РПС 15К+;количество слов: 53670
автор: Commissar Paul

Поэт и пошлость

саммари: История любви-наваждения-одержимости, которая произошла в Лондоне 1920-х годов (вечеринки с коктейлями, немое кино, рэгтайм, театральные ревю, танец чарльстон). Основано на реальных событиях.
примечания: Автор обложки - Фифи


Глава 1
Четыре чайные чашки


— Нисколько не удивительно, — сказала Констанс, когда он между делом, скорее в шутку, чем всерьез, пожаловался ей, что одинок и одиночество уже несколько обременительно для его организма.
На свою беду, он не мог просто подобрать на улице какого-нибудь парнишку из простых, заплатить и получить желаемое. Некоторые друзья, видя, что он заводит романы исключительно с молодыми людьми из хорошего общества и ни при каких обстоятельствах не опускает взора чуть ниже по социальной лестнице, обвиняли его в снобизме и классовых предрассудках, что, разумеется, было совершенной чушью. Напротив, Зигфрид уважал рабочий класс и именно поэтому отказывался использовать его представителей подобным образом. Это можно было если не оправдать, то извинить лишь в случае таких оторванных от жизни отшельников вроде Форстера*, которые не то что из дома боялись выйти, но даже в собственной квартире за пределами кабинета начинали чувствовать себя неуверенно. Для них единственной альтернативой товарно-денежным отношениям со всякими шоферами и грузчиками было бы полное воздержание, а Зигфрид, при всем своем максимализме, не мог требовать от человечества таких духовных подвигов. Сам он, однако, без особых затруднений завязывал отношения с равными себе. У него была не самая худшая внешность, высокий рост и отличная спортивная форма, литературная известность, а также, что немаловажно, Военный крест. Пусть Зигфрид больше не гордился им и никогда не носил его**, но он прекрасно понимал, что еще со времен Спарты юношей восхищает героическое военное прошлое их возлюбленных, и никуда от этого не деться, это своего рода инстинкт. Можно произносить какие угодно антивоенные проповеди, и с вами даже будут соглашаться, но потом в постели все равно станут с восхищением изучать ваши шрамы и выспрашивать историю каждого.
— Тебе ведь, как обычно, нужно что-то особенное? — продолжала Констанс. — Чтобы имел блестящее образование, прогрессивные политические взгляды, был известным писателем, художником или хоть героем войны? Словом, чтобы был титан духа и при этом невозможный красавец, желательно, не старше двадцати пяти лет? Странно не то, что ты сейчас вешаешься от одиночества, а то, что раньше ты умудрялся кого-то себе находить, с твоими-то запросами.
— На самом деле, — улыбнулся Зигфрид, — я сыт по горло титанами духа. Сейчас мне, наоборот, хочется простых радостей. Меня вполне устроит просто невозможный красавец не старше двадцати пяти лет. Остальные пункты факультативны.
— И в чем тогда сложность? — удивилась Констанс. — Этого добра везде полно.
— Ты же знаешь, я никогда не умел заводить знакомства, — Зигфрид неопределенно пожал плечом. Он и правда не знакомился ни с кем, имея в виду, что вот это будет его любовник. Все начиналось с случайной встречи и взаимной симпатии, которая могла превратиться в дружбу, или нечто большее, или вовсе угаснуть — спонтанный процесс, который он никогда не пытался регулировать или форсировать.
— Ах, бедный мой, — Констанс запустила пальцы в его волосы и слегка растрепала. Мало кто мог позволить себе такую фамильярность по отношению к нему, но актеры — публика удивительно непринужденная в своих телесных проявлениях. Они могут и обнять, и поцеловать, и погладить по голове, и все это так мило и запросто, что вы даже в глубине души не возражаете. — Я тебя спасу. У меня уже есть на примете две-три кандидатуры, а если я хорошо подумаю, то подберу и двадцать-тридцать. Какие тебе нравятся?
— Оставь, — поморщился Зигфрид. В душе он немного стеснялся — тщательно скрывая это смущение, порожденное предрассудками, — обсуждать свои похождения с мальчиками, какими бы свободомыслящими ни были собеседники.
— Блондины или брюнеты? — настаивала Констанс, тормоша его.
— Брюнеты, — нехотя признался Зигфрид.
— Рост?
— Неважно. — Зигфрид собирался быть лаконичным и ограничиться этим неопределенным ответом, но потом испугался, что Констанс от широты души подсунет ему какого-нибудь человека-гору, и решил внести необходимые пояснения: — Но здоровяки — это не мое. Даже если он высокий, то пусть будет стройным и, в общем, изящным.
— Дорогой мой, у меня есть ровно то, что ты ищешь. Актер, невероятно талантливый мальчик, большая умница, начитан, всего двадцать лет, стройный как кипарис, прелестные глаза… Ах, сейчас я тебе покажу.
Констанс принялась рыться в папках на письменном столе (дело происходило у нее дома, в кабинете, совмещенном с библиотекой, где они с Зигфридом любили пить чай, если были вдвоем) и наконец достала и продемонстрировала карточку. Зигфрид по-прежнему считал всю затею дурацкой, но, кинув из вежливости взгляд на фото, был вынужден признать, что попадание в самом деле практически стопроцентное. Мальчик был задумчивый, большеглазый, с узким лицом того типа, который принято называть “породистым”, с правильными, тонкими, точеными чертами.
— Я приглашу вас обоих на чай, — пообещала Констанс.
— Любопытно, что ты ему скажешь? “Милый, приоденься и не забудь почистить ногти. Ко мне придет очень важный и шикарный джентльмен из хорошего общества, и деньжата у него водятся…”
— Нет, я скажу, что ожидаю дикого нелюдимого зануду, который настолько высокого мнения о себе, что не может даже сказать “спасибо”, когда ему хотят оказать услугу, — огрызнулась Констанс.
— Но ведь ему ты дала характеристику, — заметил Зигфрид, нисколько не задетый. По большому счету, все сказанное Констанс было правдой, и он даже не считал, что это плохо. — Значит, и обо мне тоже что-то скажешь.
— Ничего я ему не скажу! Просто: “Глен, душечка, мы с тобой так давно не болтали всласть. Почему бы тебе не зайти ко мне на чашку чая?” Он приходит, тут сидишь ты, я вас знакомлю, а дальше все в ваших руках.
— Жаль, что ты живешь не на Кливленд-стрит***. Было бы уместно.
— Ты болван. Именно так люди и знакомятся, когда ищут простых радостей. Поверь мне, я знаю о простых радостях все, а ты — ничего, поэтому изволь заткнуться и делать то, что тебе сказано.

Констанс не стала тянуть и вечером того же дня позвонила Зигфриду и известила, что чаепитие состоится завтра. Зигфрид поупирался еще немного, но не всерьез. Это ведь ни к чему его не обязывало.
Он приехал без четверти четыре. Юный Глен пока не пожаловал.
— Ты подобрала запасного кандидата, чтобы у меня был выбор? — с подозрением осведомился Зигфрид, глядя на сервировочный столик, на котором дожидались четыре чайных прибора, а не три.
— Дело в том, — со вздохом созналась Констанс, — что придет еще Айвор.
Зигфрид схватился за голову.
— Нет. Ради всего святого, нет. Я из-за него почти перестал выходить из дома.
— Дорогой, прости, что я тебе не сказала сразу, но ведь ты бы иначе не пришел, правда же? Я знаю, как ты к нему относишься, хоть и ума не приложу, что он тебе сделал, но поверь, его присутствие сегодня совершенно необходимо. Иначе мне не удалось бы заманить сюда Глена. Он везде ходит только за Айвором. Если уж начистоту, я нахожу, милый, что Глена нужно спасать, и в этом у меня особая надежда на тебя. Я рассчитываю, что, познакомившись с тобой, он поймет, что на Айворе свет клином не сошелся.
Зигфрид молча хмурился, не в силах поверить, что его действительно втягивают в такую пошлую любовную драму.
— Я не вижу, — продолжала Констанс, — кто еще, кроме тебя, обладал бы достаточной силой характера, чтобы вытащить Глена из этого… этого… словом, из этой связи, в которой он просто гибнет. Я тебе уже говорила, что он очень талантлив, но он совершеннейший самоучка, и ему нужно учиться и много работать, по-настоящему пахать, до кровавого пота. Но он забросил все и живет одним Айвором. Если ты вправишь ему мозги, то спасешь для сцены, а может, и не только для сцены.
Все ясно, со стороны Констанс это было не просто сводничество, а высокая миссия. Спасибо, но нет. Зигфрид, разумеется, никого спасать не собирался. Он решил, что выберет удобный момент, чтобы не быть слишком грубым, и уйдет.
— А что Айвор? Он хотя бы догадывается о твоем грандиозном плане?
— Я не обсуждала это с ним, — призналась Констанс, — но уверена, что он будет только признателен, потому что… А впрочем, ты сам все увидишь прямо сейчас. Это, кажется, кто-то из них, — она перебила саму себя, услышав за окном шум подъехавшего автомобиля.
Это оказались оба сразу. Заняв наблюдательную позицию у окна, Зигфрид увидел, как из такси царственно выплыл Айвор Новелло. Шляпа с перьями, длиннейший шелковый шарф цвета павлиньего шлейфа, лавандовые перчатки, трость с рукоятью из чего-то блестящего, сияющего на солнце, похожего на хрусталь. Следующий за ним молодой человек, одетый без затей и с элегантной простотой, стало быть, являлся Гленом. Шляпа скрывала лицо, но приталенное пальто подчеркивало прекрасную, легкую юношескую фигуру. Можно было бы и спасти его, но утопающий погибал в выгребной яме, и Зигфрид не был уверен, что сумеет преодолеть свою брезгливость.
Вот они поднялись, позвонили в дверь и были встречены горничной, которая затем ввела их в гостиную. Сначала в дверь ворвалась волна удушающего аромата духов, в котором приторно-сладкие цветочные ноты сочетались с запахом зеленой травы, но не свежескошенной, а такой, которая долго лежит и уже начала загнивать. Затем появился Айвор, который хотел было поздороваться с Констанс, но вместо этого чуть ли не уткнулся носом ей в грудь:
— Какая потрясающая брошь! Это Lalique?
— Я рада, что тебе понравилась моя брошь, милый, но неужели она настолько интереснее меня самой, что ты не хочешь на меня даже взглянуть?
— Да чего я у тебя не видел, скажи на милость? — ответил Айвор с абсолютным пренебрежением, но тут же засмеялся, сжал Констанс в объятиях и принялся беспорядочно покрывать поцелуями, как это делают любовники в кино, повторяя: — Дорогая, дорогая, дорогая! — а она, подыгрывая, откинулась назад в его объятиях.
Глен наблюдал за ними с отчаянием, почти с ненавистью, будто принял всерьез эту игру и подозревал, что Айвор способен воспылать страстью к леди, годящейся ему в матери. Констанс это заметила и спросила с беспокойством:
— Что такое, малыш?
— Ничего, — с несчастным видом ответил Глен. Голос у него был приятный и мягкий. — Добрый день, мадам Колльер.
— Рада тебя видеть, дорогуша, — Констанс расцеловала его в обе щеки.
Зигфриду и Айвору тоже полагалось поздороваться, но они проделали это в более сдержанной манере. Раньше Айвор пытался при встречах фамильярничать и ломаться, но каждый раз получал надлежащий отлуп и в конце концов усвоил: здесь ему не рады и даже во имя вежливости не будут делать вид, будто рады. Сейчас он кивнул Зигфриду издалека коротко, почти боязливо и сразу же заинтересовался убранством гостиной.
Констанс представила Зигфриду Глена. Мальчик был в самом деле очень красивый, и это была настоящая, одухотворенная, трагическая красота, но даже если бы Зигфрид всерьез рассчитывал на что-то с ним, то оставил бы всякие надежды в эту самую минуту. Слова Констанс: “Это Зигфрид Сассун, поэт”, — не вызвали у юноши даже притворного вежливого интереса. Впрочем, Зигфрид не был уязвлен, прекрасно понимая, что если бы на его месте оказался сам Шекспир, поднявшийся из могилы, чтобы пожать руку юного Глена, это не произвело бы большего впечатления. Глен пробормотал бы: “Большая честь познакомиться с вами, мистер Шекспир”, — и продолжал зачарованно следить глазами за Айвором, ибо было очевидно, что кроме Айвора для него никого не существует, а Констанс и Зигфрид — не более чем тени, едва различимые по углам.
Да, это был очень тяжелый случай, но помочь здесь мог не Зигфрид, а разве что команда толковых, прогрессивных, вооруженных всеми новейшими идеями психиатров.
За чаем Констанс, как могла, старалась сделать Глена основной темой разговора и расспрашивала его о том, где он играл и где собирается играть, но ей в конечном итоге приходилось самой отвечать на собственные вопросы, потому что Глен был едва в силах произносить слова. Айвор полулежал в шезлонге и курил одну за другой сигареты с запахом гвоздики, ягод и еще чего-то парфюмерного, к которым его юный раб благоговейно подносил зажженные спички. Одна его рука томно свесилась с шезлонга, и Глен, сидевший рядом на низком пуфике, все время норовил ее сцапать. Мозги у несчастного, как видно, совсем спеклись от страсти, и он едва ли отдавал себе отчет в том, как выглядит со стороны такое поведение и что не стоит настолько увлекаться нежностями даже в самой понимающей компании. Айвор несколько раз с раздражением отнимал руку, но Глен настойчиво ловил ее снова, и в конце концов Айвор смирился и позволил держать себя за руку, и тогда Глен полностью погрузился в радости обладания маленькой, но несомненно принадлежавшей ему частичкой божества. Ничего не скажешь, это была красивая ухоженная рука, которой наверняка приятно касаться. Пахнущая духами у запястья, тонкая, узкая, с длинными пальцами. “Пальцы музыканта” — сказал бы кто-то, и это была бы мало того, что жуткая банальность, так еще и неправда. Зигфрид любил музыку, с детства был окружен музыкантами — настоящими музыкантами, не такими, как Айвор, и мог засвидетельствовать: пальцы у них вовсе не красивые, часто даже страшные, массивные, толстые, какие-то сучковатые, потому что музыканты их постоянно нагружают, как атлеты нагружают мускулы. У Айвора были пальцы бездельника и прожигателя жизни — тонкие, лилейные, унизанные кольцами, с удлиненными и заостренными полированными ногтями. Ногти, кстати, были, несмотря на все косметические ухищрения, отчетливо желтые, но если смолить столько, сколько Айвор, то не только ногти — весь пожелтеешь от никотина. Глена желтизна ногтей не отвращала. Он сгибал и разгибал пальцы, переплетал их со своими, снимал кольца и менял их местами, образуя новые сочетания и подолгу любуясь ими.
Смотреть на это было противно и неловко. Даже сам Айвор чувствовал себя немного не в своей тарелке, и Зигфрид довольно быстро понял, что имела в виду Констанс, когда сказала, что Айвор будет только признателен, если его избавить от Глена. По глубокой усталости в его глазах и неуловимо раздраженному тону, которым он обращался к несчастному Глену, было очевидно, что его-то чувства давно отгорели, если они когда-нибудь вообще выходили за пределы мимолетного интереса. Он пока еще сносил Гленово внимание — не из гуманизма, разумеется, и не из чувства ответственности перед совращенным юношей (Зигфрид не сомневался, что это Айвор завлек Глена, у которого, скорее всего, это вообще был первый опыт такого рода — по крайней мере, во взрослой жизни, в школе-то чего только не бывает). Просто такие типы всегда выбирают путь наименьшего сопротивления. Подлинной чуткости и какого-либо эмоционального интеллекта у Айвора было не больше, чем у соснового полена, но даже он наверняка понимал, что Глен находится на грани и если его довести, то выйдет громкая и неприятная история, которая заставит волноваться, вступать в тягостные объяснения и может, боже упаси, на какое-то время помешать Айвору спокойно думать о брошах Lalique и о лавандовых перчатках. Этого он хотел избежать по мере возможности, но если Глен его допечет, то даже такое ленивое и беспечное существо, как Айвор, способно собраться и принять меры.
Интересно все же, как угораздило Глена так сильно влюбиться в это ничтожество?
У Зигфрида иногда спрашивали, что ему сделал Айвор, чтобы заслужить такую стойкую неприязнь. Правда состояла в том, что Айвор просто был воплощением абсолютной, непроходимой, дремучей пошлости и нищеты духа. И ладно бы, он существовал где-то в другом кругу, тогда Зигфрид вовсе не думал бы о нем, мало ли их таких ломается на подмостках, сочиняет и распевает песенки для патефонных пластинок и фотографируется для однообразных открыток, которые потом выставляют в газетных киосках или вкладывают в сигаретные пачки. Ради бога, и такие нужны в этом мире. Наверное. Но Айвору каким-то чудом удалось пролезть в круги, в которых вращался Зигфрид, и многие люди, которых Зигфрид любил и уважал, ценили Айвора непонятно, за что, но исключительно высоко. Эдди Марш обожал его и считал гением, а когда Зигфрид интересовался, почему же этот гений до сих пор не породил ничего, кроме нескольких дюжин глупейших песенок, отвечал: “Ему ведь надо как-то зарабатывать на жизнь”. Констанс тоже носилась с Айвором, и, видно, даже печальная история Глена не открыла ей глаза и не заставила увидеть, с кем она имеет дело. Из-за многочисленных общих друзей Айвор постоянно оказывался там же, где и Зигфрид, и раздражал гораздо сильнее, чем если бы просто оставался лично не знакомым ему автором “Пускай в домах горит очаг”****, хотя за одну эту песню, по правде, его стоило бы расстрелять. Война способствовала созданию множества низкопробных произведений в самых разных жанрах, но Айвор сочинил поистине самое гнусное из них, самое блевотное, самое пустое и бессмысленное, одновременно официозно-патриотическое и фальшиво-сентиментальное и потому, разумеется, самое популярное, звучавшее из каждого гребаного патефона в каждой гребаной траншее, — и, таким образом, начал отравлять жизнь Зигфрида еще на фронте.
Но что, что, ради Бога, находят в нем Констанс, Эдди, да и этот Глен? Он ведь был умным, чутким, восприимчивым мальчиком, по своему развитию стоявшим неизмеримо выше Айвора. Сама его способность самозабвенно любить, пусть даже недостойный объект, свидетельствовала о прекрасной душе. Он играл — пока еще небольшие роли, но все же — в пьесах Чехова, Стриндберга, Ибсена. Актер без солидного внутреннего багажа не справился бы с таким репертуаром. И вот — пожалуйста. Что произошло? Что так ослепило его и контузило? Неужели одна только красота? Неприязнь не мешала Зигфриду признавать, что Айвор фантастически красив. Поистине чудовищная несправедливость состояла в том, что вся эта жуткая мишура, вся эта гниль и плесень лепились на такую изысканную форму. На Зигфрида, впрочем, ослепительная наружность Айвора не действовала, красота без внутреннего наполнения была не способна взволновать его, но, возможно, легко рассуждать так в тридцать восемь лет, а будь ему двадцать, как Глену?.. Айвор не лишен поверхностного шарма, эта его утомленная ласковость, порочный взгляд непроницаемо темных глаз из-под полуопущенных ресниц, нарочито застенчивые улыбки, надо думать, действуют на кого-то. Зигфрид не особенно интересовался, но даже до него долетали слухи о том, что Айвор опять разбил чье-то сердце. Настоящим роковым сердцеедом он не казался, скорее — просто патологическим потаскуном, но вот же Глен — подлинная жертва, истекающая кровью.
— Это правда, что ты скоро будешь играть Левборга*****, Глен? — Констанс упорно пытала своего гостя.
— Не знаю… — пробормотал Глен.
— Как это “не знаю”?! Это же такой шанс, дорогой! Ты должен драться за него зубами и когтями!
— Но это в Оксфорде…
— Ну и что? Оксфорд — не такое уж плохое место для того, чтобы начать.
“Но в Оксфорде нет Айвора, неужели непонятно?” — устало подумал Зигфрид, поднялся из-за стола и пересел за фортепиано. Играл он по-любительски и без претензий, но ему хотелось как-то отгородиться от этих троих. Он и так уже отдал всей ситуации слишком много своего внимания. Айвор то, Айвор се. Если бы дело происходило в кабинете Констанс, Зигфрид взял бы с полки книгу, но в этот раз она устроила чаепитие как положено — в гостиной, и ему оставалось только фортепиано.
Ха-ха, не тут-то было. Зигфрид едва успел взять несколько аккордов наобум, как со спины его накрыла волна сладко-травянистого парфюма и сигаретного дыма. “О нет, — подумал Зигфрид, — сгинь”. Но Айвор уже непринужденно облокотился об инструмент.
Вдобавок ко всем прочим своим замечательным качествам, он был несносно общителен, и у него никак не укладывалось в голове, что кто-то действительно может не быть счастлив в его обществе. В нем было что-то от испорченного ребенка, который лезет ко взрослым, даже если знает, что мешает. Похоже, Зигфрид преждевременно порадовался, что Айвор сделал выводы по итогам своих предыдущих попыток пообщаться, когда его безжалостно и грубо отшивали, и будет теперь держаться подальше. Он терпел, сколько мог, но все же не выдержал и полез.
Странно было другое. С немалым удивлением Зигфрид обнаружил, что выход Айвора не вызывает в нем привычного и ожидаемого прилива отвращения. Забавно все-таки, как меняется наша собственная оптика, если рядом на кого-то смотрят влюбленными глазами. Несомненно, это только благодаря Глену, в ореоле его обожания Айвор почти не раздражал, даже, скорее, интриговал. Вместо того, чтобы без церемоний послать его погулять, как это у них происходило обычно, Зигфрид просто ждал, что будет дальше.
— Вы неправильно ставите руку, — сообщил Айвор.
— Н-да? А как надо? — отозвался Зигфрид. Кажется, это была самая любезная фраза, которую он сказал Айвору за все время их знакомства.
— Надо скруглить кисть, — Айвор наклонился, его гладкая, матовая от пудры щека, почти коснулась щеки Зигфрида, и тот сначала решил, что Айвор сейчас возьмет его руку и покажет, но нет, он просто опустил свою пятерню рядом на клавиши — не плоско, как это делал Зигфрид, а с чуть согнутыми пальцами. — Вот так.
Зигфрид честно попробовал и пожаловался:
— Но это неудобно.
— Просто непривычно. В действительности, это самое естественное положение. Ваша рука не устает, запястье нагружается меньше, пальцы подвижнее. Когда я только учился играть — я был совсем маленьким, — моя мама — это она меня учила — говорила: “Не проваливай кисти. Представь, что ты держишь в обеих ручках шарики”.
— Шарики, значит, полагается держать… — многозначительно протянул Зигфрид, не удержавшись.
— Вы заставляете меня краснеть… — вздохнул Айвор, рисуя пальцем сердечки на пыльной крышке фортепиано. Горничная Констанс к своим обязанностям относилась без лишнего увлечения.
Подошел Глен и привалился к инструменту с другой стороны.
— Хорошо проводишь время? — с вызовом осведомился он у Айвора.
— Не беспокойся, милый, мне всегда хорошо, — Айвор щелчком стряхнул с лацкана невидимую пылинку. — Но почему ты бросил Констанс? Это невежливо. Иди сейчас же к ней.
— А ты почему не хочешь пойти к ней?
— Так вышло, что Зигфриду понадобился урок музыки. Иди скорее к Констанс, Глен. Это ужасно некрасиво — она хозяйка, а мы все ее бросили.
Глен молча сверлил его горящим взором, и Айвор прибавил с некоторым нажимом:
— Глен. Пожалуйста. Будь умницей и сделай это для меня.
— Я уже столько всего сделал для тебя, — прошептал Глен. — Почему ты не можешь… не можешь...
Айвор с безграничной тоской во взгляде ждал продолжения, но не дождался. Глен сморгнул слезы с глаз, развернулся на каблуках и направился к чайному столику, где Констанс напряженно приглядывалась к группе у фортепиано, пытаясь определить расстановку сил.
Айвор с облегчением выдохнул и обмахнулся нотным листом.
— Когда же вы наконец наиграетесь и отпустите бедного пленника? — сухо поинтересовался Зигфрид и тут же разозлился сам на себя. Ведь он не собирался вовлекаться в эту любовную драму.
— Не поверите, но я давно уже открыл двери темницы, — с раздражением ответил Айвор, — потом подсветил их софитами, чтобы было лучше видно, потом поставил там симпатичный маленький оркестр. Но пленник все сидит и уходить не торопится. Вообще, все уже выглядит так, будто это я у него в плену. Я просто не знаю, что еще тут можно сделать.
— Всегда можно взять и проводить его на выход, оставив церемонии.
— Ага, я как-то раз проводил одного, а он выпил цианистый калий, отправив мне перед тем ужасное письмо, а я его прочитал, я ведь не знал, что он сделал. Он мне до сих пор иногда снится, — Айвор поежился. — После того случая я стараюсь быть со всеми нежным и вечно надеюсь, что мы все-таки придем к чему-нибудь, приемлемому для обоих. Ведь чаще всего получается. Мало кто, на самом деле, оказывается таким трудным, как Глен. Беда в том, что это невозможно предугадать заранее. Вот бы мне научиться как-то определять, с кем будут проблемы, а с кем нет.
Зигфрид мрачно покачал головой, впечатленный этой неожиданной исповедью.
— Если кто-то выпил цианистый калий, — сказал он, — то это его, и только его решение. Вы здесь ни при чем и никак не можете за это отвечать.
— Вы правда так думаете? — взволнованно спросил Айвор. — Что я не виноват?
— Мне не нравится слово “вина”. Я предпочитаю другое — “ответственность”. Вы, безусловно, несете ответственность за свое собственное поведение. Например, за то, что вступили в любовную связь из легкомысленных побуждений, не подумав, что можете причинить кому-то боль. Вы могли бы этого не делать — но вы сделали и за это отвечаете. Однако вы никак не можете повлиять на то, что предпримет второй участник истории. Он может не захотеть жить — а может преодолеть свое несчастье, снова обрести смысл существования и всю оставшуюся жизнь ненавидеть и презирать вас. Мы не знаем, как поступит Глен, и не можем управлять им. Но вы можете управлять собой и принять ответственное решение — покончить с этой историей. Это будет правильно на данном этапе, хотя, разумеется, еще правильнее было бы вообще ее не начинать.
— Это все очень мудро и серьезно, — кисло сказал Айвор, — но на деле так сложно, вы себе не представляете. Я, допустим, говорю: “Прости, но я не люблю тебя”. А он отвечает что-нибудь вроде: “Но ты меня еще полюбишь, дай мне только шанс”. Или: “На самом деле ты любишь меня, просто сам этого еще не понял”. Или еще какую-нибудь чушь.
— То есть, он живет иллюзиями, и вы поддерживаете эти иллюзии, боясь, как бы он не натворил дел. Тщетно пытаетесь предотвратить его поступки, вместо того чтобы совершать собственные. Говорите: “Я не люблю тебя”, но позволяете ему ходить по пятам, а то как бы чего не вышло. Вопиющая трусость и безответственность. Прекратите это немедленно. Дайте ему понять, что все кончено. Не на словах, а на деле.
— Но как, как?
— Ей-богу, вы должны знать больше способов, чем я. Мне приходит на ум только один.
Зигфрид коротко оглянулся через плечо в ту сторону, где стоял чайный столик и где все еще сидели Констанс и Глен. Последний явно не воспринимал ни слова из того, что говорила ему Констанс, и никак не участвовал в разговоре. Все его внимание было сосредоточено только на том, что происходило за фортепиано. Он вцепился в подлокотники кресла, будто боялся, что иначе сорвется с места и ринется оттаскивать Айвора от Зигфрида. Откуда ему было догадаться, что Зигфрид читает Айвору лекцию? Он был уверен, что двое за фортепиано заняты разнузданным флиртом и ничем больше.
— Он дико ревнует вас ко мне, — сказал Зигфрид.
— О, не принимайте на свой счет, — поморщился Айвор. — Он к каждому столбу меня ревнует.
— Ну так воспользуйтесь этим. Что, если мы с вами уйдем сейчас вместе? Это разрушит его иллюзии, и, я вас уверяю, такого он уже не простит.
— Вы действительно хотите уйти со мной вместе? — осторожно спросил Айвор.
Зигфрид слегка пожал плечами.
— Я как раз собирался попрощаться. Мне вовсе не трудно захватить с собой и вас.
— А если Глен побежит за нами и устроит сцену? Вы к этому готовы?
— Хорошо, мы уйдем так, чтобы он не увидел. Попросим Констанс отвлечь его, а сами сбежим. Так будет еще циничнее — и еще полезнее для Глена. Отрезвит его сразу.
Констанс оставила несчастного Глена и решительно пересекла гостиную.
— Зигфрид, прости, но можно тебя на два слова?
— С удовольствием, — улыбнулся Зигфрид. — Я и сам как раз хотел умыкнуть тебя на два слова.
Они вышли в смежную комнату — тот самый кабинет.
— Ты выбрал довольно странный способ понравиться Глену, — сообщила Констанс.
Зигфрид развел руками.
— Не то чтобы это было одной из моих целей в жизни.
— Так он тебе совсем не приглянулся? — расстроилась Констанс.
— Не огорчайся, дорогая, твое чаепитие в любом случае блестяще удалось. Я нашел того, кого искал, и забираю его, с твоего позволения, прямо сейчас.
Констанс пошатнулась от неожиданности и принялась хватать ртом воздух.
— А… А… Айвор?
— Можешь считать, что я обнаружил в нем скрытые достоинства, — ухмыльнулся Зигфрид. Когда-нибудь он скажет ей правду, но сейчас не было времени объяснять. К тому же, ее потрясение было слишком забавно. — Согласись, что он в целом соответствует моему идеалу, о котором мы вчера говорили.
Зигфрид вдруг подумал, что Айвор действительно отвечает списку его требований по всем пунктам, кроме разве что возраста. Ему было, должно быть, лет тридцать, но это не имело значения, потому что фигура у него была как у юноши, блестящие темно-каштановые волосы густы и шелковисты, и если кожа гладкая и нежная, разве так уж важно, что ее питает — живительные соки молодости или кольдкрем? Зигфрид вовсе не был воинствующим сторонником естественности.
— Ты меня просила избавить Глена от Айвора, — напомнил он. — Я именно это и делаю. Просто зашел с другой стороны.
— Тебе не кажется, что это слишком жестоко?
— Горькое лекарство — самое действенное. Сейчас мы сбежим, а ты поговори с Гленом, постарайся объяснить, что все к лучшему. Думаю, он будет особенно восприимчив. Только будь добра, отвлеки его сейчас хоть на минуту.
— Отвлечь? — переспросила Констанс с недовольным видом.
— Он не даст нам уйти спокойно, — Зигфрид болезненно скривился. — Возможно, закатит сцену, в которой пострадает твой прекрасный интерьер. Ну, зачем нам это надо?
— Ты с ума сошел, что ли? Что ты творишь? Я тебя не узнаю!
Констанс совсем не понравилась новая комбинация, идущая вразрез с той, которую задумала она сама, и Зигфриду пришлось ее убеждать, но в конце концов она сдалась и позвала:
— Глен, дружок, подойди сюда на минутку, помоги мне достать с полки эту книгу.
Зигфрид понимал, что времени у них мало, едва ли Констанс сможет удержать Глена подле себя хотя бы несколько минут, поэтому, стоило мальчику с неудовольствием отправиться на зов, как он заглянул в гостиную и скомандовал Айвору:
— Уходим! Скорее! И очень тихо.
Айвор удивился (он, похоже, не ожидал, что это все затеяно всерьез), но без сопротивления последовал за Зигфридом. Они не стали ждать горничную, просто похватали с вешалок свои пальто, шляпы, трости и бросились бежать.

* Эдвард Морган Форстер — английский писатель. Среди самых известных его сочинений — “Комната с видом”, “Поездка в Индию” и хорошо известный слэшерам роман “Морис”.
** Зигфрид Сассун проявил на войне огромную личную храбрость и был награжден Военным крестом, а также представлен к высшей военной награде — Кресту Виктории. Однако у него случился мировоззренческий кризис, он встал на антивоенные позиции и перестал гордиться своими военными подвигами. По легенде, Военный крест он выбросил в реку, но в действительности награда была обнаружена на чердаке его дома спустя много лет после его смерти.
*** На Кливленд-стрит в Лондоне в конце XIX века располагался гомосексуальный бордель, обнаруженный полицией в 1889 году. Расследование привело к огромному скандалу, известному в истории как “Скандал на Кливленд-стрит”.
**** “Keep the Home Fires Burning” — первый супер-хит Айвора Новелло, сочиненный 21-летним композитором в 1914 году и посвященный ожиданию “наших храбрых мальчиков” с войны.
***** Действующее лицо пьесы Генрика Ибсена “Гедда Габлер”

Глава 2
Охотно стану чьим-нибудь любовником

Зигфрид на ходу влез в пальто и намотал на шею шарф. Айвор никак не мог справиться со своим райским оперением, ронял на мостовую трость, перчатки, шляпу, но Зигфрид шел вперед быстрым шагом, не оглядываясь, и Айвору приходилось его догонять. Вообще-то они могли бы уже и распрощаться и разойтись каждый своей дорогой, но Айвор упорно следовал за Зигфридом и снова и снова спрашивал, а правильно ли они поступили и действительно ли так будет лучше для всех, в том числе и для Глена. Как видно, привычка сначала делать что-то, а потом удивляться последствиям и сожалеть была в нем неискоренима.
— Так вернитесь к нему, если вы действительно считаете, что совершили ошибку, — не выдержал Зигфрид.
— А вы потом опять будете говорить, что я трусливый и безответственный.
— Да какое вам дело до того, что я скажу? Поступайте так, как считаете нужным сами.
— Ну конечно, мне есть дело, — горячо ответил Айвор. — Всем есть дело, все боятся ваших суждений, обижаются, когда вы в очередной раз кому-нибудь наговорите гадостей, но в глубине души всегда знают, что вы правы. Не делайте вид, будто не догадываетесь об этом.
— Я действительно не догадывался, что и вы тоже, — признался Зигфрид.
— Я, может быть, больше всех. Вы никогда меня не замечали, но я-то вас замечал. Мне Эдди много рассказывает о вас, пересказывает ваши разговоры, дает читать ваши письма…
— Правда, что ли? Вот свинья, — пробормотал Зигфрид, неприятно удивленный, что Эдди Марш, оказывается, позволяет читать их переписку, да еще кому!
— Не все подряд письма, — поспешно вступился за Эдди Айвор. — Только те, где ничего личного. Про книги, путешествия и тому подобное. Иногда я спрашиваю, что вы пишете, а он отвечает: “Не думаю, что Зигфриду понравится, если я тебе покажу”. Не сердитесь на него, это я его уговариваю, мне ведь правда нравится, как вы пишете, хотя я в этом не одинок, конечно же, всем нравится, как вы пишете… — Айвор смущенно улыбнулся.
Зигфрид не улыбнулся в ответ, понимая, что это лесть — совершенно пустая, как и все в этом типе. Постучи по красивой яркой оболочке, и раздастся гулкий звук. Хотя письма он, наверное, и правда читает — из любопытства и любви к сплетням. Но почему-то эти мысли не вызывали в Зигфриде того бешеного раздражения, которые должны были вызывать и вызывали раньше. Айвор как будто незаметно впрыснул ему яд, погружающий в летаргию, как это делают некоторые хищные насекомые со своими жертвами — укусят, и те просто медленно-медленно впадают в дремотное оцепенение и не замечают, что их начинают пожирать. Зигфрид не то чтобы засыпал, но его бдительность, безусловно, притуплялась на глазах, он стал легкомысленнее и благодушнее. У него всегда было непреложное правило: ни секунды своей жизни не тратить на ерунду, на бессмысленные, скучные, банальные действия или разговоры. Так почему он сейчас поддерживает именно такой разговор, более того, его мысль идет дальше: а что, если переспать с Айвором? Вряд ли его придется долго уговаривать. Наверное, в постели он такой же — очень старается понравиться. С исследовательской точки зрения будет любопытно посмотреть, что именно довело Глена до полусумасшествия, с практической точки зрения — Зигфрид устал от воздержания, и маленькая бездумная интрижка была бы кстати.
— Мне очень жаль, что вы всегда как будто скрывали от меня свои мысли, — продолжал Айвор. — Когда я вхожу, вы прекращаете все серьезные разговоры и как будто строите стену: с одной стороны вы и ваши достойные собеседники, с другой я, и мне к вам не подойти, чтобы хотя бы просто послушать. И в прошлом году в Венеции — помните? С вами еще был тот ужасно симпатичный молодой человек, не знаю, кто он…
— Это был мой возлюбленный, — невыразительным тоном объяснил Зигфрид.
Айвор споткнулся от неожиданности и уронил трость на мостовую.
— Ваш... кто?
— Вы сейчас пытаетесь делать вид, будто никогда не слышали о таком явлении природы, а Глен — это просто ваш кузен? — насмешливо спросил Зигфрид, не остановившись.
Айвор догнал его и на этот раз взял под руку. Зигфрид сделал вид, будто не заметил.
— Нет, но я не знал этого о вас. Мне даже в голову не приходило. Я думал, вы любите женщин. В вас нет совсем-совсем ничего такого…
— Ладно вам, вы не могли не знать. Уж какие-то разговоры наверняка слышали.
— Вы совсем не из тех людей, о которых ходят разговоры.
— К тому же, вы читали мои письма к другу.
— Я же сказал, только те, в которых ничего личного. Я правда не знал! К чему мне лгать? Если бы я знал об этом раньше, то уж сумел бы найти к вам подход.
Зигфрид даже рассмеялся.
— Если вы считаете это в принципе возможным, что мешает вам начать сейчас? Я с интересом послежу за вашими стараниями.
Айвор искоса взглянул на него и крепче сжал его локоть.
— Итак, в Венеции этот ваш любовник…
— Мой возлюбленный, Айвор! Это разные вещи.
— Не вижу, в чем разница. “Возлюбленный” — это всего лишь более высокопарное определение.
— Сразу видно, что вы-то способны быть только чьим-то любовником.
— Я догадываюсь по вашему тону, что мне впору оскорбиться сейчас, но не могу притворяться, будто чувствую себя оскорбленным. Охотно стану чьим-нибудь любовником.
— Пообедаете со мной сегодня? — решился Зигфрид. Уже завтра он станет об этом страшно жалеть, и это наверняка будет самый комичный и нелепый опыт в его жизни, а вероятнее всего, что вообще ничего не получится и обед закончится ничем...
Но Айвор вдруг страшно опечалился.
— Зигфрид, клянусь вам, я ничего не желал бы сильнее, но сегодня я никак не могу. У меня, увы, спектакль. — Он взглянул на наручные часы, инкрустированные перламутром. — Мне, кстати, уже пора поворачивать в сторону театра.
Досада Зигфрида оказалась сильнее, чем он ожидал. Проклятье, что за глупости, какой еще “спектакль”? Какое-нибудь идиотское ревю! Событие величайшего значения, безусловно, гораздо важнее обеда в ресторане. Он разозлился, потому что уже настроился провести ночь или хотя бы вечер с Айвором, и знал, что, если не осуществить задуманное прямо сейчас, то момент будет упущен, ведь завтра у него уже не будет такого настроения. Он будет просто стыдиться себя и этих своих заигрываний с липким и сладким Айвором, и даже воспоминание о полученном удовольствии не станет ему утешением.
К тому же, ему просто не понравилось, что Айвор вдруг сказал “нет”. Все это время он соглашался с тем, что Зигфрид говорил и делал, и между ними уже сложилась благоприятная для Зигфрида расстановка сил, которая вдруг начала разрушаться. Нужно было срочно вернуть все на свои места.
— Вам никак нельзя отказаться? — спросил он недовольно.
— Вы шутите? За два часа до начала?
Зигфрид не видел в этом ничего невозможного. Разве актеры, тем более, такие звезды, как Айвор, не позволяют себе время от времени подобные капризы?
— А если у вас вдруг заболело горло и вы остались без голоса?
— Но у меня не болит горло. Я так не могу.
— Ладно, тогда давайте устроим ранний обед перед вашим спектаклем, — Зигфрид пошел на тактическое отступление, полагая, что как только Айвор окажется с мужчиной в отдельном кабинете ресторана, то сразу станет сговорчивее.
— Я предпочитаю не нагружать диафрагму.
— Бог ты мой, до чего у вас все серьезно, — вздохнул Зигфрид.
— Зато после спектакля я буду полностью в вашем распоряжении, — Айвор еще раз вкрадчиво сжал его локоть.
— Звучит великолепно, но я не могу придумать, где мне скоротать время.
— В театре, разумеется. Будьте моим гостем и останьтесь на спектакль. Прошу вас! Мне очень интересно ваше мнение.
“Может, мне еще и песни ваши послушать? Особенно ту, мою любимую?” — желчно подумал Зигфрид, уже смиряясь с тем, что ничего не выйдет. Остаться на спектакль — нет, невозможно, эта жертва слишком велика, не родился еще мужчина настолько прекрасный, чтобы ради него стоило высидеть хоть пять минут этой безвкусной галиматьи, а больше он не найдет, чем себя занять в ожидании Айвора. Поэтому ему остается только отправиться домой.
— На самом деле, вам неинтересно мое мнение, — сказал Зигфрид вслух. — Более того, лучше бы вам его не знать.
— Ну пожалуйста, — взмолился Айвор, прижимаясь к его плечу. — Не будьте таким букой.

Так, препираясь, они добрались до театра Принца Уэльского. Айвор вошел через служебный подъезд и потянул Зигфрида за собой. Зигфрид от нечего делать решил поглядеть на закулисный мир.
Там уже царила суета и ажитация, характерные для тех мест, где люди занимаются ерундой и в глубине души знают об этом, поэтому изо всех сил пыжатся, носятся с выпученными глазами и так волнуются, будто им предстоит играть, по меньшей мере, “Короля Лира”. Айвора мгновенно обступили костюмерши, гримерши и помощники режиссера, но он быстро от них отделался, забрал свой костюм и, заявив, что оденется самостоятельно, ушел к себе и увел за собой Зигфрида.
Его уборная, как и ожидал Зигфрид, оказалась похожей на кукольный домик — на ковре и обоях повторяется рисунок в виде гирлянд из роз, кружевные оборки на гардинах, декоративные подушечки на кушетке, лампы под атласными абажурами. В вазочках благоухали пачули. Повсюду были расставлены большие вазы, из которых тяжелыми упругими гроздьями свешивались ветви цветущей сирени — довольно неожиданное зрелище для конца сентября.
— Обожаю сирень, просто не могу без нее прожить ни одного дня, — объяснил Айвор и зарылся лицом в букет. — Мне она нужна круглый год. Жаль, что оранжерейная сирень пахнет совсем не так, как настоящая. Садитесь, пожалуйста, Зигфрид. Хотите выпить? У меня есть шерри.
Зигфрид ожидал привычного ему сухого шерри, но, когда Айвор протянул ему бокал, напиток в нем оказался сладким, густым и как будто маслянистым, обволакивающим язык и надолго оставляющим приторное послевкусие изюма. Даже шерри у этого человека исключительно похабный, просто невероятно. Зигфрид не смог сделать больше одного глотка. Усидеть на кушетке среди подушечек он тоже не мог, потому что никак не удавалось найти удобную позу, и встал.
Как раз в этот момент Айвор начал раздеваться, и так получилось, что Зигфрид как будто поднялся ему навстречу, демонстрируя готовность, которой у него на самом деле не было, он ведь еще ничего не решил. Айвор в первую секунду заметно оживился, глаза так и заблестели, но он тут же смешался, видя, что Зигфрид ничего не предпринимает.
— Мне нужно надеть костюм, — сказал наконец Айвор, сбросив с плеч пиджак. — Надеюсь, вас не смутит, если я разденусь?
— Думаю, я как-нибудь выдержу это зрелище, — безмятежно ответил Зигфрид.
В самом деле, он сохранил полное спокойствие, пока Айвор распускал узел галстука, снимал воротничок и расстегивал рубашку. Доводилось ему видеть тела и красивее. Айвор был слишком уж тощим. Дались же Глену эти бульонные кости…
— Вы знаете, — вдруг сказал Айвор, — я обычно никого не приглашаю в артистическую перед спектаклем. Мне нужно побыть в тишине и настроиться. А сейчас я вместо того, чтобы думать о своей роли, вынужден думать о вас.
— Это намек на то, что мне пора выметаться? — уточнил Зигфрид.
— Вы можете быть здесь сколько пожелаете. Но было бы гораздо лучше, если бы вы зашли после спектакля…
— Я же сказал, что не останусь.
— Ну пожалуйста! Я знаю, что если вы сейчас уйдете домой, то никогда больше не вернетесь.
Зигфрид тоже это знал. Может, оно и к лучшему. Вот он пришел в гримерку к Айвору, в эту порочную обстановку с ароматом пачули, приглушенным светом, букетами оранжерейной сирени, мерзким сладким шерри. Вот видит Айвора полуголым. Но по-прежнему не ощущается совсем никакой магии. Айвор, рассмотренный вблизи, все еще оставался настолько заурядным, что даже обидно.
Зигфрид поставил рюмку с недопитым шерри на круглую этажерку, на верхней полке которой стояла ваза с сиренью. Айвор обогнул этажерку с другой стороны, и теперь они смотрели друг на друга сквозь ветви сирени.
— А если я вас поцелую, — спросил Айвор, — вы останетесь?
— Ваш поцелуй обладает магической силой?
— Так говорят, — и Айвор потянулся к нему сквозь сирень.
Зигфрид не отстранился. Это выглядело бы так, будто он смущен или даже боится, а он был абсолютно спокоен. Их губы встретились в гуще листьев и цветочных гроздьев, будто они были влюбленной парочкой в весеннем саду, но в действительности вместо весны была осень, вместо цветущего сада — душная и вычурно обставленная артистическая уборная, вместо свежего воздуха — парфюмерные ароматы и сигаретный дым, вместо ласкового солнца — вкрадчивый и тусклый свет ламп под атласными абажурами. Целовался Айвор весьма искусно. Он умел делать это с языком, что было ново для Зигфрида, который мастером художественного поцелуя никогда не являлся. В его практике бывали, конечно, попытки в порыве страсти разжать зубы партнера и проникнуть в его рот поглубже, но это было не сравнить с виртуозными, точными, скользящими касаниями языка Айвора, горького от никотина и все-таки сладкого. Язык самого Зигфрида был ужасно толстым и неуклюжим по сравнению с этим скользким, вертким, порочным язычком.
— Итак, — спросил Айвор, оторвавшись от его губ, — вы останетесь?
Зигфрид качнул головой.
— Простите, но на меня все это не действует.
— Нет? Тогда мне придется усилить эффект. — Айвор с кошачьей быстротой и грацией обогнул этажерку и оказался вплотную к Зигфриду. И вдруг без каких-либо предисловий и прелюдий положил ладонь на его пах.
Это было уже интереснее. Именно этого Зигфрид хотел изначально, и какая разница, случится это прямо здесь и сейчас или вместо спектакля и после ужина в ресторане?
Поблескивая кольцами на пальцах, Айвор расстегнул пуговицы на его брюках, просунул внутрь пятерню, как ребенок лезет в рождественский чулок за подарком, и вытащил добычу. Зигфриду сделалось неловко, потому что его эрекция к тому моменту была лишь в самой начальной стадии, а наполовину вялый член, воля ваша, смотрится не слишком презентабельно, особенно когда лежит на чужой ладони и его разглядывают и изучают, совершенно не стесняясь, задержав дыхание и медленно-медленно облизывая самым кончиком языка верхнюю губу.
С неполноценной эрекцией Айвор разобрался в два счета. Его пальцы были такими же ловкими и умелыми, как и язык. Легкое сжатие, всего пара почти небрежных движений вверх-вниз, и ствол набрался сил, стал твердым и увесистым и увеличился в размерах, заполнив кулак, в котором раньше лежал свободно.
Айвор удовлетворенно улыбнулся.
Зигфрид сглотнул, чуть подался назад и прижался спиной к стене.
— Оксфорд или Кембридж? — вдруг спросил Айвор.
— Кембридж, — машинально отозвался Зигфрид и только потом удивился. Это был, мягко говоря, не самый ожидаемый вопрос от того, кто держит тебя за член.
— Жаль. Значит, мы с вами точно не имели случая увидеться.
— А вы учились?.. — окончательно опешил Зигфрид, не в силах поверить, что Айвор имеет хоть какое-то отношение к академическому образованию.
— О господи, нет, конечно. Я был хористом в Оксфорде. Знаете, эти мальчики с ангельскими голосами, поющие в капелле? Так вот, я был одним из них. Существует много способов сделать так, чтобы голос звучал. У нас в хоре мальчики пили горячее молоко со сливочным маслом, чтобы разогреть и размягчить связки. Но я, — Айвор продолжал с дразнящей медлительностью двигать рукой, — уже тогда знал, что еще можно проглотить, и это будет гораздо, гораздо вкуснее, а эффект для голоса — даже лучше. — Он опустился на колени и добавил, глядя Зигфриду в лицо снизу вверх: — Поэтому я был первым хористом и пел все соло.

Зигфрид, разумеется, остался на спектакль. Последний аргумент Айвора был по-настоящему убедителен, да к тому же, Зигфриду определенно было обещано продолжение в более спокойной и расслабленной обстановке.
Впрочем, остаться на спектакль не значило смотреть его, и в памяти Зигфрида сохранилось очень немногое. Айвор изображал — нет, не шутка — короля преступного мира. Он честно постарался войти в роль, насколько представлял себе ее. Всякая манерность исчезла, даже голос стал ниже, он расхаживал, засунув руки в карманы брюк, и почти не вилял при этом задницей. Смотреть на такого Айвора было неинтересно, когда человек убивает все лучшее в себе — это поистине прискорбно, и Зигфрид сполз пониже в своем кресле и совсем отрешился от происходящего на сцене. Все равно это было настолько непотребное зрелище, такая дурная и дешевая мелодрама, что, право, если бы все актеры и актрисы (довольно симпатичные, надо признать) бросили играть эту чушь и исполнили танец с раздеванием, и то вышло бы приличнее. К слову, Айвор действительно сплясал по ходу действия какой-то разнузданный танец (ну конечно, ведь все короли преступного мира делают это), и, судя по страстному оживлению в зале, большая часть зрителей явилась сюда главным образом ради этой сцены.
Зигфриду не составило труда выдержать все два часа. Он был все еще опустошен после пережитого в артистической, столь глубокое и яростное наслаждение всегда лишает сил, и он растекся в кресле и грезил наяву, вспоминая нежные губы, бархатистый язык и — самое сказочное — горячее, скользкое, тугое, обволакивающее горло.
Интересно, согласится ли Айвор отдаться? Он достаточно испорченный для этого, но в то же время можно представить его жутко брезгливым неженкой, панически боящимся любой боли или даже возможности боли. К счастью, его в любом случае вполне возможно уговорить, он, похоже, легко и даже с удовольствием подчиняется чужой воле.
В антракте Зигфрид хотел навестить Айвора в артистической, но его даже близко не подпустили. Администраторы, помощники режиссеров, костюмеры и гримеры, словом, вся эта театральная шушера, выстроились в несколько рядов и стояли насмерть: нет-нет-нет, мистер Айвор Новелло категорически запрещает входить к нему, после спектакля — пожалуйста, но сейчас — ни за что. Зигфрид не стал настаивать и вернулся в зрительный зал, решив, что потом непременно попросит Айвора призвать их всех к порядку и объяснить, кому чего можно и нельзя.
Наконец закончился второй акт, и он снова отправился за кулисы. На этот раз никто не встал у него на пути, но, когда Зигфрид толкнул знакомую дверь, за которой пережил самый лучший отсос в своей жизни, его ждал неприятный сюрприз. Вместо интимного полумрака в глаза ударил яркий свет, а в уши проник оглушительный шум. В уборной собралась изрядная толпа. Стульев на всех не хватало, и посетители сидели на подоконниках, на столешницах, даже на полу. Тут были актеры и актрисы, занятые в сегодняшнем спектакле, какие-то модные молодые бездельники в смокингах и шлюхи в коротких платьях, расшитых стеклярусом, мужчины, накрашенные сильнее, чем женщины (у тех как раз был в моде образ маленькой девочки с плоской грудью и невинным личиком, поэтому косметикой они не злоупотребляли), девицы в брюках и бог весть, кто еще. Зигфрид никого из них не знал, и они его не знали. Они его, собственно, даже не заметили, потому что были слишком поглощены своими разговорами, шутками, курением и дорожками кокаина, которыми по-братски делились друг с другом. Лишь несколько человек, сидевших ближе всех к двери, оглянулись на него, когда он вошел, и, наверное, спросили себя, кто этот хмырь с деревянной осанкой и неприветливым видом. Со всех сторон слышался галдеж как на птичьем базаре. Каждая реплика сопровождалась взрывами неистового хохота.
— ...А я ему сказала: даже не мечтай!
— ...В прошлом сезоне Реджи пытался пристроить его в “Теодора”, но он так и не смог выучить ни одной реплики...
— ...Они делали это так громко, что вошел дворецкий. И что, вы думаете, он сказал, когда увидел все это? “Мне показалось, вы звонили, сэр”.
— Эй! Эй! Как же я? Дайте и мне!
Было похоже, что они все обосновались в артистической надолго. Кто-то даже приспособился смешивать коктейли прямо на столике у зеркала, сдвинув в сторону палетки с гримом, пузырьки с “Клинексом” и наборы кистей и спонжей.
Айвор сидел тут же в своем крутящемся кресле. Он все еще был в костюме и гриме, который только начал стирать, но не успел довести дело до конца, видно, потому, что сбежались все эти. Он ни с кем не болтал, только восседал посреди всей суеты и курил, медлительными неверными движениями поднося ко рту сигарету. Вид у него был утомленный и рассеянный, но, похоже, это была только его привычная поза, Айвор обожал строить из себя нечто донельзя загадочное, романтическое и не смешивающееся с толпой. В действительности он, конечно же, был всей душой здесь, со своими дружками, весь переполненный успехом, который имел в дурацкой пьеске.
Зигфрида он сначала тоже не заметил, и тот успел задаться вопросом: а помнит ли вообще Айвор, что он должен прийти и что у них есть планы? Но вот Айвор краем глаза зацепил его отражение в зеркале и тут же встал, взял бокал с коктейлем и понес его Зигфриду с видом гостеприимной светской леди.
— Ты не сказал, что у тебя будет большой прием, — хмуро заметил Зигфрид, взял предложенный коктейль, но пить не стал. Бокал оказался мокрый и липкий.
— Они просто зашли поздороваться, — примирительно улыбнулся Айвор. — Это ненадолго.
Зигфрид еще раз оглядел компанию, с неудовольствием убеждаясь, что на самом деле это все, конечно же, очень даже надолго, возможно, на полночи, и тут увидел в углу знакомый силуэт, воплощающий в себе всю мировую скорбь. Глен. Не может быть. Да есть у парня хоть немного самоуважения?!
— Это еще что значит?.. — пробормотал Зигфрид.
— Я тебе говорил, — напомнил Айвор, — это вовсе не так просто, как ты думаешь.
— Как его вообще впустили? У тебя там целая свора церберов на страже стоит.
— Я не хочу, чтобы был скандал, а Глен его устроит, если я его не впущу.
— Ладно, — решительно сказал Зигфрид, — значит, нам придется повторять и повторять наш номер, пока до него не дойдет. Уходим отсюда, а то он в тебя вцепится.
— Что?..
— Да-да, пошли. Прямо сейчас. Ни с кем не прощайся.
Айвор заколебался. Ему явно хотелось веселиться и дальше в теплой компании. Но переспать с Зигфридом ему хотелось не меньше, и, судя по морщинке на лбу, от которой пошли трещинки в подсохшей кашице грима, он напряженно искал способ совместить одно с другим. Однако Зигфрид был намерен заставить его сделать выбор. Он честно дождался окончания спектакля, ждать окончания еще и этой гулянки он не собирался.
— Но это все мои гости, — осторожно сказал Айвор. — Наверное, будет не очень вежливо, если я вот так просто уйду.
— Они тебя простят, — отрезал Зигфрид.
— Ну ладно, — Айвор приуныл, убедившись, что с ним не будут церемониться. — Но мне нужно разгримироваться и переодеться.
— Нет, пойдем так.
— Ты с ума сошел, я не могу уйти в таком виде!
— Как раз в таком виде и надо уйти. Никто не догадается, что ты уходишь насовсем. А если ты затеешь переодевание, к тебе пристанут и уговорят остаться, а там и Глен что-нибудь выкинет, — Зигфрид открыл дверь и жестом пригласил звезду на выход. — Ну, ты идешь или я ухожу один?
Айвор трагически вздохнул, покрутил пальцем у виска, но выскользнул за дверь, придержанную Зигфридом. Никто, даже Глен не придал значения этой ретираде. Должно быть, все решили, что Айвор и Зигфрид просто хотят пошушукаться в коридоре, а на самом деле они поспешили к артистическому подъезду.
На улице стояли какие-то люди, наверное, рассчитывали на автографы, но они не успели даже среагировать на появление Айвора, потому что Зигфрид схватил его за руку и потащил за собой, заставив перейти на бег. Он накинул Айвору на плечи свое пальто, чтобы хоть немного замаскировать его костюм. Впрочем, пьеса была из современной жизни, поэтому костюм был более-менее похож на те, что носили все прохожие, отличаясь разве что утрированными деталями вроде гротескно заостренных лацканов или огромных пуговиц. Вот если бы Айвор играл в пьесе, скажем, из эпохи рококо, он бы, наверное, привлекал больше внимания. Сложность возникла с обувью. Хотя на первый взгляд на Айворе были совершенно обычные ботинки челси, в действительности они были предназначены для ходьбы по сцене, а никак не по улице. У них была тонкая и скользкая подошва, доставлявшая особенно много неудобств на булыжнике.
К счастью, эта пытка оказалась недолгой, потому что на Ковентри-стрит им удалось поймать такси. Айвор забился в угол салона, загнанно дыша. Поскольку его спортивная форма была просто никакой (во время их приятного общения в артистической Зигфрид не обнаружил на его костях хотя бы нескольких унций мышц), а дымил он, что твой завод Армстронга в Ньюкасле, надо думать, эта короткая пробежка по улице серьезно истощила его силы. Зигфрид опустился на сидение рядом с ним и бросил шоферу:
— Тафтон-стрит.
— Постой-постой, какая еще Тафтон-стрит? — Айвор беспокойно зашевелился.
— Там мой дом.
— Но я думал, мы пойдем ужинать. Ты мне обещал! Я хочу в Савой”!
Интересно, он всерьез собирался ужинать в “Савое” в костюме и гриме?
Таксист оглянулся с вопросительным видом, не зная, куда везти пассажиров. Зигфрид кивнул ему, чтобы ехал, куда было сказано, и незаметно приобнял Айвора одной рукой за талию. Кургузый пиджачок короля преступного мира задрался вместе с рубашкой, которая вообще, судя по всему, не являлась отдельным предметом одежды, а была пришита к нему, и ладонь Зигфрида коснулась голой поясницы. Айвор шумно выдохнул.
— Я голоден, — сказал он жалобно, прерывающимся голосом. При всей своей опытности он, похоже, ухитрился сохранить дивную свежесть чувств, если простое прикосновение к пояснице могло повергнуть его в такое волнение. — С самого утра ничего не ел, только пил чай у Констанс.
— У меня дома что-нибудь найдется, — отозвался Зигфрид, хотя в действительности был совсем не уверен в этом. Его ладонь по-прежнему находилась на пояснице Айвора, едва-едва поглаживая. Мизинец протиснулся за пояс брюк, коснулся твердого острого копчика… Дальше рука уже не пролезала.
— Впервые со мной такое, — растерянно сказал Айвор. — Чтобы меня похитили из собственной гримерки и просто увезли неизвестно куда, не дав ни разгримироваться, ни поесть…
— И как твои ощущения? — светски поинтересовался Зигфрид.
— Волшебные...

Квартира на Тафтон-стрит была погружена в темноту, только камин ярко горел, бросая отсветы на белую кожу Айвора. Тот сидел на столе и грыз рассыпающиеся от старости галеты с засахарившимся вареньем из ревеня — единственное, что каким-то чудом отыскалось в недрах буфета. Ноги он свесил со столешницы и скрестил... Нет, не просто скрестил, одна нога как бы оплетала другую, зацепившись стопой за щиколотку, — совершенно противоестественная поза, которая ему была почему-то удобна. Из одежды на нем не было ничего. То есть, вообще, ни единой нитки. И хотя Зигфрид привык к красоте и сознательно культивировал ее во всем, что его окружало, эта картина, он чувствовал, останется в его памяти до самой смерти. Даже худоба Айвора уже не казалась чрезмерной. Его торчащими косточками можно было любоваться, как тонкой работой природы, чем-то вроде кружева или сложной резьбы.
Сам Зигфрид так и не разделся, только снял пиджак и жилет и спустил подтяжки. У него имелось оправдание — он отвлекся на поиски съестных припасов. Но в действительности он просто стеснялся быть голым не в постели под одеялом (что еще куда ни шло), а вот так, посреди освещенной камином комнаты, хотя стыдиться ему было нечего. Его тело было стройным, сухощавым и мускулистым, а шрамы — что ж, шрамы только украшают.
Кроме галет и варенья нашлось также полбутылки шерри — очень сухого, но Айвор и от такого не отказался, высосал все до дна, после чего вдруг откинулся назад и медленно и грациозно улегся спиной на столешницу. Одна рука удобно легла за голову, вторая неспешно огладила плоскую безволосую грудь и впалый живот. И он сказал, рассеянно глядя в потолок:
— Трахни меня.

Глава 3
Сладкая стокгольмская интерлюдия

— Нет, ты правда не замерз?
— Давай, спроси меня еще разок.
— Но как, как такое возможно, что ты ни капельки не замерз? Даже мне холодно.
— Ну так вернемся в каюту, — предложил Зигфрид с тайной надеждой, потому что на самом-то деле он замерз как цуцик, замерз до того, что даже дышал с трудом, как будто легкие смерзлись в комки.
Но Айвор поднял повыше воротник шубы и принялся карабкаться по стальной лесенке на самую верхнюю палубу.
— Нет-нет, здесь такой вкусный воздух, я хочу еще немного подышать.
“Чтоб тебя”, — подумал Зигфрид и полез следом, стараясь не касаться ледяных перил.
Далеко внизу вздымались жуткие, свинцово-серые волны Северного моря. Пассажирское судно “Карония” следовало в Гетеборг. Как Зигфрид оказался на этой богом проклятой посудине? Хороший вопрос. В их первую ночь Айвор сказал, что собирается в Стокгольм, и пригласил его составить компанию. Зигфрид тогда только посмеялся над этой идеей, но прошло каких-то два дня, и вот он стремительно превращается в сосульку на верхней палубе “Каронии”.
Вся эта авантюра была похожа то ли на романтическое бегство, то ли на похищение (только непонятно, кто кого похитил). Зигфрид исчез из Лондона, никому не сказав ни слова. Не потому, что он чего-то стыдился, просто не хотелось объяснять. Они сели в один вагон поезда в Саутгемптон, но до самого отправления Зигфрид не показывал носа из купе, предоставив Айвору прощаться со своими многочисленными и очень шумными провожатыми. При этом он чувствовал себя тайной, которую прячут. В этом не было никакой необходимости, но это приятно щекотало нервы.
Айвор надел в дорогу шубу, и Зигфрид немало поупражнялся в остроумии на этот счет. На пути в Саутгемптон он даже не подозревал, что его ждет. Когда Айвор захотел посетить туалетную комнату в вагоне, Зигфрид вскочил и принялся заботливо укутывать его в шубу, повторяя: “Сокровище мое, надень скорее свои меха, ты же простынешь в этом гиблом месте”. И тогда Айвор не выдержал и ответил, что скоро настанет его очередь веселиться, когда Зигфрид не сможет высунуть носа на палубу. Это вызвало только новые насмешки. Откуда Зигфриду было знать, что в конце сентября в открытом море может быть настолько холодно?
Теперь ему оставалось лишь сопровождать Айвора на палубу в своем осеннем пальто из тонкой шерсти и последним усилием воли удерживаться от того, чтобы стучать зубами или дрожать. После того, как он так смеялся над Айвором, было особенно важно не позволить смеяться над собой.
Конечно, эта гордость сама по себе была смешной, и Айвор мог бы догадаться, что Зигфриду на самом деле холодно, не может не быть холодно, но он не задумывался об этом, а вопросы свои задавал, похоже, как раз ради того, чтобы услышать отрицательный ответ. Ему страшно нравилось, что его спутник не знает ни холода, ни усталости, ни голода, ни жажды, не имеет никаких человеческих слабостей, кроме разве что похоти, и та проявлялась лишь после определенных стараний со стороны Айвора. Это ему нравилось тоже, он с удовольствием начинал свою подрывную деятельность заранее. Между тем моментом, когда они сидели за обедом в ресторане и узкая нога в сверкающем ботинке незаметно касалась щиколотки Зигфрида под столом, и бурным соединением в каюте могло пройти немало времени, и этот промежуток был наполнен томными взглядами, многозначительными улыбками, будто бы случайными прикосновениями, двусмысленными репликами, заставлявшими кровь Зигфрида вскипать и приливать к вискам (и к паху, разумеется, тоже), и когда они наконец-то оказывались наедине, он совершенно терял над собой контроль, что было для Айвора наивысшим блаженством. “Обними меня крепче, — говорил Айвор. — Я хочу почувствовать, какой ты сильный”. А еще он говорил, цепляясь ногтями за плечи Зигфрида: “Боже мой, какое счастье, наконец-то мужчина, а не сопляк”.
В сущности, это был пошлейший, будто из бульварного романа списанный сюжет — капризная изнеженная звезда и ее суровый немногословный спутник, однако Зигфрид получал не самое возвышенное, но все же удовольствие, играя в этом водевиле.
Наверное, ради этого он и поехал в Стокгольм — чтобы игра не прерывалась.

В итоге поездка оказалась очень даже приятной.
До сих пор Стокгольм ассоциировался у Зигфрида с Нобелевскими банкетами и всем, что им сопутствовало, — публичными выступлениями, интервью и прочим официозом. Теперь же оказалось, что это красивый и тихий город, будто уснувший над спокойными водами своих каналов, в которых в хорошую погоду отражалось небо дивной акварельной синевы. Зигфрид с большим удовольствием остановился бы в каком-нибудь старом семейном пансионе на берегу одной из многочисленных скалистых бухточек или даже на островке, чтобы еще больше проникнуться атмосферой, но с тем спутником, которого ему послала судьба, им оставался только Гранд-отель.
Хотя их вкусы и устремления были совершенно разными, они с Айвором уживались вполне неплохо. Возможно, лишь потому, что они не так много времени проводили вместе. Айвор приехал в Стокгольм ради каких-то своих дел. Запись для местного радио или что-то в этом духе, Зигфрид не вдавался в детали, не сомневаясь, что это на самом деле чепуха, не стоящая поездки в такую даль. Но Айвор относился к этому делу очень серьезно и целыми днями отсутствовал.
Зигфрид же, оставшись в одиночестве, подолгу спал. Обстановка Гранд-отеля качественно усыпляла, тут были невероятно удобные, широкие, мягкие кровати, с которыми жесткая аскетичная кровать на Тафтон-стрит не выдерживала никакого сравнения. Постельное белье было шелковистым, подушки по утрам пахли Айвором, дымом его сигарет, его духами. Ради приличия они занимали два сообщающихся номера, но как-то так повелось, что спали в одной постели, поэтому даже когда Айвор уходил, Зигфрида плотно окружал запах увядших цветов и лежалой травы. В комнатах было тепло, поскольку работало центральное отопление. Толстые ковры на полу приглушали звуки. Даже супер-современно оборудованные ванные комнаты поддерживали эту изнеживающую, усыпляющую атмосферу.
Выспавшись, Зигфрид отправлялся на долгие и совершенно бесцельные прогулки по гранитным набережным, по улочкам средневекового города, по бескрайним зеленым паркам и по берегам бесчисленных болотистых озер. Погода установилась хорошая, и в своем осеннем пальто он больше не мерз. Иногда заходил в церкви и музеи. Наткнулся в книжном магазине на шведский перевод “Контратаки” и, позабавленный, купил. У него были и кое-какие английские книги, которые он привез из Лондона и читал, сидя на камне где-нибудь у моря. Только чтение позволяло не считать эти дни, проведенные в Стокгольме, совсем потерянными. Но он в любом случае не беспокоился из-за того, что просто существует день за днем как растение, только спит, ест, гуляет, изредка читает что-нибудь и трахает пустоголового красавчика с журнальной обложки. Это ведь тоже был опыт — опыт осознанной, контролируемой деградации,
В этой пустоте любовные утехи с Айвором стали самым важным делом, кульминацией прожитого дня. Они и обставлялись с большой торжественностью. Айвор всегда требовал, чтобы в спальне горел весь свет, и Зигфрид, которому поначалу это было не по душе, устал с ним бороться в этом вопросе, преодолел свою чопорность и стыдливость, и в Стокгольме между ними все происходило при свете многорожковой хрустальной люстры, висевшей прямо над кроватью. Своей наготы он тоже постепенно перестал стесняться и вообще, стал свободнее и непринужденнее в выражении чувств и желаний. Раньше он всегда предавался любви в стоическом молчании, а тут вдруг в разгар действа, скользя животом и грудью по теплой гладкой спине Айвора, зарываясь лицом в его надушенную шевелюру, услышал громкий, непристойный, грудной стон и не сразу осознал, что это стонет он сам
Он был, пожалуй, более пылким и страстным, чем Айвор. У того даже в самые бурные мгновения было такое замкнутое и сосредоточенное лицо, будто он был занят бог весть каким важным и ответственным делом. Его короткие, глухие стоны сквозь стиснутые зубы тоже звучали так, будто он не плавился в огненной лаве наслаждения как Зигфрид, а совершал нечто трудное, почти непосильное и мучительное. В его готовности подчиняться не было ни женственной покорности, ни мазохистского душка. Он, скорее, напоминал хорошего дисциплинированного солдата, который следует приказам старшего по званию, зная, что от этого зависит успех. Но при этом он вовсе не был холодным рассудочным бревном или бездушным механизмом, ни в коем случае. Отдавался он самозабвенно, каждый раз стремясь к полному слиянию, к тому, чтобы принадлежать Зигфриду без остатка. Его бедра совершали нетерпеливое движение навстречу, помогая войти глубже и плотнее. Он брал в рот пальцы Зигфрида и жадно сосал их, явно мечтая, чтобы Зигфрид мог прямо сейчас раздвоиться и отыметь его еще и с той стороны. Ему нравилось кончить, но чтобы Зигфрид при этом продолжал еще долго-долго. В общем, он был бесподобным, очень опытным и умелым, совершенно неутомимым любовником.

В Стокгольме они пробыли всего четыре дня и уже в начале октября вернулись в Лондон.
В первый же день после возвращения Зигфрид обнаружил себя за весьма неожиданным занятием. Он бродил по цветочным лавкам в поисках сирени, которую хотел послать Айвору.
Он чувствовал, что необходим какой-то жест, который был выразил его признательность за недавнее приключение, ведь он действительно очень хорошо провел время. Раздумывая о том, что бы это могло быть, он не придумал ничего лучше цветов. Айвор любил сирень, это Зигфрид знал. Как он относился к другим цветам, было неясно, а в подобных случаях лучше действовать наверняка, если имеешь дело с таким типом, как Айвор, для которого цветы — это наверняка вопрос первостепенной важности. Пошлешь ему, скажем, розы, а розы он ненавидит, и получится вместо приятного знака внимания огорчение. В общем, Зигфрид искал именно сирень, но в цветочных лавках на него смотрели как на чокнутого и отвечали: “Попробуйте зайти за сиренью в апреле, сэр”.
Наконец в помпезном универмаге на Оксфорд-стрит он набрел на целый отдел, торгующий цветами. Там продавалось все самое дорогое и причудливое, даже тропические растения такого странного вида, что Зигфрид счел их уродливыми и удивился: неужели кому-то может прийти в голову украсить таким букетом гостиную или поставить его на обеденный стол? Там же нашлась и сирень — обычная и белая. Оказалось, что ее привозят из Голландии и одна ветка стоит шесть шиллингов.
Зигфрид по своей наивности испытал настоящее потрясение, узнав цену. Для себя лично он не нуждался ни в каких предметах роскоши и никогда их не покупал. Представлялось глубоко аморальным и безответственным тратить такие деньги на прихоть того, кто, по большому счету, сам был только прихотью Зигфрида. Ведь их с Айвором не связывало ничего, кроме постели. Зигфрид не изменил своего мнения о нем, разве что дополнил немного. Оказалось, что есть, есть один род деятельности, в котором Айвор Новелло по-настоящему хорош, в который он действительно вкладывает душу, а не полагается ни клише и готовые рецепты для достижения сиюминутного успеха.
И все-таки он купил целиком ящик сирени, и белую, и обычную, все, что было в наличии. Представил себе, что сказали бы, узнав об этом, его достойные интеллектуальные друзья вроде Моррелов* или Бертрана Рассела, но даже это его не проняло. Почему он не может позволить себе дурацкий безвкусный жест и швырнуть на ветер большие деньги всего один раз в жизни? Он хочет доставить удовольствие Айвору, в этом ведь вся суть их отношений — они доставляют друг другу удовольствие.
Он не знал домашнего адреса Айвора, поэтому отправил сирень в театр Принца Уэльского, сопроводив своей визитной карточкой и запиской. Не зная, через сколько рук пройдет это послание, прежде чем достигнет адресата, он не стал писать ничего фривольного и ограничился простым текстом: “На память о нашем приятном путешествии, которое, надеюсь, было не последним. Зигфрид”.
Под вечер он принял телефонный звонок.
— Вот он, мой спаситель, — промурлыкал в трубку Айвор вместо приветствия. — Но сначала ты меня чуть не погубил. Представь, именно сегодня мне особенно захотелось сирени, с самого утра захотелось, и ни о чем другом я думать не мог. Вообрази мои чувства, когда в том единственном месте, где можно купить сирень в это время года, сказали, что все распродано! Я не поленился провести расследование и выяснил, что какой-то негодяй купил все, что было, для одного себя! Я был сам не свой целый день. Все валилось из рук. Я не мог представить, как сегодня выйду на сцену. Но в театре меня ждал твой подарок, и все сразу стало так хорошо. Я ужасно счастлив. Она такая красивая, даже пахнет немного. Я должен тебя отблагодарить. Сначала отомстить за то, что мне пришлось пережить днем, но потом все-таки отблагодарить.
— Ну что ж, — сказал Зигфрид, снисходительно выслушав этот взволнованный монолог, — я жду твоей страшной мести. Хоть прямо сегодня.
— Милый, сегодня я сопровождаю Урсулу на маскарад в Художественный клуб Челси. Ты, конечно, можешь пойти с нами, мы даже костюм тебе найдем…
— Что? — рассмеялся Зигфрид. — Нет уж.
— Ну вот, я так и думал.
— А завтра ты чем занят?
— О, завтра очень много всего. Столько дел накопилось, пока я был в Стокгольме, ты не представляешь.
— Хорошо, позвони мне, как будет желание увидеться.
— Когда будет возможность, дорогой, — поправил Айвор. — Потому что желание есть прямо сейчас, но что толку? Спасибо за цветы. Я был счастлив получить такую гору сирени.

На следующий день Зигфрид опять зашел за сиренью, но в этот раз ему не повезло — в продаже не нашлось ни веточки. Оставалось только ждать новых поставок из Голландии.
Однако Зигфрид пришел с намерением опять потратиться на какую-нибудь дорогую причуду, на какое-нибудь излишество, на что-нибудь пустяковое и роскошное, поэтому отправился бродить по огромному универмагу. Он вспомнил, как Айвор в их первую ночь на Тафтон-стрит сначала страдал, что у Зигфрида нет “Клинекса”, чтобы смыть грим, потом с несчастным видом согласился на мыло, но, когда Зигфрид вручил ему брусок, посмотрел на него в растерянности и спросил: “Это что, мыло?..” Зигфрид тогда не понял, что не так с мылом, видит бог, оно было совершенно обычное, белое, мягко пенящееся. Но когда он побродил по универмагу, у него открылись глаза, и он купил благоухающий кусок Roger&Gallet. Сам он им пользоваться не собирался, от одного запаха глаза слезились, но Айвор, наверное, будет рад, когда в следующий раз придет к нему.
Войдя во вкус, Зигфрид купил еще несколько вещей, которых не хватило Айвору в первую ночь, — халат на атласной подкладке (Айвор пожаловался, что халат Зигфрида колючий), комнатные туфли, подбитые мехом изнутри. Удивив продавщицу загадочной ухмылкой, приобрел пузырек розового масла, потому что обычный вазелин Айвора не устраивал, так как, видите ли, имел неприятный запах. В Стокгольм Айвор взял собственные запасы какого-то жирного крема с сильным цветочным ароматом, особенно ощутимым на разогретой коже. Зигфрид не знал, что это за крем, но понадеялся, что розовое масло сгодится.
Он отыскал даже парфюм, которым пользовался Айвор (он назывался Candide Effluve**), и купил его тоже. “Господи, что я делаю?” — спрашивал он себя, но ему это определенно доставляло удовольствие, и он продолжал.
Наконец, нагруженный пакетами и нарядными коробками, Зигфрид отправился к выходу. Универмаг был устроен по принципу парижских пассажей: многоэтажный атриум со стеклянной крышей-куполом, отделы расположены в открытых галереях на ярусах, а кроме того, на самом нижнем ярусе имелись рестораны, кафе и даже театр-варьете. Зигфрид вышел из отдела с парфюмерией и положил свои покупки на перила галереи, чтобы перехватить поудобнее… Но тут он что-то почувствовал или, может, уловил посреди магазинного шума знакомый голос и посмотрел вниз.
В самой нижней галерее, у входа в варьете стоял Айвор. Хотя на публике он всегда поднимал воротник повыше, а шляпу надвигал на глаза, чтобы не привлекать внимания (тяжело, наверное, жить, когда твоя распрекрасная физиономия настолько растиражирована, что ее знает каждая собака в королевстве), Зигфрид достаточно времени провел в его обществе, чтобы сразу узнать его тонкий, какой-то ломкий и лишенный энергии силуэт, яркие перчатки, трость с рукоятью из горного хрусталя, жеманную позу — нога за ногу, одна рука на отлете с сигаретой, вторая опирается на перила. Айвор никогда не мог просто стоять прямо, ему вечно надо было повиснуть на ком-нибудь или к чему-нибудь прислониться, как кошка обтирается о стены, мебель и человеческие конечности.
Он был не один, а в обществе статного, представительного мужчины с благородными и немного тяжеловесными чертами. Приглядевшись, Зигфрид узнал Оуэна Нэйрса — прекрасного серьезного актера, который часто играл в спектаклях с Констанс. Было странно видеть на лице этого полного достоинства джентльмена такое же зачарованное выражение, какое Зигфрид наблюдал у Глена.
Поговорив какое-то время, собеседники начали прощаться. Айвор протянул руку таким величавым и манерным жестом, будто предлагал ее для поцелуя, но в конечном итоге они все-таки ограничились рукопожатием, причем то ли Нэйрс задержал в своей руке кончики пальцев Айвора, то ли Айвор не спешил отцепиться от него, но такое-то время они стояли, не разъединяя рук, и многозначительно глядели друг на друга. Наконец Айвор отпустил руку Нэйрса, повернулся и сделал несколько шагов, но потом обернулся через плечо, как бы не в силах уйти. На Нэйрса этот маневр произвел самое сокрушительное действие — он потянулся всем корпусом вперед, будто хотел броситься вдогонку, но Айвор уже опустил шляпу еще ниже и затерялся в магазинной толпе.
Зигфрид постоял еще немного на галерее, переваривая увиденный спектакль, — и столкнул с перил свои пакеты и коробки, перевязанные атласными лентами. С нижних ярусов раздались женские крики — похоже, покупки Зигфрида угодили кому-то по голове.

* Леди Оттолайн Моррелл и ее муж Филип - прогрессивные общественные деятели, меценаты, хозяева литературного салона.
** “Candide Effluve” — аромат дома Guerlain, выпущенный в 1922 году и милый сердцу Айвора Новелло, надо думать, отчетливыми нотами сирени.

Глава 4
Капитуляция

Почти сразу его посетила малодушная мысль: а что такого сделал Айвор? Следовало признать, что сцена, увиденная Зигфридом, была в целом невинной, да она и не могла быть другой в людном месте, а эротическим духом ее наполнило воображение созерцателя. Кокетство Айвора ни о чем не говорило — он общался в подобной манере со всеми, независимо от пола и возраста. Наконец, имелись ли юридические, если можно так выразиться, основания для ревности, ведь они с Айвором до сих пор никак не обговорили сущность своих отношений и не клялись друг другу в верности? Зигфрид первый бы неприятно удивился, если бы обнаружил, что Айвор предъявляет на него какие-то права.
Но он не дал себе обмануться. Не имело никакого значения, что сделал Айвор и был ли он виноват в чем-то. В данном случае была важна исключительно реакция самого Зигфрида, чрезмерная и нездоровая. После этой вспышки он ясно увидел собственное поведение в последние дни, и оно ему не понравилось. Оно говорило о том, что интрижка с Айвором стала занимать слишком большое место в его жизни. Место, которое он вовсе не собирался для нее отводить.
С возвращением из Стокгольма следовало все закончить, и букет сирени — подходящая финальная точка. Решено: больше ничего не будет.
Сможет ли он сказать “нет”, когда в его квартире раздастся очередной телефонный звонок и мурлыкающий голос Айвора предложит увидеться? Сможет, конечно, сказать “нет” не трудно, это короткое удобное слово, которое легко слетает с языка. Вопрос надо ставить иначе: сможет ли он сказать “нет” и ни на секунду не пожалеть об этом, не попытаться отыграть назад, не мучиться, не испытывать никаких искушений, спокойно спать, заниматься своими делами, как будто течение его жизни не прерывалось? Не приведет ли очередная встреча с Айвором (а она вполне вероятна, учитывая, сколько у них общих друзей) к возобновлению связи или, по меньшей мере, недостойной тяги к нему?
Обдумав все это и проанализировав свое душевное состояние, Зигфрид решил, что необходимы радикальные меры. Он зашел домой, покидал самое необходимое в небольшой саквояж и скоро уже был на вокзале Виктории, где взял билет на поезд, следующий до Дувра. Туда, впрочем, Зигфриду было не нужно. Он собирался сойти на полпути — в Танбридже.

Внезапный приезд Зигфрида поставил на уши всю семью, и он пожалел, что действовал с таким кавалерийским наскоком и не сподобился их предупредить, тогда суеты было бы меньше. Уэйерли, дом его детства, был в то время страшно перенаселен — там жила не только его мать, что было бы еще ничего, но и старший брат Майкл со своей невыносимо вульгарной женой и выводком детей, которые все пошли в свою мамашу — были шумные и буйные как стадо дьяволов. Все это не сулило Зигфриду ни минуты покоя, но он и не за покоем приехал, он приехал лечиться от внезапной страсти и был намерен оставаться до тех пор, пока она не пройдет.
— Что случилось, Зиг? — спросила его мать.
— Ровным счетом ничего, просто захотелось немного побыть в деревне, — ответил он беззаботно, но она не сводила с него проницательного взгляда.
— Какое-то любовное разочарование?
— Разумеется, нет, — ответил Зигфрид еще беззаботнее. — С чего ты взяла?
— Я достаточно знаю тебя, мой дорогой.
Тереза Торникрофт Сассун действительно знала его настолько, что не могла сомневаться: причина любовного разочарования ее сына наверняка не женского пола, — но относилась к этому не хорошо и не плохо, а, скорее, как к фамильной блажи, время от времени поражающей мужчин в ее семье. Некоторые любят говорить: «У нас в роду все женщины склонны к меланхолии». Или: «По отцовской линии вся моя родня отличалась бешеным нравом». Зигфрид вполне мог представить, как его мать говорит: «У нас в каждом поколении найдётся хоть один мужеложец. Вот и Зиг туда же». Она выросла среди скульпторов и художников, сама во взрослом возрасте увлекалась искусством и музыкой (Зигфрид родился как раз в разгар ее помешательства на Вагнере, чему и был обязан своим именем, — что ж, спасибо, что она не назвала его Лоэнгрином или Тангейзером), и дом был вечно полон самых странных личностей, поэтому вряд ли хоть что-то из существующих на свете сексуальных практик могло шокировать Терезу. При этом сама по себе она была женщиной скорее целомудренной и до сих пор избегала говорить с Зигфридом о его сердечных делах, но не потому, что эта тема была ей неприятна. Люби он женщин, она и тогда считала бы неприличным обсуждать со взрослым сыном его личную жизнь.
То, что сейчас она заговорила об этом вот так напрямик, показалось Зигфриду дурным знаком. Это что же, спросил он себя, его состояние настолько заметно со стороны и обеспокоило его мать? Как могла эта слабость так завладеть им?

Слабости — это ведь было то, с чем он умел бороться. Еще в детстве ему нравилось испытывать себя. Когда он замечал, что нечто приобретает большую власть над ним (книга слишком увлекает, печеные каштаны особенно вкусны, и он хочет есть их снова и снова, понравившуюся пластинку нужно непременно заездить до дыр), то отказывался от этого и терпел до тех пор, пока желание не проходило вовсе, а оно всегда проходило рано или поздно, каким бы сильным ни было изначально. Главное — быть последовательным и не замечать его. Когда оно особенно мучает — думать о чем-то другом, настойчиво и упорно возвращать свою мысль к иным темам.
В свою первую любовную связь он вступил только в тридцать два года, а до тех пор сознательно воздерживался — точно так же, как воздерживался от табака, когда замечал, что желание покурить возникает слишком часто, или от игры в гольф, когда особенно хотелось. Он понимал, что любовь, как в физическом, так и в эмоциональном своем аспекте, станет таким испытанием для его силы воли, с каким он еще не сталкивался. Ему, проще говоря, очень хотелось, и именно поэтому он решил, что нельзя. Только когда кончилась молодость и пришла зрелость, и Зигфрид вернулся с фронта с ранней сединой на висках и оглушительной тишиной в сердце, он понял, что стихия любви для него более не опасна, вступил в нее, как в теплые ласковые воды, и поплыл.
Его романы были очень разными и не всегда удачными, но даже в моменты разочарований и глубочайшей сердечной тоски он любовался и наслаждался своими чувствами, а главное, из этого рождались действительно неплохие стихи. В ходе последнего своего приключения он, что примечательно, не написал ни строчки, даже чтобы доставить удовольствие Айвору, который в Стокгольме всячески намекал, что ему бы очень этого хотелось.
В своих прошлых связях он не совершил ничего такого, о чем стоило бы жалеть, и знал, что не совершит: у него хватило бы воли отречься от чего угодно, если бы он понял, что утрачивает власть над собой. Сейчас власть как-то незаметно уплыла из его рук, и он оказался беспомощным, как ребенок.
День за днем он старался довести себя до изнеможения физическими нагрузками — ходил пешком по окрестностям, ездил верхом, охотился (в одиночестве, потому что присоединяться к охотничьим партиям не хотелось: он боялся, что местные джентльмены, называвшие его «капитан Сассун» и едва ли подозревавшие, что в мире он известен еще чем-то, кроме своих военных подвигов, прочтут на его лице то же, что прочла мать). Иногда удавалось по-настоящему загонять себя, и где-нибудь в дневные часы он с удовлетворением осознавал, что не думает об Айворе с самого утра, и давал себе слово: если удастся прожить хотя бы три дня подряд, не вспоминая о нем, то можно будет вернуться в Лондон. Однако здесь имелась ловушка: чтобы отследить, сколько времени он не думает об Айворе, приходилось иногда думать о нем.
Его сводила с ума болезненная, неутолимая потребность в обладании, причем не только в сексуальном смысле. Ему хотелось знать, чем занят Айвор каждое мгновение дня. Хотелось читать его мысли и заглядывать в его душу (о, там, наверное, не глубоко, но заглянуть все равно следовало). Хотелось уверенности в том, что он сразу придет, когда бы Зигфрид его ни позвал.
Он бродил по безлюдным болотам, усталый и грязный, стрелял вальдшнепов, которые никак не заканчивались, и думал о том, какое впечатление произвело его внезапное и безмолвное исчезновение на лондонских знакомых. Особенно интересовал, конечно же, Айвор. Задумался ли он хоть о чем-нибудь, когда Зигфрид пропал, сделал ли хоть одну попытку установить его местонахождение? В принципе, в этом не было ничего невозможного. Достаточно поспрашивать общих знакомых, и кто-нибудь непременно вспомнит и расскажет про Уэйерли. И… А что “и”? Фантазируя о том, как Айвор вдруг объявится в кентской глуши, Зигфрид был ничем не лучше продавщицы из галантерейного магазина, какой-нибудь Мэйбл или Глэдис, которая увидела Айвора в кино и мечтает теперь, как однажды кумир постучит в окошко ее девичьей спаленки в Фулхэме.
Домой он возвращался обычно поздно вечером, чтобы быть уверенным, что ужасных детей Майкла уже отправили спать. Шума от этого не становилось меньше, но, по крайней мере, ангелочки куролесили у себя в комнате и не мозолили глаза дядюшке, и он мог спокойно съесть в одиночестве холодный ужин и читать, вернее, спрятаться за книгой, чтобы никто не приставал.
Он мылся холодной водой, чтобы усмирить свои желания, но ничто не помогало, и, когда он ложился в постель, мысли о сексе теснились в его голове, как будто ему было пятнадцать лет. Однажды он попробовал помочь себе своими силами, но бросил это дело на полпути. Его не удовлетворяла собственная рука, шершавая и мозолистая (во время своих вылазок он частенько пренебрегал перчатками). Ему была нужна гладкая ладонь, быстрые легкие пальцы, умеющие дразнить. Все остальное не имело смысла.
Осень была все еще в своей самой очаровательной поре. Холода пока не пришли, клумбы все еще цвели, поражая буйством красок, газоны все еще были зеленые, сочные и упругие. Утром деревья окутывал туман. По ночам в парке кричали совы. Зигфрид видел туман и слышал сов, потому что ложился поздно, а вставал рано. Спал он по четыре-пять часов в день.
Так он выдержал всего девять дней. Дотянуть хотя бы до десяти для ровного счета было бы правильнее, но он просто не смог. Было очевидно, что его состояние никак не изменилось и не изменится, сколько бы времени он ни проторчал в Уэйерли, а значит, с таким же успехом можно было страдать и у себя на Тафтон-стрит, где, по крайней мере, нет бегающих по голове детей.

В Лондоне его ждала гора писем, среди которых не оказалось ни одного от Айвора. Судя по всему, за время своего отсутствия Зигфрид был благополучно забыт. Тем лучше.
Ему пришло в голову, что можно вышибить клин клином. Что ему, собственно говоря, нужно? Красивая внешность, гладкая кожа, запах духов, наряды, если не хорошее образование, то, по крайней мере, внешний лоск, светскость и умение поддержать разговор, как у Айвора. Айвор, на самом деле, отличался даже слишком блестящими манерами, настоящие аристократы редко бывают такими. В подобном духе обычно муштруют своих детей родители из среднего класса, которые считают, что их чадо непременно должно подняться на самый верх общественной пирамиды, и надо подготовиться заранее, чтобы там не осрамиться. Насколько Зигфрид понял из тех редких разговоров, в которых они оба обращались к своему прошлому, у Айвора были как раз такие родители, свято верившие в его музыкальный талант.
Кроме того, Зигфрид желал найти в своем избраннике умение нравиться и, если угодно, кокетство, а также опыт в постели. Раньше для него это было неважно, он сам был готов научить всему, чему нужно, но после Айвора стал смотреть на это иначе.
К проституции как таковой он все еще испытывал отвращение, однако теперь уже был готов подбрасывать избраннику пару сотен в месяц, так сказать, на булавки. Это было даже желательно, поскольку Зигфриду хотелось приобрести определенные права и иметь гарантии.
Он не верил, что подобное циничное настроение продлится у него долго. Через несколько недель его, без сомнения, будет тошнить от новых отношений и захочется снова здоровых красивых чувств, понимания без слов, взаимного уважения, согревающего душу тепла. Но пока он был отравлен пошлостью, и болезнь требовала своего.
Он не знал точно, где можно познакомиться с подходящим юношей, и решил начать с “Савоя”. Он не был завсегдатаем этого места, но припоминал, что в тамошних ресторанах и барах часто посиживали томные, скучающие, преисполненные ожидания, таинственные фигуры, причем не только женского пола.
Итак, решено, он отправился в “Савой” и скоро уже пил виски в тамошнем прославленном коктейль-баре. Бармен был явно разочарован столь лаконичным заказом. Зигфрид тоже был разочарован, потому что не нашел желаемого. Ему попалось на глаза некоторое количество юнцов с напудренными лицами, подведенными глазами и с сигаретами в длинных янтарных мундштуках, но все они витали вокруг безуспешно молодящихся красавиц эдваридианской эпохи, которые сами провели всю молодость, обхаживая кого-то в этом самом баре, и достигли благосостояния, позволяющего им сменить утомительную и неблагодарную роль охотника на привилегированное положение добычи.
Зигфрид собирался уже допить виски и уйти ни с чем, но тут по улице вровень с окнами бара прошла пестрая компания, явно направлявшаяся в тот же “Савой”, — девицы в коротких платьях-чехлах и круглых шляпках, молодые люди в богемных бархатных пиджаках и укороченных брюках, и среди них Зигфрид вдруг как в страшном сне увидел знакомую тонкую фигуру, прекрасный бледный профиль, пестрый шелковый шарф. Он поспешно отвернулся от окна, надеясь, что остался незамеченным и что компания идет не в этот самый бар, а в какое-нибудь другое заведение. Но было поздно. Не прошло и двух минут, как Айвор появился на пороге бара в полном одиночестве.
Зигфрид остался сидеть у стойки. Прятаться было глупо, делать вид, будто не заметил Айвора, — тоже, и он просто ждал, надеясь, что выглядит достаточно спокойным и что никакие признаки не выдают бессилия и паралича воли, которые он с ужасом ощутил в себе. Айвор преспокойно устроился рядом за стойкой, высоко закинув ногу на ногу, и дружески кивнул бармену.
— Кажется, самое время для абсента с шампанским. Этому джентльмену тоже не помешает. Он пьет что-то ужасно скучное, мы не можем этого допустить, правда, Гарри? — он утвердил локоть на стойке, подпер двумя пальцами подбородок и повернулся к Зигфриду: — Ты где пропадал?
— Я был в деревне, — невыразительно ответил Зигфрид.
— Эдди мне так и сказал — ты в это время года ездишь на охоту и редко заботишься о том, чтобы предупредить своих друзей, когда исчезаешь. Второе для меня не новость, но я не знал, что ты еще и охотишься, — Айвор блаженно улыбнулся, будто мысль об этом доставляла ему неимоверное наслаждение, небрежно вставил в рот сигарету, прикурил от спички, зажженной барменом Гарри. — Не мог бы ты как-нибудь взять и меня с собой? Не охотиться, от меня все равно никакого толка, я не умею стрелять, да и не стал бы, мне было бы ужасно жалко всех животных. Но я хочу посмотреть.
Гарри выставил перед ними два бокала-флейты, наполненных мутной пузырящейся жидкостью. Айвор жеманно взял один за ножку, сделал мелкий глоток. Зигфрид наблюдал за каждым его движением, тщетно пытаясь понять, в чем здесь фокус, почему все, что он видит, так бесконечно, невозможно притягательно.
— Так тебе жалко, — спросил он, — или ты хочешь посмотреть?
— Жалко мне животных, — охотно объяснил Айвор, — а смотреть я хочу на тебя. Ты загорел, и у тебя лицо обветрено. И от тебя, наверное, ужасно пахло порохом. Неужели тебе не страшно убивать? Ах, ну конечно, для тебя это пара пустяков, ты ведь и людей когда-то убивал. — Он снова отпил коктейль, явно не догадываясь, как близко подошел к тому, чтобы пополнить собой число этих людей.
Зигфрид тоже сделал глоток из своего бокала, потому что у него пересохло во рту. От едкой горечи абсента, которую не смогло растворить превосходное шампанское, свело скулы. “Когда я смогу освободиться от тебя? — подумал он. — И что мне для этого нужно сделать? Неужели правда, только убить тебя?”
— Зигфрид? — спросил Айвор, приглядевшись к нему. — У тебя что-то случилось?
— Нет.
— Это точно? Ты выглядишь… подавленным.
— Я же сказал тебе: все в порядке, — резко ответил Зигфрид.
— Тогда почему ты такой?
— Какой?
— Как будто ненавидишь меня. Я думал, между нами все наладилось раз и навсегда. Все было так хорошо, чудеснее не бывает, ты прислал мне цветы… А потом ты вдруг исчез и возвращаешься еще хуже, чем раньше. Я что-то сделал не так, как-то обидел тебя?
“Если я действительно нужен тебе, — подумал Зигфрид, — почему ты не попытался меня найти или хотя бы написать мне письмо? Если не нужен, зачем ты сейчас так ластишься?”
— Почему ты так смотришь на меня? — спросил Айвор. — Мне делается страшно.
Но страшно ему, конечно же, не было. Его глаза по-кошачьи жмурились. Он чуял страдания, волнения, отчаяние, слезы, кровь и все прочее и наслаждался.

В квартире на Тафтон-стрит Айвор сразу же прижался к Зигфриду, обвил его шею одной рукой, вкрадчиво пробежался кончиками пальцев по щеке и подбородку и хотел поцеловать. Он был такой нежный, такой сладкий, как подтаявшая в тепле шоколадная конфета.
Но Зигфридом владела злость за все — за давешние поиски сирени по всему городу, за подсмотренную сцену с Оуэном Нэйрсом, за черные дни в Уэйерли, когда он лез на стенку, за то, что сейчас привел Айвора к себе домой. Но даже если он проиграл, это не значит, что надо проигрывать больше необходимого. Он решил ограничиться только такими физическими контактами, без которых не обойтись. Просто сунул-вынул, да и все. Не будет никаких цветов, обедов в ресторанах, разговоров, флирта, и поцелуев не будет тоже.
Он отстранил Айвора и принялся молча, сосредоточенно, ожесточенно срывать с него одежду. Айвор не сопротивлялся, только укоризненно качнул головой, дескать, ах, зачем же так спешить. Зигфрид ослабил на нем галстучный узел и хотел снять галстук через голову, но оказалось, что он расширил петлю недостаточно, и галстук не снимался. Тогда он нетерпеливо дернул один конец галстука, чтобы развязать его совсем, и шелковая лента впилась в шею над воротничком, оставив красный след, похожий на ожог. Это Айвору уже определенно не понравилось.
— Зигфрид… — начал он.
Зигфрид не откликнулся, будто не слышал. Бросил себе под ноги галстук, похожий на дохлую змею, и рванул на Айворе воротничок. Айвор поймал его руки.
— Зигфрид, послушай. Я вижу, что тебе очень не терпится, — он улыбнулся немного нервно, — но хочу тебя попросить…
— О чем? — Зигфрид легко высвободил руки из хватки Айвора и принялся расстегивать на нем рубашку, одновременно вытягивая ее из брюк.
— Мы не встречались, должно быть, недели две. И так получилось, что я все это время не занимался этим…
— И?..
— Пожалуйста, будь осторожнее, — Айвор еще раз удержал руки Зигфрида, когда тот сдернул с него рубашку, чуть не разорвав на плечах.
— Осторожнее? — переспросил Зигфрид со зловещим дружелюбием. — Любопытно, почему ты не просил меня об осторожности в самый первый раз? Ах, я, кажется, знаю: тогда у тебя был Глен.
— Зигфрид, я просто прошу: не делай мне больно. Не нужно копаться в этом.
— А сейчас в чем дело? Неужели ты все эти две недели преданно ждал меня? Или ты все-таки занимался с кем-то глупостями, не заходя далеко?
— Я не собираюсь об этом говорить! — Айвор вырвался, но Зигфрид схватил его снова и толкнул к тому самому столу, на котором у них все случилось впервые.
Сейчас Айвор был против этого стола и начал вырываться, повторяя: “Я не хочу так! Нет! Пусти!”, но одна рука, заломленная назад, сразу его успокоила. Физически он был настолько слабым и беспомощным, что с ним можно было делать все, что угодно, как с женщиной или с ребенком. Зигфрид повалил его на стол лицом вниз. Отпустил заломленную за спину руку и перехватил за шею, пригибая ниже и не давая распрямиться. Никогда в жизни он не делал такого и сам от себя не ожидал, но действовал с безошибочной уверенностью и без малейшего колебания, как будто какая-то посторонняя сила завладела им и руководила каждым его движением.

После Айвор с трудом отклеился от столешницы и выпрямился, но ноги не держали, и тогда он просто осел на пол и опустился на колени. Вид у него был не самый праздничный — весь растрепанный, волосы, склеенные бриолином, стоят торчком, губы искусаны до крови, глаза на мокром месте.
— Это было так ужасно, — выговорил он глухим голосом, — что даже хорошо.

Глава 5
Упасть, подняться и снова упасть

Зигфрид не вышел навстречу, когда услышал, что открылась входная дверь, и остался сидеть за рабочим столом. Перед ним лежала папка с письмами Мередита, которые собирались издать, а Зигфрид по просьбе Томаса Харди* должен был их отредактировать.
— Надеюсь, сегодня твое настроение хоть немного улучшилось, — сказал Айвор, проскользнув в кабинет.
— Я сейчас занят.
— Понятно, — Айвор мелодично вздохнул. — Напрасная надежда.
— Ты можешь просто помолчать немного? Иди пока в спальню и раздевайся. Я закончу и приду.
Айвор подошел ближе, прислонился бедром к столу.
— Знаешь, — изрек он с ледяным достоинством, глядя на Зигфрида сверху вниз, — ты вообще-то не проститутку домой привел.
Зигфрид иронически приподнял брови, давая понять, что у него лично нет такой уверенности. На скулах Айвора проступил румянец, но это был не стыд, не гнев. Это было возбуждение.
Невероятно, этот человек был как сорняк. Сорняки ведь выживают на любой почве — на песчаной, на глинистой, на каменистой, на сухой, на заболоченной. Везде им хорошо, везде они вырастают здоровые и полные соков, все идет им на пользу. Так и Айвор из всего мог извлечь удовольствие. Ему нравились их гедонистические утехи в Стокгольме. Но то темное и мрачное, что происходило между ними сейчас, нравилось тоже, возможно, даже больше, потому что это было для него что-то новенькое. Едва ли кто-то, кроме Зигфрида, осмеливался обращаться с ним подобным образом.
— Не знаю, почему я терплю все это, — бросил Айвор и отошел от стола.
Зигфрид прислушивался к его негромким шагам, щелканью каблуков под деревянном полу. Айвор направился не к входной двери, а в спальню.
Стиснув ладонями виски, Зигфрид смотрел в пожелтевший от времени лист, исписанный старательным викторианским почерком, но видел перед глазами лишь слепое пятно. Он прислушивался к звукам из спальни — тем же тихим шагам, шороху ткани. Потом заскрипели пружины кровати, и Зигфрид с силой откинулся в кресле, не зная, за что схватиться и держаться, чтобы не пойти немедленно туда.
Он, конечно, не мог заниматься письмами даже для вида и просто сидел и следил за секундной стрелкой часов, стоявших на столе. Часы были самые простые, деревянные, только страшно побитые, поцарапанные, с треснувшим циферблатом, потому что Зигфрид имел обыкновение в поэтическом раже, когда вдохновение подгоняет, а нужное слово никак не находится, или в раздражении от полученного письма смахивать их со стола. Может, поэтому они сломались и шли так медленно?
Десять минут. Пожалуй, он выдержал достаточно. Хотя нет — слишком ровный промежуток времени, Айвор может догадаться, что он специально засекал. Или не догадается? Едва ли он точно так же следит за секундной стрелкой. Чем он, к слову сказать, занят сейчас? Из спальни не слышно ни звука. На всякий случай Зигфрид решил подождать еще. И еще. И еще.
Семнадцать минут и одиннадцать секунд. Идеально. Зигфрид встал из-за стола и направился в спальню.

Смятый, испачканный носовой платок выскользнул из пальцев Айвора на пол. Сколько этих обкончанных платков Зигфрид уже нашел у себя под кроватью и выбросил — очередное бессмысленное, какое-то позднеримское расточительство, связанное с Айвором, потому что батистовые носовые платки стоили недешево. Но что еще с ними делать? Стирать, гладить и заботливо возвращать владельцу?
Затем Айвор перекатился на спину и потянулся за сигаретами. В поисках спичек он пошарил по крышке комода и нашел заодно и журнал, который сцапал и принялся лениво перелистывать. Зигфрид лежал с закрытыми глазами, собираясь с силами, чтобы застегнуть брюки (он совсем не раздевался), встать и предложить гостю выметаться.
Говорят, что каждая тварь после соития печальна, но Зигфрид после соития обычно был полон нежной благодарности к тому, кто отдавал свое тело для его удовольствия. Именно в такие минуты он никак не мог быть бездушным и холодным, и это был момент величайшей опасности, так что нужно было отделаться от Айвора поскорее, пока он не нащупал какую-то лазейку к его сердцу.
Но Айвор вдруг нарушил молчание сердитым восклицанием:
— Между прочим, это мог быть мой фильм.
Зигфрид открыл глаза и увидел, что он изучает журнальный разворот, посвященный новому фильму о леди Каролине Лэм.
— А почему не вышло? — поинтересовался он. На его взгляд, Айвор, по крайней мере, внешне больше подходил для роли Байрона (кого еще он должен был играть, не Каролину же?), чем тот тип с квадратным подбородком, чью фотографию напечатали в журнале.
— О, ужасно глупо получилось, — Айвор сердито отбросил журнал. — Они почему-то решили напихать в этот фильм как можно больше сцен на лошадях, и ладно бы это были общие планы, в них меня можно заменить дублером, но им требовались непременно крупные планы, где я на лошади. Это никак не влияло на сюжет, если что. Все эти сцены с таким же успехом можно было снять где угодно — в гостиной, в бальной зале, да хоть с лошадью, если им так приспичило, но чтобы лошадь была привязана где-нибудь к изгороди, а я бы просто стоял рядом. Но нет, мне нужно было непременно сидеть в седле. Полная нелепость! Байрон был поэтом, а не жокеем.
— Но он также был страстным наездником, и Каролина сопровождала его на верховых прогулках, одевшись в мужской костюм и сидя в седле как мужчина. Это важная часть их истории, и было бы неправильно вычеркнуть ее только ради тебя, — ответил Зигфрид, снова начиная ненавидеть себя. Что они делают? Они же разговаривают в постели. Он беседует с Айвором, как с кем-то… близким. Но он не мог остановится, более того, он пошел дальше и спросил: — А что тебе, собственно, помешало сделать то, что от тебя хотели?
— Я же не умею ездить верхом! — воскликнул Айвор. — И боюсь лошадей.
— Я могу тебя научить, — предложил Зигфрид. Вернее, это кто-то другой сказал его устами.
— Милый, ты просто не представляешь, до какой степени я безнадежен. “Гейнсборо”** пытались меня научить, наняли берейтора… Все было бесполезно. Я до сих пор не умею даже подойти к чертовой лошади.
— Уж не знаю, что это был за берейтор, но я могу научить любого, даже тебя, — заявил Зигфрид. Зачем, о господи, зачем ему это понадобилось? Тем более, Айвор не спешил ухватиться за великодушное предложение.
— Но ведь фильм уже снят, — напомнил он недовольно.
— Будут и другие, и тоже с верховой ездой. Их ты тоже упустишь?

— Почему мою лошадь зовут Уипер***? — недовольно осведомился Айвор.
— Если хочешь, попрошу привести Скифа. Наверное, его еще не успели расседлать. Он тебя и близко не подпустит, но ведь ради хорошего имени можно и потерпеть, правда?
Было раннее утро в Ричмонд-парке. Айвор ужасно зевал, вздыхал и жаловался, что ему пришлось встать в пять часов. Но более гуманного времени для урока верховой езды не нашлось: расписание у Айвора было как у премьер-министра. В тот день ему предстоял еще очень важный деловой ланч, а вечером спектакль, и это не говоря о парикмахере, маникюре, примерке костюма на Сэвил-роу и прочих задачах в том же духе, для которых тоже надо было найти время. Другие дни были еще более загруженными. Зигфрид по-прежнему не считал все эти дела такими уж неотложными и неотменимыми, а кроме того, находил, что Айвор мог бы освободить немало времени, пожертвовав какими-нибудь из своих развлечений, хотя бы посиделками в артистической, продолжавшимися до глубокой ночи, но вообще это его не касалось. Его лично ранний утренний час вполне устраивал. Спал он все равно плохо, а Ричмонд-парк в это время был чудно тих и безлюден. Другие любители верховой езды, державшие тут своих лошадей, еще не подтянулись, и в манеже не было никого, кроме них с Айвором.
Зигфриду было хорошо. Он немного прокатился по парку на Скифе, пока Айвор еще не приехал, и прогулка его взбодрила. Воздух с утра был холодный, даже пар вырывался изо рта и из лошадиных ноздрей, и очень свежий. Но солнце встало и уже начало понемногу согревать его. День обещал быть ясным. Деревья до сих пор стояли зеленые, лишь кое-где в кронах проглядывало золото или пурпур.
Айвор, когда появился, оказался просто отрадой для глаз. Хотя Зигфрид предупредил его, чтобы он не слишком наряжался, поскольку на первом уроке ему по большей части предстоит валяться в грязи, он все равно надел костюм для верховой езды, достойный принца Уэльского. Высокие сверкающие сапоги подчеркивали стройность ног, белые бриджи зрительно придали слишком худым бедрам и заднице аппетитную округлость. Еще на нем был белоснежный жилет с золотыми пуговками, черный приталенный жакет с золотыми же галунами и круглая шляпа. Зачем он раздобыл этот наряд, если не ездил верхом? Неужто озаботился им только для того, чтобы покрасоваться перед Зигфридом, своим единственным зрителем?
Как честно предупредил Айвор, первый урок верховой езды обернулся полной катастрофой, но Зигфриду все равно понравилось. Он получал неподдельное удовольствие, когда учил других тому, что хорошо умел сам, причем сложность задачи его только стимулировала. К тому же, Айвор был страшно мил в своей абсолютной беспомощности. Это не раздражало, но вызывало горячее желание помочь.
Очень много времени пришлось потратить на то, чтобы просто посадить Айвора в седло. Зигфрид даже растерялся поначалу, не зная, что делать с таким девственным материалом. Обычно те, кого он учил ездить верхом, все же умели сами какие-то элементарные вещи, и обучение начиналось сразу с рыси. Айвору он сказал: “Садись”, но тот только стоял и хлопал глазами.
— Господи, — воскликнул Зигфрид, — ты что, правда лошадь никогда в глаза не видел?
— Предпочитаю автомобиль, — жалобно ответил Айвор.
Зигфриду пришлось терпеливо, шаг за шагом объяснять и показывать, как держаться за седло, как ставить ногу в стремя. Каким-то чудом Айвор в конце концов все это осилил, но перекинуть вторую ногу через седло оказалось непосильной задачей для него. Он только дрыгал ею беспомощно, нервируя Уипер, и стал заваливаться в бок, так что Зигфриду пришлось подпереть его плечом.
У всех работников конюшни вдруг нашлись дела на улице, и они собрались вокруг манежа, подметали, ровняли песок, чистили снаряжение, но на самом деле, конечно же, следили за этим цирком.
— Отталкивайся левой ногой и перенеси правую на ту сторону. Ну, как будто лезешь через забор.
— Я не дотягиваюсь!
— Айвор, я отлично знаю, как широко у тебя раздвигаются ноги. Не ставь, пожалуйста, перед собой искусственных ограничений. Просто сделай это — ногу на ту сторону и в стремя.
Можно было сжалиться и принести специальную лесенку, но Зигфрид был убежденным противником всех этих приспособлений, облегчающих жизнь, но затрудняющих обучение. Садиться нужно непременно с земли — так научили его самого, и этот принцип он собирался нести далее.
В конце концов Айвор, весь пунцовый и взмокший от усилий, ухитрился опустить вторую ногу в стремя, выпрямился в седле и ошарашенно огляделся, сам не веря, что у него получилось.
— Ну вот, — сказал Зигфрид, чувствуя такую гордость, будто его ученик только что взял первое место на барьерном забеге в Аскоте. — Первый шаг сделан. Теперь ты видишь, что ничего невозможного нет.
— Высоко, — пожаловался Айвор. — Не представляю, как я буду отсюда падать.
“Совсем скоро ты это узнаешь”, — подумал Зигфрид, наблюдая, как беспокойно косится и мотает головой Уипер. Пока она вела себя прилично, потому что Зигфрид ее держал, но с помощью всех запасов лошадиного красноречия обещала отвести душу сразу, как только он отпустит повод.
Но через это надо было пройти, и он показал Айвору, как править лошадью, после чего вручил поводья и дал задание объехать по кругу манеж шагом. Уипер сразу же проявила себя — вместо того, чтобы пойти вперед, куда ее неуверенно, но все же послали, она попятилась и вдруг сделала легкое движение крупом, и Айвор вылетел из седла как куль с тряпьем и шмякнулся оземь, подняв тучу пыли.
Поскольку он все лежал и лежал, не делая никаких попыток не то что подняться, но даже пошевелиться, Зигфрид сжалился и подошел, чтобы помочь.
— Хорошо, что это случилось, — бодро сказал он, поддерживая Айвора под мышками как ребенка и ставя на ноги.
— Хорошо?..
— Конечно, хорошо. Все худшее позади, ты убедился, что упасть — это не страшно и не больно…
— Не больно?..
— ...А кроме того, ты имеешь возможность еще раз отработать посадку, — Зигфрид подтолкнул Айвора к настороженной Уипер. — Давай теперь сам, без моей помощи.
Айвор уперся и с несчастным видом отряхивал свой щегольский костюм.
— Мне надо покурить, — заявил он.
— Объедь чертов манеж по кругу — и получишь сигарету, — пообещал Зигфрид. — Вперед.
Последовали новые комичные попытки Айвора забраться в седло, в конце концов увенчавшиеся успехом. Уипер даже послушалась его поначалу и пошла туда, куда он ее послал, но просто идти шагом ей быстро наскучило, и она решила побегать, чем сразу привела Айвора в панику.
— Корпус назад! — напомнил Зигфрид. — Повод на себя! Нет, не так круто! Что ты де...
Уипер приподнялась на дыбы, и всадник снова оказался на земле.

Так все и продолжалось, пока не пришла пора возвращаться в Лондон. К рыси они не перешли, но Зигфрид все равно был доволен и горд каждым маленьким успехом. Учить Айвора было трудно, потому что он был феноменально ленив, безалаберен и склонен избегать любых усилий, особенно физических, но в то же время приятно из-за его податливости. Было сплошным удовольствием наблюдать, как он шаг за шагом меняется под воздействием воли Зигфрида. Наверное, те киношники, которые пытались подготовить его для роли Байрона, слишком с ним цацкались, поэтому у них ничего не вышло. Вообще было заметно, что у него в окружении нет никого, кто мог бы взять его за шкирку и встряхнуть. Ребенком он был страшно залюбленным, во взрослой жизни таким и остался, потому что красота, обаяние, а затем богатство и слава, которые пришли к нему довольно рано, вынуждали всех вокруг с ним носиться.
При этом сам Айвор, похоже, чувствовал, что это не полезно для него. Не поэтому ли он так стремился сблизиться с Зигфридом? Его готовность работать над собой не могла не вызывать уважения. Он упустил роль в кино, сделал выводы и вот — встал в несусветную рань и пошел учиться. Падает, встает, страдает и все-таки продолжает.
— Слезай, — сказал Зигфрид, когда они закончили.
Айвор в который раз оказался в тупике. За все утро ему еще не приходилось спешиваться самостоятельно, это всегда происходило при активном содействии Уипер и не совсем по его желанию. Зигфриду пришлось подсказывать: вынь ноги из стремян, наклонись чуть вперед, держись за луку седла... Перебросить правую ногу Айвор кое-как смог, но спрыгнуть боялся, стал неуклюже сползать, чуть не повалил бедную Уипер, и Зигфрид не выдержал этого зрелища и пришел на помощь.
— Держись за меня.
— Вот сейчас мне, пожалуй, понравилось, — сообщил Айвор, обвив рукой шею Зигфрида и томно глядя в глаза, пока тот ставил его на землю.
Зигфрид, конечно, не преминул заявить строгим тоном, что ссаживает его в первый и в последний раз, дальше будет слезать только сам, как умеет, но правда была в том, что ему тоже понравился этот очень краткий момент, когда он держал Айвора на руках, а тот обнимал его за шею.
Он больше не чувствовал себя ни слабым, ни беспомощным, ни загнанным в ловушку. Свет утреннего солнца разогнал все тени. Хорошо, что Айвор не боялся его и не обижался за то обращение, которому подвергался в последние дни. Все-таки легковесность его характера имела и симпатичные стороны. Так, он, похоже, был не злопамятен, не умел ссориться и принимал жизнь такой, какая она есть. Зигфрид был в плохом настроении — его это не смущало и не отпугивало. Зигфрид пребывал в хорошем настроении — он был доволен.
Когда-нибудь, когда их связь будет совсем тесной, а близость — полной, Зигфрид объяснит ему: “Я был так жесток с тобой, потому что любил тебя слишком сильно и сам испугался своей любви”.
Обратно в город они поехали в автомобиле Айвора (у него был роллс-ройс серебристого цвета). Погода все еще была прекрасная, на горизонте не виднелось ни облачка, поэтому “гармошку” сложили назад, а чтобы не щуриться от солнечного света и ветра в лицо, Айвор надел огромные темные очки, сделавшие его похожим на стрекозу. Зигфрида эти очки раздражали, они портили красоту Айвора, и в конце концов он не выдержал, протянул руку и снял их.
— Что ты делаешь?! — возмутился Айвор. — Хочешь, чтобы я свалил машину в реку?!
Они как раз ехали по мосту Патни.
— Хочу видеть твое лицо, — Зигфрид бросил очки назад.
— О боже. Я подарю тебе карточку.
— Хорошая мысль. У меня до сих пор нет ни одной твоей карточки.
Айвор недоверчиво взглянул на него.
— Что это с тобой сегодня?
“Просто я не могу больше бороться со своими чувствами к тебе”, — подумал Зигфрид. Вслух он сказал:
— Сегодня многое изменилось между нами.
— Какой ты загадочный, — Айвор напряженно всматривался вперед, выворачивая руль на перекрестке. — И что же именно изменилось? Может, ты наконец-то станешь нежнее?
— Может быть, — не стал спорить Зигфрид. — Давай проверим?
Айвор плотоядно улыбнулся.
— Завтра, милый. У меня в пять репетиция в театре Гаррика, это как раз недалеко от твоей ужасной берлоги. Как только освобожусь — сразу к тебе.
Ждать до завтра Зигфрид не мог. Он должен был дать волю своей любви, раз уж наконец-то примирился с ней. Столько всего ему нужно было сказать, но не в автомобиле, не посреди дорожного шума, а в тихих комнатах.
— Давай сегодня, — он крепко обнял Айвора за талию. — Сейчас.
— У меня через два часа встреча с Гриффитом****, а мне нужно еще домой и переодеться.
— И что, — недовольно осведомился Зигфрид, — это очередное важнейшее дело, которое не отменить и не перенести?
— Ты шутишь? Гриффит приехал из Америки и хочет меня увидеть. Наверное, собирается что-то мне предложить.
Зигфрид утомленно прикрыл глаза.
— Он предложит, ты согласишься, получишь кучу денег — и? Что ты будешь делать с ними? Купишь себе новый роллс?
Регулировщик на очередном перекрестке поднял жезл, и Айвор затормозил.
— Я не понимаю тебя, — он повернулся к Зигфриду всем корпусом.
— Я просто пытаюсь намекнуть, что на свете есть более важные вещи, чем эти твои встречи, и съемки, и все прочее.
— Это какие, например? Трахаться с тобой?
“Боже мой, — подумал Зигфрид, — ну зачем тебе надо быть таким вульгарным и безмозглым именно сейчас, когда между нами наконец-то происходит что-то возвышенное?” Но он знал, что может достучаться до Айвора, просто необходимы твердость и терпение.
— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он.
— О чем?
— О наших чувствах друг к другу. Мне кажется, они претерпели важные изменения. Ты сам этого не ощутил сегодня?
Айвор закатил глаза.
— Ну почему все эти разговоры о чувствах вечно начинаются так некстати? Не лучше ли поговорить в другой день, когда у нас будет полно времени и никакой спешки? Ты будешь сидеть в своем кресле, я — у тебя на коленях, и ты обнимешь меня сильно-сильно и скажешь все, что хотел, а я покраснею и засмущаюсь как пансионерка, потому что никто никогда не говорил мне таких прекрасных слов, как ты… Разве ради этого не стоит подождать?
— Иногда слова обжигают рот и хотят быть произнесенными немедленно, — ответил Зигфрид, поморщившись. От нарисованной Айвором картины веяло, как обычно, отборной пошлятиной. Меньше всего Зигфрид хотел бы, чтобы их объяснение происходило именно так. — Любовь не может ждать.
Регулировщик повернулся к ним боком и поднял жезл параллельно земле, и Айвор нажал на газ. Они уже почти приехали — Рочестер-роу перешла в Грейт-Питер-стрит, и, пропустив несколько перекрестков, серебристый роллс-ройс свернул на Тафтон-стрит. Айвор затормозил прямо у дверей нужного дома.
— Спасибо тебе за огромное терпение, милый, — он на мгновение накрыл рукой в перчатке руку Зигфрида. — Представляю, как ты со мной намучился.
— Айвор, — с нажимом произнес Зигфрид, надеясь, что наконец-то будет услышан, — я хочу, чтобы ты зашел сейчас ко мне.
— Я не могу, я же объяснил тебе!
— Неужели тебе в самом деле наплевать на то, что происходит между нами?
— Я опаздываю. Пожалуйста, выходи.
— Айвор, я признался тебе в любви. Полагаю, что при всей своей занятости ты все же мог бы дать мне какой-нибудь ответ.
Айвор взглянул на него с высокомерным недоумением.
— Правда? Я не услышал. Попробуй еще раз в более подходящей обстановке и более понятными словами.
— Ты сейчас добиваешься, чтобы я вышел из себя...
— Зигфрид, ты идешь домой или нет? Мне пора ехать.
— ...Или набиваешь себе цену таким незамысловатым образом?
Айвор застонал от отчаяния и снова завел мотор.
— Ладно, будем считать, что ты хочешь покататься со мной еще, — он выжал педаль газа, и роллс-ройс рывком сорвался с места. — Если нет, то можешь выпрыгнуть на ходу, потому что останавливаться ради тебя я больше не собираюсь.
Зигфрид заставил себя сохранить спокойствие. Да, сейчас это случилось в судьбоносный момент, но вообще-то, по всем признакам, это был всего-навсего один из свойственных Айвору приступов детского упрямства и капризности. Зигфрид обычно попросту игнорировал их, и Айвор, видя, что его не проймешь, прекращал вредничать.
В настоящую минуту ему тем более ничего не оставалось, кроме как сохранять спокойствие и видимое безразличие к любым выкрутасам Айвора. Не выпрыгивать же, в самом деле, из автомобиля на ходу. Зигфрид поудобнее откинулся на обитую кожей спинку пассажирского сидения и вздохнул:
— Ладно. Надеюсь, ты не где-нибудь в Гринвиче живешь.
Айвор ничего не ответил, только чертыхался сквозь зубы, потому что очередной регулировщик остановил дорожный поток при въезде на Парламент-сквер.
Кстати, было интересно, где в самом деле живет Айвор. Зигфрид до сих пор не имел ни малейшего представления и следил за дорогой, пытаясь угадать направление. Они миновали Трафальгарскую площадь и попали на Стрэнд. Айвор ехал вперед, пока не свернул к зданию театра “Стрэнд”. Там он припарковал роллс-ройс. Зигфрид сперва решил, что он оставил надежду успеть домой, чтобы переодеться, и теперь направляется на свою встречу прямо в грязном жокейском костюме, но путь Айвора лежал не в театр. Не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли Зигфрид за ним, он обошел здание.
Зигфрид же всерьез задумался, стоит ли пойти за ним. Это уже было слишком, выглядело так, будто он… ну да, бегает за Айвором. Правильнее всего было бы просто отправиться сейчас на Стрэнд и поймать такси до дома, а в дальнейшем не предпринимать никаких попыток разыскать Айвора, пусть тот сам шевелится. Но он не мог оставить все как есть, ему нужно было добиться ответа прямо сейчас. По понятным причинам он не стал проявлять необходимую настойчивость на улице, но дома у Айвора все будет иначе, там Зигфрид быстро объяснит ему, что так вести себя не следует. Может, Айвор этого и добивается?
Он догнал Айвора, когда тот уже входил в подъезд. Оказалось, что верхние этажи того здания, где располагался театр, — жилые.
— Ты здесь живешь? — уточнил Зигфрид.
— Я здесь живу, — подтвердил Айвор неприятным отрывистым тоном и вызвал лифт.
— Боюсь, — сказал Зигфрид, — я не всегда в состоянии уследить за сменами твоего настроения. Поэтому скажи мне сейчас, будь добр, прямым текстом, что, черт побери, на тебя нашло и что тебе нужно? Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?
— Ты и так идешь со мной.
Лифт приехал, и Айвор потянул на себя дверь. Зигфрид хотел поймать его за локоть, но не успел, Айвор шагнул вперед, и они вдвоем оказались в тесной кабине.
— Ты ведешь себя как ребенок, — только и мог сказать Зигфрид. Ритуальная фраза, которая непременно должна прозвучать во время ссоры любовников и выражает, на самом деле, полную беспомощность и растерянность того, кто ее произносит.
— Это ты ведешь себя как ребенок, — огрызнулся Айвор. — Я вечно должен бросать все и делать то, что тебе захотелось прямо сейчас. Мне надоело, и этого больше не будет.
— Почему ты воспринимаешь мои желания как капризы или как игру, в которую ты был не прочь поиграть, пока у тебя не появились действительно важные дела? Если я прошу тебя о чем-то, я вполне серьезен, и ты...
Лифт дополз до последнего, седьмого этажа, и Айвор, не дослушав, вышел. Рука Зигфрида потянулась к решетке, но он так и не опустил ее, так и не вызвал первый этаж. Что-то случилось, Айвор ускользал, и нужно было вернуть его любой ценой.
Айвор меж тем открыл ключом дверь своей квартиры, и оттуда гурьбой высыпали болонки. Когда их мельтешение немного улеглось, Зигфрид смог сосчитать собачек, и их оказалось всего пять, но в первую секунду он решил, что их чертова прорва, столько от них было шума и суеты. Они скакали вокруг Айвора, отталкивая друг друга, лизали его руки, виляли пушистыми хвостами. Некоторые начинали облаивать Зигфрида пронзительными визгливыми голосками, но тут же забывали о нем и снова кидались к хозяину. А ужасно занятой и опаздывающий на важную встречу Айвор уселся на пол прямо посреди прихожей и принялся тискать собачек и сюсюкать с ними.
— Привет, привет, мальчики, привет, мои сладкие... Шери, прекрати, мне щекотно!.. А ты чего чихаешь, Чимми? Не нравится, что от меня пахнет лошадкой?
Следом за болонками откуда-то из комнат вышел симпатичный светловолосый молодой человек в мягких брюках и домашнем блейзере.
— Ты разве не должен встречаться сейчас с Гриффитом, Морни Кэннон*****? — спросил он Айвора и только потом заметил в дверях Зигфрида и остановился в недоумении или, может, смущении.
— Ну конечно, должен, — Айвор поднялся на ноги. — Мне надо срочно переодеться. Зигфрид, это Бобби, Бобби, это Зигфрид. Познакомьтесь, пожалуйста, сами, потому что мне некогда.
И он удалился вглубь квартиры, сопровождаемый по пятам стаей болонок. Зигфрид и Бобби уставились друг на друга в растерянности. Бобби опомнился первым.
— Мистер Зигфрид Сассун, я полагаю? — он приветливо улыбнулся. — Боюсь, что это прозвучит немного дико, но я действительно рад нашей встрече. Еще когда Айвор впервые рассказал о вас, я подумал: “О боже мой! Он же великий человек. Вот бы познакомиться с ним”. Но я не стал просить об этом Айвора, потому что это выглядело бы… ну, странно. Хорошо, что Айвор сам додумался привести вас сюда.
Зигфрид не ответил на эту любезную речь, поскольку мало что понял из нее, да и не особенно вдавался. Он не мог придумать, что ему следует делать сейчас. Очевидно, что объяснение с Айвором не состоится, коль скоро в квартире присутствует этот самый Бобби, кем бы он ни являлся. Но просто развернуться с порога и уйти было слишком унизительно, как признать свое поражение, а Бобби, пожалуй, решит, что он не в себе.
— Айвору, мне кажется, нужна помощь, — сказал Бобби. — Если хотите, идемте со мной к нему. Или можете просто осмотреться. В этом доме нет никаких правил, поэтому просто делайте, что вам в голову взбредет, заходите, куда хотите, берите, что хотите, — добавил он, уже уходя.
Зигфрид пошел следом, но немного отстал, оглядываясь по сторонам. Смотреть, впрочем, было особенно не на что. Квартира оказалась как раз такой, как Зигфрид и ожидал увидеть жилище Айвора. Центральной точкой являлась просторная гостиная, заставленная пальмами в кадках, вазами с цветущей сиренью и огромными охапками павлиньих перьев. Многочисленные диваны и кресла даже на вид были такими мягкими, что в них было страшно сесть — проглотят, как зыбучие пески. На крышке пианино громоздились бастионы нот, и такие же беспорядочные груды пластинок возвышались вокруг патефона. По стенам висели слащавые натюрморты с цветочными букетами и портрет кисти, возможно, самого Сарджента или кого-то из его талантливых подражателей, изображающий Айвора в полный рост и в этот самом интерьере, стоящим между пианино и окном и рассеянно трогающим гардину. На мраморном камине стояли золотые часы в стиле рококо. Портьеры, ковры, обивка мебели, полосочки на шелковых обоях были синими или фиолетовыми (любимые цвета Айвора). На полу были разбросаны вышитые подушки, служившие, судя по всему, лежанками для собачек.
Из гостиной сразу несколько дверей вели в другие комнаты. Помещения расходились как лучи, что было, на взгляд Зигфрида, самой идиотской и нерациональной планировкой жилого помещения, какую только можно вообразить. Он не стал обходить все, просто отправился по следам Бобби и, миновав нечто вроде будуара с кушеткой, креслицами и большими зеркалами, оказался в спальне Айвора. Там тоже все было предсказуемо — ковры и звериные шкуры на полу, массивная хрустальная люстра, как в оперном театре, на тумбах и комодах — букеты сирени и свечи в золоченых канделябрах, над большой кроватью — настоящий балдахин темно-синего бархата. Под этим балдахином, утопая среди бесчисленных подушек самого разного размера, восседал Айвор и жаловался Бобби, который помогал ему снять сапоги, что упал с лошади, наверное, раз десять и теперь на нем живого места нет.
— Бедняжка, — сказал на это Бобби.
На вошедшего Зигфрида ни один, ни второй не обращали внимания, но это было не враждебное игнорирование, а, скорее, просто полное спокойствие, как в присутствии члена семьи. Где еще находиться Зигфриду, если не тут, с ними? Самым невероятным было то, что и сам Зигфрид тоже не знал, где ему быть, если не здесь.
При помощи Бобби Айвор разоблачился до белья, накинул халат и удалился в ванную, откуда вскоре раздался шум и плеск воды.
— Выпьете чего-нибудь? — спросил Бобби Зигфрида все тем же приветливым тоном, собирая с пола части жокейского костюма.
— Сельтерской воды, если можно, — ответил Зигфрид. Час был слишком ранним, чтобы начинать пьянствовать.
— М-м-м. Не уверен, что у нас есть. Нечасто к нам заходят такие аскеты. Но я посмотрю, — пообещал Бобби, забрал грязный костюм и удалился.
Зигфрид, оставшись на время в одиночестве, обошел спальню. В воздухе назойливо витал аромат Candide Effluve, должно быть, въевшийся в эти стены. Плотные темно-синие гардины создавали приятный полумрак. Но таинственную, интимную атмосферу нарушал неумолчный шум Стрэнда за окном. Зигфрид выглянул из-за гардины и убедился, что любовное гнездышко Айвора в самом деле расположено прямо над самой оживленной частью города.
Вернулся Бобби с подносом, на котором стояли шейкер, сифон и бокалы.
— Сельтерской не нашлось, — сообщил он, поставил поднос на крышку комода и встал у окна рядом с Зигфридом, — но я сделал вам просто содовой. Впечатляет вид?
— Не могу представить, как Айвору пришло в голову поселиться в этом месте, — признался Зигфрид. — Еще и этот театр прямо под вами.
— Да, тут шумновато, — засмеялся Бобби. — Но ведь и мы сами еще какие шумные. У нас пять собак. Почти каждый день вечеринки. Иногда у нас тут бывают даже читки и репетиции. Но самое страшное, — Бобби прижал к груди трепещущую руку, — это музыка, которую сочиняет Айвор. В смысле, готовая музыка всегда прекрасна, но вы бы знали, из какой дикой какофонии рождаются эти милые мелодии. Слушать это абсолютно невыносимо. Первое время эти звуки доводили меня до того, что я готов был разбежаться и размозжить себе голову о стену. Любой сосед за полдня сойдет с ума и явится убивать нас топором. Нет, право, мы можем жить только здесь. Или в какой-нибудь пустыне, или на необитаемом острове, или здесь.
Из ванной вышел Айвор, посвежевший после купания. Бобби налил ему и себе бренди слинг******, и они с головой ушли в процесс одевания.
— Какой галстук? — требовательно спрашивал Айвор, притащив из гардеробной целую связку.
— Вот этот, — Бобби без колебаний остановил выбор на однотонном темном галстуке.
— Ты издеваешься?! Я купил его, чтобы пойти на похороны Мэгги Альбанези*******!
— Это же Гриффит! Ты должен выглядеть серьезным.
— Но не скорбящим, — отрезал Айвор. — Надену этот. — Он накинул на шею серый галстук с бирюзовым узором, и они с Бобби принялись в четыре руки завязывать узел.
Одевшись, Айвор подвел глаза и напудрил лицо, хотя Бобби пытался его отговаривать: “Дорогой, не нужно этого сейчас”, и даже открыл банку пунцовой помады и взял было кисточку, но все-таки решил обойтись без этого последнего штриха.
Итак, все было готово.
— Ну, как я выгляжу? — спросил Айвор у Бобби, натягивая светло-серые перчатки и застегивая тугие пуговки на запястьях.
— Спроси у Зигфрида, — улыбнулся Бобби, оглядев его с искренним восхищением. — Он поэт и сможет сказать лучше, чем я.
— Увы, я не вызываю у Зигфрида вдохновения...
— Не может быть!
— ...Но я работаю над этим. — И Айвор подошел к Зигфриду. — Увидимся завтра, милый? Только давай здесь, раз ты нашел сюда дорогу. У тебя дома очень уж неуютно… И кровать такая узкая, — прибавил он шепотом, затем рукой в мягкой лайковой перчатке коснулся его лица и слегка привлек к себе, чтобы поцеловать в губы быстро и словно походя, как целуют на прощание супруга, уходя из дома по делам. — Приходи завтра часам к девяти, я наверняка вернусь к этом времени.
— Тебе еще нужен автомобиль? — спросил Бобби.
— Пожалуй, нет, — ответил Айвор, уже стоя на пороге спальни. — Можешь отогнать его в гараж, пожалуйста?

* Джордж Мередит и Томас Харди - выдающиеся английские писатели, классики викторианской эпохи. На момент описываемых событий Томас Харди был еще жив и дружил с Зигфридом Сассуном.
** Gainsborough Pictures - британская кинокомпания.
*** От англ. Weeper - Плакса.
**** Гриффит, Дэвид Уорк - американский кинорежиссер, один из главнейших (возможно, самый главный) мастеров немого кино.
***** Морнингтон (Морни) Кэннон - прославленный британский жокей.
****** Бренди слинг - коктейль из бренди с лимонным соком.
******* Мэгги Альбанези - британская актриса, которая умерла совсем молодой в расцвете карьеры при странных обстоятельствах (поговаривали, что от последствий нелегального аборта).

Глава 6
Кто здесь хозяин?

На столе у Зигфрида скапливались горы корреспонденции, которую он не успевал даже прочесть, не то что ответить. Папка с письмами Мередита была надежно погреблена под конвертами, что было только к лучшему — так она не мозолила глаза и не вызывала муки совести.
Но чем таким он занимался сутки напролет, что не мог выделить хотя бы пару часов в день для ведения переписки и работы? Увы, ничем. Его существование было пусто и совершенно бесполезно.
Зигфрида это беспокоило, как беспокоила и утрата связи с привычным кругом общения, но он не мог восстановить эту связь. Жизнь оказалась разделена на две части — социальную и амурно-приватную, — чего раньше с ним не случалось. Своих прежних возлюбленных он обычно находил непосредственно в Блумсбери*, а если и нет, то ему ничего не стоило ввести их туда. Все эти юноши, даже если ничего из себя не представляли в силу возраста, были внимательными слушателями и восприимчивыми собеседниками, и Зигфриду не приходилось испытывать из-за них ни малейшей неловкости. Появляясь в очередном литературном салоне в обществе привлекательного молодого спутника, он чувствовал, что возбуждает зависть среди всех этих интеллектуалов, которые прячут в меблированных комнатах своих кондукторов с пригородных поездов и закройщиков из ателье и ни за что не предъявят их даже в самом понимающем кругу, ибо это значило расписаться в том, что ты сожительствуешь с кем-то, с кем у тебя нет ничего общего, сожительствуешь только ради того, чтобы было, куда хрен макнуть (ну, или чтоб в тебя макнули), да еще и, скорее всего, платишь за это деньги.
Теперь он сам оказался в таком же положении, ибо Айвора невозможно было представить ни на Бедфорд-сквер, ни на Гордон-сквер. Наверное, его бы приняли там ради Зигфрида, наверное, это бы даже не привело ни к какой фатальной неловкости, потому что Айвор умел вести себя сообразно обстоятельствам, но Зигфрид все равно чувствовал, что уронил бы себя в глазах друзей, если бы продемонстрировал свою нынешнюю связь.
Одно время у него имелась надежда, что Айвор впишется в круг Ситуэллов**, у которых обычно собиралась более пестрая, богемная и не столь высоколобая публика, как в Блумсбери. Осберт Ситуэлл, во всяком случае, был заинтригован, когда услышал от Зигфрида об Айворе, сказал, что несколько раз встречал его в обществе и нашел очень милым, и сам предложил привести его как-нибудь. Но загвоздка неожиданно оказалась в самом Айворе. У него вечно не находилось времени, чтобы познакомиться с Ситуэллами. Он вообще не имел особых великосветских амбиций и не стремился ходить по салонам. Возможность встретиться с кем-то, носившим громкое имя, не сводила его с ума от восторга. В конце концов, его собственное имя тоже было достаточно громким. Возможно, Айвор полагал себя более значительной фигурой, нежели Осберт Ситуэлл.
Беда Зигфрида состояла в том, что он не умел жить двойной жизнью, отведя в установленной пропорции время для респектабельных занятий и для легкомысленных досугов. Если он не мог объединить две свои жизни в одну, ему оставалось только выбрать сторону и принадлежать ей без остатка, отринув все остальное.
Как нетрудно догадаться, принадлежал он Айвору, причем это не было даже сознательным выбором. Зигфрида привела к этому сила событий, которой он уже не пытался сопротивляться и просто плыл по течению.
Вместо Морреллов и Ситуэллов он общался теперь с окружением Айвора, вовсе не стремясь к этому, но избежать знакомств не было никакой возможности. Он заглядывал к Айвору в артистическую уборную после спектакля, чтобы отвести его поужинать, и там сидели все эти. Он приходил к Айвору домой, чтобы провести с ним ночь, но ночь (или, по крайней мере, большая ее часть) проходила в компании каких-нибудь околотеатральных дегенератов. Бобби вовсе не преувеличивал, когда сказал, что в доме Айвора нет никаких правил. У него не было, как у всех нормальных людей, определенных дней и часов, когда друзья могли собраться в его гостиной. Если вы один раз получали приглашение к нему, это значило, что отныне вы можете прийти в любое время суток и задержаться сколько угодно. Много раз Зигфрид приходил в условленное время, с радостью заставал Айвора в одиночестве (ну, не считая Бобби, который, как правило, тоже оказывался дома, но не мозолил глаза), и начинался восхитительный вечер с головокружительными поцелуями на мягких шкурах и подушках у камина… Но вдруг раздавался звонок в дверь и вульгарные громкие голоса и смех в прихожей, и Айвор, наскоро оправив на себе одежду, шел встречать своих приятелей и приятельниц. Зигфриду тоже приходилось присоединяться к обществу в гостиной, чтобы не сидеть часами в одиночестве в спальне.
Они валялись на диванах и в креслах, сплетничали, играли с болонками, смеялись, танцевали под патефон или под аккомпанемент фортепиано, уговаривали Айвора сыграть и спеть и сами подпевали нестройным, но полным энтузиазма хором, без устали смешивали и пили коктейли. В том сезоне были в моде коктейли на основе абсента, то есть, очень крепкие. Сам Зигфрид со своим богатым опытом фронтового пьянства мог принять за раз только два-три стакана без ущерба для реноме, а Айвор частенько довольно сильно напивался. Нет, он не начинал вести себя каким-то неподобающим образом, по нему до последнего невозможно было понять, что с ним что-то не так, но Бобби наметанным глазом успевал вовремя отследить, что у него как-то странно клонится голова, аккуратно поднимал его из-за фортепиано, отводил в спальню и укладывал спать. То, что хозяин бесславно выбывал из строя, вовсе не служило для собравшихся сигналом, что пора расходиться, и гулянка продолжалась как ни в чем не бывало, приобретая все более фривольный дух.
Квартира Айвора являлась своего рода заповедником, где можно было все. Гости целовались по углам или вполне свободно садились друг к другу на колени, причем не только разнополые пары. Танцевали тоже в самых разных сочетаниях. Некоторые мужчины говорили друг о друге в женском роде и давали друг дружке женские имена. К примеру, Айвор у них был леди Клементиной, а Бобби — леди Альбертиной. Зигфрид подозревал, что ему тоже успели придумать какое-то прозвище, но ничего не хотел об этом знать.
Встречаться, как прежде, на Тафтон-стрит Айвор отказывался. Обстановка там была слишком суровой и аскетичной для него. Зигфрид сердился, но если бы он стал всерьез настаивать и прекратил идти на компромиссы, это просто-напросто привело бы к тому, что они с Айвором стали видеться существенно реже. Проще было терпеть. К тому же, Айвор позволял ему капитулировать с почестями — ластился, уговаривал и умасливал, и оба в конце концов делали вид, будто Зигфрид просто снизошел к капризу своего сокровища, а так-то у него, конечно, всегда есть выбор.

Однажды они с Айвором вместе зашли к Эдварду Маршу (хорошо, что у них все же имелись общие друзья), и Зигфрид был неимоверно удивлен, застав там Роберта Грейвса***.
— Почему ты не сказал, что приезжаешь? — спросил он с упреком, когда они обнялись.
— Я писал тебе, — возмутился Роберт, — я звонил, я даже телеграфировал. Я только через почтового голубя не пытался с тобой снестись.
— Ага, наверное, в этом все дело, — кивнул Зигфрид, вспомнив, что связаться с ним в последнее время в самом деле было довольно трудно. — Ты как всегда сдался на полпути.
— Иди ты.
С каждым годом между ними становилось все меньше общего, но все-таки они пережили вместе слишком многое, чтобы смириться с тем, что их дружба отжила свое. Оба надеялись, что если очень постараться, то еще можно вызвать то невероятное чувство близости и душевного родства, которое так чудно согревало их сырой октябрьской ночью в Пикардии, когда они сидели плечом к плечу в окопе, дождь монотонно стучал по каскам, одежда отсырела, в сапогах хлюпало, а Роберт читал свежее стихотворение Зигфрида, которое так и называлось — “Осень”. Стихотворение состояло всего из девяти строк, но Роберт читал уже несколько минут, потому что в темноте было трудно разбирать написанное. Зигфриду было приятно, что он не оставляет попыток, — значит, не может оторваться. Тут мать-природа решила еще больше усложнить Роберту задачу — бледная луна скрылась за облаком, и стало совсем темно. Роберт в отчаянии глядел на лист, белевший у него на коленях, и вдруг, едва ли осмысливая свои действия в состоянии эстетического шока, зажег спичку, да еще помахал ею в воздухе, чтобы огонек разгорелся получше. Зигфрид хотел, но не успел воскликнуть: “Что ты, мать твою, делаешь?!”, а фрицы уже открыли минометный огонь по любезно предоставленной им Робертом наводке. Когда миномет замолчал и сбежавшиеся на помощь ребята выкопали из куч глинистой земли обоих любителей поэзии, Роберт оказался цел и невредим и все еще сжимал в кулаке листок со стихотворением, а Зигфрид — слегка контужен. Он стоял на карачках в разрушенном окопе и блевал так, что чуть наизнанку не выворачивался, а Роберт заботливо придерживал его голову и говорил: “Старик, ты написал очень хорошее стихотворение, великолепное стихотворение, оно такое… меланхолическое, я даже не ожидал, совсем не похоже на тебя, ритм как этот поганый дождь, и звук “с”, который ты так мастерски используешь, — он как шепот, это очень, очень сильно, правда. Зигфрид? Мне кажется, у тебя контузия, и ты меня не слышишь. Ну и хорошо, а то начнешь воображать о себе еще больше. Гордыня тебя однажды погубит, старик”. Но Зигфрид все равно гордился бы собой, даже если бы в самом деле потерял слух и все комплименты Роберта прошли мимо него. Черт побери, Роберт рискнул жизнью, чтобы прочесть до конца его стихотворение. То, что он при этом рискнул также жизнью Зигфрида, польщенный автор счел незначительной издержкой.
После войны эта вдохновенная дружба стала понемногу сходить на нет. Роберт женился, подался в Оксфорд, стремился к академической карьере, стихи стал писать тоскливые и заумные, зато много, по несколько сборников в год. Зигфрид жил в Лондоне, наслаждался славой, светскими успехами и обществом красивых мальчиков. Его блестящие стихи выходили очень редко. Однажды Зигфрид принял приглашение погостить у Роберта в Оксфорде. Тот вышел к нему из дверей крохотного, отчаянно нуждающегося в ремонте коттеджа, как Наташа Ростова, прижимая к груди обоссавшегося младенца (у Роберта к тому времени была большая семья, а его жена боролась за права женщин и была не согласна, что забота о детях — это исключительно обязанность матери, так что Роберту приходилось, оторвавшись от своих античных штудий, менять пеленки и греть бутылочки с молочной смесью), и Зигфриду захотелось немедленно сбежать.
Их следующая личная встреча состоялась у Эдди Марша, но им не удалось толком поговорить. Народу было слишком много, все отвлекали Зигфрида, отвлекали Роберта, и они в конце концов договорились встретиться на следующий день в клубе.

И вот Зигфрид сидел за обедом в клубе “Реформ” в обществе рассеянного ученого, плохо выбритого и нуждающегося в обновлении стрижки, у которого на пиджаке не хватало пуговиц, локти и манжеты обтрепались, а ботинки были давненько не чищены. Ах, да, еще обгрызенные ногти. Но со всем этим еще как-то можно было бы смириться (хотя Зигфрида всегда печалило зрелище мужской непривлекательности, особенно если потенциал имелся), будь они в состоянии найти интересующую сразу обоих тему для разговора или хоть помолчать, чувствуя себя спокойно и уютно рядом друг с другом. Досаду усугубляла мысль о том, что Зигфрид мог бы вместо этого обедать с Айвором в “Савое”, любоваться им, следить, как он плетет кружевную паутинку флирта.
— Могу я задать тебе нескромный вопрос?.. — начал вдруг Роберт неуверенно.
— Ну наконец-то, — ухмыльнулся Зигфрид. Такой заход, по крайней мере, обещал более-менее увлекательный поворот беседы. — Сделай это скорее, прошу тебя.
— То, что я видел тебя вчера у Эдди с Айвором Новелло… Между вами что-то есть, или мне показалось?
— Браво, Роберт, — ответил Зигфрид уже менее воодушевленно. Роберт входил как раз в тот круг друзей, от кого он не ждал одобрения своей новой связи и с кем не хотел ее обсуждать. Зигфрид был бы признателен, если бы Роберт деликатно ничего не заметил вчера у Эдди. — Хоть ты и перерос свои школьные увлечения (или как ты изволил выразиться?), но наблюдательности не утратил. Нет, тебе не показалось. Еще вопросы?
Роберт недоуменно помотал головой.
— Как тебя угораздило? Я помню, мы оба всегда считали его до крайности нелепым существом.
Из гордости Зигфрид решил прибить флаг к мачте. Почему он должен оправдываться? Но если бы он попытался сейчас приписывать Айвору достоинства, которых тот не имел, это было бы курам на смех, поэтому оставалось говорить, как есть:
— Боюсь, все, что нам казалось нелепым, осталось при нем.
— Тогда почему ты с ним? — продолжал недоумевать Роберт.
— Говорят, — улыбнулся Зигфрид, — он самый красивый мужчина в Англии.
— Что за чушь! Кто это говорит? Журнал “Мир театра”? Можно подумать, они отсмотрели прямо всех мужчин, какие есть в Англии. И вообще, кому решать, кто тут самый красивый? Бред какой-то.
— Не будь ты таким занудой. Допустим, не самый красивый, но один самых, это уж ты не можешь отрицать.
— И что? Это льстит твоему тщеславию?
— При чем тут тщеславие? Как будто красота не может привлекать сама по себе.
— Ну-у… Допустим. Но он ведь не вчера стал таким смазливым… красивым, называй как хочешь. Почему ты раньше этого не замечал?
Ответ на этот вопрос Зигфрид сам искал день и ночь. Где, в какой момент времени он посмотрел на Айвора другими глазами? И почему это случилось?
Но когда Роберт задался тем же самым вопросом, это ему безотчетно не понравилось.
— Может быть, раньше я был влюблен в кого-то другого и не обращал на него внимания, — ответил Зигфрид, пожав плечами. — А тут как раз место было вакантно, а он попался мне на глаза… Не знаю. Какая разница? Чего ты от меня добиваешься?
— Мне просто странно, — медленно и осторожно проговорил Роберт, — что ты сам, при твоей-то склонности к самоанализу, еще не исследовал этот вопрос со всех сторон. Как будто боишься в чем-то признаться себе.
— Это ты, — возвысил голос Зигфрид, — боишься в чем-то признаться себе! Разводишь тут рассуждения, вся суть которых в том, что несомненно привлекательный мужчина на самом деле не привлекателен. Я понимаю, ты не меня, а себя убеждаешь.
На самом деле, он вовсе так не думал, и все-таки осознанно применил запрещенный прием, потому что больше всего хотел, чтобы Роберт заткнулся.
Но тот упрямо возразил:
— Мне не нужно ни в чем себя убеждать. Я счастлив. Мне нравится моя жизнь.
— А мне кажется, ты мне завидуешь.
— Зигфрид, в настоящее время ты — последний человек на земле, которому я мог бы позавидовать. Ты посмотри только на себя. Это деградация! Твоя жизнь пуста, ты ничем не занят, только ходишь по гостям и крутишь роман с какой-то сладкой рыбонькой. Существуешь как типичный богатый бездельник.
— Ах, до чего зелен этот чертов виноград, правда, Робби? Давай-ка теперь посмотрим, из чего состоит твоя жизнь. Куча сопливых детей, постоянные поиски заработка, просиживание штанов над никому не нужной диссертацией — это все, конечно, очень возвышает душу.
— О да, у тебя нет детей, ты богат и можешь не работать, и твой любовник — самый красивый мужчина в Англии. Нет, ты в самом деле считаешь, что я должен тебе завидовать? Странно, что ты упустил случай ткнуть мне в нос своими великими стихами… которые ты все написал много лет назад, когда был совсем другим человеком, а с тех пор — ничего. Как там, кстати, письма Мередита? Выйдут когда-нибудь?
— Тебе-то что за печаль?
— Догадываюсь, что до моих печалей тебе нет дела, но Харди волнуется.
— С Харди я объяснюсь сам.
Какое-то время они враждебно смотрели друг на друга через стол. Наконец Роберт попытался сдать назад:
— Прости, я не должен был говорить так резко, но ты сам меня довел своими подначками…
— Ах, так я все-таки задел нежное больное местечко?
— Заткнись, бога ради. Я действительно беспокоюсь о тебе, Зиг, поэтому решился на этот неприятный разговор. Мне кажется, ты и сам несчастен…
— Тебе это только кажется.
— У тебя пустые глаза. И вид какой-то… растерянный. Я тебя никогда таким не видел. Ты всегда был собранным и уверенным в себе, в тебе было море энергии. Что происходит, Зиг?
— Ничего. Просто ты бредишь.
Итак, Зигфрид поссорился со своим лучшим другом. Со своим бывшим лучшим другом.

Выйдя из клуба, Зигфрид привычно отправился к Айвору, но того не оказалось дома. Бобби, который открыл ему дверь, сообщил, что Айвор пошел к Констанс. “Зачем он сказал мне это? — досадовал Зигфрид, спускаясь в дребезжащем тесном лифте. — Какая мне разница, куда пошел Айвор? Он думает, что я собираюсь бегать по всему городу и искать его?”
Но он, конечно же, потащился к Констанс.
Когда раздевался у нее в прихожей, то обратил внимание, что на вешалке не видно пальто Айвора (осень перевалила во вторую половину, и Айвор носил теплое пальто с экстравагантным меховым воротником), а также его приметной трости и шляпы. Зигфрид не побрезговал расспросить горничную, и та охотно поведала, что мистер Айвор Новелло действительно был здесь, но ушел с четверть часа назад в обществе мистера Оуэна Нэйрса.
Перед глазами Зигфрида сразу встала давняя сцена в универмаге. Айвор, протягивающий Оуэну Нэйрсу руку и не спешащий потом разорвать рукопожатие. Айвор, оглядывающийся через плечо.
Ревность, увы, была Зигфриду более чем свойственна. В прошлом он держался в рамках только потому, что его возлюбленные не давали ему ни малейшего повода ревновать. Но с Айвором дело обстояло совсем иначе. Его слабость на передок была общеизвестна, и положиться на него Зигфрид не мог. Он убеждал себя, что Айвору больше никто не нужен — по крайней мере, на данном этапе. Айвор выглядел страстно увлеченным. Он твердил, что таких, как Зигфрид, больше нет, что он настоящий мужчина и настоящий герой, такой сильный, такой волевой, и он, Айвор, просто умирает в его объятиях от восторга. Пожалуй, на фоне окружения Айвора — всех этих размалеванных клоунов, величавших его “леди Клементиной”, психованных кокаинистов и тщеславных глупых сосунков с театральных подмостков — Зигфрид в самом деле выгодно выделялся и мог утешаться мыслью, что соперников у него нет. Однако поведение Айвора не внушало никакого доверия. Он был готов к флирту в каждую минуту и решительно со всеми, даже с младенцами в колясках, даже с глуховатой старухой, выгуливавшей такого же старого жирного пуделя в парке на набережной Виктории, куда Айвор однажды явился собственной сиятельной персоной со своими болонками, и мимолетная встреча, начавшаяся с запутавшихся поводков, минут через пять закончилась тем, что Айвор поцеловал старухину руку и вызвал у нее такую бурю нежных чувств, какой она, возможно, не испытывала за всю жизнь. На вопрос присутствовавшего при этой сцене Зигфрида: “Что это было?”, Айвор ответил, что любит делать людей счастливыми. И Зигфрид никогда не знал, насколько далеко зайдет его желание кого-то осчастливить в каждом конкретном случае. К тому же, чертов Оуэн Нэйрс тоже выглядел весьма мужественным, солидным и сильным духом и телом.
Горничная стояла рядом, ожидая, когда Зигфрид отдаст ей свое пальто, а он медлил. Ему больше нечего было делать у Констанс. Но ведь он уже пришел, она наверняка слышала звонок и спросит горничную, кто это был. Зигфрид будет выглядеть сумасшедшим, если сейчас просто уйдет, даже не поздоровавшись. И ему пришлось в конце концов вручить горничной пальто, шляпу и шарф и пройти в гостиную.
Там, кроме хозяйки, сидели актриса Дейзи Баррелл и приятель Зигфрида Фрэнки Шустер. Это хорошо, он посидит в гостях, как обычный человек, а не одержимый страстью безумец, поболтает с Фрэнки и затем пойдет к себе домой, а Айвор пусть сам потрудится его разыскать, если ему будет надо.
— Зигфрид! — обрадовалась Констанс и подставила ему щеку для поцелуя. — Сто лет тебя не видела. Только знаешь, если ты пришел за Айвором, то вы разминулись.
— Я не знал даже, что он здесь был, — небрежно обронил Зигфрид, надеясь, что горничная этого не слышит.
Он был унижен: Констанс, похоже, тоже думает, что он везде бегает и ищет Айвора. А еще заметил, что она никак не упомянула Оуэна Нэйрса. Сочла это неважным? Или она намерена, как это принято в компаниях, где завелся рогоносец, “щадить его чувства”, то есть, делать все, чтобы он до последнего ни о чем не узнал?
Констанс налила ему чаю, и он огляделся, выбирая себе место. Интересно, где сидел Айвор? В прошлый раз, помнится, он расположился в шезлонге, а рядом с ним на пуфике — Глен.
— Кстати, — сказал Зигфрид, опустившись в шезлонг в надежде, что Айвор и в этот раз сидел тут и какая-то его частица, тепло или запах, задержалась на жаккардовой обивке, — как поживает твой протеже, Глен как-его там?
— О, — ответила Констанс, — я им горжусь. Мне казалось, он расклеится надолго, но он, знаешь ли, взял себя в руки. Недавно удалось спровадить его в Оксфорд. Не могу сказать, что он весел и беззаботен, но определенно начал выздоравливать.
“Вот это повезло, — с тоской подумал Зигфрид. — Как ему это удалось? Хотя чего тут гадать? Ему двадцать лет, вот и весь секрет. В этом возрасте каждая любовь — трагедия всей жизни и все равно проходит без следа. Я в два раза старше и не отделаюсь так легко”.
— А как твоя история болезни? — поинтересовалась Констанс. — Не жалеешь, что вызвал огонь на себя?
— Почему я должен жалеть об этом?
— Все мы обожаем Айвора, но даже я могу представить, как с ним бывает нелегко.
— Я этого пока не заметил, — Зигфрид смог даже улыбнуться, хотя ему вдруг пришло в голову, что актеры, владеющие всякими техниками и приемами в своей профессии и осознанно их применяющие, должны замечать, когда при них пытаются играть другие. Вряд ли ему удастся обмануть Констанс. Не исключено, что он и Айвора обмануть не может. И все-таки он продолжал, потому что больше ничего не оставалось, кроме как строить из себя неуязвимого сверхчеловека: — Если не ждать слишком многого, с ним можно чудесно провести время.
Они сменили тему, и начался общий разговор — о Бернарде Шоу, о Леопольде Стоковском, и Зигфрид старался быть оживленным и блистать, хотя взгляд его то и дело возвращался к большой хрустальной пепельнице на чайном столике. Горничная Констанс по-прежнему не отличалась исполнительностью, и пепельница стояла переполненная уже продолжительное время. В глубине ее Зигфрид видел несколько окурков, явно оставшихся от Айвора. Их он опознал по характерным темным фильтрам с золотыми ободками и следами пунцовой помады. Такие же пунцовые отпечатки Зигфрид частенько обнаруживал на своих губах, щеках, шее, воротничках, галстуках, подоле рубашки, нижнем белье... а где еще, о том лучше умолчим. Найдет ли Оуэн Нэйрс на себе такой же сувенир?
Интересно, где он живет? Где можно встретить их с Айвором? Зигфрид даже стал прикидывать, как бы аккуратно вывести разговор на тему Нэйрса и разузнать побольше, но, к своей чести, сумел удержаться.
Он засиделся допоздна и ушел от Констанс последним. Теперь его путь лежал домой, но он направился в сторону Стрэнда — о, конечно, только потому, что там проще было найти такси. Однако, оказавшись на Стрэнде, Зигфрид зашагал в сторону одноименного театра, уже не придумывая для своего поведения никаких объяснений и оправданий.
Был одиннадцатый час, но Айвор до сих пор не возвращался, и Бобби понятия не имел, где он и когда его ждать. Стоя на пороге, Зигфрид задержал дыхание, стараясь успокоиться, но успокоиться не мог. Ему нужно было увидеть Айвора, схватить, трясти за плечи, ударить по лицу, шмякнуть башкой об стенку и заставить рассказать все, и именно сегодня, сейчас, сразу, как только Айвор вернется, когда на нем будут все следы, все запахи, потому что завтра ничего этого уже не останется, и Зигфриду будет легче поверить в то, во что он так отчаянно хочет поверить, — в невинность Айвора. Допустить этого нельзя, он должен посмотреть правде в глаза.
Но что ему делать? Караулить на улице? Ждать в квартире, когда Айвор изволит нагуляться, он не будет — сгорит со стыда перед Бобби.
К счастью, Бобби случайно или намеренно обеспечил его достойным предлогом, чтобы все-таки войти и подождать.
— Зигфрид, я не могу отпустить тебя в таком виде! — воскликнул он. — Ты мокрый насквозь!
На улице лил сильный дождь, а Зигфрид был без зонта. Его самого это нимало не беспокоило, но он не особенно сопротивлялся, когда Бобби стал уговаривать его войти, повесить пальто сушиться и сесть поближе к камину. Пока гость устраивался у огня, Бобби принес горячий чай с бергамотом и сэндвичи с ростбифом, при виде которых Зигфрид внезапно осознал, насколько сильно проголодался, и принялся за еду.
Бобби нравился ему. Такой же пустой и поверхностный, как и вся эта компания, лишенный особых духовных или интеллектуальных устремлений, он все же вызывал симпатию своим прекрасным характером. Он был из тех людей, рядом с которыми приятно находиться, — тактичный, добродушный, искренне обожающий создавать вокруг уют. Айвору несказанно повезло, что Бобби был рядом (черт его знает, в каком качестве — кого-то вроде личного секретаря, агента или просто доверенного лица?) и заботился о нем. Конечно, вся свита Айвора стремилась заботиться о нем, но их заботы сводились в основном к потаканию его капризам и совместным развлечениям, тогда как Бобби действительно был полезен. У Айвора ведь не было совсем никакой домашней прислуги, не считая двух женщин, которые приходили днем, быстро убирали квартиру, готовили еду и выметались. Он не желал, чтобы в доме кто-то жил постоянно, ведь тогда ему пришлось бы существенно изменить свой образ жизни в соответствии с требованиями приличий и — не будем забывать об этом — британского законодательства, а на это он никак не мог пойти. Зигфрид его прекрасно понимал, у него из тех же соображений тоже не было прислуги, не считая приходящей на несколько часов в день домработницы, но он вполне мог сам совершать простейшие действия по хозяйству — заварить чай, сделать себе сэндвич, даже, черт побери, сходить в лавку или отнести белье в прачечную. Айвор же на все это был не способен. Более того, он не способен был даже войти в контакт с домработницами, объяснить им задачи, принять работу и расплатиться с ними. Без Бобби он бы, скорее всего, просто помер с голоду или устроил в квартире пожар или потоп. Бобби следил за его расписанием, напоминал о важных делах, заботился, чтобы все счета были оплачены вовремя, заполнял четким разборчивым почерком изящную записную книжку в шагреневой коже, с которой Айвор сверялся в течение дня. Зигфрид надеялся, что все эти услуги достойно вознаграждаются. Во всяком случае, недовольным своей участью Бобби не выглядел. Он, похоже, испытывал к Айвору глубокую привязанность. Что называется, жил им.
К Зигфриду и его связи с Айвором Бобби относился положительно и как будто старался помочь влюбленным и сгладить противоречия, то и дело возникающие между ними. Он не позволял себе лезть с советами, по крайней мере, к Зигфриду (с Айвором у него были более короткие отношения), но, когда тот бывал недоволен Айвором, старался исподволь привести какие-нибудь доводы в защиту провинившегося и дать понять, что не все так плохо. Так, когда Зигфрид в очередной раз злился из-за того, что Айвор назначил ему свидание, а сам опять привел в дом толпу своих приятелей и напился в стельку, Бобби мог заметить между делом, что Айвор очень много работает и ему нужно качественно расслабляться.
В тот кошмарный вечер, обратив внимание, что Зигфрид то и дело поглядывает на золотые часы на камине, показывающие уже без малого полночь, Бобби сказал:
— Ты знаешь, для нас, театральных людей, это вовсе не позднее время. Обычно в этот час только заканчивается спектакль, и мы идем куда-нибудь выпить и можем засидеться очень долго. Я к тому, что Айвор… С ним все в порядке. Просто у него свое понимание времени.
— Я совершенно не волнуюсь, — заверил его Зигфрид. — Но мое понимание времени говорит мне, что уже чертовски поздно и мне лучше пойти домой.
Чай был выпит, сэндвичи съедены, пальто, правда, оставалось сырым, но оно будет сохнуть еще сутки, не меньше. Зигфрид исчерпал все предлоги для того, чтобы находиться тут. Это уже становилось неприличным.
— Останься, — попросил его Бобби. — Я уверен, что ты тоже на самом деле полуночник.
— А тебе-то не пора спать?
— Ну что ты, самое время поработать. Кстати, не хочешь мне помочь учить роль?
— Помочь тебе… что? — удивился Зигфрид.
— Учить роль. Я тоже актер, — Бобби смущенно улыбнулся. — Ты не знал? Конечно, я не такая знаменитость, как Айвор, а еще я ужасный лентяй и редко могу себя заставить за что-нибудь взяться всерьез. Но Ноэл — Ноэл Кауард, наш друг — пристал ко мне с ножом у горла, чтобы я сыграл — только не падай — Ники, и это тот самый случай, когда проще отдаться, чем объяснять, почему нет. Он, должно быть, спятил. Ты, конечно же, видел “Водоворот”? Нет? В самом деле? Как ты умудрился? Наверное, весь Лондон уже посмотрел “Водоворот”. Это грандиозная, грандиозная вещь. Я ужасно горжусь Ноэлом, хоть он и свинья.
— Тогда почему ты не хочешь сыграть? — спросил Зигфрид и поворошил угли в камине.
— Потому что это не для меня. Это большая, серьезная роль для выдающегося актера. Айвор, кстати, очень хочет ее сыграть, вот он бы отлично подошел, но Ноэл — сумасшедший, говорю же — слышать об этом не хочет. Он считает, что Айвор слишком красив, чтобы быть серьезным актером. — Бобби подошел к портрету, написанному Сарджентом, и остановился перед ним в задумчивости. — Такая красота — это тяжкий крест, не находишь?
— Бедный, бедный Айвор, — иронически протянул Зигфрид.
— Но в самом деле, представь себе, каково это: всех интересует твоя внешняя оболочка, и никому нет дела до твоей души.
— А она у него есть?
— Ты сегодня точно не в духе. Ну конечно, есть, и она прекрасна. Он чувствительный, добрый и потрясающе щедрый. Не обижается на Ноэла, хотя я бы обиделся на его месте. Я, собственно, и обиделся за Айвора, но сам Айвор по-прежнему с ним в большой дружбе, а ведь друзья так себя не ведут. Ноэл мог бы хоть дать ему шанс на репетиции, но ничего подобного. Вообрази, он сам нашел деньги и финансировал постановку “Водоворота”, чтобы, как он сказал, иметь возможность самому выбирать состав, но все понимали, что это значит: он просто хотел гарантий, что в его спектакле точно не будет Айвора. Ну да ладно, — Бобби взял со столика стопку машинописных листов. — Попробую выучить что-нибудь, иначе Ноэл проклюет мне дырку в темени. Поможешь? Я буду читать за Ники, ты — за всех остальных.
— Даже не знаю, Бобби, — растерялся Зигфрид. — Актер из меня не очень.
— Тебе и не надо быть актером. Просто читай реплики, как умеешь.
Зигфрид снова взглянул на часы. Почти четверть первого. Неужели Айвор вынудит его сидеть тут до утра?
Он взял у Бобби текст пьесы и кивнул, давая понять, что готов.
— “В чем дело, дорогая?” — спросил Бобби-Ники, заботливо склонившись над его креслом.
— “Ничего, просто заболела голова”, — прочитал Зигфрид слова героини пьесы по имени Флоренс.
— “А почему бы тебе не пойти спать?”
— “Не могу, еще слишком рано”.
Бобби замялся, забыв реплику.
— “Элен и Клара пытаются…”
— “Меня тошнит…” — подсказал Зигфрид.
— “Меня тошнит от маджонга, — обрадованно подхватил Бобби. — Поуни, Элен и Клара пытаются учить Брюса Фэалайта, но он совершенно ничего не соображает”.
Это занятие помогло Зигфриду скоротать еще один час. Затем они сделали перерыв, в котором Бобби заварил еще чаю и сделал новую партию сэндвичей. Была уже половина второго. Даже шум Стрэнда стих в этот глухой час, только изредка проезжал автомобиль, шумно расплескивая воду из луж, да дождь шелестел за окнами. Бобби начал аккуратно готовить Зигфрида к тому, что ожидаемое ими явление, возможно, вовсе не состоится до утра: Айвор, дескать, терпеть не может выходить на улицу в такую собачью погоду, поэтому, вероятно, предпочел преклонить голову там, где его застала злая судьба, а что не позвонил — так не у всех дома есть телефон, но волноваться совершенно не стоит.
Они вернулись к пьесе и дошли до финального объяснения Ники с матерью, когда в ночной тишине послышался отдаленный шум лифта. Болонки, до этого мирно спавшие на диванах и в креслах, сразу проснулись и потянулись к дверям, виляя хвостиками.
— Ну вот, — обрадовался Бобби, — Айвор с нами.
Щелкнул дверной замок, в прихожей началась возня — Айвор здоровался с собачками, как это было у них заведено. Бобби тоже пошел встречать его. Зигфрид остался сидеть у камина, изображая непоколебимое спокойствие.
— Вот так сюрприз, — сказал Айвор, заглянув в гостиную. — Боже, до чего я замерз. — Он подошел к камину и протянул было к огню тонкие алебастрово-белые руки, но угли почти догорели и давали очень мало тепла. Айвор изобразил разочарованную гримаску. — Кому-то придется меня согреть, — заключил он и направился в спальню, задержавшись на пороге и приглашающе оглянувшись на Зигфрида. Он-то точно был непритворно спокоен и не считал нужным объяснять что-либо.
Зигфрид пошел за ним и плотно прикрыл дверь спальни.
— Где ты был? — спросил он.
— Смотрел “Памелу”, — Айвор сбросил пиджак и принялся расстегивать жилет.
— Чертовски долго она идет, как я погляжу.
— Ну, я потом еще пошел за сцену, поболтал немного с народом, ты же знаешь, как это обычно бывает. Чем ты так недоволен? Я не ждал, что ты придешь, поэтому не торопился. Ты ведь сказал, что обедаешь сегодня со своим другом.
— Ты был с Оуэном Нэйрсом? — уточнил Зигфрид, внимательно следя за лицом Айвора, но не видя ничего, кроме фирменного романтически-отсутствующего выражения.
— Что значит — “был” с ним?.. — Айвор вынул запонки и с мелодичным звоном опустил их на крышку комода. — Он играл в “Памеле” и пригласил меня, когда мы встретились днем.
— У тебя с ним что-то есть? — Зигфрид вынужден был спросить напрямик.
Айвор моментально весь расцвел и заулыбался.
— Ты еще и жуткий собственник, правда? Обожаю. Нет, в самом деле, мне это так нравится. Ты — мужчина моей мечты.
— Ты можешь ответить на вопрос?
— Да, сэр, конечно, сэр. В смысле, нет, сэр, между мной и Оуэном ничего не было и нет.
Можно ли было поверить в это? Из-за шутовского тона Зигфрид еще сильнее почувствовал себя обманутым, но не знал, как заставить Айвора сознаться или хоть проболтаться, чтобы найти какую-то нестыковку в его словах и припереть к стенке.
— Прекрати этот фарс, — ему невероятных усилий стоило говорить спокойным негромким голосом, — и скажи мне, пожалуйста, правду. По крайней мере, ты не станешь отрицать, что он к тебе неравнодушен.
— Если верить ему самому, то есть немного, — Айвор невинно покачал ресницами.
— Так он тебе говорил об этом?
— И не только мне, если даже ты в курсе.
Зигфрид не стал объяснять, что сделал выводы на основе личных наблюдений.
— И ты все равно мило общаешься с ним, ходишь на его спектакли, зная, что он в тебя влюблен? Тебе нравится эта игра?
— Я могу сказать тебе, что мне нравится, — Айвор подошел и обнял его со спины, прижался щекой к его плечу. — Мне нравится, когда мне ревнуют, но только по-настоящему, без нытья, соплей и унижений. Я знаю, что ты не опустишься до такого. Ты просто заставишь меня подчиниться и дашь мне почувствовать, что я принадлежу тебе. Что бы ты сделал, если бы узнал, что я сплю с Оуэном?
— Я тебя, наверное, разочарую, — Зигфрид высвободился из его объятий, — но в этом случае я бы просто отступил в сторону и оставил тебя старине Оуэну, и ты бы меня больше никогда не увидел.
— Неужели? — печально спросил Айвор. — Совсем не стал бы бороться? А еще говоришь, что любишь меня.
— Я не умею любить, не уважая и не доверяя, — сказал Зигфрид самым твердым и внушительным тоном, на какой был способен. — Говорю об этом в первый и в последний раз, Айвор, и надеюсь, что до тебя как следует дойдет. Если твои чувства ко мне изменятся, скажи мне об этом сразу же, будь так добр, не щади меня и не притворяйся. Но если я по-прежнему нужен тебе, постарайся, чтобы между нами сохранялось доверие. Я не потерплю интрижек, флирта и прочего паскудства.
Айвор гибко прислонился к резному столбику, поддерживающему балдахин над кроватью, и сообщил с ангельской улыбкой:
— Я трахался с Оуэном Нэйрсом.
У Зигфрида перехватило дыхание, как после удара под дых, и мучительно долгое время он мог только таращиться на Айвора, не произнося ни слова. А тот добавил:
— Сегодня. Только что.
— Ты лжешь, — выдохнул Зигфрид.
— Уму непостижимо, — Айвор принялся снимать кольца. — Что тебе ни скажи, ты все равно не веришь.
— Ты сказал, что у тебя ничего не было с ним, — Зигфрид судорожно помотал головой, перед глазами было темно.
— Но потом ты толкнул такую возвышенную речь, что меня проняло, и я решил сознаться.
— Ты просто хочешь, чтобы я вышел из себя.
— Я всего лишь сказал тебе правду, как ты и просил.
— Хватит! — закричал Зигфрид, утратив остатки самообладания. — Это не игра!
Он не знал, во что ему верить, и это было хуже всего. Жуткая неопределенность и невозможность принять решение сводили с ума. Кровь билась в висках, воротничок впивался в шею, стало вдруг страшно жарко. Ему хотелось все ломать, крушить и уничтожать, но в итоге он накинулся на Айвора, схватил и повалил на кровать, повторяя:
— Значит, тебе мало одного меня? Мало? Я не забочусь о твоих нуждах? Трахаю тебя недостаточно сильно? Или недостаточно часто?
Он срывал одежду, которую Айвор еще не успел снять сам. Прижимался лицом к обнажившимся участкам тела, вдыхал запах, лизал и кусал, пробуя на вкус. Как ищейка шарил в поисках чужих следов и запахов, но не находил ничего, лишь Candide Effluve и табак.
Айвор не сопротивлялся, только глядел в потолок и казался откровенно скучающим. Эрекция у него в конце концов возникла, но производила впечатление всего лишь механической реакции, простого отклика нервных окончаний на определенные раздражители. Никогда раньше он не был так вызывающе равнодушен, и это взбесило Зигфрида еще сильнее, взбесило просто до белых глаз.
Он перевернул Айвора лицом вниз. Попробовал сначала пальцами, ощутил тесноту и сухость.
— Чем ты, говоришь, занимался с Оуэном Нэйрсом? — уточнил Зигфрид, приподняв Айвора за шею и заставляя прогнуться назад, чтобы видеть его лицо.
— Есть же разные способы… — выговорил Айвор сквозь стиснутые зубы. Он морщился, ему было больно, но все-таки пытался улыбаться.
Не вынеся этой улыбки, Зигфрид снова ткнул его лицом в подушку. Достал из-под перины баночку с кремом (хорошо знал, где она хранится, и мог безошибочно отыскать). Айвор тяжело, глубоко дышал под его весом, стараясь расслабиться, его острые выступающие ребра ходили ходуном. Зигфрид не хотел, чтобы он расслаблялся, старался причинить настоящую боль, но это было сильнее его — Айвор уже вошел во вкус. Его поясница прогнулась, бедра раздвинулись шире, пальцы судорожно вцепились в подушки. Вдруг он сам приподнялся, прогнулся, запрокинул голову. Больше не улыбался, потянулся к Зигфриду за поцелуем с тем серьезным, сосредоточенным лицом, которое у него всегда было во время секса. Не получил поцелуя, упал назад на подушки, принялся лизать и целовать пальцы Зигфрида, горячечно шепча:
— Да, да, наконец-то, я ведь говорил, ты можешь сделать меня своим, только ты и никто другой. Давай, покажи скорее, кто здесь хозяин.

Зигфрид показывал, кто здесь хозяин, до позднего утра и привел Айвора к совершенному подчинению. Он поклялся в абсолютной верности, вручил Зигфриду свою записную книжку, переплетенную в шагреневую кожу, и предложил ознакомиться с расписанием, дабы тот всегда мог знать, где его любовник и чем занимается, и проконтролировать это в любой момент. Что касается посещения спектаклей, походов в гости и прочих развлечений, то Айвор обещал впредь отпрашиваться. Зигфрид попытался запретить заодно и вечерние сборища на квартире Айвора или хотя бы упорядочить их, чтобы происходили раз или два в неделю, не чаще, но в этом он не преуспел. Айвор уверял, что не может выгонять своих друзей, когда они приходят его навестить, и умолял оставить все как есть. Взамен он обещал Зигфриду, что они скоро уедут в деревню, где будут совсем одни, и проблема отпадет сама собой.
— Мне нужно только исполнить обязательства по контракту в театре Принца Уэльского, — уговаривал Айвор, прижимаясь к Зигфриду и целуя его шею. — Мой последний спектакль на будущей неделе. Я ужасно устал! Не могу дождаться, когда мы с тобой уедем в Ред Руфс и спрячемся от всего мира. Там ты наконец перестанешь сомневаться, что я принадлежу одному тебе, хотя удивительно, откуда у тебя вообще берутся такие сомнения. Разве кто-то может заменить мне тебя?

* Блумсбери - район Лондона, в котором в описываемый период проживала литературная и интеллектуальная элита и было сосредоточено несколько известных салонов.
** Ситуэллы - два брата (Осберт и Сачеверелл) и сестра Эдит - поэты и литературно-художественные критики и светские персонажи.
*** Роберт Грейвс - британский писатель, поэт и историк, фронтовой друг Зигфрида Сассуна.

Глава 7
Айвор танцует танго

С огромным букетом сирени, даже не букетом, а аккуратно срезанным кустиком Зигфрид с трудом утрамбовался в лифт. Пока он поднимался на седьмой этаж, упругие холодные гроздья касались его лица, как рыбины, бывает, касаются пловца под водой.
Он положил сирень, завернутую в красивую шелковую бумагу, на мягкий подлокотник кресла, в котором сидел Айвор, и тот весь засветился от удовольствия.
— О мой бог, она прекрасна! Где ты берешь такую красивую?
Сирени Айвор всегда радовался так, будто ему дарили драгоценности. Впрочем, стоимость этих видов подношений была сопоставима. В последние дни сирень, к тому же, еще подорожала. Бог весть, с чем это было связано — с экономической политикой голландского правительства или с какими-то событиями на бирже.
— Иди ко мне скорее, — позвал Айвор.
Зигфрид хотел снять смокинг (по вечерам он обычно приходил к Айвору в парадном виде — на случай, если тому захочется пойти в ресторан или гости вдруг нагрянут), но Айвор остановил его:
— Нет-нет, останься так, мне это нравится.
Сам он был в плотном стеганом халате из темно-синего атласа и белой шелковой пижаме.
Зигфрид втиснулся в кресло Айвора, и тот прижался его груди, с хрустом сминая накрахмаленный пластрон. Вечерний костюм после всего будет таким мятым, будто его вытащили из задницы, ну и ладно. Зигфрид закрыл глаза и погрузился в омут поцелуев. За недели регулярной практики он научился хорошо целоваться, ему теперь была подвластна даже техника медленного, сладкого, тающего поцелуя, которую он никогда не надеялся освоить. Айвор вздыхал от удовольствия в его объятиях.
— Не спеши, — попросил он, когда руки Зигфрида проникли под халат и пижаму, но сам же не мог удержаться и слегка извивался, заставляя гладить себя еще и еще.
В спальню заглянул Бобби и тут же смущенно спрятался обратно за дверь.
— О, прошу прощения! Я только хотел узнать: Айвор, как я понимаю, мы не собираемся больше на бал?
— Почему не собираемся? Ведь Зигфрид не будет против, если мы сходим? — Айвор сделал умоляющие глаза.
— Какой еще бал? — недовольно спросил Зигфрид. — Где?
— Сегодня. В “Савое”. Это их ежемесячный бал, там бывают все, и обычно довольно весело.
Зигфрид с кислым видом смотрел в сторону. Не успел он обрадоваться тому, что в квартире Айвора в кои-то веки нет никакого непотребного сборища, как выяснилось, что сборище все-таки состоится, просто в другом месте.
— В любом случае, еще слишком рано туда идти, — прибавил Айвор и вкрадчиво потерся щекой о его плечо. — У нас с тобой полно времени, и мы все-все успеем. Милый, мне будет очень приятно, если ты меня отпустишь. Я знаю, ты не любишь такие развлечения, поэтому можешь не ходить с нами. А можешь пойти и присмотреть за мной.

В конце концов Зигфрид все-таки пошел с Айвором и Бобби на бал в “Савой” — не только для того, чтобы присмотреть за Айвором, но и просто повинуясь своей потребности находиться рядом с ним и видеть его.
“Савой” был в двух шагах, и они отправились пешком. Вышли из дома уже после полуночи, так как Айвор считал, что слишком рано прибывать на бал нельзя. Все время до этого они провели в постели, и Зигфрид все еще был во власти пережитого удовольствия, когда они шагали по ночному Стрэнду, ощущал слабость в коленях, учащенный пульс и запахи, сохранившиеся на коже, несмотря на тщательное мытье, среди которых самым приличным и невинным был запах ароматизированного крема. Айвор испытывал то же самое. Когда они входили в “Савой”, он вдруг прижался губами к уху Зигфрида и прошептал на пределе слышимости:
— Я все еще чувствую тебя внутри. И мне все время хочется… ну… расставить ноги.
Не дожидаясь ответа на это признание, он выпустил локоть Зигфрида и ускорил шаг, чтобы держаться чуть впереди.
Бал проходил в самом большом из ресторанов “Савоя”, а также под него отвели смежные помещения — кабаре и часть холла. Нетрудно догадаться, что Зигфрид никогда в жизни не посещал подобные мероприятия и понятия не имел, как на них все устроено. Так, он не подозревал, что для посещения бала требуется приглашение, и с удивлением наблюдал, как три девушки безуспешно пытались прорваться в стеклянные двери, завешанные пунцовыми бархатными гардинами, а кто-то вроде швейцара стойко держал оборону. Девушки были юные, хорошенькие, очень модно одетые и стали бы украшением любого собрания, но швейцар безжалостно требовал у них приглашения, и ни мольбы, ни кокетство на него не действовали.
Айвор тоже обратил внимание на эту сцену.
— Бедняжки, — воскликнул он, — мы должны им помочь.
Не объяснив спутникам своего плана, он бросился к одной из девушек и подхватил ее под руку со словами:
— Дорогая Розамунда, простите, что заставил вас ждать!
Девушка в первую секунду взглянула на него дикими глазами, неизвестно, чему удивившись сильнее — тому, что ее, оказывается, зовут Розамунда, или тому, что возникшая из ниоткуда кинозвезда претендует на знакомство с нею. Но она сумела справиться с потрясением и уже в следующую секунду невозмутимо и горделиво вошла в заветную дверь под руку с Айвором.
Бобби подхватил вторую девушку и повел следом. Третья девушка с безумной надеждой во взоре взглянула на Зигфрида, и он, чтобы не отставать, предложил ей руку, хоть и не вполне понимал смысл этой игры. Швейцар без слов открыл перед ними дверь. О приглашениях больше никто не вспоминал.
За дверью и пунцовыми гардинами играл оркестр, уже порядком уставший, поэтому постоянно расходившийся. Зеркальные шары, подвешенные к потолку, разбрасывали по всему залу отблески, похожие на падающий снег. Народу была тьма, просто столпотворение. К часу ночи все уже были разогреты танцами, выпивкой и кокаином, глаза горели, улыбки сделались хмельными, повсюду сверкали женские драгоценности и мужские белоснежные пластроны в контрасте с черными лацканами и бабочками. Айвор, похоже, правильно рассчитал, и они прибыли к самой кульминации праздника.
На них, конечно же, сразу набросились с бурными приветствиями многочисленные знакомые. От своих случайных спутниц они к тому времени уже отделались. Айвор отошел в сторону подальше от толпы и окружил себя невероятными красавицами в сногсшибательных туалетах, похожими на киноактрис, чьих имен Зигфрид не помнил, но был уверен, что ему не раз попадались эти одинаковые в своей безупречности фарфоровые личики на афишах и журнальных фотографиях. Бобби пошел отплясывать чарльстон. Зигфрид, не испытывая ни малейшего желания ни с кем общаться, устроился за стойкой бара, заказал виски и решил, что пересидит весь кошмар тут.
Но он зря надеялся, что в этом пандемониуме до него никому нет дела.
— Мистер Зигфрид Сассун, я не ошибся?
На барный стул напротив взобрался молодой человек в вычурном наряде, цвет которого нельзя было определить в полумраке, но пышная гардения в петлице и серебристые узоры на галстуке и жилете били в глаза даже при недостатке освещения. И ладно, был бы хоть симпатичный, так ведь нет, лицом смахивал на белку, а улыбочка доводила это сходство почти до гротеска.
— Я Ноэл Кауард, — представилась спятившая белочка, — мы с вами встречались…
— ...У дорогого Айвора, конечно же, — договорил Зигфрид, глядя в свой стакан. Имя показалось ему знакомым, но немудрено. У Айвора он успел повстречать не меньше сотни подобных типов.
— Вообще-то нет. Мне известно, что шансы застать вас у Айвора весьма высоки, но я к нему в последнее время не хожу, потому что мы с Бобби немного недовольны друг другом. А встречались мы много лет назад у ныне покойного Робби Росса.
Зигфрид и тут не удивился. Прославленная в веках доброта не позволяла Робби Россу отшивать всех, кто набивался ему в знакомые, а статус близкого друга Оскара Уайльда служил приманкой как раз для таких персонажей, как этот Ноэл как-его там.
— Ну ладно, — сказал ничем не обескураженный Ноэл, — я даже рад, что вы меня не помните. Значит, я могу рассказать вам снова без боязни повториться, как восхищаюсь вашими стихами. Кстати, я в прошлом месяце прочел в Criterion ваших божественных “Влюбленных”. Должен сказать, я испытал некоторую неловкость. Нагота чувств вашего лирического героя, особенно в сочетании с суровостью и лаконичностью стиля, немного… пугает, иначе не скажешь. Но как пленителен образ возлюбленного, эта его слабость, нежность, прерывающиеся речи в полусне, о которых вы пишете с такой очарованностью…
— Можете не продолжать, — поспешно сказал Зигфрид. — Теперь я вспомнил, как вы все это говорили.
— Но как вы могли вспомнить, если мы с вами встречались несколько лет назад, а “Влюбленные” были опубликованы только в прошлом месяце?
— Ах, и в самом деле. Но все равно я уверен, что уже слышал это, — не смутился Зигфрид.
Ноэл восторженно расхохотался.
— Вы беспощадны! Можно мне украсть эту вашу реплику? Вам она наверняка ни к чему, а мне пригодится. Я ведь пишу пьесы.
— Так это вы написали “Водоворот”? — вспомнил Зигфрид.
— Только не говорите, что и вы тоже его видели, — испугался Ноэл. — Почему, интересно, никто мне не сказал, что в зале Зигфрид Сассун? Наверное, из соображений гуманности: я бы неминуемо умер от разрыва сердца прямо на месте. Впрочем, и сейчас еще не поздно умереть.
— Живите, пожалуйста. Я не смотрел вашу пьесу. Я только видел, как Бобби учит роль из нее, проклиная автора на чем свет стоит.
— Он действительно учит роль? — быстро спросил Ноэл, на мгновение став серьезным. — В самом деле? Я и надеяться боялся. Неужели однажды Бобби сделает это, и весь мир увидит… — Ноэл перебил сам себя и печально уронил руку с мраморной стойки. — Ах, нет, ничего он не увидит, потому что Бобби так и не сыграет Ники. Не знаю, мистер Сассун, заметили вы или нет, но Бобби — это очень, очень грустная история.
Поскольку Зигфрид молчал, не находя в образе Бобби ничего грустного (тот, напротив, всегда казался довольным жизнью), но и возражать не желая, Ноэл продолжал:
— Когда-то в незапамятные времена мы с Бобби любили друг друга и собирались вместе покорить мир. План, если в общих чертах, был таков: я сочиняю пьесы, Бобби в них играет. Мы не успели предпринять значимых шагов в этом направлении, потому что были совсем юными, но все-таки я уверен, что наш план был очень хорош и мог бы осуществиться, если бы Бобби не встретил Айвора. Но они встретились, и на этом все закончилось, не успев начаться, причем не из-за меня и моих раненых чувств, как вы сейчас наверняка подумали. Я по-прежнему готов сочинять роли для Бобби, но что я могу поделать, если его интересует только одна роль — комнатной собачки Айвора? Тут ведь как? Вы либо занимаетесь своей карьерой, ходите на просмотры, учите текст, репетируете, а потом выходите на сцену с оговоренной в контакте регулярностью — либо носите Айвору тапочки. Совместить одно с другим, увы, невозможно. Удивительно, что не только я, но и еще множество людей до сих пор пытаются время от времени вернуть Бобби обратно в обойму и дарят ему все новые шансы, которые он немедленно спускает в ватерклозет, стоит Айвору только свистнуть. Года два назад он должен был играть в “Падающих листьях”. Конечно, пропускал репетиции, опаздывал, все забывал и путал, но все вокруг болели за него и уговаривали Саттона Вэйна (автора пьесы и постановщика) потерпеть. Невероятным чудом Бобби дотянул до генерального прогона. Мы все затаили дыхание: неужели он и премьеру сыграет? Но нет, чудесам был положен предел, в день прогона у Айвора заболел зуб, и Бобби повез его к дантисту, а на прогон не явился. — Ноэл залпом допил содержимое своего бокала и сделал бармену знак повторить. — В прошлом сезоне Бобби должен был играть у меня в “Сенной лихорадке”. Мне больших трудов стоило пропихнуть его, причем продюсеры, зная его и все его особенности, оговорили огромную неустойку в контракте. Бобби приступил к репетициям, а у Айвора как раз закончились очередные утомительные съемки, и он захотел развеяться во Франции и стал зазывать Бобби с собой. Бобби сказал: “Я не могу, мне придется платить сто двадцать фунтов неустойки”. Что, вы думаете, ответил на это Айвор? — Ноэл сделал паузу, предоставив Зигфриду возможность высказать какое-нибудь предположение и заодно опрокинув второй бокал. — Ничего он не ответил, просто достал чековую книжку. Я присутствовал при этом разговоре и все ждал, сумеет ли Бобби объяснить, что вообще-то не в неустойке дело? Но он даже не попытался. И вот теперь “Водоворот”. Я уже не пытался затащить Бобби на постановочные репетиции. Я сказал ему: “Дорогой, роль твоя. Когда выучишь, тогда и сыграешь”. Но я уверен, что он в итоге ее даже не выучит, а если и выучит, то до репетиций точно не дойдет.
Зигфрид слушал эту повесть без особого интереса и сочувствия к Бобби. Сам он, конечно, удавился бы от такой жизни, но ему было известно, что множество людей не имеют ни амбиций, ни стремления к независимости и работают — неважно, в театре или в какой-нибудь пыльной конторе — только ради пропитания, а если рядом есть кто-то, всегда готовый достать чековую книжку, то они охотно перестают как-либо шевелиться сами. Айвор обеспечивал Бобби лучше, чем тот мог бы обеспечить сам себя при наиболее благоприятном развитии карьеры, и, кстати сказать, тратил на него столько же, сколько и на себя. Костюмы Бобби шились у того же портного на Сэвил-роу. Когда он делал покупки, его счета оплачивались и никак не комментировались (собственно, оплачивал их сам Бобби, а Айвор в это не вникал, только подписывал чеки). Бобби пользовался, когда ему было нужно, автомобилем и всеми другими благами. Он бы, наверное, и на этот бал в “Савое” не попал, если бы отказался состоять при Айворе и выбрал взамен уникальный шанс сыграть в “Падающих лихорадках” и “Сенных листьях”, или как там назывались все эти шедевры? Кто вообще сказал, что играть в них достойнее и почетнее, чем сопровождать Айвора к дантисту?
Пока Ноэл разглагольствовал, Зигфрид не особенно скрываясь глазел по сторонам и в конце концов увидел… ну да, свой ночной кошмар. Оуэн Нэйрс тоже был тут — сидел за столиком в обществе хорошенькой пухленькой брюнетки лет тридцати в элегантном вечернем платье и тюрбане с драгоценным аграфом. Но смотрел он не на свою миловидную спутницу, а в противоположный угол зала, туда, где сквозь полумрак и вуаль сигаретного дыма проступал силуэт Айвора и его бледное лицо, озаренное легкой рассеянной улыбкой, пока он слушал болтовню своих приятельниц.
— Это, кстати, еще один пример надежно захороненного таланта, — изрек Ноэл, заметив, что Зигфрид внимательно смотрит в сторону столика Нэйрса. — Мари Поллини. Была восхитительна в “Моей маленькой девочке”. Ребенком я ее обожал. Сейчас уже все забыли, какой звездой она обещала стать, пока не вышла за Оуэна и не решила, что ее единственное призвание — это дети и домашний очаг. Интересно, теперь, когда их брак, похоже, терпит эффектное крушение, задумывается ли она, что поставила все не на ту карту? — Ноэл вдруг спохватился и с беспокойством взглянул на Зигфрида: — Надеюсь, я не задел ваши чувства, заговорив об этом? Нет? Точно все в порядке? Что ж, вы правы, на милые шалости Айвора лучше смотреть созерцательно. Это единственная возможность сохранить рассудок.
Хорошенькая миссис Нэйрс, которая до этого сидела и мило улыбалась, вдруг помрачнела, что-то резко сказала своему мужу и отвернулась, а он смутился, заозирался и принялся что-то ей втолковывать, но от наблюдений за супругами Зигфрида отвлек разгоряченный танцами Бобби, пробравшийся к барной стойке. Он небрежно потрепал Ноэла по плечу и обратился к Зигфриду:
— Если вдруг ты давно мечтаешь слинять от него, это твой шанс. Беги скорее, пока я его отвлекаю.
— Если бы мистера Сассуна тяготила моя компания, — заметил Ноэл, — это мне пришлось бы убегать, причем с визгом и громким топотом, а не ему.
— И то верно, — согласился Бобби и уселся за стойку рядом с Зигфридом.
— Как славно вы смотритесь вместе, — умиленно вздохнул Ноэл. — К вам бы в компанию еще Оуэна. А Айвора подвесить над вами к потолку, не слишком высоко, но и не слишком низко, чтобы вы чуть-чуть до него не дотягивались… И посмотреть, что вы тогда будете делать.
— Заткнись, пожалуйста, — попросил Бобби и с опаской покосился на Зигфрида, проверяя, какой эффект на него произвели эти намеки.
Зигфрид сидел с каменным лицом. Друзья, судя по тому, что он услышал от Роберта Грейвса, начали презирать его или, по крайней мере, жалеть и беспокоиться. Унижаться и выставлять себя нелепым ревнивцем еще и перед этой компанией он не станет и никак не проявит своих чувств. По крайней мере, пока они все здесь. Что будет потом, когда они с Айвором окажутся один на один, — об этом было страшновато думать. Вопросов к Айвору у него накопилось чертовски много.
Бобби тем временем принялся болтать, чтобы разрядить обстановку, о том, какой изуверский танец чарльстон. Он заказал сингапурский слинг (“И побольше льда, пожалуйста, Гарри, дорогой, иначе я сейчас взорвусь от перегрева!”) и промокал платочком взмокшие виски, вздыхая, что разве это дело, когда человек вынужден тратить столько сил, просто чтобы потанцевать в свое удовольствие? В прошлом сезоне, когда все танцевали квикстеп, многие лишились здоровья, но Бобби выжил. Однако в нынешнем сезоне пришел чарльстон, и Бобби чувствовал, что это его доконает.
— Кстати, а почему Айвор не танцует? — полюбопытствовал Зигфрид. — Неужели не умеет?
Было странно, что Бобби так хорошо проводил время, да и сам Зигфрид посиживал в баре и выпивал, тогда как сам Айвор явился на этот бал будто бы исключительно для того, чтобы постоять в уголке.
Бобби воззрился на него с ужасом как на святотатца.
— Он божественно танцует! Но делает это очень редко, и его надо часами упрашивать. Кстати, я думаю, кто точно может уговорить его сегодня, так это ты, ведь ты никогда не видел его танцующим. Айвор не будет Айвором, если упустит такую возможность покрасоваться.
Миссис Нэйрс неожиданно взвилась из-за столика и бросилась к выходу. Зигфрид так и не понял, что стало причиной этого взрыва. Оуэн Нэйрс последовал за ней, стараясь сохранять достоинство. И в этот момент Айвор вдруг вышел из своего уголка под руку с одной из киношных красоток. Можно было подумать, что это просто случайно так совпало, что он не видел супругов Нэйрс и даже повернулся к ним спиной и только поэтому оказался у них на пути, и миссис Нэйрс налетела прямо на него.
На первый взгляд, это была совершенно обыденная сцена для такого столпотворения, и она никак не нарушила ход вечера. Оркестр продолжал играть, пары танцевали, в барах звенели бокалы, но атмосфера заметно изменилась и стала очень напряженной. В кино в такие моменты начинала звучать драматическая музыка.
— Боже мой! — патетически воскликнул Ноэл, обращаясь к Зигфриду и Бобби. — Почему вы позволяете ему делать это? Джентльмены, вас же теперь двое! Могли бы и уследить.
— Заткнись, — повторил Бобби.
— Нет, в самом деле, чем сидеть тут вдвоем и наливаться коктейлями, могли бы уделить Айвору больше внимания. Хоть бы дежурство при нем установили. Он от скуки вы знаете, каким становится.
Бобби встал с барного стула, обогнул стойку, подошел к Ноэлу, ласково обнял его за шею… и вдруг вылил содержимое своего бокала прямо ему на макушку.
— Я же тебя просил, — сказал он с мягким упреком.
— Терпеть не могу сингапурский слинг, — пожаловался Ноэл в пространство.
Зигфрид почти не обратил внимания на эту комическую сцену, его больше занимала трагическая, разворачивающаяся неподалеку. Айвор что-то сказал миссис Нэйрс с внимательным и озабоченным видом — вероятно, принес извинения и поинтересовался, в порядке ли она после их столкновения, но она обогнула его и поспешила своей дорогой, должно быть, бросив на ходу нечто нелюбезное, потому что у Айвора на лице отразилось нежное удивление. Оуэн Нэйрс помедлил в стороне, как будто не решаясь пройти мимо Айвора, но его жена уже была далеко впереди, и ему пришлось шагнуть вперед. Секунду они с Айвором стояли лицом к лицу почти вплотную в узком проходе между столиками, и наконец Нэйрс обошел живое препятствие и поспешил за женой.
До сих пор Зигфрид понятия не имел, что за человек Оуэн Нэйрс, и представлял его банальным искателем удовольствий. Но оказалось, что у него есть жена и вроде бы даже дети, и, похоже, они были ему дороги, и все у них шло хорошо, пока Нэйрса не настигло то же бедствие, что и Зигфрида. Эта Мари Поллини, с ее элегантным туалетом и драгоценностями, вовсе не была похожа на жену, которой пренебрегают. Судя по тому, что муж пошел за ней, он был, да и оставался ей предан. Они могли бы счастливо прожить всю жизнь, но дело определенно шло к разводу, причем на виду у всех, и все знали, кто был тому причиной.
Ноэл какое-то время развлекался тем, что пытался языком достать каплю сингапурского слинга, задержавшуюся у него на кончике носа. Когда убедился, что не преуспеет, вздохнул и слез со стула со словами:
— Пойду припудрю носик.
— Вообще-то мы все очень любим друг друга, — объяснил Бобби Зигфриду, когда они остались вдвоем. — Театральное братство и все такое прочее. Но в то же время мы все соперники. Вечно деремся за роли, за славу, за финансирование наших постановок, и со стороны может показаться, будто мы полны ненависти и яда. Вовсе нет. Не обращай внимания и не придавай значения тому, что мы болтаем иногда.
— Я даже и не слушаю, что вы болтаете, — отозвался Зигфрид.
— Самая разумная линия поведения. Смотри, Айвор идет к нам. Ну что, попросим его потанцевать? Мой совет: проси танго.
Айвор ловко вклинился между Зигфридом и Бобби. Безмятежно заглянул Зигфриду в глаза, словно не замечая его окаменевшего лица, сжатых челюстей, тяжелого взгляда.
— Айвор, у нас проблема, — сообщил Бобби серьезным тоном.
— Мне уже рассказали, ты облил Ноэла коктейлем.
— Ну, это проблема Ноэла, а не наша. Наша же заключается в том, что Зигфриду скучно и он не в духе.
— О!.. — воскликнул Айвор с безграничным сожалением и еще раз заглянул Зигфриду в лицо, ласково и просительно, состроив забавную гримаску. Зигфрид сам не знал, каким чудом удержался и не врезал ему.
— Но ты можешь поднять ему настроение… — Бобби выразительно взглянул на Зигфрида и даже подтолкнул его локтем, призывая выступить сейчас с петицией насчет танго, но Зигфрид молчал, и Бобби пришлось продолжать: — ...Если станцуешь танго…
— О, нет! — Айвор капризно поморщился. — Только не сегодня, я не в настроении.
Бобби его как будто не услышал.
— ...Причем непременно с Изабель. Ничто другое Зигфрида не спасет, так и знай.
— Не уверен, что она захочет, — продолжал самозабвенно ломаться Айвор.
— Уж конечно, захочет. Спроси у нее.
— Ладно... — Айвор вздохнул и крайне неохотно отошел от стойки.
Бобби в восторге крепко обнял Зигфрида за плечи.
— Ты видел? Еще ни разу на моей памяти он не сдавался так быстро. Даже уговаривать не пришлось. Я же тебе сказал: он хочет, чтобы ты на него посмотрел.
Айвор разыскал в зале за столиком эффектную брюнетку нарядившуюся в стиле вамп, наклонился к ней и вступил в переговоры, которые, впрочем, оказались недолгими, и скоро уже Айвор посмотрел в их сторону и кивнул Бобби, давая понять, что дама согласна. После этого Бобби отправился к дирижеру, забрался прямо к нему на подиум и обратился со своей просьбой, а дирижер выслушал его, не прекращая размахивать палочкой. Наконец, быстро завершив со своим изнемогающим оркестром очередной фокстрот, маэстро провозгласил на весь зал:
— Леди и джентльмены, танго!
Почему-то кроме Айвора и его партнерши никто не танцевал, зато все глазели. Впрочем, неудивительно, потому что из танго был устроен целый спектакль. Началось все спонтанно, как продолжение самой жизни. Сначала Айвор возник даже не на танцполе, а рядом. Он будто вовсе не собирался танцевать. Изабель тоже как будто не собралась. Она просто прошла мимо него, случайно задев плечом. Он очнулся от своих мыслей, заметил ее и пошел рядом с ней, словно продолжая начатый разговор, и как-то постепенно через несколько шагов они повернулись друг другу, ее рука легла в его руку, и они соскользнули в свой танец. Айвор был и в самом деле хорош, только, как обычно, ужасно манерен. Движения его были грациозными и легкими, как само дыхание, пожалуй, даже слишком легкими и воздушными для столь плотского танца, как танго. Из-за этого их пара производила такое впечатление, будто решительно настроенная роковая женщина пыталась даже не соблазнить, а прямо-таки изнасиловать мечтательного мальчика-недотрогу. Она оплетала его руками и ногами, скользила всем телом по его бедру до самого пола, он же поднимал ее с таким видом, будто хотел сказать: “Леди, держите себя как подобает”, и вел на расстоянии вытянутой руки, пока она не набрасывалась на него снова.
Тут опять вошел Оуэн Нэйрс. Бог весть, почему он вернулся — жена сказала, чтобы он убирался, или он сам не смог уйти. Как бы то ни было, появился он как раз в разгар танго и, разумеется, прирос к месту и смотрел перед собой остановившимся бессмысленным взглядом. Окажись при нем симпатичный и удобный браунинг или хотя бы нож, дело могло бы окончиться печально.
Зигфрид с мазохистской увлеченностью следил за этой агонией. Бобби, который вернулся в бар и снова занял место рядом с ним, все пытался поднять ему настроение и тормошил как куксящегося ребенка:
— Посмотри же, разве Айвор не прекрасен? Он танцует для тебя. Все хорошо.
— С меня довольно, — Зигфрид стряхнул с плеча его руку. — Я ухожу.
— Куда? — опешил Бобби.
— Домой, очевидно. К себе. Передай, пожалуйста, Айвору: если он захочет увидеть меня снова, то пусть сначала разберется с прочими любовными связями. Я уже предупреждал его, что не потерплю этого, но память у него как у золотой рыбки, так что, возможно, просто вылетело из головы.
Зигфрид сделал движение, чтобы подняться, но Бобби снова положил руку ему на плечо и удержал на стуле.
— Я могу передать все, что угодно, — сказал он, — мне не трудно, но должен тебя предупредить, что на Айвора не очень-то действуют все эти страшные ультиматумы. Уж поверь мне, я их тоже ставил в свое время. Первые два года были сплошным кошмаром наяву. Я тебе как-нибудь расскажу. Мне пришлось многое пересмотреть и многое понять об Айворе, зато теперь мы оба счастливы.
— Теперь вы оба… что? — недоуменно переспросил Зигфрид.
Бобби в свою очередь недоуменно заморгал. Даже чуть откинулся назад, разглядывая его.
— Ты что, не знаешь? Правда не знаешь про меня и Айвора?
— Я догадываюсь, разумеется, что между вами что-то было...
Бобби уронил голову на стойку, нервно смеясь.
— О господи. Нет, не может быть, что ты ничего не знаешь. Я не могу в это поверить. Безумие какое-то. — Отсмеявшись, он выпрямился на стуле и снова повернулся к Зигфриду. — Дорогой мой, мы с Айвором — пара. Вот уже шесть лет.
Зигфрид тоже принялся нервно смеяться, закрыв лицо руками. Это было слишком для него, настолько слишком, что не шокировало, не возмущало, не вызывало ревность, не заставляло чувствовать себя идиотом. Он просто не мог в это поверить. Ничто в поведении Айвора и Бобби по отношению друг к другу не намекало на это. Насчет Оуэна Нэйрса Зигфрид догадался с первого взгляда, но в случае Бобби его ревность, всегда готовая пробудиться, не подавала никакого сигнала.
— Не понимаю, как такое возможно, что ты ничего не знал, — продолжал хихикать Бобби. — Это же всем известно! По-хорошему, Айвор должен был тебе рассказать с самого начала. О чем он только думает иногда?
— Ладно, допустим, — сказал Зигфрид. — Ты — постоянный друг Айвора. Тогда, наверное, я должен извиниться перед тобой, потому что вел себя чертовски бестактно — уводил его в спальню у тебя на глазах и все такое прочее.
— Тебе не за что извиняться, — Бобби похлопал его по руке. — Все в порядке. Я тебе это с самого начала пытаюсь объяснить: Айвор может делать все, что хочет. Потому что… как ты можешь ему, собственно, помешать? Он такой, какой есть. Тебе его не переделать. Люби в нем все прекрасное и терпи остальное. Подумай как следует о том, что это не самая большая цена за возможность быть рядом с таким невероятным мужчиной, как Айвор. Когда я по-настоящему смирился с этой мыслью, мне стало намного проще жить. И тебе тоже будет проще.
— Никогда в жизни я с этим не смирюсь, — отрезал Зигфрид. — Я лучше сейчас пойду и откручу ему голову. — Он приподнялся на стуле, оглядывая зал. — Где он, кстати, тангеро хренов?
Танго уже отзвучало, оркестр начал играть новый фокстрот. Изабель, партнерша Айвора, сидела за своим столиком, но самого Айвора нигде не было видно. Этого оказалось достаточно, чтобы у Зигфрида за грудиной снова начал разгораться костерок ярости.
Бобби попытался удержать его:
— Зигфрид, подожди, не пори горячку! Посиди. Он, может, просто в туалет отлучился.
Но Зигфрид стряхнул его руку, цеплявшуюся за рукав, и бросился на поиски. Он не будет таким, как Бобби советует ему быть. Не станет терпеть. Он должен сейчас просто уйти и никогда больше не видеть Айвора, даже если тот пообещает исправиться. Ему нельзя верить, потому что он действительно не может измениться. Он такой, какой есть.
Но Зигфрид знал, что не сможет придерживаться этого решения. Айвор был ему необходим, Айвор был его воздухом, его пищей, и тем ужаснее было, что он находился совершенно вне власти Зигфрида, и тот не мог никак повлиять на него, ничем пригрозить, ничего предложить.
Но у него оставалась банальная физическая сила, и Зигфрид был готов использовать ее. Схватить Айвора и держать, да хоть в подвале запереть, если понадобится. Все, что угодно, лишь бы никуда не делся, потому что нет, Айвор, ты не будешь делать все, что захочешь. Ты делаешь только то, что тебе позволяют, а позволяли тебе до сих пор очень многое, но этому придет конец.
Зигфрид обошел весь бальный зал, все бары, заглянул даже в туалетную комнату, но нигде не обнаружил никаких следов Айвора. Тогда он, повинуясь наитию, вышел в бескрайний холл отеля. В четыре утра там было совершенно пусто, но Зигфрид успел уловить боковым зрением мелькнувший где-то между черно-белыми мраморными колоннами знакомый тонкий силуэт. Он бросился в ту сторону и в самом деле увидел спину Айвора. Он был в обществе плечистого мужчины в прекрасно сшитом смокинге, которого Зигфрид теперь тоже мог узнать даже со спины. Они направлялись к лифтам в молчании, но в красноречивой близости — шли бок о бок, почти соприкасаясь рукавами.
Зигфрид ускорил шаг и догнал парочку в тот момент, когда лифтер, совершенно не заспанный и ясноглазый, будто был нормальный рабочий полдень, открывал перед ними двери кабины.
— Айвор! — громко позвал Зигфрид.
Оуэн Нэйрс обернулся на голос, и в нем еще осталось достаточно стыда, чтобы покраснеть. Айвор, конечно же, ни малейшего смущения не испытывал.
— А, это ты? — весело сказал он. — Не волнуйся, пожалуйста. Я вернусь и все объясню.
— Даже любопытно, что именно ты наплетешь, так что можешь приступать к своим объяснениям прямо сейчас, — Зигфрид схватил его за руку чуть ниже локтя и потащил из лифта.
— Зигфрид! — с кротким упреком воскликнул Айвор. — Это немного слишком!
Он выпал из лифта, споткнулся о ковер и чуть не растянулся, но Зигфрид успел за локоть вздернуть его на ноги.
— Мы сейчас же идем домой.
Нэйрс шевельнулся в кабине лифта, чувствуя, что должен вмешаться, но не смея. К счастью для него, погибающий от неловкости лифтер привел в движение механизм, закрывающий двери, явно желая поскорее сбежать от безобразной сцены. Лифт унес Оуэна Нэйрса куда-то наверх.

— Мне ужасно холодно! — пожаловался Айвор, когда Зигфрид, не разжимая железной хватки на его локте, тащил его по пустому в этот ранний час Стрэнду.
Холодно было им обоим, потому что, уводя Айвора из “Савоя”, Зигфрид забыл заглянуть в гардероб за пальто.
— Повезло тебе, что ты живешь рядом, — хмыкнул он.
Айвор неожиданно уперся пятками в землю, отказываясь идти дальше.
— Мне нужно мое пальто! Мы еще не ушли далеко. Полагаю, что безудержный гнев на меня не должен помешать тебе вернуться за нашей одеждой.
Зигфрид не выдержал и просто с размаху ударил его по лицу.
— Хороший удар, мистер! — прокричал какой-то работяга, спешащий по противоположной стороне улицы. Для этой ранней публики джентльмены в смокингах, выясняющие отношения, а то и бьющие друг другу рожи, наверняка были привычным утренним развлечением.
Айвор привалился спиной к фонарю, чтобы не упасть, и закрыл лицо руками. Было похоже, что он впервые в жизни по-настоящему получил и не мог до конца осмыслить это происшествие. Осмыслять что-либо вообще непросто, когда в голове звенит.
— Как ты мог так со мной?.. — выдохнул он.
Зигфрид добавил ему еще, и на этот раз даже фонарь Айвору не помог, и он беспомощно рухнул на тротуар. Этот удар был лучше первого, жаль, что не нашлось свидетелей, способных оценить. Зигфрид молча стоял и ждал, наблюдая, как Айвор с жалобными стонами и всхипываниями пытается для начала сесть.
— Боже мой, — пролепетал Айвор, кое-как поднявшись на четвереньки, — неужели я заслуживаю этого?.. Я ведь не собирался делать ничего плохого!
— Конечно, — серьезно кивнул Зигфрид, — ты просто хотел покататься в лифте. Понимаю.
— Я бы не стал спать с Оуэном! — воскликнул Айвор, глядя на него снизу вверх честными глазами. — С этим жалким слюнтяем?! Ни за что на свете, даже если он останется единственным мужчиной на земле! Ты разве сам не успел заметить, какое он ничтожество? Даже пальцем не пошевелил, когда ты просто взял и увел меня.
Айвор, похоже, серьезно полагал, что Зигфрид и Оуэн Нэйрс должны были сразиться на дуэли из-за него.
Он протянул руку, надеясь, что Зигфрид поможет ему подняться, но тот не двигался, и тогда Айвор сам обхватил его ноги и, цепляясь за него, с трудом выпрямился. Фонарь высветил, что у него разбиты губы и расквашен нос.
— Я только хотел посмотреть, решится Оуэн на что-нибудь или нет, — продолжал он. — Я знаю, Зигфрид, дорогой, тебе бы это тоже не понравилось, но согласись, что это не такая большая вина, как если бы я действительно собирался лечь с ним в постель. Мне было просто любопытно. Ты не поверишь, сколько он ходил вокруг да около. Ему страшно хотелось, но ах, у него жена и дети, как можно? Не знаю, как так вышло, что его жена обо всем узнала. Мы с ним ни на чем не попадались, потому что ничего и не было, но откуда-то вдруг всем стало известно, что происходит. Сегодня Мари сказала ему, чтобы он убирался, поэтому он и снял номер в “Савое”, чтобы далеко не ходить. Он сам мне рассказал об этом, только представь, какое жалкое существо. Ну что ж, в итоге он, похоже, потерял жену и детей и не получил меня. Так бывает со всеми, кто долго не может ни на что решиться. Так им и надо. — Айвор с обожанием заглянул в лицо Зигфрида. — Мне нравятся мужчины, а не маменькины сынки. Идем домой, милый. Я хочу скорее показать тебе, как глубоко мое раскаяние.

Бобби вернулся с бала в восьмом часу и решил вывести собачек на прогулку, пока не лег отсыпаться. Три болонки сразу прибежали на его зов, но еще две оказались за закрытой дверью спальни, куда неосмотрительно просочились следом за Айвором и Зигфридом и уснули в мягком кресле, не тревожимые бурным действом на кровати.
— Паффи! — тщетно призывал Бобби. — Типси! Гулять!
Паффи и Типси скреблись в закрытую дверь и жалобно тявкали, боясь, что прогулка состоится без них.
— Давай выпустим их?.. — предложил Айвор, приподняв голову от подушки.
Зигфрид нагнул его обратно, уперся руками в его плечи, фиксируя крепче.
— Прости, — ответил он, — не хочу останавливаться.
— Но тогда… о боже всевышний… Тогда Бобби придет за ними и увидит все, что ты со мной делаешь… — пролепетал Айвор, но больше не возражал.
Зигфриду как раз этого хотелось. Бобби, который позволил себе поучать его и делиться с ним своей жизненной мудростью, заслуживал того, чтобы увидеть эту сцену. Если у него еще остались какие-то чувства к Айвору, — в чем Зигфрид, впрочем, сомневался — это будет хорошее испытание для него на верность декларируемым принципам терпения и смирения.
Бобби в самом деле заглянул в спальню, услышав скулеж собачек.
— Черт возьми, — воскликнул он, — вы никогда больше не занимаетесь ничем другим?

Глава 8
Пастораль

На следующей неделе они уехали в деревню. Зигфрид до последнего не верил, что это произойдет, но Айвор, как оказалось, был вполне серьезен, когда дал свое обещание. Впрочем, у него были на то причины: он должен был сочинить двенадцать номеров для какого-то ревю, но в Лондоне, где его отвлекали со всех сторон, это было невозможно, и он рассчитывал, что вдали от всех соблазнов сможет сесть и сосредоточиться.
У Зигфрида вызвало возражения только одно — участие в предполагаемой поездке Бобби. Он предпочел бы поехать с Айвором вдвоем, но в том, что касалось Бобби, Айвор теперь всегда стоял насмерть. Будучи строго спрошен о сущности своих отношений с этим славным малым, он подтвердил, причем самым серьезным тоном и без каких-либо попыток оправдаться, все то, что наговорил Бобби в незабываемую ночь в “Савое”, более того, объявил, что считает Бобби своим супругом, и призвал Зигфрида оказывать ему соответствующее уважение, что было особенно забавно после того, как они на протяжении долгого времени относились к бедному Бобби как к мебели. На вопрос о том, почему он не прояснил все эти важные моменты сразу, Айвор ответил совсем как Бобби:
— Но я думал, ты и так все знаешь. Все знают. Мы с ним живем вместе. Что еще тут можно было подумать?
— Когда я впервые его увидел, он снимал с тебя сапоги, — напомнил Зигфрид. — Я подумал, что это, может, камердинер.
Айвор неподдельно возмутился.
— Бобби заботится обо мне! Так, как ты не умеешь.
— Это верно, — согласился Зигфрид. — Ну что ж, пусть заботится дальше.
Сам он, разумеется, не собирался снимать с Айвора сапоги и как-либо иначе обслуживать его в быту, да и вообще, не планировал иметь с ним совместный быт. Зигфрид был не создан для семейной жизни и всяческих ее эрзацев, а если бы пожил более-менее продолжительное время под одной крышей с Айвором, то, наверное, просто повесился бы. В общем, пусть Айвор и Бобби играют в супругов на здоровье.
Зигфрид, к слову, давно уже заметил на безымянном пальце Айвора простое золотое кольцо, похожее на обручальное, но раньше не придавал этому значения, решив, что это уступка общественному мнению, которое наверняка живо интересуется, почему экранный герой-любовник до сих пор не женат, и нужно создать впечатление, будто существует какая-то счастливица, которую просто прячут от назойливого внимания. Но теперь он разул глаза и заметил точно такое же кольцо на пальце Бобби. Это открытие вовсе не вызвало у него ревности, скорее, от души насмешило. Вся эта мишура казалась Зигфриду нелепой и отжившей, даже если речь шла о мужчине и женщине, но он соглашался, что мужчина и женщина не могут без нее обойтись, потому что она является официальным, вроде печати на документах, символом того, что государство признает их союз, их права и обязанности по отношению друг к другу. Но когда единственной формой признания вашего союза, на которую вы можете рассчитывать от государства, является двухлетний тюремный срок, то воля ваша, но торжественный обмен кольцами превращается в пародию, а участники действа — в идиотов.
Таким образом, право носить обручальное кольцо Зигфрид тоже охотно оставил за Бобби. Сам он довольствовался ролью любовника — присылать цветы и подарки, водить в рестораны, сопровождать на прогулках и в поездках на автомобиле, путешествовать вместе и, разумеется, трахаться. Зигфрид был уверен, что последнего Бобби давненько уже не перепадает. Бобби был единственным человеком, с которым Айвор общался без малейших признаков кокетства, за шесть лет знакомства, должно быть, утратив к тому всякий интерес. Бобби был привязан к Айвору слепо и абсолютно, Айвор к Бобби — на свой манер, но страсти между ними не ощущалось, а ведь это и было главное, а вовсе не обручальные кольца.
Тем не менее, Зигфрид был не в восторге от того, что Бобби отныне будет всегда таскаться с ними третьим. Хочется, в конце концов, иногда ходить по дому неодетым и позволять себе другие вольности. Но Айвор не желал и слышать о том, чтобы оставить Бобби в Лондоне.
— Как я могу не взять его с собой? Ред Руфс — это и его дом тоже.
— Ну хорошо, пусть это будет и его дом, — не стал спорить Зигфрид, — но он ведь может приехать туда в любое другое время.
— Нет, мы всегда ездим вместе.
— В Стокгольм ты ездил без него, — напомнил Зигфрид, — и никто не умер.
— Тогда я не был уверен, что ты согласишься поехать втроем. Но сейчас я вижу, что вы с Бобби неплохо ладите, и больше не собираюсь оставлять его в одиночестве. Меня мучает, что я уделяю ему слишком мало внимания.


В конце концов Зигфрид сдался, и они отправились втроем. До места назначения — деревушки Литтлуик Грин в четырех часах езды от Лондона — их доставил роллс-ройс. Большую часть пути Айвор был за рулем сам, Зигфрид сидел рядом с ним, а Бобби расположился на заднем сидении с болонками и не отсвечивал. Потом Айвор устал, и Бобби сменил его за рулем. Айвор же с Зигфридом перебрались на заднее сидение, сняли шляпы, чтобы не мешали тискаться, и остаток пути провели, обнимаясь и согревая друг другу руки, потому что день был холодный и пасмурный, однако от этого еще уютнее было полулежать на широком кожаном сидении роллса и укрывать полами своего пальто Айвора, а заодно и все семейство болонок, которые тоже пристроились под боками как пушистые маленькие грелки.
Наконец они свернули с шоссе на грунтовую дорогу, которая привела их в крохотную деревушку, уютно лежавшую среди полей. Владения Айвора располагались на отшибе, на склонах небольшого холма. Главный дом отличался крайне беспорядочной планировкой, видно было, что когда-то он был небольшим коттеджем, который достраивали и расширяли следующие поколения владельцев, совершенно не думая ни о каким генеральном плане, но это только придавало Ред Руфс еще больше очарования. Стены до самых красных черепичных крыш оплетал плющ и дикий виноград. Спускающийся от дома маленькими террасами сад был, разумеется, засажен сиренью, уже основательно растерявшей листья, зато газоны все еще блистали свежестью и яркой зеленью, расцвечивая тусклый осенний вечер в союзе и гармонии с пурпурными виноградными листьями. Все было обнесено высоким и глухим кирпичным забором, явно новым и появившимся при нынешнем владельце усадьбы. Зеленая изгородь была бы уместнее этого страшилища, но можно было понять стремление Айвора к большей приватности. Однако оправдать существование плавательного бассейна, вырытого посреди старомодного викторианского садика, а в это время года, вдобавок, накрытого безобразным брезентом, у Зигфрида не получилось. Бассейн прямо-таки кричал о том, что Айвор, при всех своих богемных привычках и претензиях на утонченность и аристократизм, был только обычным нуворишем, неспособным оценить очарование старины и ставящим комфорт и роскошь выше неповторимой атмосферы.
В доме их встретила приветливая экономка, похожая на добрую бабушку из детской сказки, но Зигфрида заранее предупредили, чтоб он не беспокоился из-за ее присутствия, скоро ее спровадят восвояси, и можно будет чувствовать себя совсем свободно. Так как в дороге они все страшно проголодались, а по дому плыли чудесные запахи, то решили первым делом сесть за стол, даже не тратя времени на экскурсию для гостя.
— Что это так невозможно вкусно пахнет, миссис Брайден? — спросил Айвор, гипнотизируя взглядом дымящуюся супницу.
— Это суп с раковыми шейками, сэр, — с гордостью ответила экономка. — Когда я наткнулась на рецепт в нашем “Вестнике”, то первым делом подумала, что вам должно понравиться.
Чтобы порадовать милую женщину, они доели и в самых красноречивых выражениях одобрили суп (и правда очень вкусный), и только тогда Бобби сказал:
— Ну что ж, миссис Брайден, я думаю, вы можете идти. Вам, наверное, нужно отдохнуть после того, как вы тут целый день для нас старались.
— Но, мистер Эндрюс, я ведь еще не подала вам котлеты и пирог, — забеспокоилась экономка.
— Ничего, мы сами справимся, — заверил ее Бобби.
— Это точно, сэр?
— Разумеется, миссис Брайден. Только вспомните, сколько гостей было в прошлый раз, и мы все равно со всем справились, ничего даже не сломали и не разбили. А сейчас нас всего трое, и мы все паиньки, так что никаких сложностей возникнуть не должно.
Спровадив миссис Брайден, они расслабились. Бобби достал бутылку шампанского из привезенной с собой корзины и лихо хлопнул пробкой, выплеснув пену на скатерть.
— Добро пожаловать в Ред Руфс, Зигфрид, — сказал с улыбкой Айвор, когда бокалы были наполнены.
Увы, усталость, свежий воздух, обильная еда и шампанское привели к тому, что они даже не смогли как следует воспользоваться свободой от миссис Брайден, потому что безнадежно отяжелели. Какое-то время они валялись на мягчайших диванах в гостиной, пытаясь поддерживать разговор ни о чем, но быстро сдались и решили разойтись по спальням, хотя не было еще и десяти.
Айвор, вдобавок, решил принять горячую ванну, и это его добило. Когда Зигфрид, в свою очередь, вышел из ванной комнаты, то обнаружил его спящим как младенец. Несомненно, он что-то планировал, судя по завлекательной позе, в которой его застал сон (посреди постели, откинувшись на подушки, томно забросив руки за голову), и по ослабленному поясу и продуманно разошедшимся полам халата, но усталость оказалась сильнее. Зигфрид не стал его будить, а просто накрыл одеялом, погасил свет и лег рядом.

На следующий день приятная и расслабленная сельская жизнь продолжалась. Несмотря на ранний отход ко сну, они продрыхли допоздна, что было всем только на пользу, особенно Айвору, которому из-за лихорадочного образа жизни редко когда удавалось проспать дольше четырех часов. На завтрак были гренки, дождавшиеся их пробуждения в разогретой духовке и потому не успевшие остыть. Ели на кухне, потому что там было теплее, чем в столовой, перебрасываясь репликами вроде:
— Зигфрид, попробуй варенье с цветами клевера. Чувствуешь, как пахнет?
Или:
— Кому еще сливок?
После завтрака Айвор сказал, что ему нужно поработать, а Зигфрид отправился посмотреть, как устроили лошадей. Он заранее организовал перевозку в Литтлуик Скифа и Уипер, дабы Айвор продолжал учиться верховой езде, что за городом просто сам бог велел делать. В Лондоне им никак не удавалось наладить регулярные занятия, но в деревне-то ничто не помешает ездить каждый день или даже, скажем, утром и вечером. Айвор, услышав о своих перспективах на ниве спорта, скис, но возражать не стал.
Посетив конюшню, Зигфрид еще немного прогулялся по окрестностям, убедился, что все вокруг исключительно мило и пасторально, и неспешно вернулся в Ред Руфс. Он не мог не думать о том, что жизнь слишком уж хороша, и наверняка где-то среди роз таятся шипы, потому что иначе с Айвором не бывает, но совершенно не представлял себе, откуда следует ждать беды в этой сельской глуши. Их существование было абсолютно мирным и предсказуемым. Самой большой неприятностью казалась осенняя хмарь и собирающиеся над полями дождевые тучи, и Зигфрид приказал себе унять тревогу и наслаждаться передышкой, которую ему подарила судьба.
Когда он вернулся, Бобби на лужайке играл с собачками, бросая им пестрый тряпичный мячик, за которым они неслись наперегонки, а когда настигали и начинали бороться за добычу, то превращались в веселую кучу-малу. Айвор все еще был у себя в музыкальном салоне, который был оборудован в одной из пристроек к дому. Судя по большим окнам и наполовину стеклянной крыше, раньше там располагался викторианский зимний сад. Теперь сквозь окна был виден стоявший посреди комнаты “Стейнвей” и большой письменный стол в углу, а также сам Айвор, который то ходил из угла в угол, дымя сигаретой, то присаживался за рояль, чтобы через минуту снова вскочить и мерить шагами помещение.
Зигфрид заметил дверь в бывший зимний сад, через которую можно было войти с улицы, и направился было туда, решив скрасить Айвору творческие муки, но был неожиданно остановлен Бобби:
— Зигфрид, не мешай ему, пожалуйста. Он очень занят.
Зигфрид резко обернулся и смерил его взглядом. Интересно, это просто так совпало, или Бобби намеренно начал слишком много возникать после бала в “Савое”?
— Дружок, давай договоримся, — медленно сказал Зигфрид. — Ты мне очень нравишься, честное слово, ты славный парень и ведешь себя настолько достойно, насколько вообще возможно в твоем положении, но никогда больше не пытайся лезть между мной и Айвором. Просто слейся с пейзажем. У тебя это раньше отменно выходило.
— Я не пытаюсь лезть между вами, — заверил Бобби. — Просто Айвор действительно не любит, когда его отвлекают. Это только совет. Я желаю тебе добра.
— У тебя нет ни одной причины желать мне добра, — покачал головой Зигфрид.
Бобби отошел на несколько шагов по лужайке, чтобы отыскать в траве мячик, подобрал его и бросил снова. Болонки помчались наперегонки, а Бобби вернулся к Зигфриду.
— Есть, — ответил он. — Ты нужен Айвору, и я хочу, чтобы у вас все было хорошо. Мое единственное желание — чтобы он был счастлив и всегда получал все, что ему нужно.
— Ты каждое увлечение Айвора вот так опекаешь? — иронически полюбопытствовал Зигфрид.
Бобби не казался задетым иронией и ответил абсолютно серьезно:
— Я обычно с ними даже не сталкиваюсь. И вовсе не обо всех знаю. Айвор старается, чтобы это все происходило не у меня на глазах.
— Какая деликатность. Что же он вдруг изменил своему правилу, не знаешь?
— Он чувствует к тебе нечто особенное, он сам так сказал.
Какое-то время Зигфрид разглядывал Бобби с недоумением и брезгливостью.
— Ты абсолютно тронутый, — сказал он наконец. — Какой-то блаженный рогоносец. В жизни не встречал человека, настолько лишенного достоинства и самоуважения. Я все понимаю, вы с Айвором сейчас по сути просто друзья…
— Кто тебе это сказал? — перебил Бобби.
— Но это видно! В смысле, вы, конечно, очень привязаны друг к другу и уже стали родными, но между вами нет любви… м-м-м… в эротическом смысле, ведь правда же?
— Между нами есть любовь в эротическом смысле. Ты можешь представить, чтобы Айвор жил с кем-то, не испытывая эротических чувств?
— Бобби, не рассказывай мне сказок. Я знаю, что вы не спите вместе.
— Спим. Теперь, когда появился ты, это происходит не так часто, как мне хотелось бы, — Бобби криво улыбнулся, — но все же бывает.
— И когда в последний раз тебе привалило счастье? — требовательно спросил Зигфрид. Вот он, тот черный момент, которого он ожидал. Что еще, интересно, предстоит ему узнать об Айворе и Бобби?
— Тебе дату назвать? — рассмеялся Бобби. — Я не помню. Но это точно было на днях.
— Дорогой мой Бобби, — Зигфрид придвинулся к нему и взял за лацкан, — поскольку, как я уже говорил, ты мне нравишься и я не имею ничего против тебя, предупреждаю тебя дружески: тот случай был последним. Больше даже не мечтай.
— Только не вздумай ставить Айвору никаких ультиматумов, — строго сказал Бобби. — Ему, конечно, нравится, когда его ревнуют, и все эти острые ощущения тоже нравятся, но если на него слишком давить, ему это быстро надоест.
— И в мыслях не было, — Зигфрид широко улыбнулся. — Я просто сделаю так, чтобы у него осталось еще меньше времени на тебя. Вернее, вообще никакого времени.
Бобби не имеет значения, уговаривал он себя, ни малейшего значения. Айвор столько говорил о своей любви к мужчинам с сильным характером и о презрении как раз к такому поведению, которое демонстрировал Бобби, что в его привязанность совершенно не верилось. Это сантименты, привычка, удобство — что угодно, но не любовь. Может, Айвор с ним действительно спит по старой памяти. Ну так что ж, разборчивостью он не отличается, сгодится и Бобби, если рядом нет никого более подходящего. Это все неважно, и это легко будет прекратить.
Айвор распахнул дверь в сад и появился на пороге, счастливый до безумия:
— Я смог! Я закончил этот кусок! Хотите послушать?
— Конечно! — оживился Бобби и поспешил в музыкальный салон.
Зигфрид тоже пошел туда и послушал сладенький мотивчик в ритме вальса, который сыграл им Айвор и от которого Бобби пришел в восторг.
— Ты мой гений! — воскликнул он и вдруг поцеловал Айвора в губы.
Поцелуй был короткий и довольно целомудренный, но Зигфриду это все равно не понравилось. Впервые на его глазах Бобби продемонстрировал именно физическую близость с Айвором — не иначе, как под впечатлением от их разговора. Зигфрид, однако, оставил этот демарш без внимания, только взял Айвора за талию и потянул за собой, аккуратно, но настойчиво высвободив из объятий Бобби. Айвор поддался без малейшего сопротивления и с готовностью прижался теперь уже к нему.
— Самое время сделать перерыв, — сказал Зигфрид, — и пойти покататься.
Айвор тяжело вздохнул и повесил голову, но Зигфрид был непреклонен.
— Иди и надень свой великолепный костюм. Хватит сидеть в четырех стенах.

К тому времени Айвор уже довольно сносно ездил рысью. “Сносно”, разумеется, по своим собственным меркам, потому что по меркам нормальных наездников держался он как мешок с тряпьем, но Зигфрид считал, что сравнивать человека, находящегося в процессе обучения, допустимо только с ним же самим в начале этого процесса.
В прошлом Айвору требовалось минут десять только для того, чтобы забраться в седло. Теперь же он проделал это с легкостью и совершенно бездумно, как привычное действие. Когда Уипер вздумалось побаловаться, он осадил ее с той же непринужденностью, не прекращая болтовни с Бобби, который проводил их с Зигфридом до конюшни.
До сих пор Бобби не видел, как Айвор ездит верхом, и, похоже, не слишком в него верил.
— Что я вижу! — ахнул он, когда Айвор, красуясь, остановил Уипер прямо перед ним. — Ты великолепен. А плетка у тебя есть?
— Она у Зигфрида, — ответил Айвор с тем скромным и наивным видом, с каким обычно выдавал всякие двусмысленности и скабрезности. — Но если тебе очень нужно, могу у него одолжить.
Зигфрид дал шенкеля, и Скиф с готовностью тронулся с места и сразу перешел на резвую рысь. Уипер немедленно поскакала за ним тем же аллюром, унося и своего седока, который только успел распустить хвост перед Бобби.
— Слишком быстро! — завопил Айвор. — Зигфрид! Притормози!
— Задавай Уипер темп, какой тебе нужен, — ответил Зигфрид, не оборачиваясь. — Я тебе показывал, как. Прижми шенкели, корпус назад.
— Она меня не слушается! Она все делает, как твой чертов Скиф!
— Постарайтесь недолго, мальчики! — прокричал им вслед Бобби, стоя в воротах конюшни. — Похоже, скоро будет дождь.

Но недолго не получилось. Местность была чрезвычайно удобная для начинающих — идеально гладкая дорога просто уходила вперед без лишних поворотов. Лошади бежали ровно, пружинисто, с мягким перестуком копыт. Кажется, даже Айвор начал получать удовольствие от прогулки, когда наконец справился с норовом Уипер. Они проездили не меньше двух часов почти без остановок, а упал он всего два раза, причем последнее падение произошло в действительно сложных условиях — на обратном пути, когда все-таки пошел дождь и Зигфрид предложил ускориться, чтобы не промокнуть. Айвор к тому времени уже порядком устал и держать равновесие никак не мог, а Уипер еще и поскользнулась на мокрой глинистой почве, и он сверзился прямо в дренажную канаву, заполненную водой.
Впрочем, когда они добрались до дома, с Зигфрида, не побывавшего в дренажной канаве, вода лилась таким же потоком, как и с его невезучего спутника, — дождь был очень сильным. Они оба стояли посреди холла, заливая водой шахматные плиты пола, как будто их только что с головы до ног окатили из ведер, а Айвор вдобавок клацал зубами как щелкунчик. Вышедший навстречу Бобби пришел в ужас и накинулся с упреками на Зигфрида:
— Что ты наделал?! Неужели обязательно было уезжать так далеко?! Ты же видел, что собирается дождь!
— Не кудахтай, — отмахнулся Зигфрид. — Дай Айвору сухую одежду поскорее, и все будет хорошо.
Бобби дал Айвору не только сухую одежду, но и шерстяное одеяло и грелку, но ущерб хрупкому здоровью, похоже, был уже нанесен. Айвор расхлюпался носом. За обедом почти ничего не съел, хотя миссис Брайден приготовила перепелок в вине, которых он очень любил. После обеда он с неописуемо несчастным видом лежал в шезлонге у камина, завернувшись в одеяло, и жаловался, что у него ломит все тело. Ломота была вызвана вовсе не перенапряжением мышц и ушибами от падений, как подумал Зигфрид сначала. Коснувшись лба Айвора, он почувствовал жар.

— Тридцать восемь и один, — доложил Зигфрид, когда извлек градусник изо рта Айвора и поднес к прикроватной лампе, чтобы посмотреть, куда поднялся ртутный столбик. — Неприятно, но ничего смертельного.
Он лег рядом с Айвором поверх одеяла, обнял одной рукой и пристроил его голову у себя на плече. Айвор в полудреме прижался к нему и закрыл глаза. На нем была пижама из белого атласа — ткань тонкая и гладкая, как человеческая кожа, и на ощупь под одеялом Айвор был как обнаженный. От него исходил влажный жар, не похожий на обычное мягкое тепло его тела и напоминающий о моментах после нескольких особенно жарких случек подряд, когда они оба, и Айвор, и Зигфрид, лежали рядом в полнейшем изнеможении, распаренные, как после бани. Весь он был слабый, медлительный, какой-то размягченный, как долго горящая свечка. Лихорадочное дыхание обжигало шею Зигфрида, и тот почувствовал пробуждающееся желание, хотя, наверное, правильнее всего было оставить больного в покое.
Деликатно постучав, в спальню заглянул Бобби.
— Он спит?
— Нет, не спит, — пробормотал Айвор гнусавым от насморка голосом.
— Тогда выпей это, — Бобби вошел, аккуратно неся заполненную до краев кружку. — Миссис Брайден принесла бальзам от простуды. Зигфрид, помоги ему сесть, пожалуйста.
Зигфрид усадил Айвора и подпер со всех сторон подушками, а Бобби вручил ему кружку с горячим буро-коричневым варевом, издающим отчетливый запах можжевельника и еще каких-то трав и смол.
— Ну и дрянь, — поморщился Айвор.
— Пей-пей, — велел Бобби. — Миссис Брайден говорит, это местный бальзам, помогает от всего, даже от испанского гриппа. Серьезно, в этих краях “испанка” не забрала ни одного человека.
Когда Айвор, морщась и вздыхая, допил чудодейственное варево, Зигфрид уложил его обратно под одеяло. Бобби забрал пустую кружку и хотел уйти, но Айвор остановил его:
— Побудь со мной, — и приглашающе протянул руку из-под одеяла.
Бобби поколебался, но все же прилег на кровать рядом с ним поверх одеяла, как и Зигфрид. Вел он себя сдержанно и даже несколько скованно, будто осознавая, что нарушает равновесие, установившееся в их трио, и это несколько примирило Зигфрида с его присутствием.
Спальня Айвора в Ред Руфс была совсем не такой вычурной и декадентской, как в Лондоне. Не то чтобы это был шедевр вкуса и стиля, просто обычная спальня в деревенском доме с добротной мебелью из бука, оставшейся от прежних владельцев усадьбы. Айвор, правда, собирался все здесь переделать, но руки у него пока не дошли, и Зигфрид наслаждался уютом, простотой и здравым смыслом. Лампа возле кровати под тряпичным абажуром с фестонами давала приглушенный мягкий свет. Мягко щелкал маятник. За окнами шелестел дождь. Собачки спали на коврике возле кровати симпатичной кучей, прижавшись друг к другу и положив друг на друга головы. Айвор лежал между Бобби и Зигфридом в полудреме, горячий, как печка, а они протирали его лицо, руки и шею полотенцем, смоченным водой с уксусом, поправляли подушки, по просьбе больного то накрывали его дополнительным меховым одеялом, то убирали это одеяло, если ему становилось слишком жарко, давали ему пить, бережно приподнимая его голову, прикуривали для него сигареты и подносили ему, чтобы он мог затянуться. Зигфрид никогда бы не подумал, что уход за больным может быть настолько приятным делом. Он испытывал настоящее чувственное удовольствие, промокая влажным полотенцем шею Айвора и его грудь в распахнутом вороте пижамы или крепко обнимая и приподнимая его, расслабленного и прелестно беспомощного, пока Бобби подносил к его запекшемуся рту стакан с водой. Иногда Зигфрид не мог справиться с искушением и касался губами лба или виска Айвора, как бы проверяя, не прошел ли жар. Он замечал, что Бобби время от времени делает то же самое, но не собирался ему мешать. Это казалось естественным. Айвор, такой красивый, хрупкий, измученный жаром, был их сокровищем, которое они должны были всячески лелеять.
Одновременно с заботами они развлекали своего больного разговором. Бобби решил устроить вечер милых воспоминаний и спросил у Зигфрида, как он познакомился с Айвором.
— Даже и не помню, — признался Зигфрид. — Я знаю его сто лет, но где и когда мы встретились?.. Полагаю, что у Эдди Марша.
— Так и было, — подтвердил Айвор сонным голосом. — Нас познакомил Эдди, и это был семнадцатый или восемнадцатый год, во всяком случае, война еще шла, потому что Зигфрид носил форму. — Он томно вздохнул. — Ты можешь себе представить это зрелище, Бобби?
— О-о-о, — мечтательно протянул Бобби. — М-м-м.
— Вот именно. Я таял как мороженое каждый раз, когда его видел. У меня коленки подгибались. А он на меня даже не смотрел и приводил в сплошное отчаяние. В конце концов я смирился с тем, что шансов у меня ни малейших, я скорее Нельсона с Трафальгарской площади затащу в постель, чем этого высокомерного козла. — Айвор самодовольно улыбнулся и потерся щекой о плечо Зигфрида. — Если бы я только мог увидеть тогда в каком-нибудь волшебном зеркале, как все сложится в один прекрасный день!
“Интересно, это правда?” — подумал Зигфрид, внешне оставшись безучастным к этим откровениям. Он и не догадывался никогда, что был объектом эротических чувств Айвора и что выводившая его из себя прилипчивочсть, возможно, объяснялась как раз этим. Впрочем, нельзя сказать, что он много думал о чувствах Айвора в то прекрасное, прекрасное время и пытался их анализировать. Да, действительно, увидеть бы в каком-нибудь волшебном зеркале свое будущее, чтобы успеть вовремя сбежать на край света или хоть наложить на себя руки.
— У тебя ужасно колючий свитер, — пожаловался Айвор.
Зигфрид с готовностью стянул через голову свитер грубой вязки, оставшись в одной рубашке, и Айвор заботливо накинул на него край одеяла и принялся вертеться у него под боком, устраиваясь поудобнее.
— Тут так твердо! — восхитился он, скользнув ладонью по животу Зигфрида, и тут же смущенно откашлялся и обернулся к Бобби: — Я про мышцы Зигфрида говорю, а не про то, о чем ты подумал.
— Какое облегчение, — отозвался Бобби, с подчеркнутым вниманием разглядывая потолок. — А я уже хотел оставить вас.
— Нет-нет, — живо возразил Айвор, — лучше поболтаем. Давайте вспомним еще что-нибудь интересное.
— Между прочим, — послушно принялся вспоминать Бобби, — до меня только сейчас дошло, что Зигфрид присутствовал при нашем с тобой знакомстве.
— Да ну! — усомнился Айвор.
— Не помнишь? А ты, Зигфрид, тоже нет? Это было в восемнадцатом году, в Ковент Гарден, давали какую-то ужасно модную оперу, на которую стремился весь Лондон. Что это было, Айвор?
— Черт его знает. Столько времени прошло.
— Ладно. В общем, я пришел с Ноэлом, нам удалось по знакомству получить кресла в партере. И вот, когда мы пробирались на свои места, я зачем-то глянул наверх и увидел в одной из лож Айвора. Он стоял у самого бортика и смотрел в зал, слегка опустив голову, — Бобби сел на кровати и изобразил манерную позу Айвора со склоненной чуть набок головой, — и был красив как… ну, собственно, как и сейчас красив, но тогда я увидел эту красоту впервые. Айвор еще не снимался в кино, и я понятия не имел, кто это такой, но решил, что он, должно быть, какой-нибудь аристократ, потому что он был в ложе, ну и вообще, так он выглядел. Я влюбился с первого взгляда. Ноэл минут пять не мог сдвинуть меня с места, потому что я все глазел вверх, как Ромео под балконом. Но при всем при этом я был уверен, что этот красавец не для меня, и никак не ожидал, что не только я заметил Айвора, но и он заметил меня и пошел еще дальше — устроил так, чтобы меня представили ему.
— Ты не поверишь, — пожаловался Айвор Зигфриду, — но когда я привел его домой, мы опять пришлось все делать самому, потому что он ничего не умел.
— Ты забегаешь вперед, дорогой, — улыбнулся Бобби. — Пока мы еще в Ковент Гарден. В антракте ко мне подошла моя знакомая, актриса Виола Три, и сказала, что меня приглашает в свою ложу сэр Эдвард Марш. Мне все это очень не понравилось. Не знаю, в курсе ли ты, Зигфрид, но когда к молодому, начинающему актеру, каким я был тогда, подходят вот так запросто и говорят, что сэр Такой-то или лорд Сякой-то желает его видеть… Ну, все сразу понимают, о чем речь. А я был не из таких, кто соглашается на подобные приглашения, к тому же, физически со мной рядом был Ноэл, а в мыслях — красавчик из ложи, и никакой сэр Эдвард Марш в эту конфигурацию уже не вписывался. В общем, я чуть было не проворонил свое счастье, ответив Виоле, что предпочитаю смотреть спектакли из партера. Но Ноэл услышал это, обозвал меня идиотом и сказал, что Эдвард Марш — патрон всяческих искусств и порядочный человек, поэтому мне нечего бояться, и чтобы я шел немедленно к нему и не забыл упомянуть при случае, что у меня есть друг, который пишет пьесы. И я поднялся с Виолой в ложу. Оказалось, что сэру Эдварду Маршу я в сто лет не сдался, но в ложе был кое-кто еще, весьма заинтересованный во мне. Я пришел в полнейший восторг, но, несмотря на размягчение мозга, все же огляделся по сторонам и обратил внимание на то, в каком блестящем обществе оказался. У Эдди в тот вечер было много гостей, вся ложа забита, ведь это был такой нашумевший спектакль, и среди всех этих людей обращал на себя внимание офицер с головой в бинтах. Я уверен, что это был ты, Зигфрид.
— Может, и я, — не стал спорить Зигфрид. — Голова моя как раз в тот период действительно была в бинтах. Но в восемнадцатом году перевязанных голов можно было увидеть не меньше, чем целых. А Эдди отхватил себе самую козырную ложу в Ковент Гарден, я немало нашумевших спектаклей из нее посмотрел.
— Тот спектакль был на средневековый сюжет, — попытался вспомнить Бобби, даже глаза зажмурил от усердия. — Все мужские костюмы были с рукавами-буфами и такими коротенькими круглыми штанишками.
— Это был “Фауст”! — догадался Зигфрид. — Мефистофеля пел Шаляпин. Да, я действительно был в ложе Эдди, однако, дорогой мой Бобби, мне очень жаль, но ты запомнил совсем не те имена и не те лица.
— Может, я и запомнил бы мистера Шаляпина при других обстоятельствах, — безразлично пожал плечами Бобби, — но именно тогда я познакомился с Айвором, и меня не интересовал больше никто. Я и тебя-то запомнил только потому, что ты ужасно нам нагрубил. Мы с Айвором разговорились, а тут как раз началось второе действие, и мы отсели подальше и продолжали болтать очень тихо, стараясь никому не мешать. Но офицер с перевязанной головой обернулся к нам и сказал, что убьет нас, если мы немедленно не заткнемся.
— Странно, что только сказал, а не сделал, — хмыкнул Зигфрид. — Видимо, был не в форме, рана побаливала. Представляю себе, как Шаляпин пел “Le veau d’or”, а вы двое в это время хихикали и трогали друг друга за коленки.
— Удивительно, я этого вообще не помню, — сказал Айвор. — Впрочем, Зигфрид при каждой встрече умудрялся выдать в мой адрес что-нибудь этакое, где уж тут все упомнить? Ты всегда обращался со мной просто ужасно, — сообщил он Зигфриду, обвил его шею горячей рукой и наклонил к себе его голову.
Зигфрид поцеловал его, не смущаясь присутствием Бобби. Тот тоже не смутился, вытащил из-под одеяла руку Айвора и прильнул губами к ней. Зигфрид видел это, но позволил Бобби эту малость, ведь ему самому досталось главное — сладкий рот Айвора и его горячее податливое тело в невесомой пижаме, которое он обнимал под одеялом, но вдруг наткнулся на руку Бобби где-то на бедре Айвора.
Почему Зигфрид не прекратил все это, не велел Бобби убираться? Он сам не знал. Он просто попытался, прижимая Айвора к себе, откатиться на край кровати подальше от Бобби, но Бобби вцепился в Айвора со своей стороны, и вот они с Зигфридом уже совершенно открыто набросились на него вдвоем, напоминая двух зверей над куском мяса, слишком голодных, чтобы тратить время на драку, и просто пытающихся урвать побольше.
— Двое сразу! — воскликнул Айвор, отбиваясь. — Вы не можете дождаться, когда я буду нормально себя чувствовать?
— Тише, тише, — нежно настаивал Бобби, целуя его шею. — Кто тут моя девочка? Моя сладкая, сладкая девочка, такая послушная... Сделает все, о чем джентльмены ее попросят, правда же?
Похоже, это была игра, принятая между ними, и Айвор, подчиняясь известным ему правилам, прекратил всякое сопротивление и обессиленно затих в объятиях Бобби, пока тот, вкрадчиво гладя его грудь и живот, между делом расстегивал пижамную куртку. Зигфрид, чтобы не оставаться в стороне, стянул прочь пижамные штаны, и Бобби немедленно сполз ниже и принялся гладить и целовать член Айвора. Зигфрид сосредоточился на его шее и груди, удивляясь тому, как легко раскладывался этот пасьянс: они с Бобби вовсе не мешали друг другу, скорее, между ними обнаружилось молчаливое взаимопонимание, позволяющее слаженно действовать ради общей цели.
— О нет, — Айвор судорожно вздыхал и кусал губы, — я не выдержу этого, я умру.
— Разве это не та смерть, о которой ты мечтаешь? — спросил Зигфрид, прикусывая сосок, покрасневший от прилива крови. — В постели с двумя мужчинами?
— Ты так хорошо знаешь меня, дорогой, — лениво засмеялся Айвор и потянулся к застежке его брюк. — Посмотрим, что у тебя есть для меня...
Стоя над ним на коленях, Зигфрид помог ему справиться с пуговицами и высвободить бесстыдно и откровенно, прямо-таки приапически торчащий член.
— Боже мой, — выдохнул Бобби, уставившись на него с восхищением, — какая роскошь. Как повезло моей девочке. Давай, малышка, хорошенько постарайся.
Он поставил Айвора на четвереньки, нагнул к паху Зигфрида и придерживал его голову, пока Зигфрид направлял член ему в рот. Айвор вообще-то не нуждался ни в малейшем принуждении, он сразу принялся за дело жадно и нетерпеливо, будто боялся, что у него вот-вот отнимут этот источник радости, и Бобби вскоре отпустил его и просто следил за тем, что он делает, провожая взглядом каждое движение языка, каждый дюйм плоти, который он старательно заглатывал. И снова произошло то, чего Зигфрид не ожидал от себя, — ему понравилось, что Бобби смотрит и видит, в числе всего прочего, его устрашающую эрекцию, слушает неприличные влажные чмокающие звуки, и в его глазах горит восхищение и безумное желание.
Светловолосый и голубоглазый Бобби был вполне симпатичный. Когда он принялся раздеваться, Зигфрид увидел, что у него еще и хорошая фигура, довольно крепкая, с округлыми мышцами. На него было приятно посмотреть. Оснащен он был скромнее, чем Зигфрид, и ему явно не хватало выносливости в койке — он еще толком ничего не сделал, а уже был ужасно возбужден. Глаза остекленели, щеки пунцовые, даже безволосая грудь покрылась румянцем. Стойкость Зигфрида вызвала у него наивный восторг.
— Как ты держишься так долго? — прошептал он. — Ты из железа сделан?
Зигфрид ничего не ответил. Он был полностью неподвижен, только рассеянно гладил и пропускал сквозь пальцы густые шелковистые волосы Айвора. Конечно, он вовсе не был равнодушен к происходящему, но контроль над собственным телом и сосредоточенность на процессе, а не на скорейшем достижении результата (проще говоря, на удовольствии, которое доставлял ему Айвор, а не на том, как бы кончить в эту горячую влажную глотку) позволяли ему держаться долго.
Бобби положил обе ладони на узкую белую спину Айвора, погладил от лопаток до ягодиц.
— Хочешь, я пока приготовлю нашу малышку? — предложил он, достав банку с кремом.
Зигфрид кивнул. Пусть Бобби будет первым, это логично.
По телу Айвора прошла волна дрожи, и похоже, не от лихорадки, а от возбуждения. Это была как раз та расстановка сил, о которой он всегда мечтал (судя по некоторым его привычкам в постели), — чтобы его отымели одновременно во все дыры. Интересно, затевали они с Бобби игры втроем раньше, или мечта все это время оставалась мечтой?
Он вскрикнул, когда Бобби проник в него пальцами, и выпустил изо рта член Зигфрида, но Зигфрид и Бобби были начеку, взяли его один за шею, а второй за волосы и заставили заглотить снова.
— Нет-нет-нет, — сказал Бобби, размашисто двигая пальцами, — не отлынивай. Девочка должна как следует постараться для нас.
Он еще долго делал это рукой, понемногу добавляя крем, и довел до тихой истерики Айвора, а заодно и самого себя, потому что его возбуждение перехлестывало через край, когда он наконец-то приступил. Его бедра судорожно вколачивались в маленькую костлявую задницу Айвора, он вскрикивал от удовольствия, задыхался и был весь в поту. Кончил он очень быстро и свалился на смятые простыни, загнанно дыша.
Айвор откинулся на спину и приглашающе протянул руки к Зигфриду. “Главное блюдо”, — подумал Зигфрид, ложась на него. Бобби хорошо подготовил Айвора, после него там, внутри было так восхитительно горячо, нежно, мокро. Они делали это в своем излюбленном темпе — медленные, ровные, сильные движения. Айвор судорожно цеплялся за рубашку, которую Зигфрид не успел снять. Бобби опять не мог отвести от них глаз и словно неосознанно поглаживал рукой обмякший член, который, впрочем, начал мало-помалу оживать.
Когда Зигфрид и Айвор закончили, Бобби был как раз готов к продолжению и приступил к Айвору с нежностями, но на этот раз понимания не встретил.
— Бобби, прекрати! Нет! Я плохо себя чувствую. Я, наверное, совсем разболеюсь после всего, что вы двое со мной сделали. На сегодня достаточно. Я серьезно!
— А если в рот?.. — вкрадчиво предложил Бобби, разложив его на постели и покрывая поцелуями все тело.
— Иди к черту.
— Ну хотя бы пальчиками… — Бобби прижал к себе его руку.
Эта возня продолжалась еще какое-то время. Бобби становился все более нетерпеливым, Айвор никак не откликался на его желания и наконец нашел элегантный выход:
— Зигфрид? Не хочешь его трахнуть?
Зигфрид прислушался к себе и понял, что не имеет ничего против. И сделал это к обоюдному удовольствию (хотя сначала Бобби было больно) под внимательным одобрительным взглядом темных глаз Айвора.
— Я же тебе говорил, он сказочный, — шепнул Айвор Бобби, когда тот смог преодолеть свои первоначальные затруднения, расслабился и поплыл от удовольствия.

Утром Зигфрид проснулся первым и обнаружил, что в постели их все еще трое. Айвор лежал посередине, а они с Бобби трогательно обнимали его с двух сторон, как дети любимую игрушку. Он выглядел гораздо лучше, чем вечером накануне, лихорадочные краски сошли с лица, кожа наощупь была даже прохладной. Не иначе как подействовал целебный бальзам, которого Айвор принял внутрь более чем достаточно.
Айвор и Бобби все еще крепко спали, и Зигфриду вовсе не хотелось быть с ними рядом, когда они проснутся. До сих пор он не имел опыта свального греха, но не сомневался, что будет испытывать жуткую неловкость перед своими соучастниками, когда встретится с ними взглядом при ясном свете дня. Поэтому он тихо встал, забрал свою одежду и спустился на кухню, где наспех вымылся холодной водой. Использовать ванную комнату ему не хотелось — он боялся, что шум воды разбудит спящих.
Затем он оделся. Рубашка была мятая, влажная, провонявшая потом, и Зигфрид брезгливо отбросил ее. До белья даже дотрагиваться было противно. Подниматься на второй этаж и шарить в шкафах в поисках свежей одежды тоже не хотелось, и он просто надел свитер на голое тело.
Нужно было срочно исчезнуть куда-нибудь из этого дома, и Зигфрид отправился на конюшню и велел оседлать Скифа.
Пустив коня галопом, он размышлял, насколько непоправимую ошибку совершил и к каким последствиям она приведет, кроме того, что их ménage à trois, очевидно, теперь узаконен и от Бобби больше никогда не отделаться. Почему-то его не покидало чувство, что он если не полностью утратил уважение Айвора, согласившись участвовать в этом, то, по крайней мере, сияющий ореол вокруг поэта-героя потускнел. Он не сделал ничего, что поставило бы под сомнение его мужественность, напротив, эффектно удовлетворил обоих сразу. Бобби был под большим впечатлением, но Айвор… Что думал он?
Пейзажи вокруг деревушки Литтлуик Грин были очаровательные, но настолько однообразные, что это могло свести с ума. В какую сторону ни отправься, везде одно и то же — ровные квадраты полей, купы деревьев, низкие живые изгороди. И так на много миль окрест. Можно было скакать хоть карьером, все равно было такое ощущение, что ты оказываешься на том же месте снова и снова. Какая-то ловушка, из которой не выбраться.
Безбожно загоняв Скифа, Зигфрид был вынужден вернуться. Полдень к тому времени давно уже миновал.
Когда он пришел домой, Айвор и Бобби по-прежнему были в спальне. К счастью, мизансцена была вполне приличная. Бобби, полностью одетый, сидел на краю кровати. Айвор полулежал на подушках и пил горячий куриный бульон.
— Вернулся! — обрадовался он, увидев Зигфрида. — А мы как раз гадали, куда ты пропал. Вдруг обиделся на нас и решил сбежать?
— Вообще, если кто из нас имеет основания обижаться, так это я, — заявил Бобби. — У меня до сих пор все болит.
— Вечно ты ноешь, — сказал ему Айвор. — А ведь тебе досталось все лучшее сразу.
Не собираясь принимать участие в этом животрепещущем обсуждении, Зигфрид хотел пройти в ванную комнату. У него волосы слиплись от пота, нужно было срочно помыть голову. Но Айвор остановил его в дверях.
— Зигфрид?
Он обернулся.
— Забыл сказать вчера: тебе чертовски идут эти сапоги и галифе. Может, так и будешь ходить? По крайней мере, пока мы в Ред Руфс.
— Кстати, у него есть куча красивого кружевного белья и шелковых чулок, — подмигнул Зигфриду Бобби. — Это я к тому, что ты можешь потребовать взамен.
— Только, полагаю, вся эта куча осталась в Лондоне, — усомнился Айвор.
— Обижаешь, я все упаковал. Знал ведь, что понадобится.
Зигфрид тем временем предпринял новую попытку улизнуть в ванную, но Айвор опять его остановил.
— Между прочим, ты не поцеловал меня, когда вернулся.
— Я весь в грязи, — ответил Зигфрид, — и от меня разит конюшней. Хочу помыться сначала.
— Не-ет, я хочу прямо так, — Айвор сунул Бобби чашку с остатками бульона и протянул руки к Зигфриду. — Иди сюда. Просто ляг со мной.
Он откинул одеяло, когда Зигфрид приблизился к кровати, и привлек его к себе. Бобби молча встал и оставил их вдвоем.
— Опять этот ужасный свитер, как из наждака сшит, — возмутился было Айвор, но, задрав свитер, обнаружил, что под ним ничего нет, и сразу обрадовался. — А вот это мне нравится.
“Интересно, — подумал Зигфрид, прежде чем губы Айвора нежно прильнули к его шее и изгнали из его головы все мысли до единой, — Бобби сам решает, когда ему уйти, а когда остаться, или как-то угадывает, что сейчас надо сделать?”

Глава 9
В погоне

Популярный актер Генри Кендалл вернулся на родину после нескольких лет, проведенных в Нью-Йорке, и, дабы поприветствовать старых друзей, устроил в своей кенсингтонской квартире грандиозную вечеринку только для джентльменов. Джентльменов в строгом смысле слова на ней, впрочем, почти не было. Основную часть гостей составляли артисты популярных театров и мюзик-холлов, режиссеры и драматурги, подвизавшиеся там же, писаки из бульварных газеток и прочая богемная шушера. Было также немало явно продажных мальчишек, завитых, накрашеных и говорящих писклявыми голосами, и рослых плохо выбритых молодчиков опасного, а то и откровенно криминального вида, вызывавших у Зигфрида только одно желание — пошарить по карманам и проверить, на месте ли часы и бумажник. В воздухе висели плотные клубы сигаретного дыма, коктейли смешивались и разливались галлонами, бумажные пакетики с кокаином и пузырьки с раствором морфия передавались из рук в руки, парочки танцевали медленные фокстроты под патефон или обжимались у стен. Словом, это была обычная клоака, которых Зигфрид повидал уже достаточно. Он был признателен Айвору за его обыкновение, приходя на вечеринку, не лезть в самую гущу, а наоборот, отсесть подальше.
Они втроем расположились на круглом диванчике в эркере — Зигфрид, Айвор и Бобби. Пользуясь тем, что обстановка дозволяла и большие вольности, Зигфрид обнял Айвора и привлек к себе. Тот полулежал, прислонясь к его плечу, и, как обычно, казался рассеянным и погруженным в свои мысли. Даже слишком рассеянным. Зигфрид помнил времена, когда любые его прикосновения, даже самые невинные, вызывали у Айвора живой отклик. Он был ужасно чувственным существом. Сделай что-нибудь простое — слегка погладь его гладкую теплую ладонь одним пальцем, положи руку на его поясницу, дотронься до щеки, — и он тут же задержит дыхание, будто из боязни, что вместе с выдохом может непристойно застонать, опустит ресницы, и оближет губы, а еще непременно сожмет кулак, поймав в нем ваш палец, прижмется теснее, прогнется под ласкающей рукой, безмолвно прося продолжать. Но больше он так не делал. Зигфрид не мог сказать, когда все изменилось. А может, ничего на самом деле не изменилось, и это была только его мнительность, но ему упорно казалось, что Айвор просто позволяет обнимать себя, ласкать себя, целовать свои руки как бы в виде одолжения, скучая и думая о чем-то своем. Когда доходило до секса, он тоже выводил Зигфрида из равновесия подчеркнутой пассивностью и каким-то снисходительным отношением к происходящему, и Зигфрид мучился: ему чего-то не хватает? Он устал от обыкновенных утех, и теперь ему вечно будет хотеться втроем и прочих изысков? Он напоминал себе, что Айвор всегда был таким — просто позволял любить себя и не отличался африканским темпераментом, но подозрения не проходили. В постели он всеми силами добивался у Айвора страстного отклика, а не получая его, становился груб, оставлял синяки на бледной коже, награждал звонкими, смачными оплеухами.
Итак, они втроем сидели на диване, лениво следя за тем, как веселятся другие, когда к ним приблизился хлыщ лет тридцати с блестящими черными волосами, мужественный и красивый, с самодовольным круглым и гладким лицом и несколько массивной и тяжеловесной фигурой. Поскольку Зигфрид не имел ни малейшего представления, как выглядит их гостеприимный хозяин, он догадался, что видит именно Генри Кендалла, только когда Айвор и Бобби принялись радостно здороваться:
— Привет, Генри!
— С возвращением!
— Зигфрид, это Генри Кендалл, он будет участвовать в ревлю Шарло, — объявил Айвор. — Самый глупый и скучный номер я сочинил для него, потому что ничего лучше он не заслуживает. Генри, это Зигфрид Сассун, и я полагаю, что не должен ничего прибавлять к уже сказанному.
Зигфриду пришлось выпустить Айвора из объятий, чтобы встать и пожать руку Генри.
— О боже мой, — сказал тот. Голос у него был многозначительно негромкий, с приятной хлипотцой, которая, впрочем, исчезала, когда Генри повышал тон. Должно быть, со сцены ее было совсем не слышно. — Не могу поверить, что действительно приветствую вас в своем доме, мистер Сассун. У меня всегда была немного детская вера в то, что люди, подобные вам, живут в каком-то отдельном мире, куда простым смертным хода нет, и что их, то есть, вас, нельзя встретить на улице или где-нибудь в театре или в гостях.
Несмотря на словесные выражения пиетета в адрес Зигфрида, было слишком заметно, что Айвор интересовал Генри гораздо больше. Тот несколько раз косился на него, а когда Зигфрид сел и снова привлек Айвора к себе, Генри взглянул на его руку на талии Айвора с нескрываемым неудовольствием, даже неодобрением, как при виде вызывающей бестактности.
Зигфрид лишь недавно стал позволять себе столь открытую демонстрацию чувств. Раньше что-то в нем сопротивлялось этому, даже когда они находились в компании, от которой не приходилось ждать ни малейшего осуждения. Зигфрид всегда полагал, что поцелуи, объятия, даже простые соприкосновения рук уместны только наедине, все прочее — исключительно вульгарно. Главной причиной, из-за которой он изменил свой подход, было стремление продемонстрировать всем, кто видит, что Айвор принадлежит ему. Надо сказать, это работало. Лица, которые при других обстоятельствах наверняка пристали бы к Айвору со своими ухаживаниями, сразу исчезали, заметив рядом с ним Зигфрида и осознав, что не выдержат конкуренции. Конечно, в первую очередь дело было в славе Зигфрида. Едва ли весь этот планктон с придонных слоев театрального мира так уж живо интересовался литературой, но они смутно чувствовали, что Зигфрид гораздо известнее их всех, даже Айвора, или, во всяком случае, его известность весит больше. Однако и те, кто впервые видел Зигфрида и не знал его имени, все равно скромно отходили в сторону. В этом случае действовал его облик, говоривший об уверенности и силе, которыми в этих кругах не обладал никто, — высокий рост, подтянутая фигура, холодность и строгость черт лица, смягченная ямочкой на подбородке, элегантная седина в густых каштановых волосах, несолидную пышность и волнистость которых усмирял бриолин, но намек на них все же угадывался. Зигфрид в последние месяцы заботился о своей внешности больше, чем за всю предыдущую жизнь, забил гардероб новыми костюмами и шляпными коробками, зачастил к парикмахеру. Это, наверное, было смешно и суетно, но ему хотелось быть достойным поразительной красоты Айвора, хотелось, чтобы они выглядели гармоничной парой, которую никому не придет в голову разбить.
Однако Генри Кендалл не собирался сдаваться легко и сразу дал это понять, придвинув стул к дивану, который заняла их троица. Когда Айвор раскрыл портсигар, он тут же зажег спичку, хотя ясно видел, что Зигфрид собирался сделать то же самое и уже полез в карман.
— Между прочим, дорогой, — сказал Айвор Зигфриду, прикурив от поднесенной спички, — тебе наверняка будет интересно познакомиться с Генри, потому что он тоже воевал и у него даже есть крест, как у тебя.
— Где вы служили? — вежливо спросил Зигфрид у Генри.
— Третья воздушная бригада, эскадрилья семнадцать.
— А, так вы, значит, были одним из тех ужасно шумных ребят на “Кэмелах”*?
— Так точно, — улыбнулся Генри. — Меня, к слову, всегда занимал один вопрос: как вы оказались в пехоте, мистер Сассун? Когда меня призвали, Королевский летный корпус состоял из джентльменов вроде вас. Все знали друг друга по частным школам и все такое прочее. Я оказался среди них чудом и был поначалу определен в механики, но мы несли такие потери, что аристократы в какой-то момент просто кончились, и тогда дали полетать и черни. Насколько я представляю, это такое же исключение из правил, как и джентльмен, оказавшийся в окопе.
— Это было мое желание, — объяснил Зигфрид. — Меня, разумеется, отговаривали, но я всегда стремился к… наиболее полному и объективному опыту. Мне казалось, что только так можно увидеть настоящую войну, как она есть.
— Что ж, судя по тому, что я о вас знаю, вы получили ровно то, что искали.
— Сверху война, надо думать, выглядела симпатичнее.
— О да, — горячо согласился Генри. — Едва ли я вызову ваше одобрение сейчас, но мне даже понравилось. Конечно, бывают ночи, когда я просыпаюсь и не могу уснуть, но для таких случаев человечество изобрело веронал**. В целом же, этот опыт меня взбодрил и помог почувствовать себя мужчиной, несмотря ни на что. Думаю, вы меня поймете. Был даже момент, когда я вообразил, будто создан именно для этой жизни, и был готов предать свою детскую мечту о театре, о том, чтобы однажды сыграть в “Питере Пэне” или “Больших надеждах”.
— И что вас остановило?
— Я потерпел крушение под Амьеном, сильно разбился и почти ослеп на один глаз. Так что на меня повесили крест, отслюнявили пенсию и дали пинка под зад.
— Мы не знали этого о тебе, — заметил Бобби, переглянувшись с Айвором.
— Никто не знал, — хмыкнул Генри. — Я обычно помалкиваю, потому что мне ужасно нравится слушать, как хвалят выразительность моих глаз. Особенно того, который почти не видит. Кстати, можете догадаться, какой?
— Левый! — выпалил Айвор.
В самом деле, если приглядеться, то можно было заметить, что левый зрачок Генри менее подвижен и сфокусирован, чем правый. Но если не знать, на что обращать внимание, то этот недостаток ощущался просто как любопытная особенность, в самом деле, придававшая взгляду Генри парадоксальную выразительность и загадочность, нечто неуловимо раздражающее, потому что этот взгляд был одновременно рассеянным и напряженно внимательным. Зигфрид поймал себя на том, что сам уже довольно продолжительное время смотрит в глаза Генри, стараясь разгадать эту загадку. Наверное, своими актерскими успехами Генри был обязан главным образом военному увечью, а вовсе не каким-то исключительным талантам.
— Ты не представляешь, сколько усилий я приложил, чтобы научиться смотреть так, как ты, — признался Айвор. — Боюсь, я был среди тех, кто считает твои глаза необыкновенными.
— Ты можешь продолжать думать так, — протянул Генри многозначительно. — И даже говорить мне об этом время от времени. Приятно слышать, что тебе нравится хоть что-то во мне.
Айвор ничего не ответил, только послал ему томный взгляд и медленно выдохнул дым. Они с Генри напоминали двух животных, которые обнюхивают друг друга, прежде чем приступить к брачным ритуалам. Способность Айвора строить глазки одному мужчине, склонив голову на плечо другого (не говоря уж о Бобби, сидевшем тут же)... ошеломляла, иначе не скажешь.
— Айвор, — поинтересовался Зигфрид с видом нежной заботы, — ты не устал?
— Мы ведь только пришли, — отозвался Айвор с раздражением. Вопрос об усталости со стороны Зигфрида, согласно принятому между ними коду, означал, что Айвор ведет себя с недопустимым легкомыслием и если не прекратит, то будет немедленно вырван из круга общения и доставлен домой.
— Но у тебя позади такой долгий день, — заметил Зигфрид тем же нежно обеспокоенным тоном. — Как и всегда, впрочем.
— Ладно, ладно, — снисходительно вмешался Генри, — я все понял. Пойду поздороваюсь с другими гостями, чтобы не утомлять Айвора еще больше. Развлекайтесь, мои дорогие.
Как только Генри отошел, Айвор попытался вывернуться из объятий Зигфрида, сердито шипя: “Как ты смеешь так со мной обращаться? Что ты себе позволяешь?” Зигфрид удержал его, крепко, до хруста обхватив одной рукой ребра. Бобби при этом страдальчески зажмурился и отвернулся. Между ним и Зигфридом давно уже длился спор о том, что лучше — строгость или вседозволенность, — как будто они были родителями, а Айвор их ребенком. То, что Зигфрид никак не желал прислушаться к его мудрости, печалило Бобби безгранично.
— Ты, похоже, все-таки хочешь домой, — серьезно заметил Зигфрид, когда Айвор перестал трепыхаться в его хватке.
— Я не понимаю, — Айвор по-прежнему возмущался, но уже с меньшим пылом, — что тебе опять не понравилось.
— Мне не понравился этот самодовольный кусок говна. И я не желаю больше видеть его рядом с тобой.
— Я не твоя собственность!
— Что-то? Ты так уверен в этом?
— Отпусти меня, на нас все смотрят.
— Дома никто не будет смотреть, подумай об этом.
— Я не хочу больше так! Мне это надоело! Сначала твое собственническое чувство было очень милым, но в последнее время это уже не мило и не забавно! — Айвор вдруг рванулся и вскочил с дивана, но Зигфрид поймал его за плечо и уронил обратно.
— Я не обещал, что будет мило и забавно. У нас все по-настоящему.
— Отпусти меня немедленно!
Но Зигфрид только крепче сжал пальцы на плече Айвора, ощущая острые кости сквозь костюмную ткань.
— Зигфрид, в самом деле, — вмешался Бобби, — это уже слишком.
— Заткнись.
Айвор снова устроился под боком Зигфрида, прижался к его плечу, успокоившийся, присмиревший. Бобби неверяще помотал головой, не в силах объяснить для себя эту магию — торжество одной воли над другой, — и не понимая, почему Айвор подчиняется.
Зигфрид знал, почему. Но он также знал, что это не навсегда, что такую борьбу ему придется выдерживать снова и снова.

В ту ночь Айвор впервые за долгое время занимался любовью с полной отдачей. Он не то чтобы был очень страстным, это вообще было ему не свойственно, но он получал удовольствие, и не скрывал этого, и хотел еще. Он двигал бедрами, насаживаясь плотнее и глубже, был так сладостно податлив и расслаблен при движении внутрь и бесстыдно сжимался при движении наружу, будто не желал выпускать естество Зигфрида. “Что это с ним? — пытался понять Зигфрид. — Может, он представляет на моем месте Генри?”
Он остановился и привстал:
— Ложись на спину.
— Нет, — запротестовал Айвор и крепче вцепился в подушку, — мне так хорошо, продолжай, пожалуйста...
Зигфрид перевернул его силой и навис над ним, опираясь на локти.
— Смотри на меня. Не вздумай закрывать глаза.
— Я так не хочу, — сердито сказал Айвор. — Зачем надо было останавливаться?! Я был почти-почти готов...
— Раздвинь ноги.
— Мне это больше не нравится. Ты все испортил.
Зигфрид сам раздвинул его ноги и задрал их повыше. У Айвора в самом деле почти прошло желание. Он просто расслабился и, не скрываясь, изучал художественные складки балдахина над постелью, пока Зигфрид молча и размеренно наслаждался его телом. Раздосадованное выражение на его лице сменилось безразличным. Но, по крайней мере, в постели их было только двое, на этот раз точно.

Больше всего жизнь Зигфрида отравляла невозможность избавиться от Генри Кендалла, который частенько являлся домой к Айвору и запирался с ним под предлогом репетиций.
— Зигфрид, это его работа! — твердил Бобби, повиснув на его локте и увлекая прочь от закрытой двери музыкального салона. — Ты сам видел, он репетирует не только с Генри, но и со всеми остальными, даже с хором.
С Генри Айвор репетировал больше, чем с другими, но если бы Зигфрид озвучил это наблюдение, ему бы объяснили, что у Генри просто главная роль, поэтому ему все внимание.
— Ну что ты за человек! — Бобби настойчиво усаживал его в центре непристойно мягкого дивана. — Давай я принесу чего-нибудь выпить, и мы просто подождем, когда они закончат. Ты слышишь музыку? Ну вот. Айвор не может одновременно играть и заниматься глупостями.
Из-за двери в самом деле слышались аккорды фортепиано и голос Генри, наполовину поющий, наполовину декламирующий какую-то ахинею:

Обедаю с Элис,
Ужинаю с Глэдис.
Упомнить все обязан,
Ведь я навеки связан…

Вдруг музыка обрывалась, голос Айвора мурлыкал какие-то замечания, и они начинали заново. Иногда, однако, возникали продолжительные паузы, во время которых из-за двери не доносилось ни звука. И вот тогда в музыкальном салоне могло происходить все, что угодно.
— Зигфрид, — серьезно предупреждал Бобби, вручив ему стакан, — имей в виду, что Айвору это нравится все меньше и меньше. Ты должен немного ослабить вожжи, если хочешь остаться с ним. Он любит, когда все легко и весело. Драмы и ревность он тоже любит, но, понимаешь ли, это… — Бобби щелкнул пальцами, подыскивая сравнение, — это как кайенский перец. Он хорош как приправа, но ты ведь не будешь есть блюдо, состоящее из одного кайенского перца, правда же? Дай Айвору отдых хоть на неделю. Просто ни во что не вмешивайся, и пусть он как следует повеселится.
— Бобби, — отвечал на это Зигфрид, — когда я захочу стать у Айвора ковриком для ног, я непременно попрошу у тебя консультацию. Но пока я тебя ни о чем не просил, поэтому не лезь. Просто не лезь.
Наконец репетиция заканчивалась, и Айвор с Генри выползали из своего убежища. Генри сразу уходил, хотя его приглашали остаться на чай. “Нет-нет, сожалею, но мне пора”, — говорил он, однако не забывал при этом с подчеркнутой опаской покоситься на Зигфрида, давая понять, что уходит исключительно для того, чтобы никому не доставлять хлопот и не вызывать разногласий.

Так прошло какое-то время, и однажды Зигфрид пришел, как обычно, к Айвору, однако никто ему не открыл. Он звонил несколько раз в течение дня и на следующий день, но неизменно слышал от телефонистки, что номер не отвечает. Зигфрид готов был уже сойти с ума (ну ладно, Айвор и Бобби могли уйти куда-то вдвоем, но не так же, чтобы больше суток никого из них нельзя было застать дома!), но, к счастью, догадался просмотреть свою корреспонденцию, которую по-прежнему разбирал крайне неаккуратно.
Среди недавних писем обнаружился надушенный конверт из плотной, шелковистой светло-лиловой бумаги. “Дорогой Зигфрид, — было написано красивым ясным почерком Бобби, Айвор даже не удосужился сам написать эти жалкие несколько строк, — пожалуйста, не беспокойся. У Айвора возникли срочные дела, и мы вынуждены уехать. Вернемся 6 декабря. Прости, что не успели попрощаться. Целуем, Айвор и Бобби”.
Срочные дела. Ох уж эти срочные дела. Мелкие паршивцы даже не потрудились изобрести хоть отчасти убедительную ложь. И все-таки Зигфрид сразу почувствовал себя лучше. Наступила некоторая ясность, и появилась цель — найти и вернуть.
Зигфрид первым делом подумал про Ред Руфс и даже не поленился съездить туда, но напарсно: дом, насколько можно было рассмотреть через забор, выглядел нежилым — окна закрыты ставнями, из труб не поднимался дым. Что ж, если бы Айвор спрятался тут, это было бы слишком просто.
Вернувшись в Лондон, Зигфрид отправился к Эдди Маршу, дом которого, как обычно по вечерам, служил местом собрания литературного бомонда. Ядовито обсуждали антологию поэзии, издаваемую Ситуэллами, обсасывали каждую строчку и сошлись на том, что это это просто пустяк, игрушка для великосветских бездельников. Зигфриду пришлось терпеливо высидеть весь вечер и дождаться, когда все разойдутся. И только когда они с Эдди остались наедине, он перешел к истинной цели своего визита:
— Кстати, Эдди, вы, уж конечно, знаете лучше всех, куда делся Айвор?
Эдди Марш — крупный, лысеющий джентльмен лет пятидесяти, весь какой-то уютно-мягкий и расслабленный — смущенно отвел взгляд в сторону и откашлялся, но Зигфрид не понял намека и, вместо того, чтобы сменить тему или, лучше, уйти из этого гостеприимного дома и оставить хозяина отдыхать, продолжал ждать ответа.
— Вы знаете, Зигфрид, — выдавил наконец из себя Эдди, морщась от каждого слова, будто оно причиняло ему боль сродни зубной, — хоть я Айвору, можно сказать, вместо отца, но все же я никогда не позволял себе вмешиваться в то, что происходит между вами, или даже слишком интересоваться этим…
— И не надо, — подхватил Зигфрид. — Просто скажите мне, где он, и поговорим о чем-нибудь более интересном.
— Что ж, я думаю, куда бы Айвор ни делся, вряд ли его увезли в чемодане связанным и с кляпом во рту. Стало быть, он имел возможность снабдить всей информацией о своем отъезде всех, кого она касается. Если же он этого не сделал, то… возможно, таков и был план?
— Вы считаете, что это нормально с его стороны, — уточнил Зигфрид, — уехать втайне от меня?
Эдди всплеснул руками.
— Я же вам сказал: я никогда не вдавался в то, что происходит между вами. Может быть, вы поссорились? Может быть, он… не хочет больше продолжать ваши отношения?
Зигфрид был вынужден вернуть на блюдце чашку, чтобы трясущаяся рука не расплескала остывший чай.
— Он мог бы сказать мне об этом сам, — заметил он, стараясь говорить спокойно.
— Вы знаете Айвора, у него на самом деле очень мягкий характер, и он склонен привязываться к людям. А к вам он еще и относится с огромным уважением. Вы же, Зигфрид, как раз мужественный и честный человек и настолько лишены сантиментов, насколько Айвор ими переполнен. Вы могли бы принять это решение за него, как мне кажется.
— Это он вас попросил поговорить со мной об этом? — спросил Зигфрид, гипнотизируя взглядом чайную чашку. Как бы удержаться и не смахнуть ее со стола? Как не опрокинуть весь этот стол? Как не сжать ладони на округлой мягкой шее Эдди?
— Нет! Нет! — всполошился Эдди. — Это только мои соображения!
— Они неверны, — отрезал Зигфрид. — В любом случае, я не просил вас делиться ими. Я всего лишь спросил: где Айвор?
— Я не знаю.
— Бога ради! Конечно, знаете. Послушайте, Эдди, если вы действительно как отец для Айвора, вы должны согласиться, что я хорошо на него влияю, и если мы будем вместе, это пойдет ему на пользу. Я ему предан. Я все, что угодно, для него сделаю.
— У него уже есть такой человек, а вам эта роль не слишком подходит.
— Если вы про Бобби, то он сущее ничтожество и может только потворствовать Айвору во всем и развращать его еще больше.
— Бобби — замечательный молодой человек с большим сердцем, и его чувства к Айвору кажутся мне весьма возвышенными. В них есть что-то средневеково-рыцарственное, не находите? Молчаливое, преданное служение, которое не ждет себе награды.
Зигфрид чуть отклонился назад и оглядел Эдди с веселым удивлением.
— Вы сейчас шутите, я надеюсь?
— Даже не думал.
— А я, значит, по-вашему, не способен на возвышенные чувства? Или, по крайней мере, способен меньше, чем несчастный Бобби?
— Я нахожу, что вы исключительная личность во всех отношениях, но, как это свойственно исключительным личностям, довольно жестоки.
— “Пожалеешь розгу — испортишь дитя”, — ухмыльнулся Зигфрид.
— Однако жестокость не слишком вяжется с истинной любовью.
— О, прошу вас, давайте не будем сейчас философствовать. Довольно странно с вашей стороны сомневаться в моей любви после того, как я уже столько времени унижаюсь тут перед вами, чтобы вы сказали мне, где находится мой возлюбленный. Мне без него нет жизни. Я знаю, что он не ценит моих чувств в полной мере и не понимает значения того, что происходит между нами, но это все придет со временем, поэтому что он действительно меняется рядом со мной. Вы не можете отрицать этого, Эдди. Да, этот процесс идет неровно, бывают откаты, но Айвор стал немного серьезнее и ответственнее. Эдди, вы должны мне помочь.
Эдди печально покачал головой и промямлил:
— Но я действительно не знаю, куда он уехал. Могу предположить, что в Берлин, потому что перед своим исчезновением он спрашивал меня, что стоит посмотреть в этом городе. Но не поручусь, что Берлин является конечной точкой его маршрута.
— Значит, Берлин, — проговорил Зигфрид себе под нос.
— В любом случае, он где-то за границей. Вы ведь не станете разыскивать его там? Лучше дождитесь. Я уверен, он скоро вернется, потому что в Уэст-Энде выпускают какое-то ревю с его музыкой, и Айвор вряд ли пустит этот процесс на самотек. Он очень серьезно относится к тому, как исполняют его сочинения, поэтому обычно ходит на все репетиции. Вот увидите, он на днях будет в Лондоне.
Зигфрид прикидывал, где находится ближайшее к его дому отделение бюро Томаса Кука***, чтобы зайти завтра с утра.

* Sopwith Camel Scout — британский истребитель времен Первой мировой войны.
** Веронал - барбитурат, снотворное и успокоительное средство.
*** Туристическое агентство.

Глава 10
La Belle Anglaise

Экспресс из Парижа прибыл на Анхальтский вокзал Берлина ровно в полдень.
При всей своей любви к путешествиям, Зигфрид терпеть не мог ездить в Германию. Было невыносимо видеть растерзанную, униженную, изнасилованную страну, ужасную нищету и разруху, выражение тупой безнадежности или глухой злобы в глазах людей — и ощущать свою личную ответственность за это.
В двух шагах от того места, где Зигфрид садился в такси, стояла на тротуаре щуплая печальная женщина в некогда приличном, но потрепанном жакете и юбке, латаных чулках и стоптанных башмаках и покрасневшими руками без перчаток держала перед грудью картонку, на которой красивым старательным почерком, какой прививают ученицам женских грамматических школ, были перечислены ее умения — шить, готовить, ухаживать за больными, смотреть за детьми любого возраста. Вдруг несчастья этой женщины начались с того, что Зигфрид своей рукой убил ее мужа и лишил ее кормильца? И при виде каждого безрукого или безногого инвалида, ковыляющего по улице или сидящего у стены и просящего подаяние, он думал: “Вдруг это сделал я?” Он убивал их, потом прославился стихами, посвященными тому, как убивал их, а они убивали нас, сидел на торжественных банкетах, слушал аплодисменты, читал лекции о том, как они друг друга убивали и какая это была ошибка, и регулярно наведывался в их страну ради своих любовных дел. Сначала он приезжал к своему принцу*, пока для того не настала пора подчиниться династическому долгу (сам принц, правда, считал, что его брак не помеха и они могли бы прекрасно жить втроем, и пригласил Зигфрида присоединиться к свадебному путешествию, на что Зигфрид ответил вежливым, однако непреклонным отказом — о, знать бы ему тогда, что скоро он как миленький согласится на куда более циничный и унизительный тройственный союз!). После принца он с удовлетворением сказал себе, что никогда больше не вернется в Германию, однако ж прошло совсем немного времени, и он снова здесь, выслеживает неверного любовника.
— Пожалуйста, в “Адлон”, — сказал Зигфрид таксисту.
Если бы он разыскивал кого-то другого, то, наверное, оказался бы в затруднительном положении, потому что ему пришлось бы прочесывать все берлинские отели, но с Айвором все было просто. В любом городе мира не составляло труда определить, где он остановится. В Стокгольме это был “Гранд-отель”. Будь они в Париже, это был бы “Ритц”, в Венеции — “Гритти”, а в Берлине можно было смело начинать поиски с “Адлона”.
Такси повезло Зигфрида мимо женщины с картонкой, мимо тусклых грязных витрин, мимо обшарпанных стен, оклеенных в несколько слоев рукописными объявлениями и печатными плакатами, которые беспощадно трепал и срывал зимний ветер. У таксиста были ужасно впалые щеки, малиновые пятна на скулах, воспаленные слезящиеся глаза, и он безостановочно кашлял в кулак. Конечно, денег на лечение нет, нет даже возможности хотя бы одну неделю просто отлежаться дома, так и будет возить по дорогим отелям богатых путешественников, пока не помрет за своей баранкой.
Не зная, что тут еще можно сделать, Зигфрид, выходя из такси, всучил ему толстую пачку купюр. Он сам не мог сказать, сколько (немецкие деньги имели столько нулей, что их невозможно было сосчитать), но однозначно больше, чем причиталось за короткую поездку. Однако даже в этом сомнительном моральном удовлетворении ему было отказано. Таксист, задыхаясь и откашливаясь, догнал его у самого входа в отель и сунул в руку лишние купюры. Не захотел принимать их из гордости или просто решил, будто иностранец ошибся, и был слишком щепетилен, чтобы воспользоваться этим? Зигфриду не хватило знания немецкого, чтобы объясниться с ним, и он так и остался растерянно стоять, сжимая в кулаке аккуратно свернутые купюры, пока швейцар не открыл перед ним дверь.
Внутри был как будто другой мир — мягкий свет, зеркала, приятные запахи, оркестр, который очень даже недурно играл Брамса. Шерлок Холмс из Зигфрида был никакой, поэтому ему не удалось выяснить у портье, здесь ли Айвор. Он закинул было удочку, поинтересовавшись, остановились ли в отеле другие англичане, но портье ответил вежливо-неопределенно и дал понять, что других постояльцев не обсуждает. Коридорный, доставивший в номер немногочисленный багаж Зигфрида, даже после весьма щедрых чаевых делал вид, будто не понимает, о чем речь, а может, и правда не понимал, потому что полноценно объясниться они могли только по-французски, а на этом языке парень знал лишь несколько дежурных фраз, относящихся к его профессии. Возможно, Зигфриду следовало предложить ему больше денег. Возможно, стоило поискать более языкастого коридорного, но Зигфрид, как это ни смешно, не знал, как к ним подойти. Это ведь были не какие-нибудь вертлявые болтливые итальяшки или легкомысленные продажные французики, а дисциплинированные и маниакально исполнительные прусские коридорные. Они все казались весьма деловыми, важными, профессиональными, как живые автоматы. Их, надо думать, натаскивали, что малейшая короткость и лишние контакты между ними и гостями отеля исключены. Пытаясь приставать к ним с разговорами, он привлечет к себе внимание. Какой будет позор.
Оставалось только выжидать.
Зигфрид быстро принял душ, побрился и сменил рубашку, после чего снова спустился в холл, где играли теперь уже Шумана. Там он тщательно выбрал наблюдательную позицию — в уютной нише, где стояли два кресла и столик. Оттуда очень хорошо просматривались все лифты.
Он, разумеется, понимал, что пал просто ниже некуда. Сейчас ему, положим, некогда задуматься об этом по-настоящему, для него главное — разыскать Айвора, но когда-нибудь он неизбежно вспомнит это многочасовое сидение в засаде и сгорит от дикого стыда. Он смешон и жалок. Он полностью потерял себя. А главное, теперь он наверняка потеряет Айвора, ведь тот любит героев, а не слизняков.
Но он не мог остановить это разложение, этот распад собственной воли. Его состояние было чем-то похоже на хирургическую операцию, когда эфир еще не подействовал до конца, и ты пока не отключился и можешь выглядывать поверх едко воняющей маски, закрывающей рот и нос, и видеть, как тебя энергично режут, будто кусок ветчины, как льется твоя кровь, как скальпель исчезает в твоей плоти. Но ты ничего не чувствуешь, твое сознание уплывает, и тебе, по большому счету, все равно, даже если хирург, вместо того чтобы извлечь из тебя пулю, вдруг начнет отпиливать твою голову.
Так прошло, наверное, часа четыре. Мимо фланировали постояльцы отеля — изящные дамы в мехах, пузатые мужчины в темных тройках, носились коридорные в униформе. Оркестр, должно быть, отправился отдыхать, его сменил одинокий пианист, который играл Шопена, и опять превосходно. Музыка в “Адлоне” могла служить недурным развлечением.
Скажи кто Зигфриду, что он может так долго сидеть на одном месте и просто ждать, — он бы не поверил. Но он даже не испытывал особенных неудобств. Ему почти хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Ждать было так спокойно.
Но вдруг это случилось — совершенно запросто, без грома и молнии, даже без драматического крещендо со стороны фортепиано. Просто раздвинулись двери лифта, и на пурпурный ковер по очереди ступили Айвор, Бобби и слепой на один глаз летчик, Генри Кендалл. Зигфрид не мог не посмеяться про себя: в Стокгольм они с Айвором ездили вдвоем, но Генри, похоже, не было оказано такой милости, ему сразу дали понять, что он — лишь одна из сторон любовного треугольника (хотя, по большому счету, это был не треугольник даже, а совсем невообразимая фигура, описать которую мог не Евклид, а, разве что, какой-нибудь Лобачевский). Айвора задевало пренебрежение, с которым относился к Бобби Зигфрид, и тот факт, что в их иерархии Бобби занял положение ниже Зигфрида. Похоже, он решил в своих следующих связях не допускать подобного и сразу определять принца-консорта на подобающее ему место, а Генри поставил перед фактом.
Недовольным или угнетенным Генри не выглядел. Он взял Айвора под руку на ходу и что-то ему рассказывал с большим воодушевлением. Айвор слушал со своим обычным загадочным и пресыщенным всяческими впечатлениями видом. Бобби рядом с ними, как было ему свойственно, сиял довольством и предвкушал развлечения, в особенности, танцы.
Зигфрид долго не решался обнаружить себя. Им запоздало овладел мучительный парализующий стыд. Будь тут один Айвор — куда ни шло, на Бобби тоже было наплевать, но уронить себя в грязь еще и перед Генри Зигфрид не то чтобы не мог, но ему нужно было сделать над собой известное усилие для этого. Однако он заметил, что троица, пересекающая холл, стала смещаться к выходу и скоро того и гляди шагнет за помпезные двери, туда, где уже сгустилась темнота и зажглись фонари, и тут уж ему пришлось встать и выйти из ниши, пока они еще находились на его траектории и могли его заметить.
Это произошло не сразу. Айвор и Генри продолжали болтать и ничего вокруг себя не замечали. Самым зорким оказался Бобби. Он сбился с шага, вытаращил глаза и запечатал себе рот ладонью, будто боясь закричать. Тут уж и Айвор с Генри увидели Зигфрида прямо перед собой. На красивом самодовольном лице Генри появилось выражение крайней досады, как у человека, которому испортили долгожданное и заслуженное удовольствие. Но самой интересной оказалась реакция Айвора, который вдруг повернулся — и стремглав метнулся в лифт. Мальчик в форме уже запирал двери, но Айвор успел в последнюю секунду вклиниться между ними, протаранив своим хлипким телом парочку дородных пожилых супругов и заставив их расступиться.
Зигфрид мог себя поздравить: до встречи с ним Айвор был не способен на столь впечатляющий спринтерский забег. Он бы просто свалился с сердечным приступом, не добежав до лифта, а вернее всего, ему бы и в голову не пришло побежать, потому что единственным видом физической активности, который он признавал, являлся секс, и то Айвор не слишком утруждал себя, делегируя требующую усилий роль второму участнику процесса. Но Зигфрид обеспечил его моционом — учил ездить верхом, а кроме того, заставлял ходить пешком, и результат был налицо, хоть предъявляй Эдди Маршу.
Нельзя было, однако, не отметить, что эта демонстрация физической формы пришлась не ко времени, потому что дело у Зигфрида было именно к Айвору, а вовсе не к Бобби и Генри, которых бросили с ним наедине.
— Как ты здесь оказался? — спросил Бобби после долгой тягостной паузы.
— Так же, как и вы, очевидно, — ответил Зигфрид. — Где номер Айвора?
— Мне показалось, что он сейчас не расположен к общению, — сказал Бобби таким сокрушенным тоном, будто это обстоятельство его действительно печалило.
— И все-таки придется ему сделать над собой усилие.
— Дорогой, — Бобби отважился очень медленно приблизиться, будто вошел в клетку к тигру, даже взял Зигфрида под руку, — давай мы просто посидим сейчас в баре и все обсудим, хорошо?
— Мне нечего с тобой обсуждать, — Зигфрид высвободил руку. — Скажи, где чертов номер. Имей в виду, я могу выяснить это и без тебя, но для всех будет лучше, если мы договоримся по-хорошему.
— Он все равно не станет с тобой разговаривать. Посуди сам, если бы он был рад тебя видеть, то не убежал бы, как в попку подстреленный зайчишка.
Зигфрид взял Бобби за лацкан.
— Я уже сказал тебе: я не собираюсь обсуждать все это с тобой. Ты здесь ни при чем. Да, наверное, ты многое сделал для того, чтобы эта ситуация возникла, но все-таки ты не интересуешь меня совсем.
— Джентльмены, — вмешался Генри, — мы, конечно, в Берлине, а тут и не такое видели, но все же давайте не будем совсем забывать о приличиях. Я думаю, Айвор должен предоставить объяснения, которых от него требуют. Если ему невмоготу сделать это лично, пусть передаст через тебя, Бобби. Мы с Зигфридом посидим в баре, а ты сходи к нему и…
— Я не собираюсь сидеть в баре, — перебил Зигфрид.
— Ну хорошо, — тяжко вздохнул Генри. — Тогда мы поднимемся все вместе, Бобби войдет к Айвору и постарается уговорить его встретиться с вами.
Зигфрид ни на секунду не поверил, что Бобби действительно станет уговаривать Айвора встретиться с ним, скорее, наоборот, но это не имело значения. Он сам добьется этой встречи.
И Зигфрид кивнул. Но Бобби был скептичен.
— Генри, я не думаю, что это хорошая мысль, — сказал он, все еще силясь высвободить свой лацкан. Зигфрид держал его всего двумя пальцами, но эти два пальца Бобби никак не мог разогнуть. — Некоторые из нас... м-м-м... находятся в слишком взвинченном состоянии.
— Брось, мы все взрослые люди, — заверил его Генри. — И потом, я буду рядом, если что.
Зигфрид с усмешкой отпустил лацкан Бобби, и они втроем прошли к лифтам и поднялись на третий этаж. Там их встретил обычный гостиничный коридор — пурпурная ковровая дорожка, ряды тускло блестящих лаком и золочеными ручками дубовых дверей, хрустальные светильники бра. Бобби подошел к нужной двери и попытался открыть, нервно оглядываясь через плечо, как будто всерьез боялся, что Зигфрид сейчас оттолкнет его и вломится в номер. Но даже если бы у Зигфрида в самом деле имелось такое намерение, оно бы не осуществилось, потому что дверь оказалась заперта изнутри. Бобби скромно постучал. Ответа не было.
— Айвор? — позвал Бобби, постучав еще. — Милый, открой, пожалуйста. Это я. Я один, клянусь тебе. Никто больше не войдет, пока ты сам этого не захочешь.
Дверной замок вдруг щелкнул. Бобби проскользнул в номер через крохотную щель, едва приоткрыв дверь. Зигфрид, который все это время спокойно стоял поодаль, заметил, что не только Бобби, похоже, ожидает от него штурма номера, но и Генри весь подобрался, будто готовясь броситься на него и остановить в случае малейшей необходимости.
— Уверяю вас, Генри, я вполне контролирую себя, — сказал Зигфрид. — Не надо так уж меня пасти.
— Простите, — ответил Генри, — но после вашего эффектного появления уже и не знаешь, чего от вас ждать. Кстати сказать, не вините слишком Айвора и особенно Бобби. Если вам нужен виновник, то он перед вами. Эта поездка была моей идеей, и я же предложил ничего не говорить вам. Даже настоял на этом.
— Какое коварство. А почему вы выбрали именно Берлин?
— Да потому, что это волшебное место. Здесь можно все, особенно если у вас есть хоть какие-то деньги. — Генри склонил голову и со сладострастной улыбкой расправлял лепестки махровой розовой гвоздики в петлице. — Вы обратили внимание на мальчиков, шляющихся по Курфюрстендамм? Любой из них сделает все, что вы захотите, решительно все, а когда у вас иссякнет фантазия — предложит новые способы. И никто вас не арестует и не создаст вам ни малейших проблем. Вы можете заниматься этим хоть посреди Александерплац, вам разве что советов надают. А клубы и кабаре! Неужели вы никогда не слышали об “Эльдорадо”? Нет, в самом деле? Впрочем, жители Альбиона всегда были удивительно не любознательны. Я сам узнал о возможностях, которые предлагает Берлин, только в Америке. Тамошние мои друзья несколько раз в год пересекают океан, чтобы провести неделю-другую в Берлине, а мы почему-то игнорируем эту страну чудес, хотя нам даже добраться проще. Айвор тоже никогда не слышал об этой стороне Берлина и не верил мне, пока не увидел своими глазами.
— И как, — сухо поинтересовался Зигфрид, — ему понравилось?
— Спрашиваете. Он как ребенок в кондитерской лавке. Или, вернее, как бабочка — порхает с цветка на цветок. А я, если честно, понял, что немного просчитался. Я-то рассчитывал, что мне в этой поездке перепадет немного внимания, но Айвору совсем не до меня. Надо было везти его в Монте-Карло.
Снова приоткрылась дверь заветного номера, и из нее таким же манером, как и попал внутрь (а именно, сквозь крохотную щель), выбрался Бобби.
— Дорогой Зигфрид, — объявил он, — мне очень жаль, но Айвор не хочет тебя видеть. Категорически. Я ничего не смог с этим сделать. Он очень просит тебя вернуться в Лондон или, по крайней мере, не искать с ним встреч, если ты решишь остаться.
— И он не мог сказать мне об этом сам? — уточнил Зигфрид очень спокойно.
Бобби слегка развел руками.
— Дело в том, что он тебя попросту боится.
— Боится? Что за чушь?
— Возможно, он встретится с тобой позднее, в Лондоне.
— Да он просто ломает комедию и хочет, чтобы вокруг него плясали и уговаривали.
— Хорошо, Зигфрид, я не хотел говорить об этом вслух, но ты меня просто вынуждаешь, — Бобби испустил протяжный вздох. — Его беспокоит твое обыкновение распускать руки, и он боится, что сейчас произойдет именно это.
— Что? — Генри, кажется, был по-настоящему шокирован. — Нет! Быть такого не может.
— С меня хватит. — Зигфрид подошел к двери, без особой надежды подергал ручку, убедился, что заперто надежно, и принялся громко стучать. — Айвор, прекрати это. Открой дверь, и давай поговорим.
Бобби с беспокойством и досадой взглянул на Генри:
— Я ведь предупреждал, что так будет.
— Зигфрид, — вмешался Генри, — мы так не договаривались. Мы все обещали, что будем вести себя прилично.
Зигфрид продолжал стучать, не обращая на них внимания.
— Клянусь, что я пальцем тебя не трону, если тебя это действительно беспокоит. Мы просто поговорим.
Где-то в глубине коридора стали приоткрываться и хлопать двери — постояльцы пытались понять, что происходит.
— Боже, какой скандал, — воскликнул Бобби, зажмурившись. — Нас сейчас просто попросят из этого отеля.
— Айвор! Не будь ты таким чертовым трусом хоть раз в жизни! — закричал Зигфрид и ударил кулаком так сильно, что разбил костяшки. Кровь брызнула на дубовую панель и будто расколдовала дверь, потому что одновременно с этим изнутри раздался отчетливый щелчок замка.
Бобби и Генри, не сговариваясь, сделали то, в чем до этого подозревали Зигфрида, — попытались вломиться в номер следом за ним, но Зигфрид захлопнул дверь прямо перед их физиономиями и запер замок. К нему радостно бросились здороваться болонки и запрыгали вокруг, упираясь лапками в колени. Эти создания были готовы обожать всех участников трагедий, которые происходили вокруг них, и беспечно виляли милыми хвостиками, не замечая ни крови, ни слез, ни разбитых сердец.
Айвор стоял в глубине номера с неизменной своей сигаретой в опущенной руке. Только сейчас Зигфрид заметил, что вместо брюк на нем короткие темно-синие бриджи с пуговками у колена и чулки из блестящего лилового шелка. Накрашен он был гораздо сильнее, чем позволял себе в Лондоне, даже подчеркнул безупречные скулы пятнами румян и обвел глаза дымчатыми тенями. Концентрированный аромат Candide Effluve сразу вызвал у Зигфрида приступ головокружения. Невероятно, до чего он соскучился по этому запаху умирающих, давно срезанных цветов, как жаждал вдыхать его снова — желательно, не в чистом виде разлитым в воздухе, а смешанным с сигаретным дымом и исходящим от шеи Айвора или его волос или выдохшимся и приглушенным на подушках и в складках одеяла.
— Айвор, — сказал Зигфрид, — ради бога, что все это значит? Почему ты сбежал от меня?
— Потому что мне хотелось просто повеселиться, — ответил Айвор вызывающе. — Просто, мать его, хорошо провести время.
— И ты не мог сказать мне об этом прямо?
Айвор затянулся и коротко рассмеялся, выдохнув дым.
— Мы оба знаем, что было бы, если бы я тебе сказал. Ты бы все испортил. Ты, впрочем, в любом случае умудрился все испортить. Зачем ты сюда явился, скажи на милость?
Зигфрид сжал губы, но не смог удержать слова, которые хлынули из него потоком.
— Потому что я не могу без тебя. Я чуть с ума не сошел, когда ты исчез, не предупредив меня, ничего не объяснив, а Эдди Марш начал намекать, что ты собираешься бросить меня. — Поскольку Айвор ничего не сказал на это и только молча курил, Зигфрид уточнил тоскливым, жалким тоном: — Ты ведь не собираешься на самом деле, правда?
— Должен признать, — медленно ответил Айвор, — что я действительно немного от тебя устал. Мне показалось, что если мы на какое-то время перестанем видеться, это пойдет нам на пользу. Это еще одна причина, почему я решил уехать. Но ты не дал мне отдохнуть.
— Неужели эта твоя… усталость может перечеркнуть все прекрасное, что было между нами? — спросил Зигфрид. Он старался говорить спокойно, подбирал аргументы. Решился сделать шаг вперед, к Айвору, больше всего желая сжать его в объятиях, это было бы лучше любых слов. Однако Айвор отступил.
— Я не знаю, Зигфрид, я запутался, — сказал он почти жалобно. — Ты великолепен, ты просто потрясающий. Но этот твой вечный контроль невыносим. Я пытался приспособиться, но не смог. Единственный, кто может разрешать и запрещать мне что-либо или спрашивать, где я был и с кем, — это Бобби. Никого другого я не потерплю.
— Не то чтобы Бобби пользовался своим правом очень широко, — не удержался Зигфрид и горько усмехнулся.
— Именно поэтому у него есть это право, — отрезал Айвор.
— Хорошо. А если я стану как Бобби? Если я буду молчать, ни о чем не спрашивать, ничего не требовать?
— Ты не сможешь, — недоверчиво улыбнулся Айвор.
— Ты просто не представляешь себе, что я на самом деле могу, — покачал головой Зигфрид. Он и сам не мог поверить до конца самому себе. Но ему нужно было сохранить Айвора любой ценой, и если для этого нужно стать еще худшим подкаблучником, чем Бобби, то он готов. Он может превзойти Бобби, Генри Кендалла, черта лысого во всем, а значит, и в этом тоже. Он будет лежать у ног Айвора еще дольше, еще терпеливее, еще покорнее, еще униженнее, чем они все, вместе взятые. — Просто позволь мне доказать. Я никак не собираюсь препятствовать твоим развлечениям и ни слова тебе не скажу. Разреши мне быть рядом хотя бы только сегодня. Если ты после этого сочтешь, что мое присутствие тебе мешает, только намекни — и я вернусь в Лондон. Но сначала давай просто попробуем.
Зигфрид сделал еще шаг вперед, и на этот раз Айвор не отступил, напротив, томно прислонился к стене и позволил ему приблизиться.
— Ну хорошо, — сказал он, — но только имей в виду, что я действительно собираюсь сегодня развлекаться, и если ты хоть слово скажешь…
— Ни единого слова, — пообещал Зигфрид, страстно обнимая его и прижимаясь лицом к его шее. Наконец-то, вот он, Айвор, у него в руках. Самое прекрасное, что только есть на свете. — Я люблю тебя, я так безумно люблю тебя...
Но Айвор капризно отстранил его.
— Да, и вот еще что. В последнее время секса у нас было слишком много, и хотел в основном ты, а не я.
— Разве? — удивился Зигфрид, поймал его руку и прижался к ней губами.
— Честное слово. Мне нужна передышка.
— Насколько продолжительная?
— Только не пытай меня! Я не знаю. Могу только сказать, что сейчас я точно не хочу, и не надо меня лапать.
— Это довольно жестоко, — Зигфрид напоследок поцеловал раскрытую ладонь и выпустил его руку. — После того, как я столько времени не видел тебя и не касался тебя… Ну что ж, как скажешь. Чем мы займемся, в таком случае?
— Пойдем веселиться, — блаженно заулыбался Айвор. — Как и собирались до того, как ты объявился.

Бобби и Генри испустили отчетливый синхронный вздох облегчения, когда Айвор в сопровождении Зигфрида вышел из номера и предстал перед ними живой и здоровый.
— Все в порядке, милый? — уточнил Бобби.
— В полном, — беспечно откликнулся Айвор, — если не считать того, что я ужасно голоден. Пойдемте скорее обедать.
Их вечерняя вылазка началась в ресторане, настолько шикарном и предлагающем такие невообразимые гастрономические излишества, что Зигфрид долго изучал меню, недоумевая, действительно ли в городе, где, по меньшей мере, половина жителей с трудом находит себе пропитание, можно попробовать черную икру, устриц из Канкаля, цесарку под винным соусом с белым трюфелем, спаржу по-пьемонтски и все прочее, или, может, все эти позиции просто сохранились в меню с довоенных времен и если всерьез заказать что-то из них, то гарсон глумливо загогочет и спросит: “Как насчет квашеной капусты со свиными шкварками?”
Генри имел кислый вид — явно из-за того, что их приятное трио неожиданно превратилось в квартет и появился еще один претендент на благосклонность Айвора. Бобби, напротив, совершенно справился с первоначальной неловкостью, развеселился и вскоре уже принялся дружески советовать Зигфриду:
— Филе морского языка у них изумительное, непременно попробуй. И телячьи почки в вине. И, разумеется, сабайон на десерт. В Лондоне так вкусно не кормят, я тебя уверяю. Главное, не слишком наедаться, иначе отяжелеешь и не сможешь гулять всю ночь.
Айвор заказал омара и употребил его с невероятным изяществом, быстро и без малейших затруднений орудуя щипцами, крючочками, вилочками и прочими приспособлениями. Ел он, правда, мало, все больше кормил с рук своих кавалеров. Зигфрид, когда дошла очередь до него, попытался отказаться, но Айвор состроил жалобную рожицу — заломил подрисованные брови, скорбно опустил уголки губ, — и ему пришлось снять зубами с серебряных зубцов вилки нежный розовато-белый кусочек мяса.
Все это происходило под американский страйд, который виртуозно играл невидимый пианист.
За соседним столиком какой-то раскормленный сальный субъект, у которого голова была лысая, а массивные кулаки, выглядывающие из белоснежных манжет, — жутко волосатые, как у орангутанга, поил шампанским стайку изможденных, очень молоденьких девушек, почти подростков. Судя по их голодному виду, они бы больше обрадовались, если бы он их просто покормил, хоть даже просто хлебом с маслом.
— Девочки тут тоже, разумеется, водятся, — подтвердил Генри, проследив направление взгляда Зигфрида, — если вам вдруг и это интересно.
— Ни в малейшей степени, — сухо ответил Зигфрид.
— Сколько неудовольствия, — поддразнил его Бобби, — я б даже сказал, благородного сдержанного гнева, и только оттого, что тебя заподозрили в интересе к девочкам. Обычно бывает наоборот.
“Бобби, неужели ты правда думаешь, что дело в этом?” — чуть было не спросил Зигфрид, но удержался, потому что заранее решил не поднимать в этой компании никаких серьезных тем. Никто из его спутников даже на секунду не задумывался, что это просто преступно — приезжать в Берлин и покупать все эти удовольствия, и мальчиков, и девочек, которые продаются потому, что им элементарно нечего больше продать.
Бобби и Генри без затей радовались жизни. Айвор и вовсе был на вершине блаженства сейчас, в обществе троих мужчин, пожиравших его голодными глазами. Их желание концентрировалось вокруг него невидимым нимбом и делало еще красивее. Он пил большими глотками холодное шампанское и курил одну за другой свои турецкие сигареты будто бы только ради того, чтобы снова и снова видеть, как его спутники наперегонки лезут за спичками. Но в этом им не везло — вышколенный официант неизменно оказывался проворнее, чем кто-либо из них, и именно его огонек отражался в глубоких темных глазах Айвора, которые длинная плотная завеса ресниц лишала всякого блеска.
Наконец Бобби доел свой сабайон, и они могли отправиться дальше. Теперь их путь лежал в кабаре, расположенное в каком-то очень обшарпанном дворце с разваливающимся классическим фасадом. На месте владельцев Зигфрид потратил бы часть средств, ушедших на внутреннее убранство, на укрепление портика и дорических колонн, покрытых различимыми даже в темноте трещинами и грозивших обрушиться на входивших гостей заведения, как в Помпеях или Геркулануме своды лупанара в роковую ночь обрушились прямо на пирующих развратников. Внутри было очень эффектно — все выдержано в черно-белой гамме, зеркальные потолки, бархатные драпировки с нашитыми стразами, похожими на капли воды. Публика была разномастная — просто мужчины в вечерних костюмах, порочного вида молодые люди в кожаных регланах, галифе и высоких сапогах, томные размалеванные юноши в шелках, но особенно обращали на себя внимание прекрасные, царственного вида дамы самых разных оттенков кожи и типажей, но все в сказочных вечерних платьях и увешанные поддельными драгоценностями. Зигфрид решил, что хотя бы часть из них должна быть настоящими дамами, но Бобби приблизил губы к его уху и прошептал в восхищении:
— Представь себе: в этом месте нет ни одной женщины. Можешь в это поверить?
Они расположились за одним из столиков, которые обслуживали обнаженные до пояса, фамильярные с посетителями юнцы, и заказали напитки. Существа в вечерних платьях сменяли друг друга на сцене и исполняли куплеты или рискованные танцы, которые публика встречала утробным гоготом, свистом, выкриками и аплодисментами.
Все это еще как-то можно было вынести. Гораздо большим испытанием для Зигфрида оказалось повышенное внимание со стороны местных красоток и красавчиков. Он еще только шел к столику, а его уже раз десять задели плечом, коснулись его руки или обратились к нему с речью, понять которую Зигфриду мешало незнание языка. За столиком оказалось не легче. Ночные бабочки продолжали виться вокруг и просили прикурить или еще чего-то, наверное, угостить выпивкой. Стоило поднять глаза от стакана, как со всех сторон то улыбались, то подмигивали, то соблазнительно облизывали губы. Почему-то ни Генри, ни Бобби, ни даже Айвор во всем своем блеске, вальяжно откинувшийся на мягкую спинку стула и выложивший прямо на стол ноги в шелковых чулках, не вызывали у здешней публики такого энтузиазма. Зигфрид вспомнил прочитанные в романах и услышанные от приятелей с традиционными вкусами истории, в которых невинный мальчик, впервые пришедший в бордель, непременно становится объектом желания всех девочек. Моралист сказал бы, что порок просто стремится сокрушить добродетель, но Зигфрид считал, что девочки действуют из лучших побуждений — видят кого-то застенчивого, перепуганного и чувствующего себя не в своей тарелке и стараются его растормошить. В этом кабаре, должно быть, тоже все видели, что он несчастен, что его сердце разбито, и пытались, как умели, его приободрить, чтобы не портил людям праздник трагической физиономией. Не их вина в том, что они были бессильны ему помочь.
Певички во время своих номеров иногда спускались со сцены в зал, что вызывало среди публики бурю восторга. Все начинали улюлюкать, свистеть и тянуть к красотке руки, и нет бы ей осчастливить кого-то из благодарных зрителей. Однако она направлялась сразу к Зигфриду и продолжала петь, вертясь вокруг него, прижимаясь животом и бедрами (и позволяя заодно ощутить под шелковой юбкой то, чего там быть не должно). Самые бесстыжие присаживались на стол или даже к нему на колени, а одна дошла до того, что накинула на шею Зигфрида петлю из своих длинных бус и потянулась губами к его губам. И что тут прикажете делать? Сопротивляться? Убегать? Зигфрида спас от поругания Айвор, который ловко подцепил пальцем и снял с его шеи аркан из искусственного жемчуга и поцеловал его сам. Певичка по-кошачьи зашипела и согнула пальчики, будто выпуская когти. Айвор показал ей язык.
Зигфрид подумал, что, возможно, привлекает столько нежелательного внимания, потому что их столик просто стоит на самом видном месте, и это все прекратится, если отойти в тень. Поэтому он пересел за стойку бара, но и там не было спасения. Его обступили лихорадочно веселые мальчики с расширенными от кокаина зрачками и принялись тормошить и предлагать, надо думать, разные удовольствия, причем их не смущало ни то, что жертва не понимает их щедрых посулов, ни очевидное неудовольствие, которое она испытывала. Наконец появилось создание в небесно-голубом платье с длинным шлейфом, расшитом серебряными нитями, и тиаре из горного хрусталя в белокурых волосах или, вероятнее всего, парике. Оно что-то резко бросило мальчишкам, и те мгновенно исчезли, не смея спорить. Зигфрид благодарно кивнул, что оказалось ошибкой, потому что Хрустальная Тиара воспользовалась установившимся контактом и грациозно опустилась на опустевший барный стул рядом с ним.
— Никакого воспитания у этих паршивцев, — сказала она на весьма сносном французском. — Извините их, они просто взволнованы вашим присутствием, мы все взволнованы.
— Меня здесь по ошибке приняли за американского миллионера? — предположил Зигфрид.
— Вас приняли за великолепного представителя мужского племени, и в этом нет никакой ошибки, — нежно ответила Тиара, накручивая на пальчик локон. — Таких шикарных мужиков, как вы, в последнее время днем с огнем не найти. Должно быть, они все полегли на войне. Такие всегда гибнут первыми. Счастье, что война оставила нам вас.
— Откуда вы знаете, что я вообще был на войне? Может, отсиживался в тылу?
— О, я бы никогда в это не поверила. К тому же, вас выдают ваши волосы. Когда человек седеет с возрастом, волосы постепенно выцветают и становятся тусклыми. Такой яркий белый цвет, как у вас, получается, только если поседеть в молодости и за короткий срок. Мы это называем “Grabengrau”** Не знаю, как перевести. В общем, это седые волосы, которые молодые мужчины принесли с войны. — Помолчав в задумчивости, Хрустальная Тиара придвинулась ближе и сообщила интимным шепотом: — Кстати, меня зовут Марго.
Конечно, она была такая же Марго, как Зигфрид — Клеопатра, а значит, и ему не обязательно было представляться настоящим именем. Однако он подумал о том, что его имя вполне может сойти за псевдоним, и назвал его в ответ.
— О! — восхитилась Марго. — Зигфрид. Чудесно. Я не смогла бы придумать лучшего имени для вас, даже если бы была вашей матерью.
— Хотите чего-нибудь выпить? — предложил Зигфрид, вспомнив, что в таких заведениях барышень полагается угощать. Марго оказалась приятной собеседницей, к тому же, он заметил, что, пока она была с ним, к нему не лезли другие, а это уже было немалое облегчение.
— Вы ужасно добры. Глоточек шартреза, если можно.
Бармен налил ликера для Марго и коньяка для Зигфрида.
— Впервые вижу вас с Английской Красоткой, — заметила Марго. — Вы здесь, в Берлине познакомились?
— С кем?.. — не понял Зигфрид.
— С той дамочкой в чулках, которая вечно таскает за собой свору обожателей. Похоже, матушка не объяснила ей в свое время, что если девушка хочет, чтобы ее уважали, то она не должна выходить в свет в сопровождении больше чем одного кавалера.
Зигфрид догадался, что речь об Айворе. Ему было известно, что в этих кругах принято говорить в женском роде даже о тех мужчинах, которые сохраняют мужской облик, а Айвор его все же сохранял. Если представить гомосексуальный мир в виде глобуса, на одном полюсе которого находились бесспорно мужественные экземпляры вроде самого Зигфрида или, скажем, Генри Кендалла, а на другом — персонажи вроде Марго, то Айвор располагался где-то в районе экватора, дрейфуя, в зависимости от своего настроения, то севернее, то южнее.
— О, нет, мы вместе приехали из Англии, — ответил он.
— Она заставляет вас очень сильно страдать, — проницательно заметила Марго.
— Я не хотел бы это обсуждать.
— Но я вижу, что вам очень нужно это обсудить, однако не с кем. Вы слишком горды и не умеете говорить о своих сердечных муках, и это съедает вас изнутри. Ладно, если вы действительно не хотите поговорить с женщиной, которая знает жизнь, — как вам будет угодно. Позволю себе сказать напоследок только одно, — Марго ласково накрыла ладонью руку Зигфрида, лежащую на стойке, — она от вас без ума и сегодня будет ваша.
— С чего вы это взяли? — рассмеялся Зигфрид.
— Это же очень просто. У Английской Красотки есть глаза, и она видит, чего вы стоите. Вернее, она, конечно же, не в состоянии оценить все ваши уникальные качества, но она знает, что вы лев — красивый, сильный, дикий хищник, полный достоинства, которое ей так весело топтать. Кроме того, она видит, что в этом зале нет ни одной девушки, которая не мечтала бы о вас тайно или явно. Ее это... беспокоит. Если хотите вправить ей мозги, будьте немного галантнее с другими. Можем сыграть с вами в игру, будто мне удалось вас немного заинтересовать. Конечно, мне будет больно, — Марго сладко вздохнула, — играть, когда я хочу по-настоящему, но ради вас я готова.
Зигфрид невольно рассмеялся.
— Спасибо, Марго, но нет. Я не умею в это играть.
— Увы, настоящие мужчины никогда не играют, и в этом ваша беда. Этим и пользуются такие, как ваша Красотка. Вам следует поучиться. Она ведь по-другому не понимает. Она не умеет ценить вашу личность, но способна оценить вас как ценный трофей.
— Будет вам, что во мне такого уж ценного? Почему я так всех взбудоражил, а не, например, он? — Зигфрид указал на Генри.
— Он был у нас довольно популярен, — признала Марго, — пока не появились вы. Но что же делать, если рядом с вами он как перламутровая пуговица рядом с настоящей жемчужиной?
Зигфрид только пожал плечами, не слишком веря в искренность всех этих комплиментов. Он знал, что может нравиться, но никогда не воображал себя героем-любовником и кумиром берлинских трансвеститов.
— О, смотрите, — сказала меж тем Марго, — красивая английская леди идет сюда. Сейчас закатит вам сцену.
В самом деле, Зигфрид оглянулся и увидел пробирающегося к ним Айвора. Тот, впрочем, не опустился до того, чтобы устраивать сцены, а просто изящно прислонился к стойке рядом с Зигфридом, полностью игнорируя Марго, будто она была пустым местом, и спросил капризным тоном:
— Дорогой, тебе тут в самом деле очень весело? Ты будешь сильно против, если я предложу перебраться в другое место? Здесь скучновато: номера на немецком, непонятно, над чем все смеются и чему радуются, а больше заняться нечем.
— Никаких проблем, — ответил Зигфрид. — Для меня нет ни малейшей разницы, в каком именно притоне мы проведем эту ночь.
Он распрощался с Марго, которая понимающе покивала, мол, знаем-знаем, почему тебя на самом деле уводят, и они отправились дальше. Заведение, которое выбрал Айвор на этот раз, оказалось не таким шикарным, как первое. Оно располагалось в тесном подвальчике, интерьер был самый непритязательный, не было ни сцены, ни концертной программы, зато можно было танцевать, вернее, топтаться в обнимку в толпе таких же парочек и лапать друг друга, а заодно и симпатичных соседей. Если в первом кабаре соблюдался какой-никакой внешний декорум, то тут все откровенно прижимались друг к другу, щупали ширинки и целовались, а в темных углах и вовсе происходило какое-то подозрительное копошение.
Столиков в зале не было, и они расположились у бара.
Айвор уселся прямо на стойку и положил ногу на ногу, что соблазняло всех проходящих мимо потрогать его за щиколотку или за голень, обтянутую чулком. Айвор стыдливо отдергивал ножку, точно испуганная нимфа, но, едва наглец уходил, принимал ту же позу снова.
Генри к тому времени крепко выпил и решил сразиться в ристрестлинг*** с таким же нетрезвым здоровяком в тирольских замшевых штанах. Они утвердили локти на стойке и сцепились. Тиролец в борьбе рычал как медведь и пучил глаза. Генри демонстрировал британскую невозмутимость, только его рука от самого плеча мелко дрожала. Борьба шла, насколько мог судить Зигфрид, с переменным успехом. После какого-то из раундов Генри сбросил пиджак. Вид мышц спины, плеч и рук, вздувающихся под рубашкой и жилетом, привлек живое внимание посетителей притона, ибо признаки мужественности и силы были в чести и в этом заведении тоже, но все-таки Генри не снискал того успеха, на который рассчитывал, ибо пальма первенства опять принадлежала Зигфриду — необъяснимым образом и к его полному смущению.
Он не участвовал ни в каких молодецких состязаниях, сидел себе тихо над рюмкой шнапса, но его даже в самом темном углу бара находили и беспардонно клеились. Манеры здесь были более раскованные, чем в первом кабаре. Создание в потрепанном вечернем платье и боа из страусовых перьев, призванном замаскировать кадык, непринужденно обняло Зигфрида со спины, ткнулось острым подбородком в его плечо и что-то прошептало ему на ухо соблазнительным хриплым шепотом.
— Прошу прощения, но я не говорю по-немецки, — устало повторил Зигфрид по-французски фразу, которую произнес уже не меньше десятка раз.
Однако Страусовое Боа тут же перешло на французский, пусть и не настолько грамматически правильным и не с таким хорошим прононсом, как у Марго:
— Пригласи девушку на танец, герой.
— Я не умею танцевать, — соврал Зигфрид. В действительности, его скромных навыков, включавших простенький медленный фокстрот, было достаточно для этого места, но танцевать, тем более, с этим существом он не собирался.
— Как? Совсем? Я тебя научу, — Страусовое Боа схватило его за руку и потянуло из-за стойки. Зигфрид уперся, и Боа прибавило: — Не волнуйся, это бесплатно.
— Зигфрид? — окликнул его Айвор. — У тебя не найдется огоньку?
Зигфрид зажег спичку, и Айвор, чтобы прикурить, по-змеиному подполз к нему по стойке, не обращая внимания на лужицы пролитого пива и других не особенно благородных напитков.
— Мне кажется, — изрек он по-французски, чтобы Боа точно услышало и осознало, — что ты слишком хорош для всей этой швали.
Произношение у него было безупречное. Французский язык входил в число важнейших светских навыков, поэтому родители Айвора, надо думать, приложили немалые усилия, чтобы как следует научить ему свое музыкально одаренное чадо.
— Не скреби потолок, царица Египта, — посоветовало Айвору Боа. — Сейчас в глаза тебе плюну — краска потечет.
— Проститутка старая, — фыркнул Айвор, гневно выпрямившись.
Рядом сразу нарисовался Бобби и приобнял Айвора, давая понять, что объект под защитой.
— Мальчик, уйми свою мать, она пьяна, — велело ему Боа, но Бобби французского не знал вовсе и только захлопал глазами.
Эта пикировка привлекла внимание остальных завсегдатаев. Поединок Генри и тирольца окончательно перестал кого-либо занимать, словесная баталия Айвора и Страусового Боа оказалась гораздо интереснее. Подружки и соперницы Боа тоже в нее включились, и поднялся жуткий вульгарный гвалт, сопровождаемый экспрессивными жестами и угрозами.
— Что происходит? — спрашивал Бобби Зигфрида, растерянно вертя головой. — Это они тебя не могут поделить?
Зигфрид чувствовал себя так, будто уже умер и попал в ад. В глазах всех этих существ ему, наверное, следовало гордиться собой, ведь сыр-бор разгорелся действительно из-за него, но он не мог смотреть их глазами и молча погибал от стыда и отвращения. Что, интересно, сказал бы Роберт Грейвс — тот самый старина Роберт, который так забеспокоился из-за душевного и интеллектуального состояния Зигфрида, увидев его в компании Айвора в доме Эдди Марша, — если бы обнаружил его в эту самую минуту в берлинском притоне? Что сказали бы все его друзья? Он не мог поверить, что все это действительно происходит с ним. Впрочем, это был лейтмотив всей его жизни с тех пор, как он сошелся с Айвором, — удивление: “Неужели это я?”
Развязка наступила, когда Айвор исчерпал словесную аргументацию и попросту облил Страусовое Боа пивом из стакана, забытого кем-то на стойке. Генри и Бобби решительно вмешались, схватили его вдвоем и потащили на выход, понимая, что шутки кончились и сейчас начнется настоящее смертоубийство. Зигфрид с облегчением унес ноги следом за ними.
Айвор был на седьмом небе от счастья. В Лондоне, где он был Айвором Новелло, он себе такого не позволял, но в Берлине, где его знали просто как La Belle Anglaise****, он мог наконец-то окунуться в самую грязь и барахтаться сколько влезет.
— Мальчики, — объявил он, повиснув на Зигфриде, — среди нас есть драгоценность, за которой необходимо следить в оба. Я вмешался как раз в тот момент, когда та тварь вцепилась в нашего Зигфрида и пыталась утащить в уголок. Вообразите только это.
— Может быть, Зигфриду на самом деле хотелось в уголок? — предположил Генри.
— Наверное, хотелось, но не с той тварью. Правда, милый? — Айвор закинул руки Зигфриду на плечи. — Лучше не отходи от меня ни на шаг, милый, иначе тебя тут просто сожрут заживо.
Они зашли в третье заведение, во всем похожее на предыдущее. Здесь тоже танцевали и обжимались, и Зигфрид опять вызвал некоторый ажиотаж, но на этот раз Айвор обвился вокруг него и злобно смотрел на каждого, кто находил в себе достаточно бестактности, чтобы попытаться приблизиться.
— Ах, до чего великолепно, — шептал он на ухо Зигфриду, — отхватить лучшего мужчину в этом городе. Посмотри только, они готовы в очередь выстроиться. И это они еще не знают, что у тебя в штанах. Как мне нравится твое высокомерие! Они все для тебя просто не существуют, правда? О да, ты уйдешь со мной и будешь трахать меня так, что у меня глаза на лоб вылезут.
Генри убедился, что от Айвора ему сегодня ничего не светит, и подцепил сразу двух мальчишек, подобрав их, похоже, по принципу контраста — один был розовощекий ангелочек с развившимися белокурыми кудряшками, а второй — высокий жилистый цыганенок. В конце концов он отправился с ними куда-то в нумера, потому что “Адлон” был слишком приличным местом, чтобы привести туда такую свиту.
Зигфрид, Айвор и Бобби вернулись в отель втроем. По дороге Айвор сделал остановку, чтобы отсосать Зигфриду в подворотне, встав коленями на свою шубу.

* Принц Филипп Гессенский - один из возлюбленных Зигфрида Сассуна.
** Окопная седина (нем.)
*** В те годы так назывался армрестлинг.
**** Английская красавица (фр.)

Глава 11
Обручальное кольцо

Генри Кендалл уехал в Лондон на два дня раньше, чем они все собирались, недовольно объяснив, что ему что-то стало скучно. Если Айвор и распознал завуалированный упрек в свой адрес, то не подал виду. Теперь они с Бобби не нуждались в Генри даже в качестве провожатого, потому что успели освоиться в Берлине сами и радостно таскали Зигфрида по своим любимым местам.
— Как хорошо, что мы снова втроем, правда? — блаженствовал Бобби.
Айвор воспылал к Зигфриду новой страстью, и это было похоже на второй медовый месяц — на макабрический медовый месяц. Зигфрид все не мог оправиться после своих унижений, в нем бродили, не находя выхода, ярость и ненависть, но все-таки Айвор отдавался ему, опускался перед ним на колени, позволял связывать себе руки, приматывать их к изголовью кровати и потом делать с собой, беспомощным, все, что заблагорассудится, и больше ему был никто не нужен, во всех этих хваленых кабаре и клубах он больше ни на кого не смотрел и был занят только тем, что отгонял от Зигфрида назойливых мальчиков. Зигфрид так и не понял, чему он обязан возвращением благосклонности, — тому ли, что стал смиренным и удобным, как Бобби, ничего не требовал и ни в чем не упрекал, или, как предсказала давеча мудрая Марго, Айвор почувствовал конкуренцию, и это заставило его дорожить своим авантажным обожателем, знаменитым поэтом и героем войны. В любом случае, ни одна из этих причин не делала Зигфриду чести.
Наконец настала пора уезжать. Айвор и Бобби в детском восторге накупили порнографических журналов и наборов открыток, искусственных фаллосов и прочих сувениров в том же духе.
— Хоть бы подумали, какой вид вы будете иметь на таможне, когда вас попросят открыть чемоданы, — сказал им Зигфрид.
Айвор и Бобби с неподдельным беспокойством переглянулись. Привыкнув к берлинской вседозволенности, они, похоже, забыли, что за пределами этого волшебного царства расстилается большой и недружелюбный к ним мир.
— Дорогой, — раздумчиво промолвил Бобби, — мне кажется, нам лучше положить все это к тебе...
— Вот спасибо! — воскликнул Айвор.
— Но ты вспомни, тебя никогда не досматривают на таможне. Ну, попросят открыть один чемодан для порядка, но в вещах не копаются. Кстати, Зигфрида, наверное, тоже не досматривают.
— Нет уж, Зигфрид — национальное достояние, мы не можем так играть его репутацией, история нам этого не простит, — Айвор обреченно вздохнул. — Давай все в мой багаж.
И они с головой ушли в процесс маскировки компрометирующих сувениров. У Айвора была при себе папка с нотами (он репетировал с Генри в музыкальном салоне “Адлона”), и журналы с открытками изобретательно разместили между нотными листами. Договорились, что папку Айвор во время досмотра возьмет в руки, а если таможенники вдруг с чего-то проявят к ней настойчивый интерес, то выбросит в море. Искусственные фаллосы рассовали по шляпным коробкам и прикрыли, собственно, шляпами или, если размер позволял, спрятали в ботинки. Веселились при этом как дети малые. Был также план спрятать часть этого добра в корзинки, в которых путешествовали болонки, но от этой идеи пришлось отказаться, после того как Чимми выкопал из-под своей подстилки фарфоровый хрен вызывающего цвета и принялся с ним играть, и возникло закономерное опасение, что он или любой из его собратьев может повторить этот номер на таможне.
Зигфрид тоже сделал одну покупку в Берлине. В антикварной лавочке он нашел прекрасное кольцо в стиле art nouveau из серебра с лунным камнем. Серебряный обод имел прихотливую текучую форму, будто был расплавлен жаром. Это кольцо подошло бы как женщине, так и мужчине. Зигфрид предназначил его Айвору, возможно, на грядущее Рождество.

Вечером долгого и суматошного дня, посвященного последним сборам и лихорадочному прощанию с городом, они заняли свои купе в парижском экспрессе.
После всей вокзальной суматохи, погрузки и пересчета по головам болонок, распаковки вещей, нужных в дороге, наступившие тишина и покой стали сущим блаженством. Поезд мчался через темноту, дождь и хлопья мокрого снега. В купе царил волшебный уют — вагон успокаивающе качался, мягко светила лампа под светло-зеленым тканевым абажуром, сквозь отверстия в переборках поступал теплый воздух. Айвор лежал на диване, удобно вытянув ноги, и читал французский роман. Зигфрид просто был рядом с ним, наслаждаясь этой картиной, запахом духов и даже концентрированным сигаретным дымом, обволакивающей негой его присутствия. Они находились наедине, в тишине и покое, поезд мягко качал их, как в колыбели, и невозможно было придумать ничего сладостнее и интимнее, нежели ночь в купе вдвоем.
Но вдруг Айвор захлопнул книгу, загасил окурок и объявил:
— Сегодня я буду спать с Бобби.
Соблюдая их договоренность (ничего не требовать, даже ни о чем не просить), Зигфрид бесстрастно ответил:
— Ну что ж, спокойной ночи.
Но когда за Айвором закрылась дверь, он упал ничком на диван и спрятал голову под подушкой в бархатном чехле, корчась от бессильной ревности и жажды обладания. Было нечто безумно несправедливое в том, чтобы так сильно стремиться к кому-то и не получать желаемого, нечто даже противоестественное, ведь силы судьбы не должны быть настолько немилосердны и погружать человека в ад при жизни. Такого просто не должно быть под солнцем. Если хоть один человек на земле несчастен так отчаянно, это может привести к концу света. “Пожалуйста, Айвор, — заклинал про себя Зигфрид, напрягая всю силу воли в безумном стремлении изменить ход вещей, — вернись сюда. Просто вернись сюда и будь со мной”.
Должно быть, его желание было достаточно сильно, чтобы ему удалось это чудо. Вдруг раздался деликатный вкрадчивый стук в дверь, и в купе заглянул Айвор, уже в халате поверх пижамы.
— Дорогой, ты еще не уснул? Я забыл у тебя книгу.
Зигфрид не удержался от улыбки, сразу заподозрив, что это просто предлог (будь Айвору в самом деле нужна книга и ничего больше, он бы отправил Бобби), но церемонно встал, взял с дивана забытый роман и принес Айвору. Как и следовало ожидать, Айвор не спешил уйти и продолжал подпирать дверной косяк.
— Чего ты смеешься?
— Да так. Представил себе, как ты читаешь, чтобы скоротать время, пока Бобби старается.
Айвор укоризненно нахмурился, но рука его в это время рассеянно теребила узел на поясе халата.
— Я вообще-то могу читать до или после.
— Не могу не заметить, — Зигфрид приблизился к нему вплотную, вынуждая теснее прижаться к косяку, — что в постели со мной тебе обычно не до чтения.
— Как странно, что литератор столь пренебрежительно относится к чтению.
— Мое пренебрежение направлено вовсе не на чтение, — Зигфрид забрал книгу и бросил назад на диван, затем обвил рукой талию Айвора и утянул его в купе, прикрыв дверь. — Ну ладно, Айвор, по-моему, самое время признать, что ты хочешь спать со мной, а вовсе не с Бобби.
— Мне ужасно стыдно, — Айвор бурно вздохнул то ли в порыве раскаяния, то ли от удовольствия, когда Зигфрид принялся целовать его шею и плечи, распахнув ворот пижамной куртки, — что я совсем-совсем не уделяю ему внимания.
Зигфрид опустился на диван и привлек его к себе на колени.
— Это очень трогательно, что ты так совестлив, однако давай пойдем еще дальше и признаем, что суть твоих отношений с Бобби давно уже изменилась. Совесть сразу перестанет тебя мучить.
— Что значит “изменилась”? — возмутился Айвор. — Я люблю Бобби и никогда его не брошу, даже не мечтай.
— Я не говорю, что ты должен бросить его совсем, — Зигфрид героическим усилием проигнорировал слово “люблю” в адрес Бобби, хотя кулаки на мгновение сжались сами собой. — Пусть он останется рядом с тобой в качестве друга, ангела-хранителя, мамочки, нянюшки, незаменимого дворецкого — кого угодно, — перечислял он, гладя и целуя руки Айвора. — Пусть он даже живет в твоем доме по-прежнему, я понимаю, что ты без него не обойдешься. Просто пора перестать думать, что у тебя есть какие-то обязательства перед ним. — И с этими словами он попытался аккуратно снять с пальца Айвора обручальное кольцо, но тот был начеку и сжал кулак.
— Бобби, — заявил он упрямо, — это моя любовь, самый главный человек в моей жизни. Я собираюсь состариться и умереть рядом с ним.
— Если бы он был твоей любовью, ты был бы сейчас с ним, а не со мной.
— Спасибо за этот разговор, я понял, что должен преодолеть свою слабость к тебе, — Айвор хотел встать, но Зигфрид удержал его на диване.
— Свою чувства ко мне ты называешь “слабостью”, а чувства к Бобби — “любовью”? Хватит, Айвор. Бобби — симпатичный, мягкий, уютный коврик для ног, но, по-моему, я уже выдержал все твои экзамены и показал, что могу превзойти его и в этом отношении тоже. — Зигфрид попытался силой разжать его кулак, чтобы снять пресловутое кольцо.
— Отпусти! Мне больно! — воскликнул Айвор, но Зигфрид как тисками сжал его кисть, выкручивая хрупкие пальцы, насильно разжимая их.
Подумать только, он отдал ради Айвора так много — свои принципы, свое достоинство, душу вручил ему как дьяволу, а Айвор не может ради него пожертвовать даже этой смехотворной побрякушкой, символом несуществующего брачного союза.
— Пусти меня! Что ты делаешь? Ты сломаешь мне руку! — кричал Айвор, но почему-то ему не приходил в голову самый простой путь избежать боли — сдаться, да и все.
Громко хрустнул какой-то сустав. Их сцепившиеся кисти были горячими и скользкими от пота.
В купе ворвался Бобби. Его неглиже тоже было довольно элегантным — пижама в красную шотландскую клетку и серый халат из рытого бархата.
— Что происходит? Зигфрид, что ты творишь?!
— Катись отсюда, — бросил Зигфрид через плечо.
— Ты с ума сошел! Отпусти его!
— Бобби, я тебя последний раз предупреждаю: исчезни немедленно или получишь.
Но Бобби отказал всякий инстинкт самосохранения, потому что он не просто не ушел, как ему советовали, а вцепился в плечи Зигфрида и попытался оттащить его от Айвора. Зигфриду пришлось выпустить руку Айвора в тот самый момент, когда он уже почти скрутил прочь кольцо, болтавшееся на последней фаланге пальца, чтобы встать и отправить Бобби в нокаут. Он немного не рассчитал силу удара и не учел, что дверь купе просто прикрыта, а не закрыта плотно. Бобби врезался в нее спиной, она распахнулась, и он вывалился в коридор, ударился об стену стену и с грохотом растянулся на полу.
Айвор душераздирающе вскрикнул и кинулся поднимать его. В коридоре захлопали двери купе, выглядывали заспанные физиономии пассажиров, на разных языках спрашивающих, что стряслось. Подбежал испуганный проводник.
— C'est bon, — принялся объяснять ему Айвор, пока они вдвоем поднимали Бобби с пола. — Le train a basculé si fort. Mon ami a perdu l'équilibre…*
Едва ли проводник поверил хоть единому слову, но, поскольку не в его полномочиях было доискиваться до правды, ограничился тем, что спросил, нужен ли врач. Айвор согласился, что непременно нужен. Зигфрид в купе раздраженно закатил глаза. Право, с Бобби не произошло ничего такого, что требовало бы медицинского вмешательства, но, похоже, эти малахольные ребята даже в детстве никогда не дрались.

Айвор, как и собирался, провел ночь в купе с Бобби, но едва ли эта ночь, наполненная заботами о раненом, была очень романтической.
На следующий день они уже прибыли в Париж. Айвор и Бобби казались немного притихшими. У Бобби физиономия вся распухла и демонстрировала богатейшую палитру красок, просто все цвета радуги и их оттенки, и он стыдливо поднимал воротник и наматывал шарф повыше. Но, несмотря на это, они все дружно отправились на поздний завтрак в Кафе де Пари, перед тем как вернуться на вокзал и сесть на поезд, следующий в Кале.
В кафе Зигфрид отлучился в уборную. Когда вернулся, Айвор и Бобби были вовлечены в какое-то горячее обсуждение, сблизив головы, будто заговорщики.
— ...Что еще должно произойти, чтобы ты наконец понял?.. — успел расслышать Зигфрид сердитый голос Бобби, прежде чем оба заметили его и умолкли.
— Вы никак ссоритесь, мальчики? — поинтересовался Зигфрид, опустившись на стул.
— Да, немного, — спокойно ответил Бобби. — Айвор, как обычно, сам не знает, что ему нужно. Только что изъявил желание задержаться в Париже, потом передумал.
— Я должен быть в Лондоне к началу репетиций, — колебался Айвор.
— Дорогой, — настаивал Бобби, — тебе ведь даже не платят за то, что ты с ними со всеми возишься. По контракту ты обязан просто предоставить партитуру. Ты ее предоставил уже давно, вот и успокойся.
— Я бы успокоился, если бы на афишах значилось: “Музыка неизвестного автора, творчески улучшенная нашим замечательным дирижером”. Но сдается, что Шарло** собирается напечатать на афише мое имя, так что мне небезразлично, что они сделают с музыкой.
— Ничего страшного не случится, если ты всего один раз в жизни махнешь на все рукой. Побудь немного в Париже, раз тебе так хочется, развейся. Зигфрид, ты ведь останешься с ним?
— Конечно, — ответил Зигфрид, немного озадаченный.
— Ну вот, Айвор, видишь, — резюмировал Бобби. — Зигфрид будет с тобой. Вы отлично проведете время.
— А ты сам разве не останешься? — насторожился Зигфрид. Он сам не знал, почему, но все это показалось ему странным.
— Я думаю, — заметил Айвор, — что с таким лицом Бобби лучше поскорее вернуться домой.
Возникла неловкая пауза. До сих пор они не обсуждали ночное происшествие в поезде и все сообща делали вид, будто ничего не случилось.
— Ну что ж, — сказал наконец Зигфрид, — Бобби, мне очень жаль, я погорячился и все такое прочее. Но ты не можешь отрицать, что я предупредил тебя, и не один раз.
Бобби только криво улыбнулся и тут же зажмурился от боли и схватился за распухшую щеку.
После завтрака Айвор и Зигфрид проводили Бобби на вокзал и посадили в поезд вместе с болонками. Айвор был непривычно подавленным и серьезным.
— Ни о чем не думай, — сказал Бобби, обнимая его на прощание. — Развлекайся. Я обо всем позабочусь.
— О чем он должен позаботиться? — спросил Зигфрид, когда поезд уже тронулся, а они вдвоем остались на перроне.
— О собаках, — ответил Айвор. — Надеюсь, он в самом деле справится один со всеми малышами сразу. Я немного беспокоюсь, как все пройдет в дороге, они такие непоседы. — Он взял Зигфрида под руку. — Отведешь меня в Лувр? Или еще куда-нибудь, на твой выбор?
В Лувре Айвор снял перчатки, и Зигфрид заметил, что источник ночного раздора — обручальное кольцо — исчез. О нем напоминал теперь только белый ободок у основания пальца. Значило ли это, что состоялся, так сказать, развод? Этим могла объясняться и меланхолия Айвора, и необычная решимость Бобби, у которого, видимо, после удара наступило просветление в голове и он пришел относительно своих отношений с Айвором к тем же выводам, что и Зигфрид. Не случайно Бобби оставил их вдвоем в Париже, городе влюбленных.
Зигфрид не стал ни о чем спрашивать. Особенной радости он не ощутил. Скорее, нарастало необъяснимое чувство тревоги. Но, вероятно, тревога, недоверие и предчувствие неприятностей будут теперь его постоянными спутниками в отношениях с Айвором. Никакие радости не смогут изгладить из памяти все плохое, что уже случилось, — оргию в Ред Руфс, унизительное сидение в засаде в “Адлоне”, еще более унизительное ожидание под дверью номера Айвора, их объяснение, в котором Зигфрид проявил себя таким жалким и безвольным, и многое, многое другое.
Что же приобрел Зигфрид такой ценой? Изобретательные любовные утехи и сердечного друга с обольстительной наружностью. Больше ничего. В залах Лувра красота Айвора казалась ужасно банальной. Такие идеально правильные лица с сияющей матовой кожей изображают на конфетных коробках или журнальной рекламе всяческой галантереи. Но Зигфрид все равно смотрел на него, изнемогая от любви, как подросток.
Магия истинной банальности в том, что она находит путь к любому сердцу. Все мы восприимчивы к ней совершенно одинаково, даже самые образованные, интеллектуальные, утонченные и неземные. Это как бацилла, которая может прицепиться к любому. Единственная возможность избежать заражения — не соприкасаться с его источником. Закрыть глаза, заткнуть уши и убегать со всех ног.
В отеле Зигфрид надел на безымянный палец Айвора кольцо с лунным камнем, и тот не возражал, напротив, страшно обрадовался, рассыпался в благодарностях и похвалах вкусу Зигфрида, и, разумеется, довольно скоро они оказались в постели. Посреди обычного для таких ситуаций лепета (вроде “о, да”, “пожалуйста, не останавливайся”, “вот так хорошо, еще, еще”) Айвор вдруг выдал:
— Ты такой… настоящий. С тобой я живу в полную силу, а с другими — наполовину.
Зигфриду не понравилось сожаление, которое слышалось при этом в его голосе. Будто бы Айвор знал, что, при всех своих достоинствах, его любовник все равно обречен.

Они провели в Париже неделю, и все это время было посвящено преимущественно развлечениям — походам в театры и варьете, рестораны и ателье, в которых Айвор оставил целое состояние. В этой погоне за удовольствиями Зигфриду чувствовалось что-то лихорадочное и отчаянное. Так наслаждаются жизнью напоследок.
— Что ты задумал? — спросил он как-то раз. — Ты ведь задумал что-то, признавайся.
У Айвора дрогнули ресницы, и он устремил на Зигфрида странный взгляд, лукавый и жестокий. Просто дразнил, или у него действительно что-то было на уме?
— Видит бог, я убью тебя, — устало сказал Зигфрид, — если ты опять что-нибудь выкинешь.
— За что же меня убивать? — жалобно спросил Айвор, опустился на колени и принялся расстегивать его брюки. — Ведь я хорошо себя веду уже столько времени...

Наконец они выехали в Кале, оттуда на пароме в Дувр. Таможенный досмотр был пройден благополучно. Как и предсказывал Бобби, в багаже Айвора никто не копался, и берлинские покупки не были обнаружены.
Вечером того же дня они были уже в Лондоне. Зигфрид доставил Айвора домой, где ждал Бобби (чья физиономия почти зажила, осталось лишь несколько пожелтевших бледных синяков), а сам отправился к себе на Тафтон-стрит.
Он сразу же пожалел о том, что оставил Айвора, и едва спустился в лифте, как сразу испытал сильнейшее искушение вернуться. Но он не был дома уже столько времени, нужно было разобрать счета, просмотреть почту, разузнать новости.
Все же из дома от позвонил Айвору, но телефонистка сообщила, что номер не отвечает. Это ничего, постарался убедить себя Зигфрид, это ничего, они, наверное, просто отправились куда-нибудь праздновать возвращение Айвора и вручать сувениры. И все-таки ночью он не спал, борясь с искушением звонить снова и снова, каждые пять минут.
Утром он бросился в квартиру на Стрэнде, но только для того, чтобы долго и совершенно тщетно звонить в дверь.
И началась агония. Он являлся сюда каждые полчаса, как по расписанию, а в промежутках звонил по телефону, уже понимая, что все бесполезно, никто не ответит. Повторялась история с бегством в Берлин, только теперь уже Зигфрид не получил никакой записки. Айвор и Бобби просто исчезли.
Так прошло несколько дней.
Обращаться к Эдди Маршу снова с той же проблемой — это уже был верный способ выставить себя идиотом, и Зигфрид решил, что пойдет на это только в самом крайнем случае. Пока же можно было попробовать разговорить кого-то еще из окружения Айвора. Зигфрид понятия не имел, где их всех искать, он даже имена их плохо помнил, но, подумав, решил заглянуть в бар на Пикадилли, в который часто сопровождал Айвора прежде. Это было одно из излюбленных мест театральной богемы, и там можно было легко встретить кого-нибудь, хоть того же Ноэла Кауарда.
В самом деле, стоило Зигфриду расположиться за стойкой, как он тут же увидел смутно знакомое лицо. У другого края стойки сидел над стаканом портера высокий, тонкий, темноволосый и очень красивый большеглазый мальчик. Имени Зигфрид не помнил, но, судя по тому, что юноша тоже поглядывал на него, явно узнав, они правда были знакомы. Зигфрид приветственно кивнул, и юноша тут же вскочил и обогнул стойку. Глядя, как он приближается, Зигфрид вдруг вспомнил, кто это такой.
— Глен! Вот это встреча.
— Я страшно рад, что она произошла, сэр, и что вы не забыли меня, — просиял Глен. — Похоже, судьба дарит мне второй шанс пообщаться с вами. С тех пор, как мы встретились у Констанс, я не мог себя простить за то, что познакомился с Зигфридом Сассуном, а запомнил только то, как он… ну… увел Айвора.
— Надеюсь, вы не возненавидели меня, — Зигфрид на мгновение отвел взгляд.
— Я благодарен вам, — признался Глен. — Не знаю, чем бы это кончилось, если бы не вы. Мне сейчас безумно стыдно вспоминать о том, как это было. Я был такой безмозглый, такой желторотый, такой смешной…
— Вы были влюблены.
— Я был помешан. Мне кажется, я никогда в жизни больше никого не полюблю. Он не просто разбил мне сердце, он сделал из него яичницу-болтунью и сжег на сковороде.
Собственное сердце Зигфрида в эту самую минуту обугливалось на той же сковороде, но все-таки он невольно улыбнулся неожиданному сравнению.
— Человеческое сердце горит, но не сгорает, Глен. Предлагаю выпить за это.
По просьбе Зигфрида бармен принес бутылку “Моэта” в ведерке со льдом.
— О боже мой, — ахнул Глен.
— Мы ведь не станем пить пиво за ваше счастье в любви, юноша? — подмигнул Зигфрид.
Смущенный до порозовевших кончиков ушей Глен нерешительно взял бокал.
— Могу я спросить?.. — начал он. — Айвор и вы… Ведь уже все кончено?
Зигфрид на мгновение заколебался. Остатки рассудка требовали признать очевидное прямо сейчас, когда вопрос поставлен так прямо беспристрастным очевидцем, но что-то в нем продолжало сопротивляться, цепляться за прежние узы и молить о продолжении пытки.
— Ну конечно, — не дожидаясь Зигфрида, Глен ответил сам себе, — глупый вопрос. Все кончено, если он уехал в Америку, а вы тут.
— Он уехал в Америку? — переспросил Зигфрид и отпил шампанского, но проглотить смог лишь с усилием, потому что горло сжал спазм. — Я этого не знал.
— На днях, — подтвердил Глен.
— А вы-то откуда знаете?
— О, об этом даже в газетах писали.
— Вот как? Боюсь, я не очень внимательно читаю светскую хронику.
— Я тоже ее не читаю, — рассмеялся Глен. — На самом деле, об отъезде Айвора я узнал потому, что меня пригласили играть в “Водовороте”. Вы знаете эту модную пьесу? Роль была предложена Бобби, но Айвор неожиданно увез его с собой. Срочно понадобился другой актер, и Констанс протащила меня. Сегодня я получил роль. Вот так. Вы первый, кому я об этом рассказал, даже мои родители еще не знают.
— Поздравляю, — Зигфрид растянул губы в улыбке. На искусанной нижней губе образовалась трещинка, и он, морщась, вытянул из кармана платок и промокнул капельку крови. — Вам нравится “Водоворот”?
Глен воровато огляделся по сторонам, убеждаясь, что старлетки, сплетничающие за столиками, не подслушивают, и наклонился к нему:
— Если честно, глупейшая пьеса. Но это все-таки Уэст-Энд, сенсационная постановка и большая роль. Может быть, меня заметят и это станет началом чего-нибудь. Начинающим выбирать не приходится. Могу я пригласить вас на свой дебют?
— С удовольствием посмотрел бы, как вы играете, но только не в “Водовороте”. Пригласите меня на какую-нибудь хорошую пьесу.
— В хороших пьесах я пока играю только в Оксфорде, — опечалился Глен.
— Как раз собирался наведаться в Оксфорд. Там живет мой старый друг, давно пора его навестить. Так что дайте знать, когда в Плейхаусе будет идти что-то стоящее. — Зигфрид положил на стойку купюру. — К сожалению, должен вас оставить, Глен. Допивайте шампанское и закажите еще бутылку. Напейтесь до поросячьего визга — и завтра проснетесь другим человеком, помяните мое слово. Удачи в “Водовороте”.

Оставив позади Глена, удивленного таким неожиданным завершением разговора, Зигфрид устремился в свой клуб и принялся прочесывать прессу в библиотеке. Наконец во вчерашнем Evening Standard ему в самом деле попалась заметка, сообщающая населению Соединенного Королевства важнейшую новость о том, что мистер Айвор Новелло 19 декабря взошел на борт трансатлантического лайнера “Маджестик” в Саутгемптоне, дабы плыть в Нью-Йорк. Основной целью путешествия были заявлены съемки в фильме, которые, впрочем, должны были начаться только в феврале, но мистер Новелло решил прибыть загодя, дабы подготовиться к роли. Спутник мистера Новелло в заметке не упоминался, как и подлинные причины, подтолкнувшие звезду к скоропалительному отъезду за океан.
Что ж, Америка — не Берлин, разыскать Айвора там будет гораздо сложнее. Зигфрид, впрочем, надеялся, что сумеет удержаться от любых попыток. Если этот мальчишка Глен справился с несчастной страстью, неужели не сможет он?
Он сам сказал, что человеческое сердце горит, но не сгорает, а он всегда говорит то, что действительно думает.

* “Все хорошо. Поезд слишком качался. Мой друг потерял равновесие” (фр.)
** Андре Шарло - французский импресарио, постановщик успешных ревю на лондонской сцене.

Эпилог
В каюте трансатлантического лайнера “Маджестик” Бобби помогал Айвору одеться к обеду. Он тешил себя мыслью, что, помимо очевидного удовольствия раздевать Айвора, существует еще тайное, известное только ему удовольствие — одевать его. Бобби испытывал почти эротическое наслаждение, когда вдевал запонки в петли или пропускал сверкающую галстучную ленту под накрахмаленным воротничком. Когда делал Айвора еще красивее.
— Я так благодарен тебе, — сказал он, — что ты меня послушал. Ты знаешь, я никогда не мешаю твоим развлечениям, но это давно уже перестало быть развлечением.
— Именно поэтому мне так нравилось... — вздохнул Айвор.
— Это уже становилось просто опасным. Где-то начиная с того момента, когда мы ездили в Ред Руфс, я боялся за тебя каждый день. Не представляешь, чего мне стоило оставить вас вдвоем в Париже. Я решился на это, только потому что не было другого выхода, мне нужно было спокойно подготовить наш отъезд. Но я все время сходил с ума от мысли: вдруг произойдет что-то ужасное? Только сейчас я наконец-то спокоен и смогу нормально уснуть ночью.
— Дорогой мой Бобби, — засмеялся Айвор, — только вспомни, первое время ты сам был не лучше. Помнишь, как ты закатил дикую сцену на Пикадилли среди ночи, и нас забрали в участок? А как ты целился в меня из браунинга?
— Я бы никогда этого не сделал, — энергично помотал головой Бобби. — Мне ведь ничто не мешало выстрелить, но я не выстрелил.
— Ручаюсь, ты просто не умел.
— Я не мог причинить тебе зло.
— Не знаю, не знаю. Лодыжку я по твоей милости сломал.
— Ты сам загремел с лестницы, когда увидел браунинг. Я не снимаю с себя ответственности, в конце концов, браунинг был мой, но все-таки упал ты без какой-либо помощи с моей стороны, просто потому, что ты такой маленький трусишка и мужчины, доведенные до отчаяния, развлекают тебя лишь до определенной стадии. Давай будем справедливы и признаем это.
Эти воспоминания не доставляли Бобби ни малейшего удовольствия. Да, поначалу он был ничем не лучше Зигфрида Сассуна. Но у него хватило ума сделать выводы и научиться принимать во внимание что-то, кроме собственного эго. И он был вознагражден за это.

Два года назад Айвор вдруг захотел послушать “Кавалера розы”, и они отправились в Ковент Гарден и расположились в ложе Эдди Марша, где оказались совсем одни.
— Разве никого больше не будет? — удивился Бобби.
— Тебе скучно со мной вдвоем? — очень правдоподобно опечалился Айвор.
— Ты же знаешь, что нет. Просто это так странно...
Возможность провести с Айвором вечер наедине — не в постели, а просто занимаясь чем-то вместе, например, слушая оперу, — была слишком редким счастьем.
Когда заиграла увертюра и в зале погас свет, они соединили руки на подлокотнике кресла.
— Ты помнишь, — спросил Айвор, — как мы познакомились в этой самой ложе?
— Еще бы.
— Четыре года прошло, можешь себе представить? Скажи мне правду, ты мог бы поверить тогда, что пройдет четыре года, и мы опять будем сидеть здесь и держаться за руки в темноте? Тогда нам это казалось просто приключением на одну ночь.
— Для тебя-то, наверное, так и было, — не стал спорить Бобби.
— Неужели для тебя нет?
— Я сразу понял, что ты моя судьба, как бы там ни было. Хотя… — Бобби вдруг осекся.
— Что?
— Ничего. Просто чуть не ударился в философствования.
Айвор слегка подтолкнул его локтем.
— Хочу послушать, как ты философствуешь.
— Я просто подумал, — Бобби облизнул губы, подыскивая слова, — что когда люди говорят это “как бы там ни было”, они обычно на самом деле ждут только хорошего и не готовы к самому плохому. И я тоже не был готов. Но сейчас, после всего, через что нам пришлось пройти, я уже все знаю и готов. И снова могу повторить: ты моя судьба, как бы там ни было.
Они замолчали. На сцене продолжалась галантная сцена между двумя женщинами, одна из которых была переодета юношей.
— Мне что-то надоело здесь, — вдруг сказал Айвор. — Может, пойдем?
“Ну конечно, Айвор, — подумал Бобби, — ну конечно. Наверное, ты и правда собирался провести этот вечер со мной в опере, но хватило тебя только на двадцать минут. Сейчас мы пойдем в “Савой” или в “Пятьдесят на пятьдесят”, повеселимся, и ты там познакомишься с кем-нибудь новеньким, кого не знаешь вот уже четыре года”. Он ничего из этого не сказал вслух, но всем же был спущен с небес на землю слишком бесцеремонно и вышел из ложи следом за Айвором, хмуро глядя себе под ноги.
— Так значит, я твоя судьба? — спросил Айвор. — И ты хочешь, чтобы так было всегда? Ты будешь любить меня, даже когда я стану старым и некрасивым?
— Я думаю, что ты даже состаришься красиво, — отозвался Бобби, по-прежнему избегая смотреть на него. — К тому же, мы с тобой одного возраста, и я наверняка буду выглядеть еще хуже. — “И ты давно уже избавишься от меня к тому моменту, — договорил он про себя. — Так что какая тебе разница, буду ли я любить тебя? Я-то буду, но что с того?”
— Бобби?
— Чего?
— Посмотри на меня.
Бобби нехотя поднял голову и увидел, что Айвор картинно, будто играет в спектакле, опустился на одно колено.
— Дорогой мой Бобби, — сказал он, — я знаю, что не подарок и, хуже того, едва ли смогу измениться. Но там, где это в моих силах, я хочу сделать тебя счастливым. Ты позволишь мне это?
Бобби беспокойно огляделся. Пока они были совершенно одни в пустом фойе, но в любой момент мог появиться капельдинер или припозднившийся зритель.
— Встань, пожалуйста, — попросил он. — Хочешь, чтобы нас увидели?
— Бобби, умоляю, не надо все портить. Я делаю тебе предложение, если до тебя еще не дошло.
— Чего?..
— Я сначала собирался сделать это дома, но потом мне показалось, что здесь самое место, — Айвор достал из кармана красную коробочку Cartier и эффектно открыл. Внутри на атласной подушечке Бобби увидел два кольца и протер себе глаза.
— У тебя не все дома.
— Возможно. Но это то, чего я хочу, — быть с тобой всегда, и любить тебя, и чтобы ты любил меня. Я не обещаю, что буду идеальным мужем, но, может быть, тебя устроит обычный муж со своими недостатками? — Айвор пламенно смотрел на Бобби снизу вверх. — Так что ты скажешь? Да, или нет, или я слишком спешу и тебе надо подумать?
— Ах, черт побери. Иди сюда и дай мне эту штуку.
Айвор поднялся на ноги, и они обменялись кольцами посреди фойе Ковент Гарден. Айвор потом не раз говорил с удовлетворением, что выбрал самое правильное место, и даже если бы у него была возможность сделать это в мэрии, он все равно предпочел бы театр.
Ласточка А2020.10.04 21:49
Фик понравился. Зная немного стиль автора, не ждала чего-то хотя бы отдаленно напоминающего хэ, напротив, ожидала тлена и раздавленной в говно жизни гг. Так что, на фоне моих ожиданий, гг еще легко отделался, что было приятно ) Текст понравился многомерностью. Ну то есть я очень хорошо представляю ту же историю, рассказанную другим персонажем - и это будет совершенно иная история, как, например, у Акутагавы в его «В чаще». И этот привкус субъективности очень классный. Так же порадовала атмосфера времени в тексте, я понятия не имею передана она верно или нет, но как читателю мне это и не важно - главное, что она несомненно есть.
Спасибо!
Commissar Paul2020.10.04 22:29
Ласточка А, спасибо за отзыв!
Вот это репутация у меня сложилась, однако )) Надеюсь, что финал у этой истории отчасти даже оптимистический. Как по мне, героям лучше бы расстаться и не мучить друг друга дальше, так что все к лучшему.

И этот привкус субъективности очень классный.
Здорово, что вы увидели эту субъективность, у меня с самого начала были опасения насчет того, насколько ПОВ читается именно как ПОВ, т.е. нечто, не обязательно соответствующее реальности.
Графит2020.10.05 15:40
Прочла на одном дыхании и с большим удовольствием.
Зигфрид поразителен как персонаж (браво автору), но в жизни таких персонажей лучше по широкой дуге обходить. От его самообмана и разворотов на сто восемьдесят, когда он зарекается что-то делать, а через несколько страниц поступает ровно наоборот, я пару раз пыталась убить себя фейспалмом. читать дальшеПрекрасно прописана метаморфоза: из героя войны и красавца мужчины - в домашнего тирана, который проблемы в отношениях решает побоями. На фоне этого поэта участник пейринга, который отвечает за пошлость, и то выглядит адекватным, несмотря на свои причуды. Он хотя бы никому не рвется, как сказал другой поэт, "начистить рыло лично энтим кулаком". И в самом деле финал кажется оптимистическим - этим двоим лучше держаться подальше друг от друга. Во избежание человеческих жертв.
А вообще что-то захотелось "Покровские ворота" процитировать:
- Высокие, высокие отношения!
- Нормальные! Для духовных людей.

Спасибо за отличную историю, буду за вас болеть )
Alex Ogenskaia2020.10.05 15:52
Отличная история, большое спасибо.
Commissar Paul2020.10.05 20:10
Графит, как хорошо, что вам понравилась моя история, несмотря на неприглядность поведения действующих лиц. Я не стану их оправдывать и уверять, что они все хорошие люди, но мне кажется, что в этой истории есть что-то завораживающее (если что, история - не мой вымысел, текст основан на реальных событиях).

Alex Ogenskaia, вам спасибо :)
Alicja2020.10.06 12:19
Копирую свой отзыв

Англия, начало 1920-х годов. История про звезду немого кино Айвора Новелло и его ебаря-поэта.
Красивый, гладкий, читатель-френдли язык. Скользишь по тексту как по дворцовому паркету после разухабистой разбитой мостовой. Интрига завязывается с первых строк, без долгих вводных. Герои очень разные, но каждый по-своему привлекательный и кинковый.
Текст объемный, поэтому радует, что хорошо идет как оридж. Кто все эти люди вам расскажут, но не прямо в лоб, а постепенно, неторопливо разворачивая полотно повествования. Есть иллюстрация с портретами главных героев. Есть нца.
Общая оценка: прекрасная структура истории. Повествование развивается ровно и четко, читать как оридж легко и интересно.
Commissar Paul2020.10.06 20:37
Alicja, спасибо! Я старался, чтобы этот текст можно было читать какоридж, и рад, что все это дикое количество букв можно проглотить легко :)
Cornelia2020.10.12 11:59
Отличная история. Сонм крайне сомнительных и при этом очаровательных личностей :)
Спасибо автор, прочитала с большим удовольствием.
Commissar Paul2020.10.12 17:27
Cornelia, благодарю :)
Bacca2020.10.15 21:02
Обычно равнодушна к РПС, но ваш текст совершенно восхитителен!
Commissar Paul2020.10.15 23:01
Bacca, спасибо! Это история настолько давняя, что, наверное, ее уже трудно воспринимать как РПС.
troyachka2020.10.16 23:23
Ух, прямо понравилось, и как написано, и что, и концовка! Понимаю, что это двадцатые, джаз и прочие Коттон клубы, но я с удовольствием читала фик под Do the Strand Roxy Music и Lust For Life Игги Попа, они ужасно подошли)
Commissar Paul2020.10.17 15:27
troyachka, огромное спасибо!
У меня свой саундтрек (и он тоже не слишком аутентичный), но ваш вполне в тему. А у Roxy Music еще и текст лег в тему.
Grib2020.10.23 02:17
У вас совершенно завораживающий стиль работ. Бегаю за вами и читаю все подряд. Эти непростые отношения так прописаны на фоне эпохи, что я не любитель РПС, никак не могу оторваться. Буду болеть за вас.
Commissar Paul2020.10.23 17:14
Grib, ничего себе! Мне ужасно приятно, что у меня такие читатели. Даже если никакого места не займу, все равно, стоило поучаствовать в конкурсе, чтобы получать такие комментарии.
Electra2020.10.28 14:48
Здравствуйте, автор! Когда-то давно читала вас на дайри, увидела знакомый ник в номинации - и решила заглянуть, посмотреть, чего здесь дают)) вообще не пожалела, что зашла - текст приятно и очень живо написан, вы отлично описываете исторический антураж и атмосферу, в которой существуют ваши персонажи, но делаете это легко, совсем не скучно, будто невзначай, поэтому 50к слов читаются быстро, даже незаметно - у меня на весь текст ушло часа три-четыре, а я даже не особенно торопилась и не прыгала через строчку) за форму однозначно плюс - я вижу, вам тут неоднократно это уже написали :)

Теперь о содержании. Непростые, конечно, отношения вы описываете, но снимаю шляпу: созависимость получилась ну очень сочная и правдоподобная, со всеми этими мелочами, психологическими вывертами, реакциями - поневоле начинаешь верить, что так оно и было на самом деле - хотя я о ваших персонажах практически ничего не знаю, только о Зигфриде немного читала в рамках университетского курса, но это было давно и неправда) единственное, чего лично мне не хватило в этой истории - точки зрения Айвора на происходящее; может, я ошибаюсь, но на протяжении всего текста мы наблюдаем за ним как бы со стороны, преимущественно глазами Зигфрида, а что происходит у него самого в голове - для читателя загадка. Мне вот например в какой-то момент начало казаться, что их отношения вовсе не так просты, как Зигфриду упорно кажется - даже больше, что у последнего на почве психологической травмы, полученной на войне, развилось нечто вроде паранойи, и он постоянно видит в словах и действиях Айвора двойное дно, обман, коварство, попытку манипулировать его чувствами и т.д., возможно даже "достраивает" у себя в голове некоторые происходящие между ними сцены и воспринимает их по-своему, тогда как на самом деле все совсем не так. Поэтому было бы интересно посмотреть на происходящее глазами второго персонажа - может, обнаружились бы совсем бездонные бездны всратости, граничащей с полноценным помешательством)) не знаю, хотели ли вы вложить в текст что-то подобное, но у меня осталось именно такое впечатление. В любом случае, текст мне понравился, мне кажется, что у вас неплохие шансы занять высокое место в номинации)
Commissar Paul2020.10.28 18:07
Electra, большое спасибо за лестные слова и за то, что помните меня :)
Айвора я сознательно оставил в тени. Мне хотелось показать эту историю именно глазами Зигфрида, со всей субъективностью его взгляда, и читатель волен делать какую угодно поправку, даже подозревать Зигфрида в полном помешательстве. Конечно, у меня, как у автора, есть вся картина целиком, но не уверен, что она действительна нужна читателю. читать дальшеЕсли кратко, то Зигфрид довольно адекватно оценивает Айвора и все события, связанные с ним (ну, если отрешиться от снобизма и взгляда свысока). У него огромное слепое пятно там, где нужно увидеть себя самого, но окружающий мир он видит ясно. Сам Айвор вполне честен во всех случаях, когда говорит о своем отношении к Зигфриду. Для Айвора эти отношения много значили, это, конечно, не любовь, которую он испытывает к Бобби, но сильная увлеченность и страсть. Однако Айвор - существо безответственное и легкомысленное, живет сиюминутными импульсами и никогда не задумывается о том, что его действия могут причинить кому-то боль и вред. Он ничем не будет жертвовать ни для кого (только ради Бобби) и с обескураживающей легкостью откажется от любой привязанности, если она будет хоть как-то его напрягать. В общем, что описано в тексте, то и произошло в действительности, но я рад, если специфическая оптика Зигфрида все затуманила. Так и планировалось :)
Electra2020.10.28 19:27
Однако Айвор - существо безответственное и легкомысленное, живет сиюминутными импульсами и никогда не задумывается о том, что его действия могут причинить кому-то боль и вред. Он ничем не будет жертвовать ни для кого (только ради Бобби) и с обескураживающей легкостью откажется от любой привязанности, если она будет хоть как-то его напрягать.

ну, мне кажется, что для человека, который легко отказывается от напрягающих привязанностей, Айвор еще очень долго продержался)) в тексте он описан как не самая приятная личность, но все равно вызывал у меня скорее сочувствие - ну да, он просто хотел приятно провести время, а вместо этого попал в какую-то абьюзивную жесть и вообще хорошо, что ноги унес. читать дальшетут даже не упрекнешь его в неготовности "жертвовать" - очевидно же, что не существует таких жертв, которых Зигфриду оказалось бы достаточно - ему нужно только полное растворение партнера в его собственной личности, ни на что меньшее он не то что не готов - воспринимает как личное оскорбление и попытку ущемить его, лапочку) мне показалось, что Айвор изначально воспринимал эти отношения как некоторую игру, обоюдно приятную, но такую, к которой оба участника относятся заведомо несерьезно - и, столкнувшись с Зигфридом, поначалу пытался их отношения свести к такой игре по мере сил, но в конце концов понял, что тут дело безнадежное, уж слишком у партнера подтекает крыша (и, не исключаю, даже испугался того, что ему открылось в личности партнера). Зигфрид... я соглашусь, что себя адекватно он не осознает вообще, но по моему имхо - у него и восприятие окружающего мира сильно факапнутое, т.к. он его воспринимает исключительно через призму собственных (травматических?) хотелок. "Я", "Мне", "Мое" - вот, собственно, то, что четче всего слышно к его фокале. Он ведь и Айвора не любит, он любит исключительно себя самого в этом чувстве, которое видится ему всепоглощающим, а на деле - ну да, просто нездорово) так что концовку фика я восприняла как однозначный ХЭ - останься эти двое вместе, ничем хорошим это точно не кончилось бы)
Commissar Paul2020.10.29 09:51
Electra, Айвор, конечно же, хотел поиграть в игру, но ему была нужна именно экстремальная игра. Самый первый эпизод абьюза его сначала напугал, но он быстро научился ловить кайф, и его резюме было: «Это так ужасно, что даже хорошо». Дальше он уже прямо провоцировал Зигфрида, даже когда тот пытался вести себя цивилизованно. Я, разумеется, не оправдываю Зигфрида и не говорю, что так и надо было делать, я это просто к тому, что Айвор не то чтобы жертва, он участник. Когда абьюз перестал ему доставлять, он донёс это до Зигфрида, и Зигфрид даже пообещал, что больше не будет, но не сдержал слова, и тут уж Айвор принял меры. И то, он колебался, и к тому, чтобы сбежать от Зигфрида, его подтолкнул Бобби.
Полностью соглашусь с вами в том, что отношения этих двоих изначально были обречены. Они просто слишком чужие друг другу, они как люди с разных планет. Интеллектуальные противоречия, классовые противоречия, разный жизненный опыт (один - мальчик из золотой клетки, у второго в прошлом, таки да, война, ПТСР, сложные нравственные выборы и другие реальные испытания) и много чего ещё. С такими противоречиями можно быть вместе, только если два партнера готовы всерьёз работать над собой и над отношениями и приспосабливаться друг к другу, но это не наш случай. )))
monokuma2020.11.06 21:19
Как говорится, так сильно "попало в кинки", что сложно быть объективной, но я объективно прям-таки оцепенела над текстом, для меня потом стало открытием, что в нем аж 50 тыщ с лишним слов - открыла по реку из интереса и попала, как Бобби в Ковент Гардене))
Бобби показался очень интересным. Обычно таким радиоактивным людям, как Айвор, прописывают полное человеческое одиночество, а тем, кого об них угораздило стукнуться - случай Зигфрида в разных вариантах, т.е. порабощение, разложение, потерю личности, весь этот мрак, а вот чтобы так - любить, уцелеть, хоть и с большими потерями, и главное, чтобы эту любовь оценили, такого еще не встречала. Вышло крайне душераздирающе, но стало хорошо)) Понимаю, что история по реальным событиям, но исполнение ваше прекрасное. Написано по моим ощущениям мастерски. Раньше не довелось познакомиться с вашими работами, теперь буду знать талантливого автора.
Commissar Paul2020.11.07 17:45
monokuma, как радостно встретить читателя, у которого со мной общие кинки ))
Бобби - да, самый загадочный и завораживающий персонаж в этой истории. Я имею в виду не свой текст даже, а реальную историю. Смотрю на него, смотрю - и не могу понять, сила это или слабость, хорошо это или плохо?
Большое спасибо за отзыв, буду рад вас видеть и на других площадках ))
Grib2020.11.08 15:58
Commissar Paul Бобби, мне кажется это идеальный , потому что он, опять же по моему мнению, не жертва, а равноправный партнер. У него открыты глаза, он делает выбор, сам понимает, что выбирает и сам подстраивается под ситуацию, которую выбрал. Не пытаясь переделывать что-то, менять Айвора. Наслаждается тем, что имеет.
Commissar Paul2020.11.08 21:48
Grib, вопрос в том, правда ли он наслаждается или только убедил себя в этом, а сам глубоко несчастен, мозги запудрены, воля сломлена?
Cleonte2021.01.24 00:32
// сорри, я все ещё не по тексту, а по атмосфере: только что посмотрел "Кристофер и ему подобные "и прямо диву давался не им ли ты вдохновлялся для сцен in "a seedy gay club populated by hustlers" ? Если нет, то очень рекомендую фильм к просмотру. Он - как образец хорошей английской литературы (хоть и фильм), основанный на автобиографическом произведении Кристофера Ишервуда (написавшего, среди прочего, "Прощай, Берлин", на основе которого сняли фильм Кабаре). Если ты уже в курсе и я зря здесь распинаюсь, то просто отмечу что сцены в гей-клубе Берлина 30-ых в фильме очень напомнили мне твой фик, так что chapeau, мастерски это у тебя сделано (и не только это ;) )

ps ссыль на фильм: http://kinogo.eu/12937-kristofer-i-emu-podobnye... . И сразу скажу - смотреть лучше английскую версию.

ps and about the movie: https://en.wikipedia.org/wiki/Christopher_and_H...
цитировать