Ориджиналы 3-15К;количество слов: 12050
автор: HungryCaterpillar

Сирены

саммари: Дагон - водитель скорой. А еще он демон. А еще он влюблён в Рафа, и Раф, возможно, это знает, иначе как объяснить, что он за пять лет ни разу не выезжал с другой бригадой? Только для Рафа Дагон всего лишь друг. Разве нет?
Но сейчас это не важно, потому что сейчас они - врачи. Ночная смена на исходе, и у них последний вызов. "Неотложный". Дагон жмёт на газ, перед глазами мелькают светофоры, в ушах воет родной въевшийся под кожу звук. Сирены.
предупреждения: Магический реализм, демоны, ангелы, русалы, драконы
Глава 1

— Вот объясни мне, зачем они чеснок друг другу в зад запихали, а? — спросил Швепс, перекрывая вой сирены, пока грузовой автомобиль с гордо-облупленными буквами «Скорая помощь» мчался, разгоняя утренний трафик, словно зазевавшихся тараканов.

Дагон сжал занемевшие пальцы вокруг руля. Накатывала усталость. Лоб вспотел и чесался, особенно у основания рогов. Последний вызов в смене всегда самый тяжелый. Даже Раф на соседнем пассажирском сиденье вошёл в энергосберегающий режим — моргать лишний раз ленился. Один лишь Швепс бодрячок: скалился, сверкая своими по-рыбьи прозрачными глазами, и тянулся всем телом вперед — никогда не мог усидеть на своем заднем сиденье, вечно вторгался, словно любопытная псина, между Дагоном и Рафом, нагло нарушая их уютное личное пространство.

Раф устало улыбнулся. Сидел, как всегда, прямо, разве что голову откинул чуть назад на подголовник, открывая вид на шею — по-человечески трепетно белую, длинную, словно горлышко античной вазы. Оторвать взгляд было трудно. Дагон в который раз приказал себе следить за дорогой.

— Ну ты прям как маленький, — Раф хмыкнул, так и не открывая глаз. — Зачем кто-то вообще в себя инородные предметы пихает? Вот тебе там чужие члены зачем?

— Члены — это другое, — Швепс мотнул головой, и его светлые кудри взмыли вверх, как завитки спагетти, подкинутые на дуршлаге. — Я же вот не запихиваю туда, скажем, электрошокер. А эти клыкастые придурки? Совсем спятили?

— Хотели ярких ощущений.

— Ну так и вышли бы на солнце без очков. Нашим легче: веничком подмел — и готово. — Швепс двинул Дагону в плечо перепончатым кулаком: — Вот я вам расскажу, с дневной бригадой Франса ездил вчера на «неотложный». Приходим — заперто. Ломаем дверь. Заходим, значит, в комнату, а там — полный тунец: человечек уже загнивает. Вот это я понимаю: бумажку заполнил — и вперед. Легкотня! Не то что килькам недоразвитым в жопу лезть.

Раф улыбнулся — печально-ностальгически. Глянул на Дагона своими красивыми глазами с круглыми, словно чёрные дыры, зрачками: «Помнишь?»

На секунду проваливаясь в засасывающую космическую бездну, Дагон кивнул. Он помнил. Да-да, пять лет назад, впервые столкнувшись со смертью лбами, они говорили точно так же. Шутили, стебались, рисовались друг перед другом крепостью психики — а вечером нажрались в гараже и рыдали в обнимку, попеременно придерживая друг другу волосы, пока блевали над кустами.

Раф все так же глядел — сквозь усталость. Ночка выдалась беспокойная. Несколько ложных вызовов, пара семейных драк, двое упившихся в хламину фей, рожающая горгулья, престарелая ведьма с инфарктом и один обнаглевший оборотень-бомж, который чуть не каждую ночь прикидывался умирающим, лишь бы бригада отвезла его на подстанцию, где он мог спокойно помыться и подрыхнуть. Пришлось отвозить, а потом мчаться спасать богатеньких вампиров-секстремалов — от собственной же дури. И вот теперь, под утро, последний вызов. «Неотложный».

Швепс похлопал Рафа по плечу и указал зеленоватым пальцем на бардачок.

— Зачем ты в две смены работаешь? — спросил Раф, доставая оттуда пакетик солёных кальмаров. — Ты ж соображаешь через раз. Только на соли и держишься. Заведующий отделением вряд ли оценит твое усердие.

Швепс выхватил свою отраву и отсел назад.

— Ничего не через раз, — буркнул он, шелестя пластиком и заполняя салон неизбывным запахом селёдки. — При чем тут заведующий? Я, может, работать люблю.

Дагон надавил на газ, но проиграл светофору. Как назло, перекрёсток запрудился ночными автобусами, не оставляя зазора. Дагон рыкнул, яростно сигналя поверх завывающей сирены. Красный кругляш светофора пронзал темноту — он слегка двоился и пульсировал, манил взгляд, будто говоря, что сегодня, сейчас, он был больше, чем знак, запрещающий движение, будто сейчас это был самый настоящий портал в преисподнюю, откуда в наземный мир однажды проникли демоны.

Такие, как Дагон.

В груди что-то неприятно зашевелилось, зацарапало, нехорошее предчувствие ткнуло трезубцем в сердце. Рядом тут же затормозила стайка ангелов на новеньком Порше — явно возвращались с попойки.

Ну что за бесовский день?

— Нет, ты глянь, эти твари рогатые уже и во врачи подались! — слова влетели в приоткрытое окно, словно метко брошенный коктейль Молотова. — Эй, ты, козлина хвостатая, вали обратно в свою канализацию, слышь?

Привилегированные ублюдки. Конечно, раз белокрылые — им все можно, особенно с демоном. А вот стоит Дагону глянуть искоса — по судам затаскают.

Сосредоточенно игнорируя визгливое тявканье, он вдавил палец в кнопку: стекло неторопливо зашуршало, возводя преграду между ним и улюлюкающей ангельской швалью, но прежде чем окно закрылось окончательно, перед лицом мелькнули полыхающие праведным гневом карие глаза с круглыми зрачками, в нос ткнулись мягкие темные волосы: перегнувшись через него, Раф высунулся наружу, насколько это позволял просвет в окне.

— Скажите это еще раз, когда он приедет вытаскивать ваши головы из ваших жоп, вы, мешки с хуями! — показав для убедительности третий палец, Раф вернулся на свое место, позволяя Дагону закрыть окно.

Кажется, мальцы кричали что-то в ответ, активно жестикулировали и по-боевому трясли перьями, но в этот момент портал в преисподнюю потух, сменившись милостивым зелёным, и Дагон сорвался с места.

Пару кварталов проехали под звук сирен, вой которых так прижился в мозгу, что воспринимался почти тишиной.

— Мешки с хуями? — сказал Дагон наконец, стараясь, чтобы его голос не дрожал от смеха. — Не очень-то профессионально.

— Зато доходчиво, — Раф пожал плечами, снова входя в режим подзарядки.

Дагон выдохнул, расслабляясь. Предчувствие опасности понемногу отпускало, пульс приходил в обычный ритм. Коленями он все еще ощущал тяжесть рафова тела, а в лёгких еще задержались нотки корицы и бергамота. Раф всегда душился чуть больше, чем нужно, будто стараясь заглушить свой естественный аромат, так что запах его любимой туалетной воды впечатался в подкорку — чай с бергамотом теперь неизменно заканчивался стояком.

— Я записал их номера, — подал голос с заднего сиденья Швепс. — Можешь накатать жалобу в ОБК.

— Спасибо, — сказал Дагон. — На этот раз, я думаю, обойдёмся без борцов с ксенофобией.

Но Швепс не успокоился. Упихивая кальмаров за щеку, он пробурчал:

— Я вот не понимаю, какого хека к тебе все цепляются? Тот вон дедуля-призрак в прошлый раз вообще отказался, чтобы ты его осматривал. Что за бред? На меня за всю жизнь криво не глянули.

— Русалы не развязывали войну с белокрылыми, — мрачно сказал Дагон. — Мои предки обтрепали слишком много слишком важных перьев.

— Да когда это было-то? Уж за сто лет пора забыть. Не говоря о том, что ты вообще-то полукровка. Бред каракатицы… — вздохнул Швепс, заедая свое возмущение очередным кальмаром.

Больше он ничего не успел сказать, потому что на другой стороне дороги показалась перевернутая на крышу и смятая в гамбургерную котлету машина.

***

— Грейс, — бросил Дагон приветственно, торопливо опуская чемодан с медикаментами рядом с хрупкой фигурой в полицейской униформе. — Кто-то живой?

Грейс высунулась из-под покореженного корпуса.

— Вроде, не могу понять, — сказала она, поправляя пучок спящих змей на макушке. — Женщина. По внешним признакам, русалка.

— Пустите! — Швепс юркой рыбкой нырнул под корпус. — Темно тут, как у вампира в жопе, — он щелкнул фонариком. — Точно, русалка.

— Вылезай, будем доставать, — Дагон привалился плечом к капоту.

— Не успеем, — глухо отозвался Швепс. — Дыхания нет, пульса нет. На грудине глубокая рана от лобового стекла. — Из темноты вынырнул перепончатый кулак в резиновой перчатке: — Раствор соли.

Раф сунул уже приготовленный шприц. Все замерли в напряжённом молчании.

— Ну что там? — спросил Раф.

Послышалась возня, сопение, сдавленные ругательства.

— Не помогает, — рыкнул Швепс. — Что ты мне дал? Почему не помогает?! Еще одну дозу!

Раф подскочил с другой стороны машины, заглядывая через разбитое боковое стекло.

— Это не русалка, — сказал он, светя фонариком на рану.

— Сдурел? Что я, свою не узнаю? Ты жабры не видишь? Перепонки?

— В рану ей загляни, — голос Рафа был обманчиво спокоен.

Швепс мазнул лучом света по вспоротой грудине и отпрыгнул, как кот от огурца.

— Тунец полосатый! Что за хрень?

В пробоине под ключицами не было внутренностей — лишь прозрачная субстанция, похожая на желе.

Дагон схватил Швепса за неоновый жилет и вытряхнул наружу.

— Доппельгангер, — сказал он, сам залезая под машину.

Внутри было темно и мокро, пахло дорогим парфюмом и жженым пластиком, на языке осел едкий привкус рыбьего жира. Сунутый Швепсом фонарик выхватил красивое бледное лицо, спутавшиеся розовые кудри, пухлые накрашенные губы. Девица и впрямь была похожа на русалку, но прозрачный пластилиновый наполнитель под кожей не оставлял сомнений: жабры, перепонки на пальцах, по-рыбьи большие глаза — лишь форма. В голове мелькали страницы учебника по анатомии: жизненно важные органы редких и потому не до конца изученных доппельгангеров — мозг и сгусток энергии в груди, управляющие нейронными сигналами. Сейчас внутри раны была темнота.

Упоминая всех демонов в алфавитном порядке, Дагон положил руки на смятую белую кофточку на груди и сделал три резких толчка. Рассчитал три удара — и снова нажал. Под ладонями у него вспыхнул пронзительно-белый свет, будто заново вкрученная лампочка. Напомаженный рот распахнулся, с шумом вдыхая, огромные глаза раскрылись, глядя на Дагона отчаянно, дико.

— Возьми, — прохрипел совсем не русалочий голос. — Возьми. Никому не отдавай. У них везде свои. Отдай тому, кто придет — он сам тебя отыщет. Возьми… да возьми же!

Доппельгангер чуть дернулась, разорванная ткань скользнула, под воротом блеснул небольшой кулон: перламутровая раковина, болтающаяся на чёрном шнурке.

— Возьми… — грудь опустилась в выдохе — и больше не поднялась. Свет внутри окончательно погас.

Ну уж нет! Дагон вжал руки в белую кофточку. Было жарко и тесно, пот щекотал виски, рога царапали обшивку, но он судорожно работал ладонями, не замечая времени, воя сирен, нервных голосов вокруг.

— Даг, — услышал он, сквозь кровь, бьющую в виски. — Даг, вылезай. Даг!

Он опустил руки. Выпутав рога, вылез наружу. Сел, вытирая лоб рукавом.

— Ты сделал все, что мог, — голос Рафа успокаивал, а пальцы так приятно сжимали плечи.

Дагон рассеянно кивнул. В голове была мутная хмарь, в лёгких — горьковатый запах бергамота, а в ладони — кулон в виде перламутровой ракушки.

Что за бесовский дьявольский день?!

***

— Швепс, вы вчера приняли и отправили в морг труп из девятого округа? — загремело из глубины коридора. Таким голосом обладал бы пожарный гидрант, если бы вдруг решил заговорить. Пока эхо испуганно билось об стены, в болезненный свет больничных ламп выступило человеческое воплощение дракона. Черный ёжик на макушке агрессивно топорщился, ядовито-рыжие глаза полыхали огнём, темная кожа глянцево блестела. В этом облике заведующий отделением Макфайер был даже более устрашающим, чем в другом — четырехлапом и огнедышащем.

— Учуял, гад, — шепнул Швепс, отступая. — Ну я, — сказал он громче. — И вам добрейшего утра, мистер Макфайер.

Заведующий дракон глядел своими файерболами так, что желудок прямо под кожей превращался в шашлык.

— Тогда потрудитесь напомнить мне первое правило при осмотре трупа, — прошипел он.

Швепс чуть отступил, но улыбку свою огнеупорную еще держал.

— Мистер Макфайер, говорите уж сразу, в чем я…

— Первое правило при осмотре трупа, Швепс!

Под обжигающим взглядом Швепс покраснел, казалось, даже кудри заискрили. Глаза его наполнились осознающей свое идиотство болью.

— Первое правило при осмотре трупа… убедиться… что он не зомби…

Слева сдавленно прыснул Раф.

Макфайер побагровел еще сильнее.

— Вы отправили в морг уставшего, выпившего снотворное гражданина! — рявкнул он, явно едва сдерживая пламя. — Уважаемого человека! Члена академии научного общества! Размер иска, который грозит отделению, соразмерен лишь объёму вашей тупости! Это ж надо было на этаж ошибиться и вломиться к ни в чем неповинному жителю! Вы что, спите на смене?

Швепс опустил глаза, болезненно скривился.

— Что… что с человеком, к которому я не пришел? — тихо спросил он.

Макфайер махнул рукой:

— Там все в порядке, обычная головная боль. Но дела это не меняет! — Полыхнув на прощанье взглядом, он зашагал дальше по коридору: — Отчет через час мне на стол!

Швепс стоял в печали, Раф — в сочувствии, Дагон — в откате. После адреналиновой встряски пальцы все еще дрожали.

Раф похлопал сникшего Швепса по плечу.

— Иди поспи, слышишь? — Он глянул на Дагона: — И ты тоже.

Дагон кивнул. Поспать бы не мешало. Но сначала — в душ.

***

Тёплые капли били по самой макушке, отскакивая от рогов и распадаясь на миллион нежных искорок. Дагон стоял, позволяя им смывать с себя усталость. Адреналин покидал тело вместе с пылью, и можно было наконец послать к черту приличия и отключить браслет-блокиратор — со звуком открывающегося зонта за спиной расправились жесткие крылья. Дагон сладко выдохнул: будто целый день ходил в наручниках, и вот — свобода. Теперь капли глухо барабанили по натянутой коже, тёплые струйки приятно щекотали затекшие складки.

Дагон оперся одной рукой в гладкий больнично-нейтральный кафель. Мысли возвращались к аварии, но не так, как он будет отчитываться психологу мисс Арнетт. Упрямые мысли-молоточки работали, забивая очередной гвоздик в воспоминание: сильные руки на плечах, теплое дыхание в шею, успокаивающий шёпот в уши. Бергамот и корица. И полуулыбка. Та, что только для него.

Дагон фыркнул, капли брызнули с губ. Рука сама потянулась к члену. Двигался размашисто, торопливо. Мыльные пальцы хорошо скользили, примагничивая ощущения к паху, смывая пыль теперь и изнутри. С мозга словно тоже снялся блокиратор, перед глазами вспыхивали совсем запретные картинки, нереальные, но такие желанные: Раф, бесстыдно ухмыляясь, стоящий перед ним на коленях… облизывающий губы… тянущийся к нему красивым розовым языком…

Дверь скрипнула, разгоряченную спину защипал ворвавшийся холод, а ветер донёс чуть горьковатый запах бергамота.

Черт. Черт-черт-черт. Черт.

Дагон отдернул руку, будто обжегшись. Крылья покрылись гусиной кожей. Позвоночные бугорки встопорщились. Хвост нервно метнулся по кафелю, чувствуя насмешливый взгляд.

Ну скажи что-нибудь, не стой там, будто медузой заколдованный.

Сзади послышался вздох. Или усмешка. Или кашель. Черт, что это было?

— Я… попозже зайду.

Дверь осторожно закрылась.

Да что же это за бесовский дьявольский сатанинский день?!

Дагон постоял, слушая удаляющиеся шаги, и лишь потом принялся стучаться лбом о стену.


Глава 2

Когда последняя струйка воды юркнула в водосток, Дагон включил кнопку на браслете. Крылья и хвост исчезли. Плечам стало пусто, а в воздухе запахло въевшейся под кожу чужой магией: блокиратор всегда вонял, как несвежие носки. Стараясь дышать быстро и неглубоко, он обтерся казенным вафельным полотенцем, похожим на серо-застиранную медузу, взъерошил волосы, со скрипом натянул джинсы на мокрый зад. Чертыхнулся, когда что-то в кармане царапнуло кожу. Похлопав себя по бедру, вспомнил про амулет.

В тусклом свете больничного душа ракушка выглядела совершенно обыкновенной. Размером с детскую ладошку, она сворачивалась к центру, а изнутри переливалась перламутром. Внешние края были довольно острыми и неожиданно теплыми, в остальном же — дешёвый ширпотреб, на русалочьем рынке такие по пятак за дюжину. Возможно, она дорога как память?

Что теперь с ней делать? Как законопослушный гражданин, он должен сдать улику в полицию… а как демон, попадающий под юридическую категорию «дети преисподней»? Такой, которого, если что, с удовольствием обвинят во всех грехах и упекут за решетку, за неимением лучшего кандидата? А если скажут, что украл? Рогатый ведь всегда крайний, что уж.

Требовался совет — и немедленно. Только Рафу пока даже в глаза смотреть было стыдно. Кому еще можно довериться? Кто не выдаст, даже если и обругает?

Дагон решительно сунул амулет в карман, напялил футболку с выцветшей надписью «Horny as f*ck» и хлопнул хлипкой дверцей.

— Макфайер еще у себя? — спросил он у дежурной медсестры.

— Ага, — феечка Кейсичка рассеянно повела крылышками, подравнивая сломанный ноготь анатомическими ножницами. — Минут десять назад заглянула к нему отдать карты на заверение, так он там на Алека так орал — у меня аж свежепривезенный вампир из комы проснулся.

Алек? Ах да, Алек. Иногда забывалось, что у Швепса есть и имя.

Дагон еще раз оглядел медсестру. Ишь ты, «Алек». Ну Швепс и прострел: неужто и эту бабочку успел пришпилить? Каждое утро Дагон уходил под развеселое шушуканье в ординаторской — кому и как Швепс, согласно новым слухам, успел присунуть свою барабульку. Иногда хотелось спросить, зачем ему столько улова, если настоящая страсть одна. Огнедышащая. Признавался ведь, что во время разносов в кабинете заведующего плавники дрожали не только от страха — но абсолютная невозможность поймать на крючок дракона толкала Швепса на рыбалку помельче. Очевидно, Кейсичка тоже не устояла перед рыбьими чарами.

Радио на фоне разразилось оглушающими воплями, у Дагона задрожали и прижались к рогам уши. «Я развалю этот мир на части, ждите новые напасти», — завывали оттуда на пределе мощностей колонок.

— Ты за кого будешь голосовать? — поинтересовалась Кейсичка, милостиво сбавляя громкости.

— А?

— Ну в Мировидении за кого болеешь? — Усмехаясь его лицу, смятому непониманием, она затараторила: — Везет тебе, что детей преисподней не пускают участвовать, можешь голосовать за кого угодно. А мне же усики оторвут, если я нашего фея не поддержу. А что делать, если мне орки с их металлом больше нравятся?

Дагон наконец вспомнил что-то, увиденное накануне.

— Это конкурс, что ли? Музыкальный? Так вот почему все с ума сходят?

— Ну конечно, тёмный ты демон.

— Позор это ваше Мировидение, — встрял, вышаркнув из палаты, дедуля-кентавр. На его тощих плечах болтался халат в горошек, а к крупу была привязана капельница. — Слышали, от гномов кто в этот раз поехал? Гномиха без бороды! Срам! А от пикси? Минотавр, который утверждает, что родился не в том теле! Я, может, сейчас тоже заявлю, что я феникс, мне что, и в туалет птичий ходить разрешат? А если там дети?

Кейсичка гневно отложила анатомические ножницы.

— Мистер Кловер, ваша ксенофобия тут совершенно ни к чему. Каждый имеет право на самовыражение. Вы вообще зачем встали? У вас еще полчаса бабезана. Куда вы погалопили?

Глянув на Дагона, Кейсичка многозначительно закатила глаза, а потом взяла престарелого жеребца за горошечный халат и под прихрамывающее цоканье повела обратно в палату.

— Вот в мое время были песни, — заливался тот. — А теперь что? От русалок — ни рыба, ни мясо; не поймёшь, мужик или баба, одно что орёт сиреной…

Дагон не стал дослушивать, а направился в дальнее крыло. Шаги гулко отдавались в коридоре, и он старался ступать мягче, хотя стокилограммовая демонская туша сопротивлялась.

— Привет рогатым! — окрикнул, проходя мимо, наг Франс, водитель дневной смены. — Сколько светофоров сегодня собрал?

— На один меньше, чем ты, змеюка, — привычно-беззлобно бросил Дагон.

— Обменивайтесь любезностями в нерабочее время, — проворчала медсестра-тролль, толкая своего водителя к выходу.

Офисное крыло пустовало. Крики из-за нужной двери не доносились, зато были другие звуки: сдавленная возня, мебельный скрип; кажется, кто-то еле уловимо стонал. Убивают они там друг друга, что ли?

Дагон наклонился к замочной скважине. Дверь кабинета заведующего подстанцией располагалась ровно напротив большого письменного стола, поэтому открывала весьма удачный вид на длинные чешуйчато-переливчатые ноги Швепса, закинутые на могучие драконские плечи, кудри, трепыхающиеся при мощных толчках, и перепончатые пальцы, зажимающие рот.

Таки добился. Сразил дракона и добрался до сокровищ. Эх, лишь бы это была счастливая сказка.

Дагон поднялся и пошел домой. Тут ему советом не помогут.

***

Швепс тихонечко застонал: хорошо-то как… Макфайер трахал, будто жарил: до искр, до готовности, до хрустящей корочки. Огромный член таранил так, что плавники поджимались и дыхание терялось где-то под жабрами. Швепс закусил палец на особо глубоком толчке. Мать моя каракатица, вот это «огонь, вода и медные трубы».

Задрав его толстовку, Макфайер то прижимался, складывая пополам, цепляя холодными пуговицами соски, жарко прикусывая подбородок, стискивая член между телами будто в раскалённую вафельницу, то выпрямлялся, меняя угол на остро-нирванный, вбиваясь толстой головкой в самую суть, заставляя скулить и дрожать в коленках. Швепс судорожно хватался за шелковый галстук, боясь, что все это опять окажется сном: выговор, посреди которого Макфайер, наконец, не выдержит его грязных намёков и виляния задницей, заметит его стояк и таки вдавит в стол с поцелуем. Разве такое может быть чёртовой правдой? Швепс уже не очень понимал. Голова плыла, под веками вспыхивала целая звёздная система.

Горячие шершавые руки огладили живот, поднялись по ребрам, потерли соски — и он подавился воем. Спину выгнуло колесом, член встал дыбом, по хребту вниз стрельнуло мурашками. Он зажмурился, завжикал кулаком, а потом застыл, выплескивая прозрачную, словно морская вода, теплоту себе на живот. Макфайер держал за бедра, позволяя плавать на волнах незамутненного кайфа, и легонько насаживал на себя в качестве добавки, а потом мягко вышел. Натужно щелкнул резинкой. Торопливо захлюпал пальцами по своему члену. Хотел побыстрее кончить.

Фигушки. Швепс замотал головой. Чуть морщась, спустил затекшие ноги на пол и толкнул огромное тело в стул. С силой раздвинул все еще затянутые в брюки бедра и заглотил столько драконьего члена, сколько поместилось — сразу до горла. Толстенный и твёрдый — будто биту бейсбольную вталкивать, разве что на вкус приятней: вишневая смазка.

У Макфайера в груди что-то зарокотало, судя по звукам, там просыпался вулкан. Он вцепился пальцами в подлокотники и резко вдохнул. Выдох вышел со стоном — едва слышимым, но даже это приятно согрело самолюбие: не был еще, небось, с русалами, что такое глубокая глотка при жаберном дыхании и не знает. Наслаждайся, огнедышащий. Смотри не сгори.

Долго ждать не пришлось. Несколько движений головой — и в волосы вцепились пальцы, отталкивая, но Швепс не для того старался, чтобы пропустить самое главное. Отпихнув руку, он насадился глубже, зажмурился, замер. Задышал жабрами, ритмично сокращая мышцы горла, а когда Макфайер забился на стуле — молча, по-партизански — принялся глотать.

Ух, горячий. Вкусный. Солёный. То, что надо после бессонных суток.

Высосав до последней капли, вылизав чуть не до скрипа, Швепс сел на пятки, поднял взгляд — и залюбовался. Вечные суровые морщины на красивом широком лице наконец расслабились, уголки губ не тянулись вниз, брови не сталкивались на переносице. В эту секунду Макфайер выглядел спокойным и домашним: пригревшаяся на солнце ящерка, а не безжалостный тиранозавр.

Рыжие глаза открылись, глянули почти нежно. За грудиной что-то заворочалось и заныло, что-то, что заставляло днем охотиться за каждой доступной дыркой, а одинокими ночами выло: его одного надо, нет никого лучше — в башню его к себе замани, запри там навечно, запахом своим его измажь, чтобы все знали, что этого дракона уже похитила принцесса…

Испугавшись, что глупые рыбьи глаза все выдадут, Швепс сморгнул и нагло ухмыльнулся.

— Всегда хотел попробовать дракона на вкус, — сказал он, вытирая рот рукавом толстовки.

Макфайер на секунду замер. Чуть прищурился.

— А, — сказал он, вжикая молнией. — А я-то гадал…

— В смысле?

— Ничего, Швепс. Ваша смена закончилась, вам по санитарным нормам положен отдых. Вот идите и отдыхайте.

— Да я же не…

— Идите, Швепс.

— Мистер Мак…

— Вы не расслышали?

В носу защипало. Джинсы отказывались натягиваться на задницу. Молния прищемила пальцы. Зато дверь хлопнула на пятёрочку — громко и с эхом, так, что в комнате что-то смачно шлепнулось. Оставалось надеяться, Макфайеру на голову.

***

— Спишь?

— Что у тебя? — голос у Рафа был пропитый, как всегда спросонья.

Швепс забренчал ключами, привязывая велосипед к фонарному столбу у дома.

— Я… может, зайдёшь? Я из магазина, с пивом. Гномьим, как ты любишь. Зефира твоего купил, все дела.

На том конце долго душераздирающе молчали. Раф явно взвешивал дружбу и сон. Судя по кряхтенью и шлепкам босых ног, дружба все-таки перевесила.

— Что случилось-то?

— Да ничего, я просто… — в носу опять защипало, слова не лезли. Швепс замер на корточках у велосипеда.

— Господи, ты таки добился, чего хотел? — спросил Раф. На фоне мерно жужжала электрическая зубная щётка. — Ну и? Стоило того?

Швепс вытер глаза рукавом и поплелся к подъезду. Пиво в бумажном пакете холодило подмышку.

— Приходи, а? Не могу один. — Он тяжело дышал, поднимаясь по лестнице. — Я ведь и Дага позову…

Жужжание оборвалось.

— Не надо Дага.

Швепс вжал горячий лоб в дверь, чуть пониже выцветших абрисов давно отвалившегося номера.

— Почему? У вас семейные разборки? Он снова смотрел на тебя больной собакой, и ты дал ему наконец свою сладкую конфету? А теперь жалеешь?

Судя по звуку, Раф смачно сплюнул зубную пасту в раковину.

— Ты хочешь, чтобы я приехал с тобой горе запивать или чтобы я послал тебя совокупляться с каракатицей?

Швепс тихо рассмеялся:

— Горе запивать.

— Тогда заткнись и просто не зови Дага.

— Без проблем. — Ключ со скрипом повернулся в замочной скважине. — Пива все равно только на двоих.

Отключившись, Швепс захлопнул дверь и привалился к занозливой деревяшке спиной. Несмотря на солнечный полдень, в комнате царила глубоководная темнота. Казалось бы, за годы сбитого режима организм должен был привыкнуть спать при любом освещении, а вот ведь, без кромешного мрака фиг заснешь.

Швепс зашарил по стене рукой в поисках выключателя… но кто-то его опередил. В глубине комнаты щёлкнуло, торшер выстрелил в угол пучком света.

— Мистер Швепс?

Бутылки жалко звякнули, бухнувшись на пол. В нос ударило кислым гномьим пойлом.

— Вы… вы кто? — спросил Швепс, вглядываясь в темноту.

Первым, что бросилось в глаза, была улыбка. Широченная, пухлогубая, сахарно-сладкая — от нее захотелось броситься на пол и забить хвостом.

— Не стоит так беспокоиться, — сказала улыбка, чуть сбавляя обороты, позволяя рассмотреть и остальное: нереально синие глаза, резные скулы, черные красиво уложенные волосы. Ко всему этому прилагалось длинное роскошное тело, затянутое в брючно-галстучное великолепие, которое хотелось сразу содрать. С другой стороны, драть можно было и в костюме.

Только почему-то образ не складывался воедино, а распадался, словно красивые кусочки перепутанного пазла: вот сладкий рот, в который отчаянно хотелось погрузить пальцы, вот белые ровные зубы, по которым не терпелось провести языком, вот глаза с фиолетовой искринкой, что смотрели с обещанием: «Сделай то, что хочу я, и я сделаю все, что хочешь ты…»

Швепс замотал головой, отгоняя похотливую чушь.

— Вы кто? Что вам надо? Как вы ко мне попали?

— Агент Драйт, — сказал человек. Человек? Разве люди бывают такими красивыми? — Федеральный центр магических расследований. Вот, взгляните.

Швепс скосил глазами в мелькнувшее перед носом удостоверение, а мозг уже судорожно поставил память в режим обратной перемотки: что он успел натворить?

Голос превратился в жалкую мямлю:

— Я… я… планировал заплатить за этот зефир, я случайно захватил его… Мне не хватило денег, я вот сейчас собирался вернуться и…

Изогнутые волнами губы, мягкие даже на вид, чуть дрогнули в улыбке.

— Я передам, мистер Швепс, — Драйт спрятал ксиву в карман. — Однако я здесь не по этому поводу. У вас есть что-то, что вы должны передать мне, не так ли?

— Передать вам? — глупым эхом отозвался Швепс. Гость вдруг оказался ближе, глядя жадным взглядом и дыша в лицо, и голова пошла совсем кругом.

— Ну как же, та русалка, что дала вам амулет, — промурлыкал Драйт. — Она должна была передать, что я приду за ним, вот я и здесь.

— Русалка? Какой амулет? О чем вы?

Широкие брови — красивые, словно изломанные черные перья — чуть сдвинулись.

— В ваших интересах говорить правду, мистер Швепс. Я веду это дело и знаю каждую деталь. Отдайте мне амулет — и я обещаю, вы не пожалеете.

Он снова улыбнулся и положил ладонь Швепсу на плечо. Ровные пальцы с аккуратными розовыми ногтями чуть сжали, а в голове только и колыхалось: «В себя эти пальцы хочу. Вот прямо сейчас. Помру, если он их в меня не засунет».

Швепс судорожно захлопал глазами. Да что ж за ерунда? Колдовство какое-то… С усилием, он ухватил сознание за хвост и втолкнул обратно в мозг.

— Говорю вам, — сказал он, отстраняя руку со своей груди, — я понятия не имею, о чем вы.

По идеальному лицу пробежала тень. Драйт шагнул еще ближе, вжимая лопатками в стену. Выставил ладонь, поглаживая около уха. Знал, гад, что над жабрами кожа чувствительней всего.

— Если не вы, значит, кто-то из ваших друзей. Кажется, с вами был демон. Где он живет?

В нос ударило чем-то приторно-медовым. Член напрягся, оттопыривая ширинку — а ведь Швепс ненавидел сладкое. Почему же сил сопротивляться не было?

— Вы коп, вот идите и узнавайте, я вам ничего не скажу. Убирайтесь!

Бесстыдная ладонь жадно сунулась в штаны. Швепс дернулся, но возмущение захлебнулось слюной.

— А по-моему, вы очень хотите мне все рассказать, мистер Швепс, — пропел в ухо влажный шепот.

Наверное, Драйт терял терпение, а может быть, торопился, поэтому перешёл к таким грубым действиям. Он яростно дёргал за член, но все, чего он добился, были воспоминания о тёплых ладонях на ребрах, огненном дыхании в шею, нежном взгляде, пусть и односекундном.

Похоть отхлынула, в мозгу зажглись нужные синапсы. Паззл наконец-то сложился.

— Суккуб! — прохрипел Швепс. — Вы суккуб. Отпустите меня, вы же видите, так у вас ничего не получится.

Драйт выдернул руку:

— Значит, получится по-другому.

Колено врезалось в пах жёстко и безжалостно. Швепс согнулся пополам, на мгновение оглохнув и ослепнув, будто погрузившись в камеру сенсорной депривации. Зато боль была — такая, что не хватило сил даже для крика. А в следующую секунду он уже лежал на полу лицом в пивной луже. Осколки впились где-то над бровью и в жабры слева.

Суккуб навалился, заламывая запястье.

— Где живут твои напарники? Говори, ты, отвратительная вонючая вобла.

Швепс сжал зубы, но стон все равно прорвался сквозь заслонку.

Проблема в профессии врача в том, что когда тебе что-то ломают, ты точно знаешь, что.


Глава 3


— Даг! Срочно приезжай на подстанцию, я уже еду с Франсом и ребятами.

Дагон сел — так резко, что нервная система перешла в авральный режим, пуская сердце вскачь и кружа голову. Подступила тошнота.

— Раф? Черт, Раф, что с тобой?

Голос Рафа еще никогда так не дрожал.

— Со мной ничего. Это Швепс. Даг, он… Блядь… Приезжай, ладно?

Дагон посидел, прижимая к уху пищавший длинными гудками телефон. Никогда. Никогда и никому он не признается, какое в этот момент почувствовал облегчение.

Дальнейшее превратилось в галочки напротив механических действий. Плеснуть в лицо воды. Напялить одежду. Сунуть в задний карман телефон и ключи. Спуститься в воняющем капустой лифте на парковку, дойти до мотоцикла, развернуться и подняться обратно — за шлемом. Прихватить из дома два, один с дырками для рогов, второй — обычный, на случай, если Рафа нужно будет отвезти домой. Вставить ключ, повернуть, нажать на газ — и вилять по запруженным дорогам, как чёрная рогатая молния. Дагон ехал на запредельной скорости, он встревал в каждый просвет, он успевал на каждый светофор — он мчался к Рафу, как ветер.

Бросив байк у входа, он рванул в приёмную, пробежался глазами по протянутому Кейсичкой заключению и, задержавшись на минуту у кофемашины, зашагал по коридору, обычно такому знакомому — а сейчас угрожающему и чужому. Как ресторанчик на углу, где раньше работала мать, в детстве казавшийся вторым домом, а с ее смертью ставший холодной грязной забегаловкой, так и подстанция сейчас зияла протертостями в линолеуме, давила узкими больнично-желтыми стенами, ставила на пути порожки, каталки, угрюмых врачей. От холода и безнадежности вдоль хребта топорщилась шерсть, в носу стоял запах спирта и немытых тряпок. Дагон поежился и прибавил шагу.

Раф стоял у дверей палаты, оперевшись о стену и сливаясь с ней сизым цветом кожи. Больше всего хотелось иметь право подойти сзади, скользнуть руками вокруг талии, прижаться щекой к затылку; прошептать: «Все будет хорошо» и сжать сильнее. Но такого права не было; Дагон мог лишь глупо топтаться на месте и обжигать пальцы о бумажный стаканчик, отбитый в неравной схватке с древним автоматом.

— Как он?

Раф вздрогнул, будто очнулся от временной смерти. Обернулся, шагнул навстречу, словно тоже в объятья, но споткнулся взглядом о стаканчик и замер.

— Сейчас стабильно.

— К нему можно?

— Там Макфайер. Рычит на всех и трясётся, как над сокровищем.

Тёмная капля плюхнулась Дагону на кроссовок. Бумажный стаканчик протекал.

— Ты знал, что они…

Раф поднял глаза и рассеянно кивнул. Взял кофе, но глядел на вялую коричневую жижу, будто не совсем понимая, что с ней делать. Темные волосы падали на лицо, а под глазами залегла чернота, которой в подмётки не годилось даже новогоднее дежурство с его бесконечными переломами, ожогами и пьяными эльфами.

Дагон потянул за локоть — аккуратно, но твердо — и усадил Рафа в жёсткий металлический стул. Сам сел рядом. Их разделял острый неудобный подлокотник и такая же острая неудобная тишина.

Наконец Раф громко сглотнул.

— Он пытал его. Пытал, понимаешь? Было столько крови, вырванная чешуя, срезанные плавники… Я многое повидал, Даг, но ведь это… это Швепс… — рука дрогнула, кофе брызнул на кожу — Раф даже не заметил.

Пальцы пришлось размыкать по одному. Дагон провёл хирургическую операцию по извлечению инородного тела и отставил на соседний стул.

— Ты видел того, кто это сделал?

— Немного. Длинный, вроде в костюме… не уверен, было темно… Когда я вошёл, он удрал через окно.

— Как ты там оказался?

— За час до этого Швепс позвонил мне, попросил прийти. Мне показалось, он расстроен.

— Почему он не позвонил мне?

Раф отвернулся, будто не желая встречаться глазами. Пошевелил лопатками, как всегда при волнении. Шумно и влажно выдохнул:

— А если бы я не пришел?..

В голосе было столько отчаяния, что Дагон не сдержался, положил руку на основание шеи и провел вниз, вдоль позвонков.

— Я отвезу тебя домой. Надо поспать хоть немного, а утром приедем снова.

Раф опустил лицо на руки.

— Не могу. Закрываю глаза и вижу его… Разделанного, как на чертовом рыбном рынке… — Он сжал кулаки, поднял молящий взгляд: — Поехали к тебе?

Стало невыносимо жарко и трудно дышать; в груди, кажется, взорвался баллон с газом. Дагон проглотил пламя, сказал — почти ровно:

— Байк у входа.

***

Дорога домой заняла втрое дольше. Дагон собирал все светофоры, терпеливо пропускал старушек и примерно ждал в пробке: руки на его талии были проводами к самому мощному аккумулятору — хотелось подзаряжаться бесконечно.

Квартира встретила промозглыми сумерками, но тепло от рафовых рук на боках все еще обжигало слишком ярко, чтобы мёрзнуть. В коридоре было темно и тесно, но не хотелось ни включать свет, ни идти в комнату. Хотелось вечно стоять рядом, дышать бергамотом и слушать, как заполошно бьётся сердце. Раф почему-то тоже стоял, не двигаясь, и это подогревало надежду. Чертову идиотскую надежду, которую не убили годы молчания. Почему он все еще рядом, стоит, цепляя пальцами снятый шлем? Почему не идёт к холодильнику, где дожидается своего часа вечный запас отвратительного гномьего пойла, и не разваливается на диване со словами: «Врубай «Ангельские слезы», будем ржать»? Может ли это значить, что сегодня, сейчас, ему так хреново, что он готов сказать «да»? Плюнуть на все, что заставляло отстраняться, и позволить… Позволить…

Бред. Он же просто ждет поддержки. Ищет друга, хочет не быть один, а Дагон, как грязный похотливый кобель, уже мысленно раздел и облапал. Хотелось разбить себе за это рожу. Но — черти! — еще больше хотелось бухнуться на колени и уткнуться носом Рафу в ширинку.

Где-то за окном парковалась машина. Сверху глухо выл сосед-оборотень. У кого-то на кухне включилась вытяжка. А они так и стояли в полумраке, и стены сближались, будто в ловушке, толкая их друг к другу, пока пальцы Дагона не уткнулись в мягкость футболки и твёрдость живота под ней, а нос не защекотали нежные, как кошачий мех, волосы. Губы опалило жарким дыханием.

— Даг…

Раф вжимался в стену, словно ища опоры. Прикрыв глаза и трепеща белесыми ресницами, он откинул голову, открывая свою необыкновенную шею, будто зная, что Дагон, как съехавший с катушек вампир, дрочит на нее почти каждую ночь. Такую белую, с брызгами крошечных родинок, чуть выпуклым шрамом под челюстью и благородной волной кадыка. Такую запретную. Сейчас — такую близкую.

В груди завибрировал стон. Дагон чуть склонил голову, осторожно, шаг за шагом погружаясь в море бергамота. Ну же, скажи что-нибудь. Дай знак. Хоть жестом покажи, что если сейчас прикоснуться губами — не сбежишь и не бросишь. Что тоже хочешь. Что это не ошибка, не сон, не безумный трип… Или оттолкни. Еще секунда — и возврата не будет.

— Не надо… — голос Рафа был еле слышен. — Ты разочаруешься…

Дагон потерял равновесие и оступился, вжимаясь сильнее. Шлем глухо брякнулся на пол. Раф охнул, совсем тихо, как-то по-детски — и отстранился. Темные глаза были безмерно усталыми, с узором воспаленных вен.

— Что там у тебя острое? — он ощупал карман дагоновых джинсов, потянул за торчащий шнурок. — Это что?

— Да я… сам особо не знаю.

Раф задышал быстро и как-то испуганно.

— Перед тем, как потерять сознание, Швепс твердил про какой-то амулет. Я думал, он бредит, а тут… — Он поглядел с мольбой: — Даг, во что вы ввязались?

Дагон снова оглядел самую обычную на свете ракушку.

— Я… Мне дала ее доппельгангер.

Глаза Рафа округлились:

— Почему ты не сказал? Почему не отдал Грейс?

— Я собирался… я забыл.

Досада Рафа ощущалась в темноте нервными движениями лопаток.

— Ты же знаешь, тебе нельзя связываться с полицией. А если это улика? Или там есть что-то внутри? Что-то запрещённое? Отдай, я сам поеду в участок.

— Нет уж. Если к Швепсу пришли из-за нее, значит, она опасна.

— И твой ответ на это — хранить ее? Ты спятил? А если они придут к тебе?

— Пусть попробуют…

Звонок в дверь разрезал темноту, заставляя вздрогнуть. Соседский вой оборвался, вытяжка отключилась, тишина зазвенела в ушах. Липкий пот захолодил позвоночник.

Обменявшись с Рафом напряжённым взглядом, Дагон повернулся к двери.

— Кто там?

— Я из Федерального центра магических расследований, мистер Хоррус, — сказали оттуда сдержанно и мягко. — Мое имя Драйт.


Глава 4


Дагон сплюнул. Он по голосу догадался о сущности говорящего, поэтому, открыв дверь, не удивился белым перьям, торчащим из-за дорогого чёрного пальто. В остальном ангел тоже не подкачал: небесно-пресные глаза, волосы цвета нимба, тело такое, будто в машине на парковке его дожидались золотая броня и двухметровый огненный меч.

— Какого хрена? — рыкнул Дагон. Тяжелые сутки выливались ненавистью, которую невозможно было прятать.

Ангел улыбнулся, как на постере «Я наконец-то вылечился от геморроя» и ткнул в лицо удостоверением:

— Мне нужно поговорить с вами, мистер Хоррус. Впустите меня?

— А отсосать тебе не надо, крыложопый?

За спиной вспыхнул свет. Раф положил успокаивающую ладонь на плечо и заставил отступить.

— Проходите, агент Драйт.

Смерив Дагона насмешливым взглядом, ангел прошествовал на кухню, будто к трону, заполняя квартиру запахом свежеобщипанной курицы. Оккупировав дагонову табуретку напротив окна, он закинул ногу на ногу и улыбнулся.

— Я думаю, вы понимаете, зачем я пришел, мистер Хоррус.

— Понятия не имею, — сказал Дагон, усаживаясь сбоку, пока Раф деловито набирал воду в чайник.

Ангел терпеливо вздохнул. Обвел глазами кухню: розовые занавески, прожженные года три назад при катастрофически неудачной жарке яичницы, треснувшее окно, заклеенное скотчем, сломанную дверцу шкафа, притулившуюся у стены. Его презрение можно было жрать ложкой, и это бесило — так, что когти сами лезли из кончиков пальцев.

Раф тем временем опустил на стол три чашки: дагонову с ромашками, свою — без узора, а перед ангелом поставил пластиковое зеленое убожество — новогодний подарок, втюханный местным банком. Глядя на брезгливое выражение ангельских глаз, Рафа хотелось расцеловать — даже больше, чем обычно.

Ангел встрепенул перьями:

— Я здесь по поводу русалки, которой вы вчера оказывали помощь.

— Никакая она не русалка, хватит врать, гнида пернатая…

— Даг! — Раф предупреждающе сверкнул глазами, прежде чем бросить в кружки мятые чайные пакетики.

Он, конечно, был прав: обзывать законника глупо. Надо было успокоиться. Вот только уговорить невыспавшийся скрученный стрессом мозг — нелегкая задача, особенно когда проклятые перья так и лезут в нос.

Но ангела его слова, похоже, не задели. Он лишь рассеянно глядел, как Раф заливает чайный мусор кипятком.

— Что ж, даже лучше, что вы знаете. Варна и в самом деле была доппельгангер. — Он вздохнул, будто с искренним сожалением: — Она была одним из наших лучших агентов. Работала под прикрытием. В ту ночь при ней был невероятно важный артефакт.

— Швепс пострадал из-за него? — спросил Раф.

— Думаю, да. Те, у кого он был украден, пойдут на все, чтобы его вернуть.

— Даже на то, чтобы притвориться федеральным агентом? — рыкнул Дагон.

Ангел поднял на него свои голубые глаза.

— Я чувствую, вы относитесь ко мне с предубеждением, мистер Хоррус, а ведь мы с вами даже не встречались. Чем я заслужил вашу ненависть?

— Застегни себе жопу, курица, я презираю всех крылатых одинаково.

— Да почему же?

— Ах почему? — Следовало, конечно, заткнуться и просто отдать амулет, но пернатая тварь позволила себе жадно пялиться на Рафа, а этого Дагон простить не мог. — В день моего пятнадцатилетия мой отец шел домой. Просто возвращался вечером после смены, чтобы отметить день рождения сына, но ему навстречу попалась группа пьяных белокрылых подонков. Они решили отомстить ему за войну, хотя он был всего лишь на четверть демоном. Но у него были рога, и им этого было достаточно. Его нашли через два дня, под мостом, с девятнадцатью ножевыми в сердце — подонки знали, что остальные ранения на демоне заживут, и их не остановило даже то, что сердце у него было не справа, а слева, как у людей. Через неделю летунов арестовали — и оправдали. Каждого. Моя мать была беременна, на следующий день после похорон она почувствовала боли и вызвала скорую. Но на смене был ангел. Он проверил ее, сказал, что она просто хочет выбить из него бесплатных обезболивающих — и уехал. Она умерла у меня на руках спустя два часа от кровотечения. Догадайся, какой приговор ждал врача. А еще представь три года, которые я, несовершеннолетний демон, мотался по детским домам. А потом представь, сколько я натерпелся от таких, как ты, чтобы добиться права учиться на медицинском. Так что да, агент Драйт, у меня есть все основания ненавидеть твоего брата.

Сидеть сил не было, и Дагон вскочил, отворачиваясь к окну. Думал, старые шрамы давно зажили, а вот же, оказалось, ткни — и давнишнее горе лезет без спросу, наваливаясь на грудь гигантской ненасытной пиявкой.

— Мне жаль, — сказал ангел, помедлив. — Наша социальная система и в самом деле несовершенна. Однако сейчас я могу лишь убедительно просить вас содействовать правосудию. Если амулет попадёт не в те руки, под угрозой будет весь мир — и это не просто громкие слова. Отдайте мне ракушку, и я немедленно уйду.

Дагон стоял, буравя глазами темноту. Там, за деревьями, будто ворочалось что-то страшное и бесповоротное, что-то, что заставляло с силой стискивать амулет в кармане.

— Что в нем? — подал голос Раф.

— Это не ваше дело, мистер Годдс.

— Я видел у доппельгангера бейдж Мировидения — это как-то связано с конкурсом?

Ангел засопел.

— Поверьте, мистер Годдс, чем меньше вы знаете, тем для вас спокойнее.

— Амулет опасен?

— Очень.

— Тогда почему просто не уничтожить его?

— Потому что мы точно не знаем его действие, а понять это сможем, лишь изучив его…

— Другими словами, вы хотите использовать его сами.

Ангел поджал губы.

— Отдайте мне амулет, и мне не придется обвинять вас обоих в сокрытии улик и противодействии расследованию.

— Даг, — сказал Раф негромко.

Дагон повернулся, держа амулет в кулаке.

— Обещай мне, что нас больше не тронут.

Ангел самоуверенно улыбнулся:

— Уверяю вас, мистер Хоррус, как только вы отдадите мне амулет, и вы, и ваш друг будете в полной…

Он не договорил, потому что окно хрустнуло, и посередине лба у него образовалась круглая пустота, а взгляд заледенел. Вдоль прямого горделивого носа стекла красная капля.

— В полной безопасности или жопе? — прошипел Дагон, вжимаясь в стену и убеждаясь, что Раф сделал то же самое с другой стороны окна. Они встретились глазами. — На «три» бежим к двери. Раз, два, три…

Дагон метнулся в темень коридора. Раф, не изменяя своей педантичности даже под обстрелом, схватил мотоциклетный шлем и только тогда побежал следом.

— Вверх! — крикнул Дагон, обходя лифт и прыгая через ступеньки к чердаку. Он сорвал хлипкий замок, откинул люк и выбрался на крышу. Подал руку Рафу.

Под ногами хрустело битое стекло и скрежетали использованные шприцы, слева виднелась пожарная лестница. Миллиардом скользких ступеней позже, они спрыгнули на землю. Сердце спрыгнуло следом, колени задеревенели, горло горело от испуганного дыхания.

Байк ждал у обочины, как верный конь, готовый сорваться с места, хоть в саму преисподнюю. Дагон вскочил в седло, вцепился в ручки; едва пальцы сжали его бока, он вдавил педаль. Ветер ударил в лицо.

Кажется, сзади были крики и вой мотора. Но разве кто-то угонится за демоном на мотоцикле?

***

Крошечная заправка на окраине города воняла дешёвым бензином и прогорклым маслом. Слушая мерное урчание колонки, Дагон старался привести мысли хоть в какой-то порядок — безуспешно. Он будто разбирал кучу носков и ни к одному не мог найти пару. Почему Мировидение? Кому нужен амулет? Кто тот сумасшедший, что осмелился стрелять в ангела-законника при исполнении? Неужели то, что в амулете, стоит такого риска? И что теперь делать им с Рафом?

Автомат давно перестал жужжать, а Дагон все стоял, упёршись взглядом в люк для заливки топлива — в ночи тот смотрелся окошком в ад. Казалось, крошечное отверстие сейчас разрастется и проглотит, словно рот цербера, и от Дагона останется амулет и пара обглоданных кроссовок сорок девятого размера.

От вспыхнувших невдалеке фар видение рассеялось. Дагон очнулся, повесил пистолет на рычаг и зашагал в примыкающую к заправке забегаловку. Та встретила его унылым дзыньком крошечного колокольчика.

Внутри было душно; запах кофе, дешёвого, как и бензин, пропитал помещение так, что выветрить его можно было бы лишь снеся здание до фундамента. Посетителей было немного. За одним столиком сгрудилась компания истерически хихикающих и явно обкуренных юнцов-эльфов, у стойки сидела парочка сосущихся фавнов, в углу дремал бомжеватого вида лепрекон. Еще была официантка, пышногрудая клыкастая орчиха с бэджем «Глэдис»: она втянула ноздрями воздух, посмотрела на Дагона с подозрением и предупреждающе звякнула кассой.

За последним столиком ждал Раф. Он совсем побледнел и осунулся, но смотрел твёрдо, разве что как-то по-детски баюкал на коленях свой шлем. Дагон плюхнулся напротив, на прожженное сигаретами красное сиденье.

Глядя на их унылые рожи, Глэдис нахмурилась еще сильнее.

— Чего будете? — спросила она, окинув их опытным взглядом, явно пытаясь понять, не собираются ли они устроить драку и будут ли в состоянии заплатить по счету.

Раф продемонстрировал бумажник и ткнул два раза в меню. Удовлетворённо хмыкнув, она удалилась.

Скоро перед ними на столе дымились две кружки кофе, а стопка блинчиков пахла тающим маслом и кленовым сиропом. Дагон отвернулся, чувствуя подступающую тошноту. Раф тоже отложил вилку подальше.

— Что за хрень творится на этом Мировидении? — сказал он, выудив амулет у Дагона из кармана. — Что в этой ракушке? Заклинание, улучшающее голос?

— Вряд ли ради этого русалки пошли бы на убийство. Агент говорил, это угроза всему миру.

Раф устало потер глаза.

— Я позвоню Грейс, — сказал он, доставая телефон.

Он торопливо говорил в трубку, а Дагон глядел в окно, каждый раз напрягаясь, когда на парковку подъезжала новая машина. Вот слева от байка пристроился черный блестящий гелендваген: сверкнул фарами, вырубил свет, хлопнул в темноте дверцей.

Раф звякнул мобильником о стол.

— Грейс сказала приезжать к ней в участок, она сейчас поднимет на уши всех своих.

Дагон выдохнул с облегчением. Даже смог отпить глоток чёрной бурды. Тело остывало после бешеной гонки, пот подсыхал на висках. Очень хотелось умыться.

— Дай минуту.

Коридор к туалету мигал помирающей лампочкой, а знаки на дверях так стерлись, что разобрать, куда идти, чтобы не быть обвиненным в ксеноизвращениях, было нелегко. Сделав выбор, Дагон шагнул к крайней двери слева — и столкнулся на пороге с человеком такой невероятной красоты, что даже не сразу нашел слова.

— Простите, — буркнул он, отступая, и только спустя мгновение понял, что перед ним суккуб. И, судя по щедро разбрасываемым запрещенным чарам, очень опытный. Хорошо, что дети преисподней не подвластны магии друг на друга.

— Все в порядке, — сахарно улыбнулся суккуб и хлопнул дверцей.

Помыв руки, Дагон тяжело оперся на раковину. Из заплеванного зеркала на него глядел очень усталый демон. Сознание немного мутнело, а времени на передышку не было — но на Грейс можно было положиться. Когда амулет будет у нее в руках, Дагон спокойно выдохнет. Безумный кошмар закончится, и он вернётся домой. С Рафом.

Стиснув зубы, он плеснул в лицо холодной водой и вытерся рукавом. Не желая касаться грязной ручки, пнул дверь ногой — а та, вместо того чтобы открыться, глухо дрогнула, подпертая чем-то снаружи.

Желудок заледенел, пальцы занемели.

— Раф!

Обезумев, он стал кричать и биться ногами, и вскоре за стенкой зашаркали шаги.

— Ты мне еще дверь сломай, демонское отродье! — крикнула орчиха. — Совсем упился, мразь рогатая… Ой, — она осеклась, — тебя, что ли, заперли?

Загромыхали вёдра и швабры. Как только дверь распахнулась, Дагон рванул в зал. Рафа на месте не оказалось — лишь шлем блестел чёрной каплей на красном сиденье. Улица тоже пустовала. Байк стоял, как и был, а вот место гелендвагена было свободно. Правда, что-то белело на асфальте. Дагон присмотрелся и взвыл.

Это были ангельские перья.

Белокрылые подонки! Убить! Убить каждого, вырвать крылья, разодрать шею! Пусть корчатся в муках, сгорят до последнего пера! Уничтожить как вид! Испепелить память! Ненавижу!

Как сорвавшийся с цепи бес, он внесся в забегаловку и схватил орчиху за плечи.

— Кто его увел?

Глэдис истолковала ситуацию по-своему:

— Ты уж прости, парень, демон ты, конечно, видный, но тому красавчику в подмётки не годишься. Великий огонь, такому даже я бы дала. Улыбка — чистый сахар. Твой дружок за ним, как собачка побежал, разве что пятки не лизал.

Дагон в замешательстве плюхнулся в кресло. Суккуб? Зачем суккубу Раф? И откуда тогда перья?

В кармане завибрировало. Дагон глянул на экран и едва не выронил телефон из рук: знакомыми наизусть цифрами светился номер Рафа.

— Алло?

— Доброй ночи, мистер Хоррус.

— Если ты его хоть пальцем тронешь, похотливое уебище…

— С вашим другом все в порядке.

— Тогда дай ему трубку!

— Не могу, он… в багажнике. Уверяю вас, абсолютно невредим. Ну, может, чуть-чуть ощипан. У него, к сожалению, не оказалось того, что мне нужно, а у меня, к еще большему сожалению, совершенно нет времени возвращаться. Итак, амулет у вас?

Дагон судорожно похлопал себя по джинсам, оглядел стол, открыл рот, чтобы сказать нет… а потом споткнулся взглядом о шлем на сиденье. Поднял — и сразу опустил. Умница Раф, даже абсолютно подчинённый, смог обхитрить суккуба.

— У меня.

— Значит, вам придется прокатиться. Мы встретимся, совершим обмен — и все будут счастливы.

Дагон сглотнул комок в горле.

— Где?

Суккуб гортанно рассмеялся:

— Я знал, что найду с вами общий язык, не зря мы родом из одной преисподней. Вы, я думаю, слышали о Мировидении? Выступление моего представителя начнётся через час, амулет нужен к выходу на сцену. Вам следует поторопиться — если вы, конечно, хотите увидеть своего ангелочка живым.

Дагон подумал, что ослышался.

— Чего?

— Ангелочка вашего я выдам в целости, пара вырванных перьев не в счет. Подъезжайте ко входу на стадион, вас встретят и выдадут пропуск. А там — наслаждайтесь шоу, мистер Хоррус!

Положив телефон на стол, Дагон позволил себе три секунды на то, чтобы мысленно открутить свою идиотскую голову.

Воспоминания стреляли в мозгу не хуже пуль: бергамот, заглушающий запах блокиратора, удивлённые взгляды ангельского агента, привычка дёргать лопатками, будто скрытыми крыльями, чёртово почти забытое полное имя — Рафаэль Годдс.

«Ты разочаруешься…»

Хотелось раскроить себе мозг. Пять лет… пять лет он заставлял Рафа прятаться и скрывать свою сущность. Пять лет своей слепой ненавистью портил лучшему другу жизнь. Сколько раз в день Раф выслушивал оскорбления — и ни разу — ни разу — не сказал и слова? А только помогал: улыбался, утешал, подбадривал. Терпел ради него… и из-за него же попался. Если б не блокиратор, суккуб не справился бы с ангелом так быстро…

С ангелом.

Ангел. Раф — ангел.

Ангел, которого какая-то гнида запихала в багажник!

Раздался хруст: Дагон сжал шлем так, что когти пробуравили термопластик и теперь торчали из тканевой подложки. Идиот. Он высвободил руку, сунул амулет в карман и выскочил в сгущающуюся темноту.


Глава 5

У чёрного входа на стадион людей толпилось не меньше, чем у главного, несмотря на то, что шоу уже шло полным ходом. Земля дрожала от басов, ночное небо перечеркивалось всполохами прожекторов, в воздухе витали горьковатые запахи дыммашинного газа и фейерверочного ацетона.

Когда Дагон продрался сквозь возмущающихся малолеток ко входу, из моря фанатов золотой рыбкой вынырнул заморыш-русал.

— Я нашел его, — сказал он в торчащую у губ гарнитуру. — Мистер Хоррус? — Он шлепнул бейдж Дагону на грудь. — Пройдемте.

В коридоре царил хаос. С безумными глазами, крича и пошатываясь, метались организаторы; из-за дверей раздавались ругательства, плач, вой и почему-то конское ржание; пол, потолок и все видимые поверхности были покрыты ровным слоем блёсток. На одном из поворотов Дагона едва не снёс гигантский минотавр в облегающем платье, а в дальнем углу повисли друг на друге — то ли в драке, то ли в поцелуе — безбородая гномиха и худенький крылатый фей.

Открыв одну из дверей ключом, русал пригласительно махнул рукой, а потом улыбнулся, на секунду отключая блокиратор на запястье. Вместо ровных русалочьих зубов его челюсти блеснули тонкими белыми иглами.

Это многое объясняло. Перед ним был не просто русал.

— Сирена.

— Именно, мистер Хоррус, — раздалось из глубины комнаты. — Сирена. Такое же дитя преисподней, как вы и я. Проходите, мы вам рады.

Суккуб, развалившись в кресле, держал в руке бокал с шампанским. В качестве закуски перед ним стояло блюдо с разложенными, словно устрицы, маринованными огурцами.

— Я ничего общего с тобой не имею, гнида блудливая, — рявкнул Дагон.

— Ошибаетесь, мистер Хоррус, — суккуб улыбнулся поверх бокала. — Пожалуй, мне пора официально представиться. Меня зовут Бальтазар.

Внутренняя дверь открылась, из-за нее высунулась бритая женская голова.

— Зар, он отказывается петь.

Улыбку суккуба смыло.

— Я ему кишки вырву, — прошипел он, вскакивая с кресла и бросаясь в комнату. — Милый мой, ведь мы это уже обсуждали, — сказал он там кому-то с медовой укоризной, будто отчитывая любимого ребенка. Дагон шагнул следом.

Тот, кто был внутри, и в самом деле был очень молод. Тонкий, как веточка, с глазами цвета ламинарии и ядерно-рыжими волосами, он вполне мог бы сойти за девушку, если бы не совершенно плоская грудь, проглядывающая розовыми сосками сквозь прозрачные ракушки расшитого блестками бюстгальтера. Из одежды на нем были еще крошечные зелёные шортики, которые тесно обнимали круглую попу, открывая вид на стройные перламутрово-чешуйчатые ноги и высоченные шпильки. Мальчик был нежной русалочкой, но Дагон почему-то не сомневался, что после отключения блокиратора на месте ровных белых зубок проявятся иглы.

Но все эти мысли пронеслись в голове за секунду и пропали, потому что в дальнем углу комнаты, прикованный цепью к батарее, сидел Раф. Точнее, там сидел ангел — синеглазый и золотоволосый, с перекрученными верёвкой крыльями; и все же это был Раф, родной, любимый, самый на свете лучший. Он вскинул виноватый взгляд и тут же опустил его, болезненно жмурясь. Его руки были неуклюже заломлены за спину, нижняя губа кровоточила, челюсть слева наливалась синяком, а ошейник — такой, что использовался полицейскими при аресте детей преисподней, потому что снимал любую блокировку, — явно мозолил кожу.

Дагон дернулся к нему, но бритоголовая сирена выразительно направила на Рафа пистолет.

— Стой где стоишь, — сказала она холодно.

— Ариэль, рыбка моя, — ворковал тем временем Бальтазар, оглаживая покрытое блестками плечо. — Ты же знаешь, для чего все это было. Ты уже мировая знаменитость.

Сирена поджал губы, нахмурился под рыжей чёлкой:

— А там должен буду просто открывать рот, пока амулет будет петь за меня? Не хочу.

— Да ведь не в песне дело, красота моя. Да, петь будет амулет, но ты — рупор. Твоя магия стократно усилит его действие, обездвижит всех, до кого дольётся звук, — и совсем скоро ты сможешь петь на лучших площадках мира. Тебе будут рукоплескать стадионы.

— Я хочу, чтобы мне рукоплескал этот стадион!

— Как русалу? Неужели тебе не хочется навсегда отключить блокиратор и быть самим собой?

— Сиренам никогда не будет позволено выступать, — встрял Дагон. — Нас не пускают даже в зал.

— Пока всем заправляли белокрылые подонки — так и было, — усмехнулся Бальтазар. — Только сегодня их власть закончится. И настанет наша эра. Наша, мистер Хоррус. Моя, его, ваша. Скоро миром будут править дети преисподней.

Что за бред? Дагон принялся вспоминать курс взаимодействия с шизофрениками в стадии обострения.

— Послушай, переворот у тебя не получится. Детей преисподней слишком мало, чтобы что-то изменить.

— Уже через час нас будет достаточно.

— Откуда… — начал Дагон и вдруг почувствовал, как глаза вылезают из орбит. — Заклинание! В амулете — заклинание, которое открывает адские порталы…

Бальтазар вспыхнул безумной улыбкой:

— И как только магические слова разнесутся по всему миру, транслируясь в каждый уголок земли, порталы откроются повсеместно, впуская из ада полчища наших собратьев. В прошлый раз главной ошибкой было открытие лишь одной двери. Теперь же, благодаря Мировидению, их будут миллионы — по количеству включенных телевизоров. Против этого белокрылым не устоять.

В животе у Дагона взвился рой испуганных пчел. Все это было слишком нереально, будто он попал в фильм ужасов. Мифическое заклинание, полчища первородных детей преисподней — кровожадных, полуразумных, диких? Разве им место в цивилизованном мире?

— Ты хочешь новой войны?

— Войны не будет, — отмахнулся Бальтазар. — Пернатые — трусы, как только они поймут, что нас легион, они сложат оружие и будут лизать нам пятки. Вот тогда-то мы и отомстим.

— За что?

Бальтазар задохнулся яростью:

— За что? Сколько мы натерпелись от них? Насмешек, издевательств, горя? Сколько раз вам отказывали в праве сдать хотя бы вступительный экзамен? Через что вам пришлось пройти, чтобы они позволили вам быть врачом?

— Но позволили же…

— И сколько презрения вы с тех пор испытали? Подавляли свою сущность, потому что вас боятся и ненавидят? Каждый день, каждый чертов день они напоминают нам, что мы низший сорт.

— Шаг за шагом мир меняется…

— Шаг за шагом?! — Бальтазар брезгливо сплюнул: — Слишком медленно. Сколько жизней вы предлагаете мне ждать, прежде чем я смогу участвовать в выборах? Пока он сможет участвовать в чертовом песенном конкурсе? Пока вы сможете получить докторскую степень? А в это время им все будет даваться легко, просто потому что повезло родиться в правильной коже. Вы же знаете, они — белокрылые подонки!

Дагон посмотрел на скрюченную фигуру в углу. Будто почувствовав его взгляд, Раф поднял голову. Дагон с трудом вдохнул.

— Не все.

Бальтазар встал перед ним, вцепился в футболку.

— Ты наивный дурак, если думаешь, что он другой, — зашипел он, и его дивные раскосые глаза заблестели. — Пока любопытно, будет играться — тайно, конечно, чтобы не прознали друзья и родители, а когда приестся — бросит ради какой-нибудь пернатой шлюшки. Ведь жизнь с такими, как мы, не живут. — Он несколько раз сморгнул, и его ядовитая улыбка вернулась: — Но скоро все будет наоборот, вот увидите. Они будут ползать у наших ног, прося подачки, а мы будем втаптывать белые крылья в грязь…

В дверь заглянул сирена с гарнитурой.

— Зар, десять минут до выхода.

Бальтазар протянул руку:

— Амулет, мистер Хоррус.

Дагон медлил, и лысая сирена ткнула пистолет Рафу в челюсть, заставляя его морщиться от боли. Выбора не было. Дагон открыл ладонь.

Бальтазар выхватил амулет, повернулся к своей сирене и взял его по-детски округлый подбородок:

— Ариэль, сладкий мой мальчик, ты такой талантливый. Ты заслужил эту сцену. Но не забывай, кто помог тебе на нее забраться. — Он заправил рыжую прядь за крошечное ушко. — Только сирена может стать проводником голоса преисподней, гордись, что я выбрал тебя — но помни, что ты не единственный. Ну же, будь умничкой. И ты получишь все, что захочешь, я обещаю.

Сирена взмахнул накрашенными ресницами.

— И тебя?

Бальтазар улыбнулся — почти сразу. Склонил голову, накрыл пухлые розовые губки поцелуем. Сирена подставился, вжался в него хрупким тельцем, задрожал, когда ладонь прошлась по спине и скользнула в зелёные шортики. Мальчик сладко зажмурился и не видел, что глаза суккуба все это время были открыты.

— И меня, — сказал Бальтазар, отстраняясь. — А теперь иди и уничтожь их.

Он надел на сирену амулет и подтолкнул к выходу, а сам зашагал следом.

Дагон перехватил его у двери.

— Он дитя преисподней. На него твои чары не действуют. Как ты заставляешь его?

Бальтазар посмотрел с усталой грустью.

— Заставляю? Вы недооцениваете силу чистой настоящей любви, мистер Хоррус. — Он сунул Дагону ключ: — Забирайте отсюда своего ангела, если хотите спасти его. Наши гости будут злы и голодны. Вряд ли они кого-то пощадят.

Не дожидаясь, пока за суккубом закроются двери, Дагон сорвался с места. Ключ дрожал в руках, царапая замок, и никак не хотел вставляться. Наконец ошейник щелкнул, и Дагон откинул ненавистную цепь под батарею. В ту же секунду Раф был прежним — кареглазым, темноволосым, почти человеком. Родным.

Они вцепились друг в друга взглядами, но слова не шли. Время словно остановилось.

— Я никуда не уйду, — сказал Раф твердо.

Дагон кивнул:

— Я знаю.

Рука в руке, они бросились из комнаты.

Три раза их пытались остановить, но Дагон тыкал в нос бейджем, и охрана расступалась. У входа в последний коридор охранник попался упёртый, но Раф помахал белыми крыльями и рявкнул: «Он со мной», и дорога была открыта.

— А сейчас приветствуйте представителя русалок! — загремел голос откуда-то сверху и справа. Зал взорвался аплодисментами, а потом настала торжественная тишина. Нежными колокольчиками зашелестело вступление набившей оскомину песни.

Дагон рванул к сцене, но теперь вход блокировала целая армия охранников. Он дал в рожу одному, пнул второго в колено, оттолкнул третьего плечом, но остальные навалились, выкручивая руки и заламывая рога. Рядом отбивался Раф — так же безуспешно. Со сцены потянуло ужасающе-знакомое: «Я разорву этот мир на части, ждите новые напасти…»

Дагон, задергался, ожидая увидеть открывающиеся повсюду порталы, но кроме света и клубов дыммашины ничего не было.

— Он поёт! — крикнул Раф, улыбаясь поверх сдерживающих его охранников. — Сам! Он просто поёт.

Дагон изогнулся, глядя на сцену: сирена пел, закрыв глаза от удовольствия, а амулет болтался у него на шее безжизненной побрякушкой.

— Ах ты, вобла сушёная! — раздался громогласный вой с того конца сцены, и Бальтазар ринулся в свет прожекторов. Под всеобщий изумленный вдох он схватил сирену за жабры, вздернул, как куклу, как-то по-особому повернул амулет… — Пой! — прошипел он, сжимая кулаки сильнее. — Пой!

Сирена повис в воздухе распятой морской звездой, глаза его округлились, рот захлопнулся, а амулет на груди засветился. Оттуда тихим обволакивающим голосом потекли слова.

Время остановило свой поток. Фанаты замерли на местах, не в силах пошевелиться, охранники застыли в проходе, даже Раф заледенел. Все они смотрели на мягкий свет, что вытекал из раковины и закручивался, очаровывая, гипнотизируя, приклеивая намертво взгляды.

Воздух потяжелел. Потянуло серой. То тут, то там над залом запульсировали огромные черные дыры. Они неспешно раскрывали пасти, готовясь извергнуть полчища адских монстров.

Дагон щелкнул блокиратором. Почувствовав мощь за спиной, ударил о воздух тяжёлыми крыльями и через два взмаха был на сцене. Он врезался в Бальтазара, и они сплелись яростным клубком. Дагон рванул за черные волосы, Бальтазар вскрикнул и двинул в подбородок. Зубы клацнули, в голове вспыхнула молния. Дагон запрокинул голову — и напоролся на взгляд: с потолка, из гигантского чёрного ничто на него смотрели горящие глаза, дикие и жадные. Много — много — глаз. Еще немного — и «я разорву этот мир на части» станет явью.

Зарычав, Дагон дернул хвостом и полоснул Бальтазара по спине. Ухватил когтями за горло, ударил крыльями, поднялся в воздух — а там сбросил балласт на пол. Бальтазар глухо стукнулся о настил, но тут же подскочил и удрал за сцену.

Дагон ринулся к сирене, скорчившемуся в центре. Амулет выпивал его, будто коробочку с соком, и парень теперь был лишь тенью — копной рыжих волос на полупрозрачном теле. Дагон попробовал снять амулет, но немедленно отдернул пальцы: шнурок, ракушка, кожа сирены — все жгло раскаленным утюгом. Возможно, если попробовать через футболку…

— Убери от него руки, — прошипели сзади.

Дагон обернулся. Бальтазар стоял на краю сцены, а в лапах у него был зажат Раф — обездвиженный амулетом: белые крылья висели, руки безжизненно болтались, лицо полнилось умиротворением — он даже не осознавал, что в висок ему упиралось дуло пистолета.

— Отойди от сирены, — Бальтазар сплюнул кровь с разбитой губы. — Или он труп, как и агент Драйт.

Дагон медленно поднялся, держа руки на виду. Он пытался поймать взгляд Рафа, но голубые глаза бездумно приклеились к мерцающей ракушке.

Сверху раздались, нарастая, звериные вопли, тяжелые шаги, хлопки кожаных крыльев. Повеяло первобытным голодом и жаждой крови. Дагон загривком ощущал горячее дыхание ада.

— Останови это, — он сделал шаг навстречу. — Они все здесь уничтожат…

— А мы все построим заново, — рявкнул Бальтазар, отступая. Раф в его руках покачнулся, светлая голова дернулась, и на секунду Дагон поймал взгляд — осознанный. Раф смотрел тяжело, будто напряжение сказывалось безумной болью, и еле заметно кивнул. «Действуй».

Одна из черных дыр позади Дагона вспыхнула, из нее с низким стрекотом выпала многорукая безумно оскалившаяся тварь. Брякнувшись на пол, она тут же подскочила и устремилась в зал. Там что-то захрипело, захрустело и забулькало, но криков не было. Разве что голос из амулета зазвучал еще громче.

Дагон взмахнул крыльями. Бальтазар был слишком увлечён резней в зале и не успел среагировать, когда стокилограммовая туша спикировала ему на грудь. Он тут же выстрелил, но Дагон уже толкнул Рафа влево, и пуля прошила крыло, поднимая в воздух клочки белого пуха.

Дагон повалил суккуба на пол и вцепился мёртвой хваткой. Со всех сторон в зал падали новые визжащие тени, а он все давил, одной рукой перехватив запястье с пистолетом, а другой раздирая пиджак. Дорогая ткань треснула, когти погрузились в мягкое, Бальтазар завыл. Извернувшись, он полоснул свободной рукой по лицу. Щеку обожгло, шее стало горячо и липко. Полированные когти блеснули у глаза, и Дагон отпрянул. Бальтазар крутанулся, попытался отползти, но Дагон навалился сверху. Он схватил черные волосы и ударил голову об пол. Еще. И еще. И еще. Пока Бальтазар не перестал сопротивляться.

Тогда Дагон кинулся к сирене. Не обращая внимание на жар, он схватил раскалённый амулет, потянул за шнурок — но порвать не успел. Сначала он услышал резкий хлопок, а потом на груди справа стало мокро. С футболки закапало на пол.

— Глупый демон, — прошипели сзади. — А я еще жалел тебя. Тебя и твоего ангела.

Дагон упал, так и не выпуская ракушку. Бальтазар, прихрамывая и утирая кровь с разбитого лица, подошел, прицелился и выстрелил еще раз. Справа. Туда, где у демонов сердце.

Боли не было. Почти все чувства отключились, оставляя лишь мерзкий запах собственной крови и глухой звук бухающего пульса.

В кулак вцепились пальцы. Задергали, закрутили, а Дагон лишь сжимал хватку. Сильнее, пока в кулаке что-то не затрещало. На фоне зашипели ругательства, руку опоясало болью, но последняя мысль не позволяла сдаться: одна из чёрных тварей подбиралась к обездвиженному Рафу. Ну уж нет.

Ладонь горела изнутри, в кожу впились острые края, а Дагон жал, пока с тихим хрустом пальцы не сомкнулись.

Все резко поменялось.

Со звуком взрывающихся фейерверков черные дыры стали лопаться, осыпаясь снопами искр. Из амулета, протяжно застонав, выскользнуло прозрачное облако, чуть похожее очертаниями на человека. Оно метнулось прочь, мазнув Дагону по лицу, почти благодарно, и исчезло в тёмном — но таком чистом — небе.

А в следующее мгновение реальность обрушилась со всех сторон — топот, крики, грохот и визги, звуки выстрелов и борьбы, яркий свет, мелькающие тени и ругань, а потом возникло любимое лицо.

— Двенадцать миллилитров сульфозина! — кричал Раф кому-то. — Немедленно!

— Сэр, мы не экипированы препаратами для детей преисподней.

— Вы же чертовы медики!

— В зале не подразумевалось наличие демонов, сэр, мы не экипированы…

— Убирайся к черту, белокрылый подонок!

Руки зашарили по джинсам, вырывая из кармана телефон.

— Кейси, машину к стадиону, живо! — рявкнул Раф. В ответ что-то пискнули, он не дослушал. Склонился, зашептал на ухо: — Даг… держись. Держись, слышишь? Ребята уже на подходе.

Дагон попытался сделать вдох. В лёгких хлюпало.

— Франс? Ну тогда хана. Он водитель ни к черту.

Раф засмеялся, хоть в глазах у него стояли слезы.

— Ну уж конечно, с тобой никто не сравнится.

Дагон поднял руку, провел по бледной щеке, стараясь не оставлять красных разводов. Раф подставился под прикосновение, а потом наклонился — возможно, с поцелуем, но Дагона уже накрыла темнота. Последнее, что он услышал, был нарастающий с бешеной скоростью родной убаюкивающий звук.

Сирены.


Глава 6


Белые стены, изрисованные вечерними тенями деревьев. Еле слышное радио из коридора. Теплый воздух, пропитанный свежей грозой.

И вдруг — шаги. И голос. И бергамот.

Дагон улыбнулся, откидываясь на больничную подушку. Открыл глаза, только когда к щеке прижались губы.

— Забери меня, — взмолился он, вглядываясь в смешливые карие глаза, а потом косясь на тонкую занавеску, отделяющую его кровать от соседней. — Не могу больше слушать, как эти извращенцы сосутся, когда думают, что я сплю. Я тебе серьезно говорю, Швепс скоро будет в трахательном состоянии, и я тогда точно на рога встану.

Занавеска обиженно дернулась, и из-за нее показался взъерошенный Швепс.

— Ага, а я сколько смотрел, как вы сохнете друг по другу — и ничего, молчал. — Он приветственно кивнул Рафу: — Новости есть?

Раф опустил пакет с апельсинами на тумбочку и сел на край кровати.

— Все по-старому. Сирена в коме, суккуб в розыске. Амулет разбит, что стало с сущностью, заключенной в нем, неизвестно. Грейс особо ничего не знает, дело у федералов.

Дверь отворилась, и в нее пролез, пригибаясь, Макфайер.

— Мистер Годдс, мистер Хоррус, мистер Швепс, — сказал он, окидывая палату холодным взглядом. Его обычное высокомерие дало трещину при виде широкой русалочьей улыбки, и он смешно затоптался на пороге. Из пакета у него подозрительно воняло солеными кальмарами. Он неторопливо прошагал до постели Швепса, поставил пакет на тумбочку и рванул, задергивая, занавеску — так, что цветочки испуганно вздрогнули. Вскоре оттуда стало доноситься нежное воркование пожарного гидранта и бодрое хихиканье флиртующей рыбы, а потом тишина, прерываемая вздохами и сопением.

Дагон поднял молящий взгляд:

— Забери меня.

Глаза Рафа были полны сочувствия.

— Покажи.

Дагон послушно заголил плечо, и Раф аккуратно отлепил пластырь. Пальцы у него были прохладные и мягкие. Чувствовать их в качестве пациента было необычно и приятно.

Раф улыбнулся.

— Зажило, как на демоне, — сказал он, погладив нежную новую кожу, затянувшую две раны, а потом приложив ладонь слева, туда, где билось дагоново почти человеческое сердце. Раф послушал мерное биение, а потом стрельнул глазами на подрагивающую занавеску. — Что-то мне подсказывает, заведующий будет только рад выписать тебя досрочно.

— Сейчас? — спросил Дагон с надеждой.

Раф еще раз пробежался глазами по груди, плечу, вверх по шее и неровно выдохнул. Он открыл рот, но его опередили. Из-за занавески донеслось резкое:

— Валите.

***

Квартира встретила промозглыми сумерками, но тепло от Рафовых рук на боках все еще обжигало слишком ярко, чтобы мёрзнуть. В коридоре было темно и тесно, но не хотелось ни включать свет, ни идти в комнату. Хотелось вечно стоять рядом, дышать бергамотом и слушать, как заполошно бьётся сердце. Весь дом молча замер, будто тоже опасаясь разрушить волшебство робкого счастья. Казалось, даже стены сжимались, подталкивая их друг к другу, пока пальцы Дагона не нащупали мягкость футболки и твёрдость мышц под ней. Неужели? Неужели теперь можно? Пройтись по груди, вниз по животу, вдоль ремня. Почувствовать жар под тканью, запустить ладонь внутрь, коснуться кожи.

Раф резко выдохнул.

— Даг…

В груди взбрыкнуло счастье, вылезая наружу улыбкой. Дагон подался вперед, тыкаясь губами сначала в кончик носа, а потом целуя колумеллу — трогательную, чуть пушистую складочку между ноздрями.

— Чертов демон, — застонал Раф и обхватил за плечи, вдавливая в стену и впиваясь в губы. Опалил сладким дыханием, заласкал мягким языком, запустил пальцы в волосы. Прижался бедрами, потерся стояком, а потом отстранился. Потянул из коридора. «Пойдем…»

Едва удержавшись за стену, они вслепую добрались до комнаты и уткнулись коленями в диван. Только забыли сесть, так и стояли, слипшись губами.

Дагон опомнился первым. Усадил Рафа, встал на колени, звякнул пряжкой. Пальцы тряслись. Голова шла кругом. Между ног все горело.

Дьявол, как же давно он мечтал об этом. Зато теперь имел право на все: уткнуться носом в ширинку, замереть, вдыхая теплый запах кожи, прикусывать сквозь хлопок твердый ствол. Раф вздрогнул, напряг живот, дернул бедрами. Хотелось больше — заставить стонать, толкаться, шептать имя, но для начала хотелось налюбоваться. На идеальный белоснежный ангельский член с розоватой головкой и витыми почти прозрачными венками.

Глупый Раф, разве такое может разочаровать? Смотреть на эту красоту можно было вечно, а уж ласкать и подавно. Дагон смаковал: то едва касался, поглаживая языком, то заглатывал по полной, до слез и счастливого спазма. Раф замер, откинув голову на спинку дивана, и громко дышал через рот. Был красив до одури, такое не могли испортить даже перья. Дагон обтер с подбородка слюну и прошептал, касаясь губами горячей кожи:

— Отключи.

Раф распахнул глаза. Облизнулся.

— Ты первый.

Сдернув футболку через голову, Дагон нажал кнопку на браслете. Зажмурился. Сначала за спиной выстрелили крылья, потом между ног захолодил хвост.

Раздался еще один щелк.

Когда он открыл глаза, Раф — уже синеглазый, золотоволосый и крылатый — потянулся навстречу. Пробежался пальцами вдоль рогов, спустился по плечам до крыльев и заскользил прохладными ладонями по тонким складкам. Дагон задохнулся стоном. Никто никогда не трогал его крылья. По ощущениям, он сейчас терял девственность.

Глаза сами собой закрылись, и он вздрогнул, когда губы коснулись губ, перья зашелестели вдоль кожи. Ждать сил больше не было.

— Хочу, хочу…

— Скажи, чего хочешь.

— Всего…

— С чего-то придется начать.

Дагон выпутался из джинсов, выдавил смазки и прошёлся ладонью вдоль белоснежного члена. Забрался Рафу на колени, заерзал, потираясь промежностью о горячий ствол.

— Пять лет мечтаю об этом.

Улыбка Рафа стала кровожадной.

— Пять лет мечтаю, что ты это скажешь.

Дагон опускался, давая себе передышки. Внутри теперь было жарко и так хорошо, что кончить можно было парой движений. Но торопиться не хотелось, поэтому, устроившись на коленях, он вздернул Рафа за подбородок и открыл шею — такую белую, с брызгами крошечных родинок, чуть выпуклым шрамом под челюстью и благородной волной кадыка. Такую запретную. Сейчас — полностью в его распоряжении. Лишь немного поводя бедрами, он присосался к сладковатой коже. Принялся целовать, скользить языком, прижиматься губами под ухом. Когда же он прикусил зубами мягкую мочку, Раф охнул: глянул — пьяно и жарко, обхватил за спину и опрокинул на диван. Навис, позволяя привыкнуть, лизнул по щеке и задвигался, толкаясь нежно и неглубоко. Дагон зашипел от удовольствия. Вот молодец. Вот так очень даже хорошо. Только он приготовился подмахивать, как Раф склонился к уху. Зашептал, смущаясь:

— Погоди… я читал… что демонам приятно… когда за рога…

Черти. Чертов ангел. Чертов любимый, бесстыдный, до звезд возбуждающий извращенец. Дьявол.

— «Читал»? — переспросил Дагон, прикусывая ухмылку.

Раф, уже вполне розовощекий, покрылся багрянцем.

— За пять лет я пересмотрел все существующее в интернете порно с демонами.

Дагон застонал. Все еще ругаясь, повернулся на живот. Тело сводило от предвкушения, и он раздвинул ноги, пригласительно поднимая хвост. В паху бушевал настоящий инферно.

Спасительным холодом капнула смазка. Пальцы втолкнули ее внутрь. Дагон задержал дыхание.

Раф вошел плавно, жарко, на всю длину. У Дагона аж когти выстрелили, и он зарылся в подушку, чтобы заглушить стон.

Очевидно, ангельское терпение кончилось. Теперь Раф брал в жестком ритме, простреливая искрами до кончика хвоста. Диван трещал и молился. Дагон уперся руками в подлокотник, буравя полировку когтями. В анусе влажно хлюпало, член нещадно терло о жёсткую обивку, под веками расползались красные круги. Дагон глухо застонал, бессловно моля о разрядке, и Раф понял. Погрузившись в очередной раз до предела, он обхватил рога и дернул назад, заставляя выгнуться — до сладкой тягучей пронизывающей все тело боли. Дагон вскрикнул и больше не сдерживался. Кричал на каждом ударе, пока его втрахивали в диван, а когда не выдержал пытки, завыл от адского счастья, дрожа и сотрясаясь под жёсткими финальными толчками. Раф замер. Выругался, вдавился сильнее и наконец отпустил. Дагон упал лицом в подушку. Зарылся в мягкость, вытирая влагу с ресниц.

Тяжело дыша, Раф упал рядом. Прошёлся футболкой между ягодиц и поцеловал в основание шеи. А потом над крылом.

Просто лежать рядом было хорошо. Слушать вой соседа, глухие шаги наверху, дребезжание вытяжки. Чувствовать, как Раф легонько гладит вдоль хвоста, а скользкий паршивец своевольничает — дрожит, тыкается в ладонь, обвивает запястье. Тепло расходилось волнами, и член томно заныл, напоминая, что одна аппетитная белоснежная задница так и осталась нераспробованной. Дагон тихонько заурчал, предвкушая.

— Все хорошо?

Дагон кивнул, поворачиваясь и натыкаясь на поцелуй. Говорить не хотелось.

— Что там у тебя за письмо в прихожей? Из отдела по борьбе с ксенофобией.

Вот ведь глазастый. Даже со стояком все заметил.

— Штраф.

— За что?

— За снятие блокиратора в публичном месте и мелкое хулиганство в виде полёта.

Раф приподнялся на локте:

— Ты их спас, а эти ублюдки тебя штрафуют?

Дагон дернул плечами. Когда Раф лежал рядом, даже это не так удручало.

— Говорят, закон.

Раф упал на диван, провел по лицу ладонями. Повернулся, запуская пальцы себе в волосы. О чем думал? О том, что сказал тогда Бальтазар? Что «шаг за шагом» — это слишком медленно? Дагон много об этом думал, пока был в больнице.

Время для любви они выбрали самое неудачное. Какое будущее их ждет? Ангел и демон — разве такое возможно? Особенно сейчас, после нападения? Что скажут друзья Рафа, его семья? Только теперь стало ясно, почему за все пять лет Дагон их так и не видел.

Возможно, им так и предстоит держать отношения в тайне. Прятаться всю жизнь. Мир меняется, но «шаг за шагом» — и в самом деле почти вечность. Но ради того, чтобы вновь ощущать затылком родное дыхание, Дагон был готов ко всему.

— Даг, — Раф прошелся пальцами вдоль предплечья, — ты… захочешь познакомиться с моими родителями?

В животе застыл холод.

— Они знают про меня?

— Ты геройствовал в прямом эфире, — усмехнулся Раф. — Весь мир знает про тебя.

Дагон обернулся:

— Нет, они знают про… тебя и меня?

Раф посмотрел — с внимательной любовью:

— Я едва уговорил маму не нестись в больницу — она все хотела обнять демона, который спас ее сына. Отец неделю зубрил адский, пока я не объяснил ему, что ты на нем не говоришь. А сестрёнка не снимает игрушечных рогов даже в постели, потому что когда вырастет, хочет быть демоницей.

Дагон почувствовал, что ресницы снова намокают, и отвернулся, сжимая похолодевшие пальцы в кулаки. Теплые руки скользнули вокруг талии, Раф прижался сзади, зарываясь носом в волосы.

Дагон хрипло выдохнул и прикрыл глаза.

— Хорошо.

Мир меняется. Возможно, «шаг за шагом» — это и в самом деле медленно. Но ведь когда шагаешь вместе — можно и подождать.
Ptitca2020.09.12 22:03
Это было прекрасно! Спасибо огромное за историю, прочитала с большим удовольствием. Мне нравится этот мир, он интересный и отсылка к русалочке сюда как родная легла)))
Лио Хантер2020.09.14 17:14
Автор, автор, это было так прекрасно (что я забыла про работу, но это такие мелочи)! На одном дыхании проглотила этот текст. Он увлекательный, смешной, но в то же время додаёт драмы, юста и социальных проблем (бедняга Дагон).
Швепса было ужасно жалко, вы отлично сумели передать контраст между живым и весёлым героем — и тем, как он потом лежит, «разделанный, как на рыбном рынке». :(
Я почему-то с самого начала знала, что спойлерРаф ангел, не знаю, откуда мне это в голову пришло, может, потому что у вас в шапке сразу ангел указан))
Текст заинтересовывает с первой же фразы. Ну как можно не захотеть читать дальше, если всё начинается с чеснока в жопе?! И дальше вы погружаете в мир, ненавязчиво, без инфодампов, выдавая детали по чуть-чуть и давая понять, кто тут русалка, а кто — демон с рогами. Рыбный жаргон Швепса и всего, что имеет к нему отношение, — это просто восторг!!
Дракон очень хорош, а их пейринг мне понравился едва ли не больше, чем главный (простите)).

Поцитирую чуток + пара замечанийего светлые кудри взмыли вверх, как завитки спагетти, подкинутые на дуршлаге
Сравнение! <3

— Нет, ты глянь, эти твари рогатые уже и во врачи подались! — слова влетели в приоткрытое окно, словно метко брошенный коктейль Молотова. — Эй, ты, козлина хвостатая, вали обратно в свою канализацию, слышь?
Привилегированные ублюдки. Конечно, раз белокрылые — им все можно, особенно с демоном. А вот стоит Дагону глянуть искоса — по судам затаскают.

Очень зацепило :(

— Первое правило при осмотре трупа… убедиться… что он не зомби…
:D

— Вы отправили в морг уставшего, выпившего снотворное гражданина! — рявкнул он, явно едва сдерживая пламя. — Уважаемого человека! Члена академии научного общества!
Почему это так смешно))

Дагон оперся одной рукой в гладкий больнично-нейтральный кафель.
Опираются всё-таки НА что-то или ОБО что-то, а если в кафель, то, наверное, упёрся?

футболку с выцветшей надписью «Horny as f*ck»
АААА!!)) Каламбурчики про рогатых и похотливых!

кому и как Швепс, согласно новым слухам, успел присунуть свою барабульку.
Я не устаю умиляться тому, что всё, что касается Швепса, обладает таким рыбным ароматом))

Ну Швепс и прострел:
А точно не «пострел»?

тёмный ты демон.
Каламбуууурчики))

Мировидение! Гномиха без бороды! «погалопили» про кентавра! Минотавр, который идентифицирует себя как пикси! Чёрт, мне хочется цитировать весь текст))

Глядя на брезгливое выражение ангельских глаз, Рафа хотелось расцеловать — даже больше, чем обычно.
А тут проезжая мимо станцыи, слетела шляпа: деепричастия не согласуются с безличными предложениями.

нежное воркование пожарного гидранта и бодрое хихиканье флиртующей рыбы
<3


Спасибо вам за текст и за мир, они потрясающие!
Keishiko2020.10.10 23:52
Классный текст, давно пора кому-нибудь спасти мир от ЕвроМировидения ))) Понравилось сочетание рабочих будней на Скорой, обычных для нашего мира, и необычных персонажей (дедуля-кентавр отдельно порадовал, вышел как живой ). И юмор. читать дальшеИ что Ариэль всё-таки запел сам, без "фонограммы". И как обыграно название, а ещё что звук сирен для Дагона - родной и убаюкивающий, это сразу такой яркий штрих к персонажу.

Правда, мне немного не хватило предыстории. Чтобы как следует прочувствовать и юст Дагона к Рафу, и как тот к нему хорошо относится, и как Дагон ненавидит ангелов - так резко это вброшено одним монологом, что читать дальшепотом, когда раскрывается личность Рафа, вроде как должен быть вотэтоповорот, а я просто отметила, что ну ангел, ну неловко вышло. И юста между Швепсом и Макфайером, эти вообще упали и начали трахаться, а там наверняка было очень интересно, чуть раньше. У вас случайно нет приквела в духе баек со Скорой? Почитала бы с огромным удовольствием.
Ещё не совсем поняла, если Дагон полукровка - кто из его родителей был не-демоном? Мать? А почему ангел тогда так пренебрежительно к ней отнёсся, если она не демон? И кем был Макфайер, драконом или тираннозавром? (чисто визуально они, ну, немного различаются, если брать дракона в традиционном представлении)
reda_792020.10.18 18:20
Очень понравилось! И мир интересный, герои яркие. Спасибо.
цитировать