромных, неизвестных туристам местах, открывать Париж, казалось бы, знакомый до последнего камня в мостовой, заново Сашкиными глазами.

Катя радовался, что мальчишку отпустило, однако его энтузиазм несколько пугал. Кате, привыкшему к сексу раз в месяц и относящемуся к нему как к неизбежному злу, приходилось туго. Но от этого только качественнее сносило крышу. Они осматривали музеи и достопримечательности, отдавали должное изысканной французской кухне и друг другу в постели. “Гуляли и трахались как кролики!” — Сашка всегда мог найти точное определение происходящему. Впрочем, обоих эти два занятия более чем устраивали. Оба учились новому. Учились чувствовать и понимать друг друга. Быть рядом.

Сашка отогревался, расслаблялся на глазах. Катя привык видеть его легкую улыбку, привык, что Сашка сам подставляется под прикосновения и поцелуи. Даже на улице не шарахался, если Катя касался его руки. И тут от трех слов: “Едем к родителям”, Сашка разом вернулся в то самое состояние, в котором Катя его когда-то встретил. Перед ним снова был тот Сашка,— жесткий, ощетинившийся. Закрытый. Сашка захлопнулся, как раковина, как устрица, которых они слопали здесь несметное количество, будто оберегая что-то, куда Кате пока еще доступа не было.

Когда после долгой поездки они оказались на месте, Сашка просто-напросто отказался выходить из такси. Кате пришлось его буквально выманивать оттуда под невозмутимым взглядом таксиста и любопытными — всего дома и всей улицы.

Мама встретила их в дверях. Даже на улицу вышла, едва заметно улыбалась, глядя на Катины усилия. И то хорошо, Сашке пришлось сдаться. В дом он вошел, настороженно оглядываясь, и по лестнице поднимался так, будто его вели на расстрел. Катя ухватил его ледяную ладонь и легонько сжал на мгновение, на это прикосновение Сашка всегда откликался, но сейчас не помогло. Сашка этого даже, кажется, не заметил. Как только открылась дверь в квартиру, послышался азартный лай и скулеж, и на них тут же вывалились с десяток щенков, за которыми показался отец.

— Извините. Не успел поймать.

Катя по глазам видел, что отец нагло врет, но благодарно ему кивнул. Щенки сработали. Сашка тут же опустился на корточки и принялся ловить окружившую его мелочь. Катя сам был в удивлении и восторге. Мама несколько раз упоминала, что они решили разводить собак, но такого он не ожидал: целое полчище мелких бульдожков, весело сопящих, слюнявящих все вокруг и тявкающих еще неумело, но так оглушительно, что закладывало уши.

Мама остановилась рядом с Катей, изучающе вдоволь рассматривала Сашку, пока тот, возясь со щенками, не видел ее взгляда. Катя замер в ожидании, от маминого вердикта зависело очень многое.

— Вовсе не полчище, а всего двенадцать штук. Проходите, мальчики!

Катя стушевался, кажется, он говорил вслух. Сашка тут же ретировался в ванную, под предлогом вымыть руки — а дома приходилось напоминать... Мама ушла на кухню, откуда вскоре запахло кофе.

— До ужина придется подождать! Я немного не успела, Матильда…

Мама чем-то гремела на кухне, и Катя не расслышал.

Сашка вошел в комнату и замер, уставившись в окно. Вид действительно открывался потрясающий. Собственно, родители именно ради него в свое время и купили эту квартиру, чтобы просыпаясь видеть водную синь до самого горизонта. Катя встал за Сашкиной спиной. Безумно хотелось его обнять, разделить с ним этот восторг, но рядом стоял отец, и Катя не мог. Мог только негромко спросить:
— Саш, кофе или прогуляемся?

Сашка молча пошел к двери. Катя кивнул отцу и двинулся следом.

Правда прогулки не вышло — Сашка, как уселся на берегу, так и сидел. Смотрел, не отрывая восхищенного взгляда, на море, не слышал ничего вокруг. Катя сейчас мог ламбаду перед ним станцевать, причем голым, Сашка бы просто подвинулся, чтобы не загораживал вид. Кате не оставалось ничего, кроме как смотреть на Сашку. И он смотрел, словно видел впервые. Знакомился заново.

Сашка смотрел на море, широко распахнув глаза, такие синие, словно в них сейчас отражалось и море, и небо. Застыл. Взгляд был совсем растерянный и беззащитный. Открытый. Катя перевел взгляд на море и на мгновение увидел его так же, как Сашка. Глазами человека, который не видел в жизни ничего, кроме своего маленького грязного городка. Бескрайняя синяя гладь. Красиво настолько, что Катя на мгновение перестал дышать. Сел рядом, взял в свои ладони Сашкину руку, легонько сжал и не мешал больше. Разделял с Сашкой эту тишину, наслаждался ею.

— Твоя мама будет сильно недовольна, когда поймет про нас? Внуки, все дела… — Сашка заговорил внезапно, Катя даже вздрогнул. И улыбнулся.

— Полагаю, она уже все просекла, Саш. И обязательно даст знать, что обо всем этом думает.

— Ну, пошли. Узнаем. Нехорошо заставлять даму ждать.

Сашка легко поднялся с песка, отряхнул джинсы. Катя смотрел на него снизу вверх и снова не понимал: это тот же самый пацан, который отказывался вылезать из машины, или молодой мужчина, готовый отстаивать свое право на ту жизнь, которую хочет? Но второй Кате определенно нравился больше.

Стол мама накрыла шикарный — годы с Тамарой Павловной прошли не зря. Раскладывая на коленях салфетку, Катя предупредил маму, что ночевать они будут в гостинице, так, как договаривались с Сашкой. Мама сурово сжала губы и сказала только одно слово — веское “нет”. Сашка под столом сжал Катину руку ледяными пальцами.

— Казимир, я постелю вам в гостиной. Там Матильда со своей бандой. Вам весело будет.

Сашка, кажется, готов был заплакать. Но под ногами крутилась собачья стая, щенята попискивали, и Сашка дрогнул. Ну и готовила мама вкусно, отец рассказывал уморительные истории из своего опыта работы журналистом, поддерживая теплую атмосферу. В общем, вечер удался. Но Катя все равно сидел как на иголках, слишком хорошо знал своих родителей, и ждал вердикта. Они наверняка все прекрасно поняли, и по факту Сашка сейчас проходил смотрины.

Под чай мама ненавязчиво — ну как ей казалось — расспрашивала Сашку о детстве, о том, как ему Франция, как они познакомились, перепрыгивала с одного на другое, но выведывала и выцепляла мелочи с бульдожьей хваткой. Катя видел, что у Сашки на висках испарина выступила, но тут помочь ничем не мог. По опыту знал, что пока мама не получит нужной ей информации, в покое собеседника не оставит. Катя смотрел на отца, знал, что решать все равно будет глава семейства. Не то чтобы ему требовалось разрешение родителей — была нужна уверенность в том, что он сможет и дальше приезжать сюда вместе с Сашкой, и тому будут рады.

— Дана, оставь человека, мальчик порядком… измотан, — Катя прямо слышал, что папа хотел сказать про “измочален”. Отец отложил ложечку, которой отламывал от пирожного, добавил веско, словно ставя точку: — Александр, добро пожаловать в семью.

Сашка посмотрел на Катю. Он был в ужасе. Впрочем, Катя его понимал, у самого сердце стучало где-то в пятках. Не думал, что встреча с родителями станет таким испытанием для нервной системы. Катя сжал его руку, которую так и не отпускал, и Сашка выдохнул с облегчением.

— А сейчас всех курящих приглашаю на сигары. Мне кубинские подарили. Казимир, попробуете?

Катя встал, следуя за отцом, Сашка держался рядом, будто больше всего на свете боялся оказаться наедине с его мамой. Но бояться Сашке было нечего, судя по всему, мама его кандидатуру одобрила, потому что постелила им на одном диване. Катя не знал, что думать. Его родители всегда были людьми свободных нравов, почти богема все же, но такого он как-то не ожидал.

Едва рассвело — их разбудили. Сашка вчера уснул тут же, стоило Кате его обнять и успокаивающе поцеловать в висок, настолько был эмоционально и физически измотан, а теперь сидел в постели и улыбался так, что у Кати сердце щемило. Весь диван был занят мелкими сопящими комочками, которые мельтешили, как ртуть, и настойчиво требовали внимания. Стало ясно, что мама имела ввиду под “весело”. Но судя по Сашке, тот был вовсе не против. Обложился щенками, гладил их и тискал, шептал что-то в плоские мордочки, позволял себя облизывать. Смеялся тихо и счастливо.

— Я совсем не против собаки. Но, Саш, умоляю заранее, не в таком количестве, ладно? — сказал Катя, снимая с себя парочку самых наглых щенков.

Сашка повернулся к нему, заглянул в глаза. Улыбнулся открыто и обезоруживающе. Катя еще не привык к такой его улыбке. От нее вышибало дух, напрочь.

— Ты очень похож на отца, Кать. И на маму тоже. Такой же… упертый. Ты обещал мне кота. Но раз сам сказал, собаку я тоже теперь хочу. Очень.

Сашка взял обеими ладонями ткнувшегося под руку щенка, осторожно и трепетно, чмокнул в мокрый нос. Катя фыркнул.
— Если целоваться ты намерен с собакой, то я ее заводить не хочу. Это негигиенично.

— Кать, у твоей мамы все щенки тут стерильные. Они вон пахнут клубничным шампунем, — Сашка заржал. — И еще посмотрим, кто из нас будет чаще целовать собаку.

От родителей они уехали втроем. Мама торжественно вручила Сашке угольно-черный, без единого белого пятнышка, комочек по кличке Пирожок. Отказаться ни у кого из них не повернулся язык. Сашка щенка с рук не спускал и, судя по всему, и мысли не допускал о том, что у Кати могут против этой выпечки быть возражения.

— Приезжайте чаще, мальчики, — мама хитро улыбнулась и чмокнула в щеку сначала Катю, потом и покрасневшего Сашку. — Матильда будет скучать по малышу.

Отец крепко пожал руки.

— Рад, что ты наконец решился на переезд. Давно пора было.

Катя молча кивнул. Мнение отца насчет происходящего в России он знал, они до хрипоты спорили каждый его приезд. И Катя до сих пор был с ним не согласен.

***

В такси Сашка всю дорогу задумчиво смотрел в окно и уже на вокзале вдруг сказал:

— Кать, а давай останемся на пару дней. Тут море.

— Да. И без мамы, — Катя улыбнулся.

Сашка блеснул ответной улыбкой.

Найти гостиницу, где разрешили бы проживание с Пирожком, заняло немного больше времени, чем обычно, и потребовало чуть больше денег. На это Катя даже внимание не обратил, было куда важнее, что Сашка весь светился. Он наконец расслабился и просто наслаждался всем происходящим и им. Катя все чаще ловил на себе заинтересованные взгляды, откровенные, горячие. Сашка перестал прятаться, и Катю это заводило. Раньше он представить себе не мог, что способен возбудиться от пойманного взгляда, от того, что его так откровенно и бесхитростно хотят, да и просто до этого другой человек никогда не вызывал такой бури, такого чистого желания, даже в юности.

Утащить Сашку с пляжа оказалось совершенно невозможно. Он готов был там дневать и ночевать, слушать море, смотреть на звезды и встречать рассвет. Катя не возражал. Здесь он мог сам вдоволь на него насмотреться: на сухое поджарое тело, крепкое и ладное. Сашка не понимал, насколько он был красив. Катя с удивлением осознал, что умирал от ревности, когда ловил на Сашке взгляды окружающих, и женщин, и мужчин. Сашка, казалось, ничего не замечал, смотрел только на него. И на Пирожка. На Пирожка смотрел чаще. К щенку Катя тоже начал ревновать. Желание, нежность, ревность. Любовь. Катя снова подумал, что до встречи с Сашкой он не испытывал и десятой доли тех чувств, что роились в нем сейчас. Будто и не жил раньше. Будто только проснулся.

— Ты меня разбудил, Саша.

— А, извини.

Сашка, только что в очередной раз выползший на берег, тряхнул мокрой головой, обдав Катю холодными брызгами. Он не понял, что Катя имел в виду. Но это было и неважно.

— Спасибо, Саш.

Катя поймал вьющегося под ногами и тоненько поскуливающего от восторга Пирожка, песик радовался, что второй хозяин снова пришел. Катя усмехнулся.

— Пирожок хочет в гостиницу.

Сашка прищурился.

— Точно хочет?

— Точно, — Катя одной рукой начал собирать вещи с шезлонга, Пирожок громко тявкнул, пытаясь выкрутиться из Катиной хватки и немедленно помочь. — Одевайся скорее, вода холодная. Зима все-таки.

— Да не холодная она!

В номере Пирожок со всеми возможными удобствами устроился в кресле в гостиной и тут же засопел, набегался за день на берегу до полной потери лап.

Сашка направился в душ, смывать с себя соль и песок, да и погреться наверняка, а Катя растянулся на кровати. Вроде бы только на минуту прикрыл глаза от света, и заснул, почти мгновенно. От усталости и после моря его всегда рубило, как частенько выражался Сашка, Катя засыпал мертвым сном, не добудиться. Но он проснулся — от горячих наглых губ, от рук, гладящих живот.

— Ка-а-а-ать, ну Кать, ну просыпайся, ну пожалуйста, — Сашка, горячий и мокрый после душа, лихорадочно бормотал, на каждое слово целуя его живот, прикусывая кожу и проводя ногтями по бокам, не сильно, но чувствительно. — Катя, блядь, да просыпайся ты! Мне нужно! Очень нужно!

Катя проснулся, весь проснулся. Но подразнить Сашку хотелось, особенно такого. Невозможно было себе в этом отказать, когда Сашка, обычно ершистый, начинал ластиться и мурлыкать, выпрашивая секс. Больше того, Катя как-то с радостью понял, что Сашка таких игр ждал сам. И был бы разочарован быстрой капитуляцией.

— Чего тебе не спится, чучело-мяучело? — шепотом спросил Катя, легонько потянув его за прядь отросших волос к себе. — Падай и спи, мы устали. Бери пример с Пирожка.

—Трахаться хочу, пиздец. Катя… Ну, блядь, пожалуйста!

Сашка потерся колючей щекой о живот, и внезапно укусил, так, что Катя зашипел от неожиданности.

— Ах ты...

Он подмял Сашку под себя, держа за запястья, не давая себя тронуть, завел руки за голову. Сашка не сопротивлялся, дышал через рот, чуть постанывая и подавая бедрами вверх, пытаясь потереться.

— Я тебя сейчас привяжу к кровати, — Катя угрожающе наклонился к самому лицу Сашки. — И пойду… спать дальше. С Пирожком. Сон — всему голова.

— Ага. Пиздуй.

Сашка приподнял голову и утянул его в поцелуй, жадный, лихорадочный, невыносимый.

Катя сдался. Отпустил Сашкины запястья, позволил тому оказаться сверху и делать уже, что хотелось.

Сашка словно дорвался: целовал шею, плечи, едва ли не мурлыкал, увлекшись, спускаясь ниже. Кате хотелось смеяться при дурацкой мысли о том, что у этого бродячего кота все-таки была мурчалка. Но даже смеяться не было сил, он лежал, откинувшись на подушки, закрыв глаза. Влажную кожу чуть холодил ветерок из форточки. Саша медленно-медленно вел языком от соска вниз, по животу, и Катя знал, что сейчас он замрет, остановится, потом легонько, будто бы извиняясь, поцелует, и отстранится. Дальше Сашка не заходил. Не мог.

Катя слышал, как Сашка замер, вздохнул глубоко, шумно. А потом пришлось закусить губу и широко распахнуть глаза, потому что Сашка продолжил. Также томительно и медленно целовал низ живота, прихватывал зубами волоски из дорожки от пупка к паху, легонько тянул, заставляя шипеть сквозь зубы, и снова скользил языком.

— Саш? — Катя не узнавал свой хриплый безумный голос, да и вид у него сейчас, наверное, был не лучше. Он, приподнявшись на локтях, таращился на русую голову у себя между ног. Ловил сумасшедший блеск Сашкиных глаз, хмельных и счастливых.

— Лежи и не дергайся. И не смотри, блядь, я не могу, когда смотришь.

Может, Сашка многого и не умел. Та же Марина, определенно, делала минет куда профессиональнее, но ни с ней, ни с кем другим Катя такого острого удовольствия не испытывал, как это было сейчас от неумелых, но таких искренних Сашкиных ласк. Катю просто уносило и кружило голову. Он едва успел предупредить Сашку, что сейчас кончит. Целоваться потом, чувствуя собственный вкус на чужих губах, было странно и очень возбуждающе. Сашка в нетерпении терся об него, чуть постанывал в поцелуй и Катя, отстранившись и переводя дыхание, сказал:

— Сейчас. Чип без Дейла спешит на помощь! — от эмоций Катю несло, хотелось творить безумства и непотребства. И Сашку хотелось всего, целиком.

Но тот вдруг положил ладонь ему на плечо, останавливая, смотрел серьезно и выжидающе, будто решаясь, а потом едва слышно попросил:
— Говори. Просто говори со мной. Зови по имени. Я хочу… Мне нужно слышать твой голос.

Катя говорил. Рассказывал Сашке, какой он хороший, умный, красивый… Самый лучший мальчик на свете. Пирожок бы обзавидовался, если бы слышал. Катя даже не понимал, что говорит, только Сашке, кажется, было совершенно все равно, что именно нес Катя. Сашка слушал голос, тембр, интонации. Дышал тяжело и часто, жмурился, словно ему было больно, и дрочил себе, пока Катя шептал ему на ухо ласковую околесицу.

Сашка уже кончил, а Катя никак не мог остановиться.

— Ты мой сладкий компотик. Котик-компотик! — Катя прошептал это Сашке прямо в губы, поцеловал его жарко, влажно. И сам вспыхнул, осознав, что только что произнес.

Сашка заржал в голос, не в силах сдержаться, уткнулся в подушку, постанывая и подвывая от смеха. Еле смог выговорить, вытирая выступившие слезы:
– Бля, Катя, что еще ты скрываешь под личиной ледяного интеллигента? Какие адовы бездны?

Катя прищурился, пытаясь придумать достойный ледяного интеллигента ответ, но Сашка не дал ни секунды, чтобы подумать, притянул к себе, снова утягивая в поцелуй, наверное, чтобы не ляпнул что-нибудь еще. Контрольное. Они целовались, пока не стало больно губам, а потом лежали и курили в тишине и полумраке комнаты.

Сашка отобрал у него вторую уже сигарету, приподнялся на локтях и сурово посмотрел в лицо. Сказал, изо всех сил пряча улыбку:
— Катя, ты только на улице не вздумай сказать ничего подобного. Пожалуйста.

Катя тяжело вздохнул. Прокола с “компотиком” Сашка ему не забудет долго.
— Хорошо. Но здесь все равно никто не понимает русского. Так что… — Катя улыбку прятать не собирался.

— Ты обещал! — Сашка почти зарычал, видимо, представив, сколько ему придется краснеть, если Катю заест.

— Хорошо. Я обещал. Только в постели.

Сашка удовлетворенно кивнул, придвинулся ближе и мстительно закинул на Катю ногу. Почти тут же засопел, отрубившись, совсем как Пирожок.

За распахнутыми окнами шумело море. Катя слушал Сашкино ровное дыхание и понимал, что счастлив, совершенно и абсолютно.



Schwesterchen2020.10.28 20:46
Спасибо за историю, прочитала с удовольствием!
Nelson2020.10.30 09:27
Мне так понравилось!!
Прототип Саши угадывается вот просто с первых предложений (Катю пришлось погуглить). Такие они классные и текст такой добрый и флаффный, не смотря на все описываемые ужасы.
Тамара Павловна волшебная, и описываемый ликер меня так флешбекнул в юность нулевых, ахаха)))
Спасибо!!
Мы_дракон2020.10.30 20:59
Schwesterchen Спасибо за отзыв! Рады, что вам понравилось.

Nelson Спасибо! Флафф у нас редкий зверь :)
Прав Катя, ликер - яд. Как только мы его раньше пили?))
reda_792020.10.31 14:33
Очень понравилось. Спасибо большое!
Про ликер согласна - гадость. К слову - амаретто я всегда не любила, предпочитая банановый))
цитировать