Переводы 15К+;количество слов: 22401
автор: TiokDragon

Расходились круги по воде

саммари: О смерти и посмертии.
автор оригинала:
название оригинала:
предупреждения: Смерть главного героя; не копировать на другой сайт
Пролог. Превыше истин памяти

Саммари
«Не придётся понимать правду, чтобы всё это въяве сбылось», — думает Финрод.

Или — несколько взглядов мельком на дружбу Финрода и Эдрахиля и на то, как Финрод постиг ту самую правду.


Оригиналon the truths of memory

Авторjoanofarcstan

Вот

1. Море


О, Вода помнит. Это Финрод постигает, когда пучина Моря вздымается перед ним в мощи своей — и даже глянуть не даёт на Запад: из-за преступления его родичей-нолдор против его родичей-тэлери. До чего странно — попасться между двумя народами, между лиходеем и пострадавшим, лишённым блага; и быть может, думает Финрод, не слишком-то честно, что его числят среди лиходеев, поступавших неправедно, — но он помнит, что выбор совершил сам, и потому отворачивается от Моря.

(И занятно знать Финроду: не глядит ли там матушка временами на то же самое море — с берегов, где убили её соплеменников, — да не думает ли о нём. Но ведь он её так обидел — и не знает: как она, числит ли его среди своих до сих пор.)

— Там, за морем, твоя земля? — спрашивает Эдрахиль (на своём синдарине — а звучит тот вовсе по-аварийски) — он стоит плечом к плечу с Финродом. И тот кивает.

— Да, — отвечает Финрод (на своём синдарине — а в его речи слышится квенья). — И нет. В тех краях прошла моя юность, но никогда я их не увижу — разве что вспомню. Вот, — и указывает он на деревья и реки вокруг, — моя земля теперь здесь.

Это одновременно и горько, и сладко.

И на плечо ему Эдрахиль кладёт руку.
— Ты их снова увидишь: ведь этой земли для тебя не довольно, — говорит он, да так убеждённо, что Финрод ему верит.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Финрод чуть позже, потому что понимает: и Эдрахиль ведь поймёт, о чём он сейчас говорит.

А Эдрахиль — где-то там, повыше плеча, — Финроду лишь улыбается. И…
— У моего народа есть своя мудрость, — только это и отвечает.


2. Внезапное Пламя


О, Пламя помнит. Это Финрод постигает, когда оно забирает его братьев — точно так же, как взяло Феанора; и Финроду напоминают об этом, когда в Чертогах он встречает родича, сюда отправленного ровно тем же зачарованным пламенем. Когда огонь забирает братьев, сам Финрод чует беду; и видения мощной волной рушатся на него, и на миг видит Финрод глазами братними огонь до того яркий, настолько горячий, что он всю память о Древах и Льдах-то стирает — да смеётся над Финродовым страхом.

(«Я был огнём жарче Пламенного Духа самого. Что же тебя надоумило, будто ты против меня выстоишь?» — наседает пламя. А когда видение истаивает — столь же внезапно, сколь и появилось, — Финрод всё не поднимается с колен, а дым по-прежнему обвивает кончики его пальцев, не тронутые огнём, и так Финрод осознаёт, что всё случилось взаправду.)

Эдрахиль находит его именно так, на земле, и смотрит на его руки непонимающе, и сердце у него колотится, и в ушах то биение отдаётся громче, нежели бурлит снаружи текущий Сирион. И Эдрахиль как-то догадывается.
— И огонь тот не для тебя, — говорит Эдрахиль, опускается на колени перед Финродом и ладони его — по-прежнему чересчур жаркие, слишком горячечные — берёт в руки.

Финрод с усилием поднимает глаза, и встречает взгляд Эдрахиля, доброту, понимание, — о, как жестоко это всё сейчас ранит! — и шепчет, охваченный горем, ещё слишком свежим, чтобы излить его слезами:
— Откуда ты знаешь?

Но Эдрахиль лишь качает головой и распахивает руки.
— Кое-что, друг мой, мы понимаем и не зная, — отвечает он мягко.

И Финрод падает в объятия друга и рыдает, не стыдясь. А потом поднимается, и уходит на войну, и приносит клятву, что будет стоить ему жизни, — и даже так не тушит огонь, что поглотил Феанора и теперь алчет новой пищи.


3. Финал


О, Камень помнит. Это Финрод постигает, когда томится у Саурона в застенке и ладонями скованных рук прижимается к стенам, а камень ему отвечает. «Помню я руки, что сложили меня из частей, и голос, что напел-напоил меня силой, — говорит ему камень (и голос никому другому не слышен), — только ничего больше я не могу сделать». И Финрод думает в ответ мимолётно: «Тогда помни. Не забудь меня и тех, кто со мной, — и этого будет довольно».

Где-то рядом с ним заговаривает Эдрахиль.
— Теперь-то я понимаю, — произносит он. — Ты не для огня, или ветра, или воды, или деревьев. Ты для этого камня, что стоит твёрдо и поёт остальным.

— Откуда ты знаешь? — тихо спрашивает Финрод. Этот миг да соседний — последние, когда они вместе, а разговоры для них стали ну вроде обычая за многовековую — равно и долгую, и краткую в глазах эльфов — дружбу.

И даже во мраке Финрод может расслышать, что, судя по голосу, Эдрахиль чуть улыбается.
— Мы не такие, как вы, — отвечает он, и Финрод понимает, что, говоря, Эдрахиль подразумевает своих соплеменников. — Мы пробудились под звёздами, и имени их создателя не было у нас на устах. Вовсе не знаем мы Варду, но знаем пути, звёздами начертанные. Мы согласны, что можно понимать и не зная, как твой народ говорит, что иногда верят и не понимая. Мы понимаем, что листья шуршат, смеются ручьи, ветра шелестят, а огонь дарует перерождение. Мы не владеем словами, какими они говорят, но мы понимаем. А теперь здесь ты, — и улыбка становится более явной, словно озаряет всю эту башню, где царит мрак, — о, ты рождён, чтобы улыбаться, но не чтобы погасла улыбка; и рождён плакать, но в слезах не утопать; и что-то искать, но всегда слышать зов родины; и любить яростно, но не разрушительно; и так я понимаю твою суть.

И как же Финроду, не зная, понять? Но понимает Эдрахиль, и этого довольно.
— Я по-прежнему не понимаю, — признаёт Финрод. — Но ты-то — о да, понимаешь, и я благодарен за то, что ты поделился со мной пониманием.

И он точно же может расслышать, как Эдрахиль качает головой.
— Здесь это сложно. Но в моих родных краях, далеко на востоке, попроще, — и он замолкает. — Я хотел бы вернуться туда, в моё племя.

— Я хотел бы твою родину увидеть и твой народ встретить.

— О! Великая любовь бы возникла между вами.

— Тогда жаль, что я с тобой так и не ушёл.

Теперь на это нечего ответить. Финроду известно: народ Эдрахиля не признаёт, что Мандос — их владыка мёртвых; но они верят — нет, знают о себе так же, как нолдор знают о Чертогах Мандоса, — что они, авари, вернутся в свою страну, в леса, к водам и ветру. «Это же круг, — Эдрахиль говорил ему раньше. — Ведь всегда это ходит по кругу».


* * *

(Но нет, кроме этого можно сказать и много всего остального, а потому после Войны Гнева Финрод прощается с родичами ещё раз — отец понимает и уверяет, что и мама поймёт его тоже (ведь родители оба чувствовали узы любви так же сильно), — и направляется в земли далеко на востоке.)




Часть 1. Эй, боец, шагай, не стой

1.1. Мы — господа и дамы чести

Саммари
Эдрахиль тоскует, и думает о доме, и вспоминает о том, почему остаётся в Нарготронде.


Оригиналwe were the kings and queens of promise

АвторRaisingCaiin

Вот
* * *

Отчаяние накрывает Эдрахи́ля с головой, оно плещет, и ошеломляет вовсе, и едва ли не валит с ног — внезапно, изо всех сил; но нет в отчаянии ничего нового — и нет хотя бы того, что намекнуло бы, почему всё так.

А есть нечто — в дневных солнечных лучах, в их наклоне, в оттенке, когда свет сочится сквозь листья ольховые возле Нарго́тронда, — от чего Эдрахилю всякий раз больно, когда такой вид его врасплох застаёт. Ибо эти косые лучи, и цвет марева солнечного, и самый оттенок его напоминают (неизбежно!) о том, где сейчас Эдрахиль: а он на западе мира, так далеко, что, может, вовек не отыщет дорогу домой, в родные края, в дорогие леса, никогда. И потому солнечный свет, золотой, и мягкий, и трепетный, — о, бывает же! — льётся сквозь листья ольховые, угасает после полудня в смертельных муках — и ранит, и больнее теперь, чем едва ли не от всего в жизни Эдрахилевой.

Хотя нет, не от всего больно. Естественно, есть исключения. И, конечно, одно из них — Финдара́то.

Он от веку такой — уже многие годы, бесконечные годы. Доказал Финдарато — и давным-давно до того, когда стал он главою Нарготронда (а и по сей день он там правит): от всего, мол, что знал Эдрахиль, отличается; доказал, когда был ещё принцем улыбчивым и вместе с прежним хозяином Эдрахилевым странствовал — невозможно и грёзово — вдоль берегов реки Си́рион; и ещё когда за время всего того путешествия только он и надумал говорить с молчаливым проводником-а́вари — и дарил слова так легко, словно был Эдрахиль столь же хорош, сколь и но́лдо любой, и изящный, и красноречивый.

О да, стал Финдара́то Фе́лагунд исключением из того, что Эдрахиль знает, о чём думает, во что верит, но при свете дня, ужасно огорчительном, между тем и этим вовсе нет разницы.

— Эдрахиль? Что случилось?

Голос короля за спиной мягок, низок, в нём сквозит беспокойство. И Эдрахиль знает, даже не оборачиваясь, что Финдарато станет наблюдать за ним с тихой заботой — а её вдоволь хватает не только на подданных-нолдор, или торговцев из си́ндар, или детей из смешанных браков — а их всё больше и больше, они верещат, носятся и играют в лощёных каменных залах его изобильного королевства; та забота достигает даже его, дикаря-авари, неучёного, косноязычного, неуклюжего, не то, что все тут вокруг. Ту заботу Эдрахиль ценит — и на неё же обижается, хочет и на неё опереться — и от неё отстраниться.

Эдрахиль её ценит: ведь едва ль не один Финдарато такую заботу выказывает. Эдрахиль обижается: ведь предпочёл бы он именно такую заботу снискать, а то и чего-то большего удостоиться, а не того, чем так охотно одаряет всех Финдарато.

Но никогда Эдрахиль не умел хоть сколько-нибудь гладко сплетать речи, даже давным-давно, когда говорил он привольно на родном языке; и за многие-многие зимы и вёсны, лета и осени, с тех пор как ребёнком Эдрахиля продали к синдар, обиды на первых его похитителей (а потом и на нолдор, да и вкупе на всех, кто пришёл сюда с Дальнего Запада, чтоб далекого бога повергнуть) лишь стреножили его слова — сейчас-то говорится куда хуже. И всё так не только потому, что Финдарато — король, а Эдрахиль — простой воин и теперь придерживает язык, а и потому что слова никогда не были к Эдрахилю добры, и теперь Эдрахиль предложил бы их Финдарато — да он всегда понимает, что не знает, какие из них дать. Какими из них он может описать, насколько ему больно — и как он смягчается в лучах заботы Финдарато, и как стремится к чему-то гораздо большему, чем это всё, если б только он мог заслужить вот такое…

Тут оно и случается снова — скудная речь Эдрахиля оборачивается против него.

— Ни… ничего, государь мой, — говорит он Финдарато, и по-прежнему смотрит всё прямо и прямо, словно полностью поглощён он дозорною службой. — Никакой… нет опасности. Н-нечего… тут бояться, — и, всё ещё не глядя, Эдрахиль знает, что с лица короля сходит улыбка.

Ибо слова, что на самом-то деле Эдрахиль так выпаливает, куцые и короткие, да и голос (а только так он и может сказать) — резок, отрывист. И сам Эдрахиль не цветущий, и сила в нём не играет, и от того, что ничего в нём хорошего, больно почти так же, как от солнечного света неяркого: ведь для Финдарато подобает всё то, что в мире изящно и искусно сработано.

Но, к удивлению Эдрахиля, Финдарато кладёт ему руку на плечо, и сжимает кратко, но ощутимо, а потом вновь расслабляет пальцы.

— Будь по-твоему… — мягко отвечает король, и обходит Эдрахиля, и встаёт теперь с ним бок о бок, и следит, куда Эдрахиль смотрит, — и тоже заглядывает в те ольховые заросли и косится на то, как лучи солнечные падают. И в этот-то миг краем глаза ловит Эдрахиль его волосы золотые: до того они яркие, незамутнённые, что и самый солнечный свет, ужасный и скудный, собой затмевают. А затем Финдарато встряхивает своей славною гривой, и на Эдрахиля глядит, а тот только и может, что смотреть всё вперёд, как учили, как хорошему воину подобает, если вообще он способен для короля своего стать хоть сколь-нибудь ценным.

— И всё же, — продолжает Финдарато негромко — и глядит, глядит на Эдрахиля так пристально, что Эдрахиль ощущает, как взгляд проникает сквозь его кожу — и раскрывает саму суть его настежь, чтобы Финдарато увидел, насколько же Эдрахиль весь его. — Если ты мнение переменишь и решишь, что от чего-то тебе и правда неладно, — тогда, друг мой, я надеюсь, ты понимаешь, что я здесь и хочу тебя слышать. Всегда.

И напоследок Финдарато мягко хлопает Эдрахиля по плечу, и отпускает его, и возвращается на поляну — только что они оба стояли за ней, — на поляну, где он, а с ним и другие члены совета Нарготронда отужинали поздним вечером и теперь привольно расположились на мягкой зеленой траве, пока Эдрахиль, а с ним и другие охранники стоят вокруг них кольцом и следят за лесною чащей.

Низкое гудение разговора на языке нолдор вовсе и не замедлилось, даже когда Финдарато поднялся с места, и прошёл среди охранников, и лично приветствовал каждого — и поблагодарил за то, что в такой сонный день они бдительны. Но Эдрахиль от всего отрешился, когда Финдарато встал подле него, и только теперь, раз Финдарато по-прежнему с ним, Эдрахиль даже подумывает: не принять ли снова отвергнутое. А когда Финдарато отходит, чтоб опять оказаться вместе с советом — с нолдор, а главное, с синдар (с теми и другими едва ль не во всём Нарготронде так), — Эдрахиль навостряет уши, но не ради их голосов. А ради лишь одного — королевского.

А вокруг ранний вечер, и над головой Эдрахиля солнечный свет, убогий и тусклый, всё льётся, сочится сквозь ольховую поросль Нарготронда, через жиловатые листья и серёжки пушистые, а стволы и самый воздух вокруг пятнает унылой тоской, и Эдрахиль знает, что вовек её всю не стряхнёт, покуда он здесь, в землях Запада. И больно, и тянет в раздумья, но теперь это вытерпеть можно: ведь Эдрахилю снова напоминают, что хоть он никогда не покинет Нарготронд — долго-долго, пока здесь король обитает, — из-за того короля он как раз и останется. И весь этот свет, и по дому тоска (он же дома вовек не увидит), и язык неприветливый, трудный — а ведь говорить на нём, убиваться, до конца дней, — они, кажется, лишь цена за высокую честь подле Финдарато стоять, подле самого Финдарато, урождённого принца, а теперь короля: ведь именно ему, хоть и облечённому властью, снова может Эдрахиль доверять.


Примечания
Примечания автора
1. Текст написан в рамках челленджа B2MeM (“Back to Middle-earth Month”) по затравке от 02 марта 2020: «Подумайте о том, что случилось с вами сегодня, и запишите первое, что пришло в голову. Начните фик, где ваш персонаж переживает такой же опыт или делает то же самое».
2. Мне на ум во время редактирования пришла песня “Kings and Queens” группы “Thirty Seconds to Mars” — оттуда и взята строка, процитированная в названии.

Примечание переводчика
Оригинальная цитата из песни — “we were the kings and queens of promise”.



1.2. За кем пойти не в силах

Саммари
Финдарато и Эдрахиль обсуждают смерть и посмертие — и обнаруживают, что расходятся во мнениях

Оригиналwhere i can't follow

Авторstarlightwalking

Вот
* * *


Они видят смерть не так, как мы, а вовсе иначе! — удивляется Финдара́то, и в глазах его всё ещё светятся мысли — и слова, пришедшие издалёка. — Я знаю, что рок у них — так её видеть, но, должно быть, тогда их кончина — не благословение, а проклятие!

Эдрахиль слушает — он терпелив, и таков он всегда. Финдарато станет говорить, и ходить вокруг да около одной и той же мысли, и вновь и вновь выводить новое заключение, и на этот раз всё пройдёт как обычно. Мало что Эдрахиль может добавить, а если и добавит, внимания Финдарато оно не заслужит. И потому Эдрахиль не произносит ни слова — и лишь наслаждается тем, до чего же у дум его любимого и владыки прихотливы изгибы.

— И не то, чтоб мы в смерти благословение видели, — продолжает размышлять Финдарато, — она же полна болью и горем, особенно на здешних-то берегах: ведь от нас далеки Земли Блаженные. Но перед ними-то великое неизведанное, духи их уходят вовне, пока мы-то навеки к Арде привязаны. Уверен, они неопределённости опасаются — и завидуют, что мы-то уж точно перевоплотимся заново.

«Глупая мысль», — понимает Эдрахиль, и потому тихо фыркает. О «перевоплощении» но́лдор болтают беспечно, а его истинной глубины и не ведают: вовсе не знают, что ведь это значит обрести рождение вовсе не в прежнем народе; и с той же душой нестареющей, но в новых телах, и на сердце всё новое, и новые цели — и ни разу не тщательный слепок с того, чем они были когда-то.

— Не принижай их заботы, — мягко журит Финдарато, и тянется вперёд, и бережно нажимает Эдрахилю на кончик носа. — Нам-то выпала честь их судьбе удивляться, а они только беспокоится могут.

Эдрахиль приподнимает бровь.
— Вовсе не принижаю, — отвечает он.

— Но тогда над чем ты смеешься? — любопытствует Финдарато и целует так нежно, и Эдрахиль тает: хоть он себя особенным мудрецом и не числит, но как же теперь от своих мыслей откажется, если о них так серьёзно допытываются?

— Всего лишь над тем, что вы-то в своей судьбе так уверены, — говорит Эдрахиль. — Вы-то э́льдар, вы эльфы света: вы где-то бродили, явились на запад — да набили себе головы божьим светом, божьими обетованиями, а обитали среди небожителей — и теперь слишком уж храбрые.

— «Слишком уж храбрые»? Ты о чём? — Финдарато хмурится, и Эдрахиль качает головой.

— Прости, не хотел, — извиняется он, — и не думал умалять твою мудрость.

— Умалять? О звёзды, да нет же! — Финдарато переплетает пальцы с пальцами Эдрахиля и распахивает глаза. — Ты на всё смотришь иначе, да и прошлое у тебя не такое, не наше: ты же а́вар…

— Квенд, — поправляет его Эдрахиль. — Если ты мудрости моего племени жаждешь, то для начала послушай, как мы на самом-то деле себя называем.

Финрод нетерпеливо кивает:
— Растолкуй мне, пожалуйста, мой любимый из кве́нди!

И потому Эдрахиль чуть смягчается и пересказывает древние знания. Эдрахиль не из Незачатых (те-то не рождены, а пробудились у озера Куивиэ́нен) — но знавал их давно, до того, как его продали к си́ндар. Калакве́нди же, те, кто ушли, о той давней поре сочинили себе легенды, божественным светом запятнанные (ведь он их умы заморочил), но в самых общих чертах сохранили то верное знание.

— Мы проснулись под звёздами — и твои, и мои предки, — начинает Эдрахиль, а потом замолкает: он-то помнит, как история эта звучала доподлинно, на родном языке, не в заёмной личине из слов, какими он говорил с Финдарато. — Мы не ведали бога, кроме Эру, Единого: он создал нас, а мы его звёзды хвалили. Мы любили их блеск, а в свете Древ не нуждались.

— Но ведь Варда создала звезды, — возражает ему Финдарато.

Эдрахиль же лишь головою качает.
— Вовсе не знаем мы Варду. Знаем Арума, он Охотник: волки его и лошади на глаза попадались нам издали, только мы от лица его спрятались. А когда наконец он, ужасный, увидел нас, то мы поняли, что и дальше должны хорониться: ведь забрал он троих из нас, а вернулись они — не прежними. А чудны́ми, чужими, заблудшими — и как будто ослепшими, к звёздному свету не чуткими.

— А мой дедушка, Фи́нвэ, был один из троих, — тихо вторит ему Финдарато. — Он говорил и о тьме, и о страхе Дикого Леса, и о том, как обрадовался, лишь увидел свет Амана.

— Только тот ослепительный свет-то не спас его от врага, — так подчеркивает Эдрахиль. — Твоё племя, уйдя, позабыло все истины, а мы, квенди, их помним. Смерть — часть жизни, а горе — часть радости. Нет в этом доблести, никакой беды неизбывной. Они просто есть. Да и ты не восстанешь от смерти полностью слепленным. Наши души, может, и вечные, но детьми возвращаются — и им память смывают.

— Но я видел: некогда умерший — и вновь ходил по земле, — так настаивает Финдарато. — И я знаю вот эту истину — так же твердо, как ты — свою.

Эдрахиль опять головою качает. Никогда он не понимал, что смогло бы отвратить его милого — неразумного, ясноглазого — от такой его веры.

— Ты же спрашиваешь — я отвечаю, и только, — тихо говорит он. — А обидеть тебя — и в мыслях-то не было.

Долго и серьёзно глядит на него Финдарато.
— Не было, — повторяет он мягко. — Я хочу твое сердце познать, Эдрахиль; а если же мне покажется, что нечто моей сути противоречит — и я своё сердце закрою, я ведь сроду не вырасту.

— Я боюсь за тебя, — признаёт Эдрахиль. — И однажды мне придётся умереть за тебя…

— Эдрахиль… — возражает было Финдарато.

Но сейчас тот договаривает:
— …Я однажды умру за тебя, и тебе следует знать: ведь я вовек не вернусь. И за духом твоим по пятам не уйду я на Запад.

И на миг, на другой Финдарато опускает глаза, и Эдрахилю становится страшно: вдруг он словами разверз между ними двоими пропасть; но потом Финдарато поднимает голову, и улыбается с грустью во взгляде, и вместо ответа целует, и Эдрахиль понимает, что нет, не разверз.

— Я могу лишь надеяться, хоть и глупая выйдет надежда, — шепчет Финдарато, и ресницы его гладят лицо Эдрахиля — мягко, словно бы кисточкой. — И даже если мне тебя-ребёнка придётся искать, а ты обо мне, о любовь моя, и не вспомнишь, я найду тебя всё равно.

Эдрахиль отворачивается.
— Ты так сейчас говоришь. А народ, что покинул Куивиэнен, говорил: «Не забыл бы сроду тех, кто остался», — а вы даже наши легенды порастеряли.

— Эдрахиль, — Финдарато изгибает ладонь ковшиком, и кладёт Эдрахилю на щёку, и к себе его тянет всё ближе и ближе, — я клянусь тебе…

— Только не клянись, — отвечает Эдрахиль, получается хрипло. — Ведь опасно же. Разве ты по злосчастной родне не усвоил?

— Я тебя не забуду, — обещает Финдарато. — Я же люблю тебя. И буду любить, если ты умрёшь, и не разлюблю, если я умру, и когда в Амане снова тело обрету, то вернусь сюда и найду того, кем ты во второй жизни станешь. Эдрахиль, ведь ты моим сердцем владеешь.

Эдрахиль ошеломлённо моргает, чтобы скрыть слезы: разве, напротив, такую ярую преданность не он, охранник, должен господину выказывать? Но все свои честные слова в ту ночь он уже поистратил, ни одного не осталось, нечем сказать, как бездонна его любовь к Финдарато.

А потому он шепчет: «Спасибо» — и привлекает Финдарато к себе, и всё ему говорит своим телом и единственным способом, который он знает, а иначе он и не может.


Примечания
Примечания автора
1. Текст написан в рамках челленджа B2MeM (“Back to Middle-earth Month”) по затравкам от 09 марта 2020 года: “They had begun to forget: forget their own beginnings and legends, forget what little they had known about the greatness of the world” (Tolkien J. R. R. Unfinished Tales of Númenor and Middle-earth. Part Three: The Third Age. Chapter 3: The Quest of Erebor) [Official Prompt], “Eldar” [Character Groups] и “Elves awake in Cuiviénen” [Canon Beginnings]. (То есть «Они начали забывать; забывать свои истоки и свои легенды, забывать то немногое, что они знали о величии мира» [официальная затравка], «эльфы-эльдар» [группы персонажей] и «эльфы пробудились у озера Куивиэ́нен» [канонные начала]).

2. Текст напрямую вдохновлён фиками RaisingCaiin о Финроде — и Эдрахиле из эльфов-авари. Если вы ещё их не читали, то что же вы сидите на месте?

Примечания переводчика
1. Исходный текст вдохновлён фиком RaisingCaiin this once, i would go before you — его перевод («Вот я и пойду перед тобой») см. дальше.

Также исходный текст, в свою очередь, сам стал источником вдохновения для фиков RaisingCaiinwhere i must follow” и “imagine there's no heaven” — их переводы («За кем пойти я должен» и «Представьте, что нет рая») тоже см. дальше.

2. Цитата из примечаний автора («Они начали забывать...» и т. д. — Толкин Дж. Р. Р. Неоконченные предания Нуменора и Средиземья. Часть 3: Третья эпоха. Глава 3: Поход на Эребор) приведена по переводу Нолмэндиля, переработанной версии.




1.3. Вот я и пойду перед тобой

Саммари
Во тьме подземелий на захваченном острове Тол Сирион Эдрахиль думает о том, в какие же глупости верят нолдор, когда дело касается смерти, — и приходит в ярость.

Оригиналthis once, i would go before you

АвторRaisingCaiin


Вот
* * *


Много лет назад Эдрахиль ушёл с Финдарато в пещеры на речном берегу — а вскоре в них вырос город Нарготронд, — и с тех пор Эдрахиль слышал от подданных Финдарато нечто ужасно странное и загадочное. А особенная чушь, да какая непринуждённая, исходит от нолдор. И старейшие-то из них, даже Финдарато сам, сказки рассказывают о том, что-де Заокраинный Запад — земля за пределами смерти; и, более того, они верят — и так непреклонно, что мурашки бегут у Эдрахиля по коже, — будто бы они возродятся там, если смерть захватит их здесь.

Для нолдор смерть не ходит по кругу, когда тело и дух вновь возвращаются в землю, создавшую их, чтобы питать тех, кто явится следом. Нолдор считают, будто бы выглядит смерть — если вообще к ним приходит — примерно как неудобство болезненное или нечто вроде, а потом — вот им и вторая попытка загладить вину пред богами. И всё это обычно приводит к тому, что они говорят глупости вроде: «Ну что ж, смерть — это будет самое чудесное приключение!».

«Но какая чушь! Полная, беспросветная ерунда. Подобная нелепость, — думает Эдрахиль, — еще один знак: кто такие боги, нолдор вовсе не понимают. И, хуже того, из-за этаких глупостей остаются нолдор совсем не готовыми, когда смерть правда за ними приходит.

Ведь о смерти стихов-то не сложишь, и нет в ней доблести, и вовсе она ничего не искупит. Нет в ней ни чести, ни славы, на войне-то — особенно… только она сама. Смерть же грязна, зловонна, позорна, и никак наверняка и не скажешь, достанет ли у кого-нибудь сил до самого конца ей противиться хладнокровно».

А хуже всего здесь вот что: Эдрахиль всегда знал, что однажды за Финдарато бы умер. Такова же природа и его долга, и положения Финдарато: он охранник, Финдарато — король в потаённом Нарготронде. И, да-да-да, к тому же самому вдобавок лежит у Эдрахиля сердце: прятаться по углам никогда он не стал бы, не смог бы, угрожай хоть что-нибудь Финдарато.

И потому с собственной смертью, да ещё вот такой, Эдрахиль много лет назад примирился, да и с тех пор никогда о ней не жалел.

Но (и «вот в чём трудность») смерть самого Эдрахиля должна была значить, что пал только он. А Финдарато полагалось бы выжить. Всё не должно было кончиться так! А Финдарато рядом с Эдрахилем скован цепями, а что бы Эдрахиль ни сделал, разницы точно вовсе и нет: тоже умрёт Финдарато в промозглой тьме погибельного Тол Сириона.

Ради Финдарато Эдрахиль и в богов бы поверил, и в искупление тоже, и в мягкое вечное утро на Заокраинном Западе: вот взойдёт солнце — и затмит навсегда самый облик земель, где теперь они мыкают горе. И Эдрахилю бы даже понравилось — а особенно сильно, если по вере его всё это точно бы значило: Финдарато бы смог жить и радоваться хоть когда-нибудь, когда тело Эдрахиля положат на вечный покой под корнями древесными, и неведомо кто из плоти его и костей вытянет себе новую жизнь, и на свет появится кто-нибудь, да не один, много кто, и учуют все, как смолою сосновою пахнет, и от солнца тепло ощутят кожей, корой или шкурой.

Но в разрушенном замке на Тол Сирион ой как трудно поверить во что-нибудь, что не перед глазами и не прямо под боком, не здесь, не сейчас. Как же сложно поверить: существует и что-то ещё, не одни только ржавые цепи, притянувшие их к грубым каменным стенам; не одни лишь рычащие твари — они ходят вокруг, они были когда-то волками; не одни лишь тела других, верных навек Финдарато, — те лежат, где их бросили, руки-ноги у них переломаны, горла и животы распороты, разворочены.

Самый воздух густой и тяжелый, воняет пролитой кровью, полнится отголосками криков. И Эдрахиль рычит навстречу всем и всему: от бывшего волка — тот ближе и ближе, — и до того, кто у Тёмного ходит в подручных и сейчас за тюрьмой наблюдает бесстрастно, и до тех самых далёких богов, раз их дело — Финдарато холить-лелеять, если он и все нолдор и правда их любимые дети и на свет рождены, чтобы жить вечно и не умирать вовсе (хотя авари смерть полагалось бы).

Но бывший волк только ответно рычит, а подручный Моргота лишь улыбается, и нет, всё без толку: и умрёт Эдрахиль — и не выживет Финдарато. Не в этот раз.


Примечания
Примечания автора
Текст написан в рамках челленджа B2MeM (“Back to Middle-earth Month”) по затравке от 04 марта 2020 года: “He thought he had come to the end of his adventure, and a terrible end, but the thought hardened him” (Tolkien J. R. R. The Lord of the Rings. Part I: The Fellowship of the Ring. Book I. Chapter 8). (То есть: «Он понял, что странствие его кончилось, и кончилось ужасно, — именно эта мысль придала ему мужества»).

Примечания переводчика
1. Исходный текст стал источником вдохновения для фика starlightwalking where i can't follow — его перевод («За кем пойти не в силах») см. выше.

2. Цитата из примечаний автора («Он понял, что странствие его кончилось…» и т. д. — Толкин Дж. Р. Р. Хранители. Книга 1. Глава 8) приведена по переводу В. С. Муравьёва и А. А. Кистяковского.

3. «Ну что ж, смерть — это будет самое чудесное приключение!» — Барри Дж. М. Питер Пэн, или Мальчик, Который Не Хотел Расти: Пьеса в пяти действиях / Перевод Б. В. Заходера.

4. А «вот в чем трудность» — вовсе даже Шекспир У. Гамлет, принц датский / Перевод М. Л. Лозинского.



1.4. За кем пойти я должен

Саммари
Столько всего Финдарато Фелагунд уже потерял, что никто и поверить не может, будто он вернётся в Белерианд — сражаться на новой войне. А что же Финдарато задумал, он никому объяснить не желает — разве что, возможно, настойчивой подруге детства

Оригиналwhere i must follow

АвторRaisingCaiin


Вот
* * *

Столько всего Финдарато Фелагунд уже потерял, что никто и поверить не может, когда он заявляет, будто вернётся в самое сердце Белерианда — туда, где война разгорается. Там он некогда правил, о да, но и страдал, и умер там тоже, неужели не так? Потому когда он говорит, что собирается обратно, чтобы сражаться на стороне валар в ваниарском войске, раз уж те и другие начали войну против Моргота Бауглира, иные пытаются его разубедить — сам отец, Арафинвэ, среди них не последний, — но Финдарато не хочет и слышать ни слова уговоров и в стороне не останется.

А почему так, не отвечает. Во славу валар? Ради мести за потомков Финвэ? Одно предположение другого не хуже, ведь сам Финдарато отмолчится.

Когда его спрашивают, он не растолковывает, а только объявляет:
— Я исцелился.

А когда начинают давить, лишь отговаривается:
— Ведь там же мой дом был.

И ещё утверждает: «Я давно так решил» — словно бы прибегает к последнему средству, а ведь он правил королевством задолго до смерти, и немалая толика того бремени власти просачивается в его слова, и звучат они убеждённо — и удивляют, и пугают настолько, что едва ли не все собеседники больше не спрашивают.

Упорствует только Амариэ, подруга далёкого детства.
— В Садах объявили, что ты исцелён, да, — возражает она, сидя на стене сада, пока Финдарато переглядывает вещи, проверяет лезвие меча, блескучего, нового, — и шипит, и произносит нечто нелестное: меч, оказалось, достаточно острый, чтобы пустить ему кровь; а Амариэ смотрит и просто качает головой.

Завтра поутру Финдарато отправится в Альквалондэ — ведь там корабли; а из гавани — прямо в Белерианд; и каким-то чутьём понимает Амариэ: не отыщет ответы сейчас — никогда она их не получит.

И потому Амариэ продолжает:
— И все слышали: тот Нарготронд был твоим домом любимым, и никто же не сомневается в том, что своей упрямою волей ты однажды путь себе выберешь.

Финдарато кивает, не вникнув: он больше сосредоточен на том, чтобы с новым мечом пройти сложную связку движений, не сбиться; и Амариэ ждет, и вот Финдарато опускает меч в ножны — и тогда она спрашивает:
— Кем, Инголдо, была она или он?

Финдарато широко раскрывает глаза: ему страшно. И он поворачивается прямо к Амариэ и взаправду на неё смотрит — первый раз за день.
— Амариэ, я…

В дипломатии он недурён, но в откровенной-то лжи никогда не блистал. И ничего-то Амариэ не может с собою поделать — и улыбается: хоть что-то неизменным осталось от прежнего принца — золотого, смешливого, кого она некогда знала — давным-давно, в том утреннем мире.

— Я же, Инголдо, тебя останавливать и не собираюсь, — поясняет Амариэ мягко и гладит на изгороди свободное место подле себя. Ошеломлённый, подходит Финдарато, садится с ней рядом. — Просто хочу услышать о нём или о ней.

— Как ты узнала? — спрашивает он, поражённый. — Нашим-то откуда бы знать, что я ухожу за любовью? Проведали бы — перехватить меня попытались, а тогда я…

Финдарато говорит, напирая, и каждое новое слово — всё более и более дикое, и чем дальше, тем больше в речах его страха, и Амариэ поражается: да ведь он даёт понять, пусть даже и не словами, что с войны-то вернуться отнюдь не рассчитывает.

— Инголдо, — шепчет она и резко (надо же успокоить, чтобы вдруг не сорвался) перебивает его речь старым именем — тем, каким она его очень редко звала. — Глупый, я же первая спросила. Так кто она или он?

Поначалу Финдарато осторожничает, но Амариэ просто сидит, смотрит, слушает, ждёт, и ему приходится понять: она всё как есть не оставит. И медленно, так неспешно, что утро сменяется днём, пока Амариэ ждёт, он собирается с силами и наконец заговаривает:
— Эдрахиль, — отвечает он ей, так тихо, неторопливо и запинаясь, что Амариэ поневоле наклоняется вперёд — уловить, как странное слово выходит на свет, звучит в воздухе, пронизанном солнцем. Финдарато так бдительно бережёт это слово, так осторожно его произносит, что оно с его губ почти не слетает — словно бы Финдарато претит делиться им с миром: ведь мир, как он знает, осудит, должно быть, и ритм необычный, и резкие слоги. Но всё же он говорит это слово, и даже привычно — и преданно. — Его зовут Эдрахиль, — повторяет Финдарато, на этот раз уже твёрже. — Он из квенди. Я должен вернуться и его отыскать; я ему обещал: раз умрёт он — вернусь.

Амариэ слушает, как говорит Финдарато о том, кого она и не ведает, да с таким обожанием, какого она сроду не видела, и для неё это очень похоже на то, как Финдарато упражнялся с мечом, а она наблюдала: в тот и в другой раз замечает Амариэ мельком — принца, знакомого с детства, но стоит слегка приглядеться — и вот он, король, каким он некогда стал. Короля она вовсе не знает.

Ведь вдали от берегов Валинора Финдарато же прожил целую жизнь, и временами — сейчас, например, — такое заметно.

Выбирает Амариэ для начала едва ли не самый простейший вопрос — из тех, что Финдарато затронул, когда объяснял.
— Некто из авари? — переспрашивает она.

Она слышала это название и знает: именуют так тех, кто в предутреннем мире оказались слишком уж трепетны, робки, не покинули тьму своих диких лесов, не пересекли море, не попали на Запад, не изведали света.

Но Финдарато качает головой.
— Из квенди, — поправляет он, и произносит по-прежнему нежно — раньше Амариэ такого не слышала. — Тот народ называет себя «говорящими»; а что они «не пожелавшие» — только лишь наши домыслы.

Всё это для Амариэ ново: и от ваниарских мудрецов она не слыхала, чтобы те о подобном рассказывали, — но она просто кивает.

— А твой Эдрахиль? — продолжает она дальше, хотя уже знает, каков точно будет ответ, раз уж Финдарато уходит на поиски. — Он же умер?

Финдарато кивает, кратко и резко, а потом, по-прежнему сидя, отворачивается — и лицо его она больше не видит.
— Да. Защищал меня — вот и умер, — просто отвечает ей Финдарато. — Он всегда говорил, что поступит именно так.

Амариэ морщит лоб: там, в Белерианде, Финдарато был королем, разве нет? И отрывочно о его гибели она уже слышала. Наверняка рядом с ним с жизнью расстался не один эльф, а много больше? Но есть ещё что-то — и ей не понятно: почему Финдарато так рвётся обратно на те берега, где умер его Эдрахиль?

— А дождаться в Садах ты его не хотел? — тихо уточняет она. — Разве так не удобней, чем кидаться мстить там, где он пал?

И опять Финдарато глядит ей в лицо, и в глазах его яростный свет — и он тоже для Амариэ нов; и ещё раз она мельком видит в нём короля, и воина, и взрослого мужа — и все трое ей не знакомы.
— Он сказал мне однажды, что на Запад, увы, не уйдёт, — объясняет ей Финдарато.

И уже понимает Амариэ, куда его речь должна повернуть: у такой вызывающей преданности иного конца и не будет.

— Так что я должен вернуться туда, на Восток, и искать его там. Он пошёл за мной следом и умер; а теперь, раз я снова живу, за ним пойду я.


Примечания
Примечания автора
1. Текст написан в рамках челленджа B2MeM (“Back to Middle-earth Month”) по затравкам от 09 марта 2020 года: “They had begun to forget: forget their own beginnings and legends, forget what little they had known about the greatness of the world” (Tolkien J. R. R. Unfinished Tales of Númenor and Middle-earth. Part III: The Third Age. Chapter 3: The Quest of Erebor). (То есть: «Они начали забывать; забывать свои истоки и свои легенды, забывать то немногое, что они знали о величии мира»).

2. Мой фик несколько по касательной вдохновлён затравкой, а напрямую и определённо — тем, как прекрасно удалось исполнить ту же затравку starlightwalking (arofili) в тексте “where i can't follow”. Там Финрод и Эдрахиль ведут душераздирающий разговор о смерти и перевоплощении. Текст лежит здесь — и оххх, насколько же следует прочесть его от корки до корки…

Примечания переводчика
1. Исходный текст был вдохновлён фиком starlightwalking "where i can't follow" — его перевод («За кем пойти не в силах») см. выше.

2. Цитата из примечаний автора («Они начали забывать…» и т.д. — Толкин Дж. Р. Р. Неоконченные предания Нуменора и Средиземья. Часть 3: Третья эпоха. Глава 3: Поход на Эребор) приведена по переводу Нолмэндиля, переработанной версии.




1.5. Представьте, что нет рая

Саммари
Во время всей суматохи после Войны Гнева Финдарато удалось ускользнуть; он направляется на Восток, через Белерианд, в новые земли — и не ожидает, какой же ужас двинется за ним по пятам

Оригиналimagine there's no heaven

АвторRaisingCaiin


Вот
* * *


Ангамандо, Железную Преисподнюю, наконец-то разрушили, вот и Моринготто волокут уже прочь из Его логова, а он с визгом за стены цепляется, а Эонвэ тащит Его зловонное тело наружу, на свет — на тот ещё свет, ведь день выдался дымный. А подручного Моринготто нигде не находят: такая вокруг суматоха; а двое выживших сыновей Феанора возникают словно из ниоткуда, и заваривают ещё бо́льшую кашу, ибо требуют назад трофеи — отцовские камни; и наконец Финдарато удаётся ускользнуть изо всей этой неразберихи.

Потому что война — не главная цель и, конечно, не ради неё он явился назад в Средиземье: ему вдоволь хватило и войн, и их последствий — и при жизни хватило, и после. Нет, Финдарато вернулся, чтобы исполнить своё обещание, и потому он уходит скитаться.

У него есть своего рода карта, и она вполне хорошо служит ему поначалу, пока пересекает он Химлад и забирает на юг и на восток, к Таргелиону. Химлад — край неприрученный, непокорный, и он знает названия приметных мест — по большей части, в рассказах двоюродных братьев услышал; то есть те земли хоть в записях нолдор да существуют; от тех холодных недружелюбных равнин собрался Финдарато податься в Эред Линдон: там, в горах, у подножия, он некогда встретил Балана-смертного — а теперь ему кажется, будто бы несколько жизней назад. Синие горы, однако же, далеко-далеко на востоке, дальше Финдарато вообще не бывал; а теперь — чуть он только до них доберётся и через них перевалит, сразу и попадёт в те края, что и ему не известны, и на карте не значатся.

Он подтягивает лямки котомки, чтобы висела повыше, и ощущает, как у него за плечами всё его снаряжение и простая походная арфа спину заняли равномерно, — а потом быстро выдыхает. «Будет приключение, — говорит он себе. — И вдобавок-то просто путешествие, никакого за спиной королевства: спешить туда незачем, править больше не надо».

Ночь сменяется ночью, а знакомые звезды — чужими. «Мы его звезды хвалили», — словно бы нашёптывает в голове у Финдарато привычный голос — и Финдарато растягивается на холодной зелёной траве и пытается нанести звёзды на карту. Но сколь он ни бьётся, а они всё упрямятся.

«А в свете Древ не нуждались, — продолжает знакомый голос. — Вовсе не знали мы Варду». Когда нежился Финдарато при звуках этого голоса в пределах Нарготронда, или выходил за стены города вместе с его обладателем, чтобы вовсе ничто не тревожило, никогда Финдарато не верил в такие истории, хоть и любил их рассказчика. А звёзды, напротив, всегда он считал огнями знакомыми, и хотя Варду видел лишь единственный раз — ещё мальчиком, издали, на одном из ваниарских праздников света, — никогда Финдарато не сложно было представить, что Госпожа, всем его народом любимейшая, лучистые огни рассеивает по небу, чтобы подбодрить его соплеменников и направить их в нужную сторону.

Но не те звёзды он видит, когда достигает подножия гор Эред Линдон. Здешние звёзды красивые, яркие, но чужие и недосягаемые; и так далеки они от Финдарато, как, должно быть, и сам Единый, — и так же непостижимы. Дрожь пробегает по коже, и не потому что там, где лежит Финдарато, сыро и холодно. «Если придётся полюбить эти звёзды, — думает он отрешённо, — то уж точно потому, что они недоступны»; потому что никогда-то он не поймёт о них много — ведь у них одно только сияние, которое он сейчас видит.

Финдарато понимает, что всё думает, думает: не туда ли клонил Эдрахиль той самой ночью, давным-давно, когда говорил, что, мол, «эльдар ослепли и к звёздному свету не чутки»? Или же, любопытствует Финдарато, вдруг да любимый полагал: его отторгнутые братья слишком привычными к чудесам мира выросли, раз пытались им приписать имена и создателей.

«Надо… надо бы спросить Эдрахиля, когда выйдет увидеться снова», — обещает себе Финдарато, а потом садится, чтобы плащ перестелить и получше защититься от дрожи. Но когда выпрямляется, то вместо этого понимает: не внутри у него движение, но в самой земле под ногами. И когда он, потревоженный, вскакивает, земля стонет и ломается где-то под ним, в глубине, и доносится до Финдарато рёв моря на западе, хотя он и знает, что весь Белерианд пролёг бы меж ним и великой пучиной.

И чудится Финдарато: ведь нечто он ведает о том, где Морю место и высоко ли оно метит.

Только Морю и дела-то нет до его знаний. И Финдарато чует запах воды — солёной, морской, — и рёв её слышит, и она, кажется, льётся по землям у него за спиной и оттесняет его в горы, всё выше и выше. А когда брезжит утро, и Финдарато оглядывается на западные края, откуда держал путь, то видит: всего, что дальше, уже и нет, и теперь гневные воды раздирают пойменные луга Эред Линдон и вгрызаются прямо в новый берег.

Белерианд смыло у Финдарато за спиной, и он силится уловить, что же такое чудовищное вообще произошло, и глаза его щиплет.

Он вопрошает — и ощущает даже не ужас, а нечто куда более далёкое и чуждое: «А валар и их войска хоть как-нибудь спасали обитателей тех краёв, что сейчас затонули, — людей, синдар, лесные племена, кхазад и всех тех, кто ничем, ни на столечко не был связан с Моринготто, а просто пытался жить своей жизнью? Что, их всех тоже смыло?»

И он знает, каков будет ответ, и до того неоспоримое у него знание, что оно жжёт в груди, точно тлеющий уголь.

«Знаем Арума, он Охотник, только мы от лица его спрятались, — шепчет голос, оставшийся в памяти. — А когда наконец он, ужасный, увидел нас, то мы поняли, что и дальше должны хорониться».

Финдарато разворачивается и бежит, бежит в Эред Линдон: он такое увидел — и осознал, — что его наконец настигает ужас — и словно хватает за пятки, будто шальная собака. А за спиной Финдарато на новом месте привольно раскинулось Море — и рокочет, и бросает ему вызов.

Дикая пора наступает.

Финдарато блуждает, не разбирая дороги, разве что держит путь вслед за солнцем, на восход и прочь от заката. (Он не может больше думать, что дневной свет испускает колесница Ариен: разум его не вмещает сейчас ни валар, ни их созданий, а отвергает их). Он ест то, что может промыслить охотой или собрать, а запасы пока бережёт; а глаза его медленно привыкают к полумраку лесов, а те растут всё гуще и гуще, а сосны такие могучие, что хвоя устилает землю, а за кронами не видать солнца. Каждую ночь Финдарато, дрожа, ожидает: вдруг да Море подымется снова, перехлестнёт через Эред Линдон и новые, новые земли поглотит голодной пастью.

Однажды спотыкается Финдарато — и прислоняется поневоле к ближайшему дереву, чтоб отдышаться. Вот уже несколько дней горит его кожа — незнакомо и странно, — но он понятия не имеет, что это значит, а только знает, что должен упорно идти вперёд. Где-то там, за спиной, бурливая смерть обдаёт его вонью солёной воды, да ещё кто-то ждёт впереди, на востоке, в лесах. Лишь то и сё Финдарато и знает. Только это и то — и не больше.

Если он может лишь поставить одну ногу перед другой — и ещё раз — и ещё — ещё…

Посреди какой-то поляны — там пусто, ни единое деревце не поделится силой — он валится наземь и не может взять себя в руки и снова подняться.

И потому он лежит там, где подкосились колени.

Темнота ночная обрушивается, перехлёстывает через него, точно Море через Белерианд, тьме достанет сил затянуть его внутрь себя и удерживать, и топить его в себе, пока звёзды — а Финдарато видит их над макушками сосен — просто глядят, наблюдая, точно россыпь неведомых глаз, на то, как странника где-то под ними одолевает чуждая сила — ведь им-то она незнакома. Финдарато колотит дрожь, он слабеет — но при одной мысли улыбается, и даёт себе волю, и роняет веки. И слеза, жгуче горячая, выкатывается из-под ресниц и украдкой торит себе путь по щеке, по пылающей коже.

Финдарато не может дотянуться до арфы — да и кроме того, вокруг никого нет, некому слушать; неделями он ни единой живой души и не видел. Но ему кажется: мол, невежливо ускользнуть вот так, в ночь, в горе и в «лихорадку» (отстранённо он припоминает: ровно этим словом именовал Балан-смертный привычную невзгоду) — и никак, ни чуточки не попрощаться. Потому что Финдарато и понятия не имеет, сможет ли опять сбежать с Запада, если здесь умрёт; и не знает, удастся ли снова добраться сюда и искать того единственного, кого он явился найти.

И смутно удивляется Финдарато, когда из горла его точно сама собой вырывается песня — а и слова, и напев таковы, что срединные здешние земли (ведь Белерианд сгинул, но когда-нибудь то, что осталось, обретёт, должно быть, новое имя) их не узнают веками. Песня старая, строевая; её, как однажды слыхал Финдарато, певала охрана — в потаённом каменном королевстве; и всегда Финдарато подозревал, что ту песню занесло из далёких краёв, из-за пределов самого королевства: ведь ни в одной из песен не просили эльдар у слушателя представить, будто нет ни горних чертогов, ни преисподней, не за что убивать, умирать, а есть лишь небесный свод и звёзды безмятежные где-то над землёй и её обитателями, а те живут и охотятся мирно.

Но словно бы немеет Финдарато, точно губы ему оковало, и срываются слова и мелодия — лишь немного он и пропел; и падает Финдарато во тьму, и не слышит уже, что где-то здесь, совсем рядом, другой голос ему подпевает.


Примечания
Примечания автора
1. Текст написан в рамках челленджа B2MeM (“Back to Middle-earth Month”) по затравке от 10 марта 2020 года: "At last, weary and feeling finally defeated, he sat on a step below the level of the passage-floor and bowed his head into his hands. It was quiet, horribly quiet. The torch, that was already burning low when he arrived, sputtered and went out; and he felt the darkness cover him like a tide. And then softly, to his own surprise, there at the vain end of his long journey and his grief, moved by what thought in his heart he could not tell, Sam began to sing” (Tolkien J. R. R. The Lord of the Rings. Part III: The Return of the King. Book V. Chapter 1). (То есть: «Наконец, устав и отчаявшись, хоббит сел посреди лестницы и закрыл лицо ладонями. Вокруг стояла тишина — страшная тишина. Факел, и без того еле чадивший, зашипел, выплюнул последнюю копоть и погас окончательно. Всё утонуло во тьме. И вдруг, запертый во мраке безнадёжности, подавленный бесславным концом долгого и напрасного пути, Сэм неожиданно для себя самого запел»).

2. Ну а ЕЩЁ мне наконец-то удалось одолеть себя и собрать разрозненные эпизоды в серию: ведь среди моих фиков из челленджа B2MeM многие относились к одной и той же истории.

3. Теперь этот текст стал частью серии разрозненных эпизодов (“soldier, keep on marching on”: там есть некое подобие порядка). Этот фик, как и предыдущий, напрямую вдохновлён тем же самым текстом starlightwalkingwhere i can't follow”, где Финрод и Эдрахиль ведут душераздирающий разговор о смерти и перевоплощении. Источник вдохновения лежит по ссылке — и, господи-боже, вам непременно нужно его прочесть…

Примечания переводчика
1. Исходный текст был вдохновлён фиком starlightwalking "where i can't follow" — его перевод («За кем пойти не в силах») см. выше.

2. Цитата из примечаний автора («Наконец, устав и отчаявшись» и т.д. — Толкин Дж. Р. Р. Властелин Колец. Книга 3: Возвращение короля. Часть 5. Глава 1) приведена по переводу М. Каменкович и В. Каррика.

3. В названии — перевод первой строки песни Джона Леннона “Imagine” (взят отсюда, на нём сходятся многие). В предпоследнем абзаце — раскавыченные отсылки к этой же песне. Хотя автор имеет в виду не исходное исполнение группы "The Beatles", а кавер группы "A Perfect Circle".



2. О друг мой, путник

Саммари
Политика, общение, языковые барьеры и любовь — всё было у Финрода и Эдрахиля, если проследить их историю: через Первую эпоху, от Озёр Сумерек — и до основанного Нарготронда, до странствий с Береном Эрхамионом… а потом после.

Оригиналdear fellow traveler

АвторRaisingCaiin


2.1. Плащ, и первая встреча, и видение о Нарготронде (1)

Вот
* * *
Когда Турукáно говорит, что разжился-де местным проводником, и зовёт налегке прогуляться далеко-далеко, к югу от острова Тол Си́рион, и исследовать те края, то словно искру высекает — и Финдарáто загорается тягою к странствиям; а он годами такого не чувствовал — и принимает предложение с радостью. И только выставляет условие: ни ему самому, ни Турукано не брать почётную свиту (а ведь у обоих, раз они сыновья сыновей Фи́нвэ, последователей-то изрядно); и Турукано соглашается до того рьяно, что Финдарато представляет: а ведь раньше его двоюродный брат тяготился настолько же сильно, настолько и сам Финдарато маялся, когда следил, как на пиру Мерет Адертад заключают союзы.

И вот потому Турукано и Финдарато, когда встречаются на острове Тол Сирион, могут и так поздороваться: и обняться, и по спине-то похлопать, и пошутить необузданно и за гранью приличий — в ином случае подобало бы сдерживаться. И когда братья пускаются в путь — вниз по течению Сириона, на юг, в глубь материка, — их приветствуют только рассвет и лучи восходящего солнца, звуки бойкого птичьего пенья — и проводник-áвари, тот, кого обещал Турукано.

Замкнутый парень, не слишком-то словоохотлив, и лицо его тоже бесстрастно. Язык кве́нья он, кажется, разбирает, но не хочет на нём говорить. Турукано приказывает — а он только к сведению принимает; исполняет же так, как считает нужным. Когда проводник должен общаться, он использует знаки. А когда их не понимают, то ворчит без слов и снова глубоко уходит в себя — только головой качает непроизвольно. Он гибкий и бледный, как тень, и — для своего племени — рослый. Он всё время начеку и не сводит глаз, светло-серых глаз, с обоих но́лдор, всё наблюдает недоверчиво за теми, кого ведёт через эти края.

Турукано называет его Эдрахилем — а тот, если он и правда Эдрахиль, не представляется сам. Когда Турукано заговаривает с ним, то лишь распоряжается — или спрашивает, безопасно ли то или сё, чтобы есть, спать или охотиться. Иными словами, оба они, кажется, вовсе довольны тем, что друг друга не замечают. Потому что Турукано сосредоточен на том, чтобы развлекать Финдарато, а проводник их ведёт себя (и занимает тоже) так, как сам пожелает.

Хотя всем прочим путешествие и услаждает, и умиротворяет, но в том, какой установился порядок, что-то чрезвычайно беспокоит Финдарато. Всего лишь потому что Турукано от подчинённого не может добиться слов
(именно от подчинённого — ведь их связь, говорит Турукано, такова: он, мол, выкупил у предводителя синдар договор), — нет у Турукано достаточных оснований, чтобы мало ценить авари, пока он нужен. По крайней мере, Финдарато считает, что нет. И что уж там говорить о самом положении дел, при котором труд кого-то разумного может быть куплен и продан, чуть только поставят подпись или значок под кабальным договором.

Финдарато сразу начинает обсуждать это с Турукано — и вот они впервые (и, конечно, единожды) за всё путешествие не соглашаются. Потому что Турукано его соображения высмеивает: здесь так заведено, местные обычаи, ничего из того, что нолдор принесли с собой на Восток. И вдобавок, положение подчинённого таково, чтобы слушаться господина, — о чём же тут спрашивать? И если Эдрахиль только молчит, и почтения не выказывает, и о том, чтобы угодить Турукано как-нибудь ещё, не заботится, то и он, Турукано, ответит соразмерно, а большее ему и незачем!

Хоть немного напористей возразить Финдарато не может — и Турукано качает головой и вздыхает: очевидно, что Финдарато никогда королевством-то править не станет. А Финдарато — его дух так и вспыхивает огнём — отбивается: если верить (и думать!), что кто-то подпадает под обычай, но возвышается над себе подобными, — и есть цена королевской власти, тогда куда уж там? Тогда ему, Финдарато, во всё это играть ни на столечко не сдалось! Турукано — сроду он не упускал брошенный вызов — не отступает: о, как же превратно Финдарато понимает королевскую власть, это вовсе губительно; и Финдарато едва ли не криком ему отвечает, что главенство есть, во-первых и в-главных, служение; и служение, куда бы оно ни привело, — в том, что может народу понадобиться.

И так они ходят и ходят вокруг да около, и настолько повышают голос, что Эдрахиль удивлённо поднимает на них глаза и со своего места через всю стоянку за ними наблюдает. Но лицо его остаётся таким же застывшим, бесстрастным, как раньше, и миг спустя он снова смотрит на нож и на то, что он там вырезает, словно и не отводил взгляд. Финдарато же еле замечает движение — да и видит его, по правде сказать, всего-то уголком глаза. Финдарато переводит дух, и ему становится любопытно, успевает ли проводник хоть сколько-нибудь за быстрым как молния, злым и потому невнятным спором на квенья, а затем Турукано вновь разражается глупостями и сметает его снова.

В конце концов ему и Турукано приходится признать: ни один из них другого не убедит; и в итоге, когда назавтра они вновь пускаются в путь, то переходят к другим темам, не столь чреватым раздорами. Решение, по мнению Финдарато, несовершенное, но уж какое есть; и кто-нибудь, жаждущий вежливости и обходительности (думает Финдарато и несколько даже забавляется, насмешливо и скупо), обнаружит, что им, двоюродным братьям, удалось так договориться только потому, что один из них — сын Арафинвэ, а другой — сын Нолофинвэ. А будь любой из них отпрыском Феанаро!..

Но всё же! Хотя Финдарато переубедить братца так запросто и не может, но сам-то в своей правоте не разуверяется. Подумаешь — неудача. А вдруг, размышляет Финдарато, если Турукано сможет увидеть, в чём заблуждается, то и поймёт вернее?
И потому Финдарато не позволяет Турукано над невольником верховодить — а начинает говорить с Эдрахилем сам. И раз Турукано только отрывисто указывает, то Финдарато, беседуя с проводником, общается куда проникновеннее — даже если, как полагается из вежливости, просто спрашивает, о чём авари думает. Потому что Финдарато и Турукано продолжают по-родственному, как двоюродные братья, обсуждать королевскую власть, хотя ни тот ни другой, конечно, королями вовеки не станут, пока Нолофинвэ правит народом нолдор. Или же Финдарато добивается, чтобы Эдрахиль согласился: некая сплетенка особенно глупа. И так Финдарато заботится о том, чтобы вовлекать проводника в любую дальнейшую беседу.

И когда первый раз вовлекает, Турукано смотрит в замешательстве, да и Эдрахиль, хоть это почти незаметно, застывает от удивления, но не откликается. И, раз Финдарато продолжает говорить с их проводником, как если бы — нет, не если, но потому что — потому что авари во всём им подобен, Турукано как-то начинает ему вторить — и вот уже несколько дней спустя братья вдвоём говорят с проводником точно так же, как и друг с другом. И Эдрахиль по-прежнему вовсе не отвечает, но временами Финдарато думает, что ловит взгляд, когда авари смотрит на них — нет, только на него — и слегка морщит лоб, словно удивляется тому, что же случилось под звёздами, раз произошла такая перемена.

И так они изучают всё то, что по пути видят, пока однажды вечером не достигают тех самых мест: о, Турукано о них говорит — да с таким же несомненным удивлением в голосе, какое должно проявиться у Финдарато на лице, — что слышал, будто синдар нарекли их Озёрами Сумерек. И метко же названы эти Озёра!

Мимо весело бежит Сирион — он и всю дорогу был рядом, словно хороший товарищ, четвёртый спутник в скитаниях, — и всё журчит и лепечет так радостно, бессловесный, но разговорчивый. Но здесь, хотя бо́льшая часть его вод и течёт вдоль по руслу к Морю, сколько-то рукавов отвернули в сторону — и расплескались по мелям, и раскинулись ласковой, точно хрустальною гладью озёр: блистающая тихая влага именно в тот миг, под изумлёнными взглядами братьев, тысячекратно отражает, пламенея, гаснущий свет Ариен. В огне и злате, в розах и пурпуре нисходит Она в Море — и Её закат сверкает на водах Озёр, пляшет от каждого дуновения ветерка и преломляется во всплеске волны за волной, пока весь мир вокруг братьев, кажется, не загорается блистающим светом.

— Сюда, — говорит тихий голос, на квенья, но грубо звучащем и со странными ударениями; подле Финдарато стоящий Турукано от удивления вздрагивает. Потому что обращается к ним — Эдрахиль, и авари делает три шага вперёд и ступает, точно по во́лнам, по словно бы позолоченным травам, а они колышутся и кудрявятся везде на Озёрах. Их проводник, а теперь просто тёмная фигура, мягко, но до чего ярко очерченная золотом, знаком велит им следовать за ним, и Финдарато ловит себя на том, что шагает вперёд не раздумывая, потому что... не может отвести взгляд.

И словно во сне братья идут, ведомые проводником. А шагать вдоль Озёр, когда день угасает и спускается ночь, совсем как бродить по самим небесам, потому что все некогда буйные краски заката переливаются — и озаряют, и окутывают их. Но даже всё многоцветье — почти и ничто по сравнению с тем, что является взору, когда исчезает Ариен и один за одним восходят светочи Варды. Тогда там, где раньше на всех Озёрах полыхал и бушевал свет и цвет, теперь воды нежатся тихо и мирно, все они бархатно-тёмные, а поблёскивают только лишь там, где отражаются те самые самоцветы, коими усеянно тёмное небо над ними.
А гулять по Озёрам Сумерек ночью — всё равно, что ступать среди звёзд.

Слёзы изумления и благодарности струятся непрошено по лицу Финдарато; позади от него Турукано, кажется, всхлипывает, но приглушённо. А впереди видна только спина Эдрахиля, и невозможно сказать, чем это зрелище Финдарато затрагивает, но авари шествует перед ними медленно, гордо, и Финдарато отрешённо думает (и удивляется), что вдруг да он и Турукано — первые из их народа, кому довелось созерцать Озёра такими, какими их видели даже не синдар, а лишь только одна их заблудшая родня, Отказавшиеся, Непожелавшие. Это, наверное, блажь, ничто иное, откуда бы, но — пока они все идут, — Финдарато почти может вообразить, будто слышит он пение — низкое, отдалённое, одухотворённое любопытством. Словно бы эхом отзываются голоса тех, кто пробудился во мраке предвечной ночи у озера Куивиэнен в незапамятном прошлом и кто, должно быть, видел мир совсем так же, как Финдарато и Турукано сейчас его видят, — мир, оживлённый водой и скреплённый, унизанный звёздами.

И вот наконец братьев ведут обратно к самому Сириону. И вот они оба ложатся на спину поверх мягкой травы на его берегах и смотрят наверх, на звёзды, — а те снова прямо над ними и не сходят вниз, не касаются больше их ног. И вот они оба в самый первый раз никого не оставляют в дозоре, и не стелют одеяло между телом своим и землёй, а потом засыпают — и вот их, усталых, одолевает-поглощает сон, какого ни один из них не ведывал раньше.

И такое мерещится Финдарато.

Вот как чада нолдор вожделеют королевской власти.

И такое мерещится Финдарато.

Хотя сколь же различно видишь её ты, твои родные и близкие — и видели твои предки.


И такое мерещится Финдарато.

Так позволь же королевской власти стать твоим заслоном между народом твоим и Нашим братом, падшим на путях Его!


И как-то выходит, что Финдарато по-прежнему спит, но теперь огромные и, как море, тёмные руки словно бы отверзают ему глаза, и бессилен Финдарато противиться виденьям, доступным взгляду. И ох, тяжелы они, сны, что Финдарато являются! Неизъяснимые и невыразимые во всём великолепии знамения совокупно сулят отвратительное и радостное, облекают то и другое собою так, что не разъять и не разлучить. Потому что Финдарато мерещится город, из камня изваянный, с переливчатыми самоцветами — здесь их лучше применили бы, чем сумели на Западе, — и он грезит о королевской власти, какой ни один нолдорский принц доселе не обладал, о народе сокрытом и защищённом, об ином племени, найденном и свободой одаренном. А потом всё поворачивается по-иному, и Финдарато снится, как стоят последние в топях, снятся змеи — каждая хвост другой пожирает; некогда узы кровью скрепили — теперь брызжет она перед троном, а в народе розни и потрясения, а кто-то умирает ничтожно и постыдно под бесчувственным вражеским оком.

Во снах, что видит Финдарато здесь, на берегах Сириона, — защита и порука, предательство и муки, свет и тень… жизнь и смерть, а потом вечное воздаяние.
И — Эдрахиль. Всё-таки он. На каждом шагу, в любой-то невзгоде — Эдрахиль.

Финдарато шумно хватает воздух, и просыпается, и тяжело дышит. Он кутался в плащ — а теперь ткань сырая, тяжёлая от испарений, пахнущих солью и морем; за ним Турукано лежит тихий и неподвижный, точно мёртвый. И перед ними обоими раскинулся Сирион: он течёт, он весел, как всегда, он манит... и его не заботит ничего из того, что предстало глазам Финдарато, — из тех видений, какие (Финдарато почему-то понятно) любезно посылает им тот, кто должен быть Улмо, Владыкою Вод.

Снова наворачиваются слёзы — вовсе и не такие, как те, прежние, порождённые видом Озёр, и Финдарато даже не ведает, по кому проливает их. По себе, раз он точно окажется обречённым на беду королём — обречённым даже раньше, чем корону-то обретёт? По своему народу, по королевству? Суждено же тому и другому утратить верность и сгинуть. Или по...

Нет, подробности видения так быстро истаивают, и Финдарато уже и не скажет, о ком ещё мог бы рыдать.
Он встаёт — и внезапно словно бы тянет его оставить Турукано: тот же, кажется, вовсе мирно отдыхает. И Финдарато так было и делает — и замечает, что на береговой террасе, у самой реки, сидит, скрестив ноги, некто.
Эдрахиль.
Финдарато спотыкается перед ним — и едва не оседает на траву совсем рядом.
— Ты знал? — спрашивает он авари — и сам же слышит, что голос у него словно бы задавлен из-за слёз и усталости.

А Эдрахиль поднимает глаза, и одна его бровь ползёт вверх: у того, кто не настолько закрыт, это можно было бы счесть удивлением. Он уже замкнулся обратно в ставшее привычным молчание и не говорит с тех пор, как от него изошёл краткий, в одно слово, призыв для Финдарато и Турукано.
— Знал, да? — повторяет Финдарато, и ох, слёзы пугают его тем, что навернутся на глаза снова, а Сирион, и его берега, и тихая тёмная фигура у воды — всё смазывается в единую и нераздельную смесь. — Тебе Улмо велел привести нас сюда и оставить меня, чтобы я для Его откровений стал досягаем?

Эдрахиль смущается — и не произносит ни слова, но издаёт тихий звук: словно имя то ничего для него и не значит, словно слёзы накатили на Финдарато вовсе без повода. Но потом Финдарато замечает, как шелестят травы, потому что проводник поворачивается к нему; ощущает, как руки — осторожные, неуверенные — опускаются ему на плечи; чувствует, как тяжёлую влажную ткань, напоённую солёной водой, убирают с него, поднимают — а потом слышит, как шуршат стебли там, куда отбросили плащ.

И тогда Эдрахиль снова шепчет: «Сюда!», и всего-то второй раз долетает до Финдарато его низкий голос и сбивчивый квенья. И Финдарато не находит сил противиться, когда авари бережно привлекает его к себе, и пристраивает его головой к своему плечу, и расправляет что-то — наверное, собственный плащ, сухой-тёплый, — по его плечам.
— Спи.
И Финдарато засыпает, о да. И на плече у Эдрахиля, и под плащом у Эдрахиля — и снов уже больше не видит.



2.2. Верхняя одежда, и вторая встреча, и мысли об устроении Нарготронда (2)

Вот
* * *

Хотя именно Финдарато видел те самые сны, назавтра утром Турукано тоже выглядит растревоженным. Двоюродные братья и их проводник путешествуют ещё несколько дней сверх намеченного, а потом, словно по негласному уговору, Турукано и Финдарато решают, что оба они предпочли бы закончить странствия здесь и вернуться домой.

Ах да. И дом, каков он ни есть, — там, откуда они начали путь: на Тол Сирион; а дальше, оттуда, они и разъедутся восвояси к сподвижникам и обязанностям.

Эдрахиль ведёт их назад, вверх по Сириону, прежней дорогой. На обратном пути на Озёра Сумерек они не заворачивают — и, конечно же, в этой жизни Финдарато никогда больше не увидит их мерцающих вод.

Той ночью, когда они достигают Тол Сирион, Финдарато совсем уже готовится лечь спать, когда слышит, как кто-то скребётся в дверь, точно пытается её открыть, не постучавшись для начала. А как же обычная учтивость? Это само по себе до того непривычно, что подстёгивает любопытство Финдарато — и он сразу поднимается и отворяет дверь.

Незваный гость, авари-проводник, без предисловий требует:
— Купи мои услуги.

Вот уж с чем Финдарато, открывая дверь, предполагает разбираться в последнюю очередь; если так, думает он, за некоторое удивление его можно извинить.
— Что?

— Выкупи — буду твой, буду верен, — повторяет Эдрахиль; как-то выходит, что он ни терпелив, ни нетерпелив, когда начинает заново просить о странном. Голос у него — теперь Финдарато слышит, как собеседник произносит целую фразу за раз, — низкий и хриплый, в нём рокочет незнакомое наречие авари; Эдрахиль явно силится одолеть слова квенья, но он, кажется, слишком горд и не признается, что они даются ему хоть сколь-нибудь трудно.
— Я пошёл бы… с тобой. Не… с другим владыкой.

Насколько сильно Финдарато утомлён, а беседа неожиданна, настолько же слабо Финдарато, как ему понимается, удивлён тем, что Эдрахиль не знает имени Турукано или не хочет использовать. Он отвечает, стараясь, чтобы голос звучал по-прежнему ровно:
— Друг мой, я себе подобных не покупаю.

Эдрахиль пристально смотрит ему в лицо — впервые за немногие краткие недели, что Финдарато с ним знаком, — и в уме у Финдарато возникает непрошеная мысль: ему же всё больше нравится, как выглядят эти глаза — серые, точно буря, оживлённые внутренней силой больше, чем отблесками Света Древ — те, как он знает, сияют во взгляде у него самого и у всех нолдор. И прямо сейчас в этих серых, как буря, глазах поблёскивает... почти гнев, почти отчаяние, потому что Эдрахиль, кажется, в полной мере не даёт волю тем словам, что, по разумению Финдарато, очень странно слышать.

Вместо этого авари, похоже, пытается объяснить нечто важное, когда говорит:
— Не себе подобных покупают. А их службу.

Финдарато же качает головой:
— Мне жаль, Эдрахиль. Но я поведу только тех, кто выберет следовать за мной, а не тех, кто чувствует, что обязан.

Эдрахиль сдерживает слова чуть дольше, а потом наконец выплёвывает ещё одно:
Пожалуйста.

Финдарато так и ощущает, как у него приподнимаются брови. Он ведь уже видел: авари не следует указаниям, не спрашивает, что делать или где что брать, — а потому, раз он так умоляет, всё донельзя переменилось.
— Я подумаю, — говорит Финдарато, а его разум уже пробуждается: можно и прикинуть, что пригодится. — Чего бы ты от меня хотел?

Эдрахиль бурчит нечто на языке, Финдарато не ведомом, — а потом обрывает себя и одно за другим перечисляет, что может делать, — хотя Финдарато подразумевал, напротив, то, что понадобится от него Эдрахилю, если он к новому отряду присоединится.

— Могу — что угодно. Где угодно. Охранять, путь показывать, в дозоре стоять, надавать горячих.
Финдарато думает, что авари называет места, где может работать, — на стоянках войска, в дороге, в полевой кухне или там, где еду раздают, — но Эдрахиль уже неудержимо заходит на второй круг:
— Что угодно.

Звучит — почти отчаянно, а ведь Эдрахиль его едва знает. Так почему же отвечает настолько всеохватно и без обиняков? Турукано не жесток, а к концу путешествия в сторону Тол Сирион он уже с Эдрахилем разговаривал точно так же, как и сам Финдарато. Но Финдарато отбрасывает всё долой — и самый существенный вопрос задаёт как можно проще:
— Почему же ты просишь меня? Разве не можешь службу у моего родича просто оставить?

Но такое или нечто вроде, как оказалось, лучше не говорить, потому что Эдрахиль отводит глаза — а лицо его всё-таки становится жёстким.
— Не свободен. Не могу сбежать.

И потом, так и не оглянувшись, Эдрахиль уходит — и хоть бы обернулся, когда Финдарато окликает вслед, чтобы подождал. И так Финдарато, полностью озадаченному, только и остаётся, что одеться заново в будничное и искать Турукано.

Двоюродный брат, по крайней мере, может несколько подробнее объяснить, что же всё это значит, когда Финдарато появляется и выдаёт сотню вопросов единым духом. Из того, что выяснил Нолофинвэ, толкует Турукано, следует: у синдар и авари были напряженные отношения ещё до того, как нолдор добавили себя в эту смесь. Осёдлые синдар, когда общались с кочевыми племенами вроде авари, блюли границы своих королевств едва ли не единственным способом: требовали — или отнимали — у авари что-нибудь, когда те проходили по «их» землям. От некоторых синдар авари откупались данью; другим же синдар племена авари платили услугами (например, какое-то время охотились для хозяев земли) или невольником, когда оставляли у синдар одного из своих в обмен на то, чтобы остальное племя прошло без помех.

У Финдарато при каждом слове обрывается сердце. Если Эдрахиля отдало в неволю его племя, а синда, принявший над ним власть, просто перепродал её Турукано, тогда... Эдрахиль теперь точно очень уж далеко от родных.

Турукано, должно быть, видит в лице собеседника что-то не то, потому что шутливо поднимает кубок.
— Твоё здоровье. И хватит, пожалуй. Слово даю, Фин, я понятия не имел, что они подразумевали, когда посулили мне проводника и подтолкнули его ко мне. Возможно, считали, что так он послужит им — как послужил какому-то там племени, откуда его раньше выдернули.

— Но не значит же, что тебе следует вести себя с ним так, как ты поступаешь, — отзывается Финдарато, только теперь уже вовсе не с прежним жаром.

Турукано фыркает, но как-то по-доброму.
— Не кутать же воина, Фин, только потому, что тебе не нравится передряги, где он побывал. А он сейчас такой и есть (хоть ступил уже на этот путь, а хоть и нет) — он же воин. Да и все мы тоже — пока живём в мире, где Моринготто рыщет на свободе. А если именно этот воин не станет подчиняться приказам, тогда что же мне с ним ещё делать?

— А передай власть над ним — мне, — и Финдарато только тогда понимает, что же он такое сказал, когда у Турукано брови взлетают чуть ли не до самых волос.

— Хотя именно тебе о подобном и думать претило, — отвечает он сжато.

— И сейчас претит, — подтверждает Финдарато отрешённо. Потому что да, всё так, но... — Но он попросился со мной, братец. Раз уж здесь, среди прочего, есть его решение, пусть оно хоть чего-то да стоит.

Брови у Турукано уже поднялись так высоко, что им некуда двигаться дальше. Но, к его чести, он больше не настаивает — а просто кивает:
— Что ж, ладно. Совсем скоро, с утра, чуть он только покажется, я ему всё объясню и сообщу хорошую новость.

Но следующим утром, на восходе, Эдрахиль появляется уже у дверей Финдарато — или, точнее сказать, когда Финдарато открывает комнату, авари уже сидит рядом с ней: он вытянул по полу ногу, а колено другой, согнутой, поджал к подбородку. Простая котомка из шкуры и лук с колчаном лежат около него, два неказистых ножа привешены к поясу — очевидно, ничего больше он не мог принести. И когда Финдарато покашливает, Эдрахиль поднимает глаза и смотрит на него вызывающе — и как-то эдак и вопросительно, и испытующе одновременно; будь Финдарато мастак, прочёл бы и понял, что же во взгляде кроется.

Оба они всё не говорят и не говорят — очень уж долго; и наконец Финдарато чувствует: он уже должен хоть что-то сказать, чтобы разбить их молчание; и тут Эдрахиль тихо спрашивает:
— Поручения?

— Поручения, да. — Правду молвить, Финдарато так далеко не загадывал. Вчерашний день вовсе сбил его с толку — а теперь отвлекают бледно-серые глаза, что сияют сами по себе, а не лучатся светом Древ. — Полагаю, быть у меня на подхвате?

Эдрахиль кивает, словно желает сказать, что это приемлемо, и когда он тянется вверх и поднимается на ноги, Финдарато не может помочь, но снова замечает, что авари, когда стоит, на голову выше него.

И что, вот оно как, Финдарато у авари в тени.

Братец Артаресто упоминает это первым, когда Финдарато приходит и шумно и бурно даёт понять: мол, не вернуться ли на западный берег Нарога в глубокие пещеры... Видение от Улмо не растаяло в разуме, и раз уж суждено стать королём, думает Финдарато отрешённо, тогда будь он проклят, если не найдёт безопаснейшее место, куда увести бы свой народ.

— Да-да?

Артаресто, нетерпеливый, но любящий, вздыхает и указывает Финдарато за плечо.
— Я спросил, давно ли ты за собой тенью — авари таскаешь?

Финдарато на миг задумывается и оглядывается, а потом понимает, куда клонит собеседник, задавая вопрос.
— Ах да. Артаресто, это Эдрахиль. Эдрахиль, вот мой брат Артаресто. Арто, он тут всё вокруг знает и в будущем с нами пойдёт.

— Разумеется, ему ли не знать, — Артаресто потешается (ему как-то одновременно и неймётся, и при том он всё ещё доброжелатен) — и переводит с Эдрахиля взгляд обратно на наброски: Финдарато разложил листы по всему столу, чтобы Артаресто их внимательно изучил. — Конечно-конечно, не в том же дело, что у тебя всегда сердце податливо, если кто вон как вымахал или кого крепко потрепало — точнее, если кто крепкий орешек и о нём такое плетут, что только рукой махнуть.

— Что?..
Нет, решает Финдарато: хоть Артаресто и неправ, и ведёт себя глупо, лучше по этой дорожке не ходить. Не надо младшему брату в неразумии потакать.
— Кого я нам в спутники выберу, Арто, неважно; просто скажи: то, что я о новом городе задумал, исполнимо или нет? Как по-твоему?

Артаресто не считает, что замысел исполним хоть сколько-нибудь, но, по крайней мере, согласен добраться до пещер и глянуть, есть ли способ их так облагородить, чтобы они приютили крепость-город, что привиделась Финдарато. О мелочах они допоздна спорят, но лишь полюбовно, и обсуждают, кому верить, и кому говорить, и кого брать; и, в общем и целом, Финдарато, уже изрядно окрылённый, желает наконец-то брату спокойной ночи и отправляется обратно к себе в комнаты.

У двери он оборачивается, чтобы и Эдрахилю пожелать доброй ночи, — и только и понимает, что авари вслед за ним заходит внутрь. Финдарато отступает в сторону, пропускает его и задаётся вопросом: что же Эдрахиль намеревается делать сейчас, когда день закончился и все обязанности слуги пора бы и завершить.

Ему никак не приходит на ум бояться или смущаться — да вообще ничего иного, кроме любопытства, не приходит.

И Эдрахиль воздаёт за доверие сторицей.

Финдарато ничего не требует и никак не направляет — а авари делает одно за другим всё то, что понадобились бы, дабы приготовиться спать не дома, а в дороге: ставит оружие там, где легко дотянуться, подбрасывает дров в огонь, проглядывает, накрепко ли увязаны и застёгнуты тюки и сумки, проверяет окно и дверь. И только когда он возвращается туда, где остался Финдарато, и без слов указывает на его одежду, лишь тогда Финдарато приходит на ум, что сказать.

А до того он слишком уж потерялся в раздумьях, когда размышлял о том, почему никогда не видел, чтобы Эдрахиль делал так же много для Турукано во время всех тех недель, пока они путешествовали вместе.

— Спасибо, — говорит Финдарато негромко. Но Эдрахиль не отвечает «Пожалуйста», а попросту ждёт. И лишь когда он ещё раз указывает на облачения Финдарато, тот чувствует, что обязан сказать:
— Я вполне способен сам о себе позаботиться, друг мой, и нет нужды мне в этом прислуживать.

Эдрахиль щурится — но не рассерженно. А удивлённо.
— Раньше, — говорит он, а до того Финдарато от него целый день почти что ни слова не слышал, — ты сказал... ты сказал «на подхвате».

«Ох. Ну да. Ладно».

— Полагаю, так и есть, но едва ли я подразумевал, что ты должен передо мной унижаться!

— Тогда?.. — подсказывает Эдрахиль, раз уж Финдарато сразу не объясняет, что дальше.

А Финдарато вздыхает.
— Ай-яй. По правде говоря, когда я увидел, как ты сидишь у моей двери, я не мог подумать ни о чём, что бы я у тебя попросил. Но, полагаю, я ещё опасался: если у меня не будет заданий, чтобы тебе поручить, тогда ты почувствовал бы, что обязан к Турукано вернуться . А по мне, лучше бы тебе так не делать, потому что я обнаружил, что с воодушевлением жду, как ты будешь вместе со мной.

А Эдрахиль ожидает, безмолвно и терпеливо, пока Финдарато договорит нескончаемую речь. А сам Финдарато на миг даже воображает, будто Эдрахиль улыбается мимолётно: лёгкая шальная смешинка поблёскивает и пляшет у авари на губах, в уголке рта, а потом исчезает, когда он, запинаясь, повторяет вопрос.

И, конечно, только сейчас Финдарато и правда слышит, что же он сам такое говорит, — и потому невпопад добавляет:
— В пути, я имею в виду! И, разумеется, только если тебе это всё ещё важно!

— Мне важно, — тихо вторит ему Эдрахиль, и, на слух Финдарато, это звучит так, как если бы авари-проводник подтверждал не одно только то, что жаждет покинуть службу у Турукано и попасть к Финдарато. Эдрахиль неловок в языке квенья и, где только может, его избегает; но этими негромкими словами на квенья Эдрахиль, кажется, не просто подтверждает, что за Финдарато и всеми горячими головами уйдёт на берега Нарога, чтобы искать там, где бы основать скрытую и безопасную крепость, — а сулит ему нечто большее.

— Ох, — выразительно говорит Финдарато.

Потому что как бы именно Эдрахиль ни наделял смыслом эти слова, и неважно: они означают то, что (как предполагает Финдарато), Эдрахиль редко предлагает не ему, а кому-то другому. И, возможно, решает Финдарато, это простое объявление; или, возможно, Финдарато понимает: Эдрахиль — единственный из последователей, говоривших так многословно, кто за ним, Финдарато, пойдёт не ради его имени, или высокого положения (или имени, а то и положения его отца), но потому что выбрал пойти.

Неважно. Что бы то ни было, в этот раз Финдарато кивком подтверждает, что согласен, когда Эдрахиль снова делает знак, — и только тогда авари наконец-то шагает ближе и начинает совлекать с него одежды.

Что ж, мимолётно думает Финдарато, в конце концов, Артаресто был прав хотя бы в одном: ох как авари высок.

Финдарато уже ощущал раньше, как проводник его касался — той ночью на берегах Сириона, где Эдрахиль бережно привлёк его ближе и расправил тёплый плащ по его плечам, когда плащ самого Финдарато отсырел насквозь от солёных испарений, источаемых видением Улмо. И до сих пор эта бережность как-то по-прежнему изумляет.

Ладони у Эдрахиля грубые, кожа толстая, плотная и бугристая: он, должно быть, набил мозоли, когда годами не выпускал из рук клинок или лук и стрелы, да и жил-то в суровых краях, на ветру, под дождём, средь лесов. Но они, мозоли, суть единственно грубое, что чувствует Финдарато у Эдрахиля в руках. Руки-то чуткие, всё порхают, как пёрышки, пальцы быстрее, умнее, чем Финдарато вообразил по тому, как они велики, а широкие ладони теплы и уверенны.

И так хорошо чувствовать их на себе — на шее, плечах, волосах, на груди и на рёбрах.

Очень, очень хорошо — и Финдарато даже не сразу отслеживает, что приближается. Он тихо вздыхает — и подаётся вперёд, в руки Эдрахилю, а потом ещё ближе, к самому его телу.

У Финдарато над головой Эдрахиль удивлённо ворчит — но подхватывает его, и обнимает бережно, точно ребёнка, весь быстрый, уверенный: так же быстро и уверенно всего один удар сердца назад его руки по одежде Финдарато скользили. Он около Финдарато, он для Финдарато опора — и весь неколебим, а ещё в каждый миг насторожен, и не даст Финдарато споткнуться — и упасть не позволит тоже.

То большая редкость и великое благо. Такая редкость и такое благо, что глаза выдают Финдарато — он вскидывает взгляд, а потом веки его быстро падают.

— Ты не должен был делать так, — почти шепчет Финдарато Эдрахилю, — или как-нибудь вроде того.
Потому что хотя авари по своей воле его подхватил, Финдарато кажется важным сказать, всё-таки проговорить: он не хочет, чтобы Эдрахиль думал, будто это и есть «на подхвате» (раз уж так неосторожно уронил Финдарато то самое слово). И ещё нужно, чтобы Эдрахиль понял: он волен уйти когда пожелает, в любое время, даже хотя его тело, такое могучее, — надёжный заслон против волн и бурь мира, присущего Финдарато.

Где-то над головой Финдарато Эдрахиль хмыкает (так он признаёт, что всё услышал, и принял, и останется всё равно), и у него рокочет в груди — у самого уха Финдарато. И тот понимает: рядом с Эдрахилем и стоять-то настолько удобно — о, век бы, до конца дней не сходил бы с места!

Но наконец Эдрахиль подхватывает Финдарато на руки (а тот удивляется так, что теряет дар речи, но его подмывает узнать, что же дальше), и несёт его прямо в постель, и укладывает на простыни столь же бережно, как касался чуть раньше. А потом, до того как Финдарато может вымолвить хоть единое слово, Эдрахиль удаляется: шаги его всё тише и тише, вот их и не слышно; а поутру Финдарато просыпается и выясняет, что проводник спал у самой его двери. Значит, любому, кто бы мог попытаться Финдарато на отдыхе побеспокоить, пришлось бы сначала дело иметь с Эдрахилем.



2.3. Бельё, и важный разговор, и основание Нарготронда (3)

Вот
* * *

После той первой ночи, когда Эдрахиль помог Финдарато раздеться, он за Финдарато приглядывает — и так отводит напасти, и охраняет, и оберегает; а ещё по пятам ходит — уверенно, упорно и ужасно внимательно. И сверх того за прошедшие дни Финдарато понимает, что Эдрахиль, дай ему волю, оказался бы между Финдарато и любым, кто осмелится заговорить через его, Эдрахиля, голову, — и ворчал бы, предупреждая; что Эдрахиль ещё долго стоял бы рядом, хотя и в стороне, на почтительном расстоянии, а не ждал бы вечерних поручений, как любой другой слуга.

И всё это несколько неловко, и чревато неприятностями, и услаждает так, что не оторваться, потому что много же тех, кто знал Финдарато дольше и прислуживал ему лучше, но всё-таки. Безмолвная новая тень не отводит от него бледно-серых глаз — и есть в этой привычке нечто такое, от чего у Финдарато перехватывает дыхание — и он чувствует, что словно бы приручил, сам того не ведая, дикое создание, а оно раньше сроду не позволяло, чтобы ему крылья подкорачивали.

И медленно, бережно, знаками и касаниями в той же мере, что и словами, они устанавливают и отрабатывают, что же для Эдрахиля значит быть у Финдарато «на подхвате». Новые обязанности авари, соглашаются они, таковы: Эдрахиль станет одеваться в цвета дома Арафинвэ — в зелёное, серебристое и золотистое, хотя и более приглушённое, нежели носит сам Финдарато; и он будет стоять позади Финдарато вместе с Артаресто, когда Финдарато заговорит со своим народом и примется рассказывать всем, как они путешествовали на восток и искали, где бы возвести потаённый город. И — когда Финдарато за долгий-то день утомится — Эдрахиль станет слушать в оба уха, если Финдарато пожелает поделиться откровеннейшими мыслями, и протянет руку помощи, чтобы Финдарато удобнее было переодеться в домашнее, и тихо кивнёт, желая Финдарато доброй ночи, и неспешно удалится от его опочивальни.

И возможно, думает Финдарато вдали от чужих глаз, пока дни катятся мимо, всё и не станет великим бедствием: он-то боялся, что навлёк несчастье, когда столько рассветов назад слова «на подхвате» слетели с его уст.

— Стало быть, охранник, — предполагает Артаресто, когда Финдарато рассказывает о новых обязанностях Эдрахиля. — Право же, братец, если бы тебе охранник понадобился, ты бы мог только объяснить подробно, и я бы тебе его подготовил. А если ты просто уединиться хотел и своего дикого авари мирно завалить, тогда, боюсь, слишком уж поздно ты взялся в загадки играть: кто на тебя хоть краем глаза-то глянет, сразу увидит, чего ты желаешь, — по одному тому, как ты на него смотришь.

Финдарато уже готовит некое ёмкое возражение (мол, ну и грязно говорит Артаресто — и без повода вовсе!), и отметает его слова, и тихо благодарит какого-нибудь валу, кто слышит, за то, что Эдрахиль по-прежнему не слишком много разбирает, когда вокруг быстро, точно стрелы, летают жаркие фразы на квенья. Или, по крайней мере, авари даёт понять, что словно и не ловит суть; он даже ухом не ведёт, когда Артаресто ворчит.

И выходит так, что в один из дней Турукано со свитой покидают Тол Сирион, и Эдрахиль даже не смотрит, как они уезжают, — настолько всецело он, кажется, считает, что разорвал связь с прежнею службой, где он подчинялся Турукано. И выходит так, что в один из дней Финдарато со свитой оставляют, в свой черёд, Тол Сирион, и отправляются к Нарогу — искать те пещеры, какие Элу Тинголло, родич Финдарато, однажды ему показал. И выходит так, что в один из дней Эдрахиль, по долгу службы, ходит за Финдарато по пятам уже не один, а вместе с другими, где иной иного не хуже (выбирал Артаресто, во главе тоже он) — в личной охране владыки Нарготронда.

Всё происходит мало-помалу, и постепенно, и от случая к случаю, а странный огонь — его обнаружил в себе Финдарато, — точно так же разгорается внутри и не гаснет. Даже когда город Нарготронд начинает обретать форму, огонь распаляется яростно, жарко и дико, и Финдарато понимает чутьём: здесь не удовлетворение умелого градостроителя, и не удовольствие успешного дипломата, и не гордость новокоронованного короля.

А, возможно, страсть любящего и отвергнутого; или томление видящего ровно того и то, кого и чего хочется, но знающего, что получить желанное точно не выйдет.

И огонь Финдарато ощущает очень уж остро. Языки пламени заново раздувает к жизни Эдрахиль — каждый раз, когда касается Финдарато, когда сам Финдарато случайно встречает пронзительный взгляд его серых глаз, слышит нечастое слово и ещё более редкий смех, какие только может исторгнуть из этих молчаливых, упрямых, плотно стиснутых губ.

Но сейчас, в точности как предрёк Улмо, Финдарато — правитель и король великого города, потаённого, каменного. И хотя Финдарато не может в точности вспомнить, чем же те видения окончились, но он чувствует — и глубоко, до мозга костей, уверен, — что сблизиться с Эдрахилем, вовлечь Эдрахиля в то, чтоб он заливал ревущее пламя, значит ещё и втянуть авари в темноту — а она, мельком видел Финдарато, явится в конце всего и вся.

И потому Финдарато не говорит ничего. И не делает ничего. И уверяет себя, что не чувствует ничего.

И, возможно, со временем огонь поглотит Финдарато целиком, не оставит ничего, кроме пустой оболочки, на троне Нарготронда. Возможно, возможно, но только однажды вечером Эдрахиль, исполнив обязанности, не уходит к себе сразу, не кивает безмолвно (так он обычно желает спокойной ночи) и не возвращается в казармы — там, при вратах Нарготронда.

Вместо этого авари нерешительно шагает вперёд и широким пальцем бережно проводит Финдарато по губам — и под страхом смерти Финдарато не может сказать, кого из них колотит дрожь, пока Эдрахиль его трогает.

— Можно? — шепчет Эдрахиль на квенья, по-прежнему грубом, рокочущем, словно в ту ночь, когда Финдарато впервые услышал его. И в кои-то веки немеет сам Финдарато и просто кивает — и просьбу и мольбу сопрягает в этом движении, и подразумевает всё то, что в слова бы, сомневаясь в себе, не облёк.

А Эдрахиль чуть улыбается (о, до того лишь единожды видел Финдарато его улыбку) — и снисходит к мольбам.

И целует, к губам приникает почтительно. Но огонь внутри Финдарато разгорелся совсем горячо — его такой малостью не потушить: и верно, он полыхает всё пуще, когда Эдрахиль стонет, тихо и низко, почти про себя, потому что Финдарато подаётся вперёд и вжимается в него весь. И широкие ладони Эдрахиля вспархивают на бёдра Финдарато, и опускаются невесомо, словно птицы на заснеженную ветку, но сам Эдрахиль вворачивается бёдрами в бёдра Финдарато безо всякой там утончённости раз, и другой, и третий — а потом исхитряется себя обуздать, и отстраняется назад, и склоняется вперёд, и макушки Финдарато касается лбом; и Эдрахиль тяжело дышит — кажется, вторя тому, как исступлённо и во всю мочь колотится у Финдарато сердце.

— Что пожелаешь… от меня, — шепчет Эдрахиль, и хотя на квенья говорит, как обычно, с запинками, но серыми, точно буря, глазами смотрит яростно и неотрывно, — любое из того. Твоё.

И Финдарато не может отвести взгляд от него, свирепого, дикого, кого он поймал ненароком.

Только Финдарато и не жаждет.

Как нужны Финдарато слова — и он борется с собой, чтобы снова их обрести; а потом становится очевидно, что Эдрахиль будет целовать его шею, и чуть прикусывать, и бережно облизывать — и не зайдёт дальше, пока Финдарато не опишет явно, чего же именно алчет.

— Я хочу так…

«О звёзды над Озёрами!» Да ведь то, как Эдрахиль обращает всё внимание к нему, — и правда пьянит, кружит голову.

— Возьми меня в постель…

Эдрахиль кивает, серые глаза мигом заполняет ночною тьмой вожделение. Но он по-прежнему не движется, только издаёт вопросительный звук, словно чтобы добавить:
И?

«И?» Что ж, и — ох как много всего теперь бы Финдарато понравилось, когда он на вкус ощутил, каков тот, кто на этих берегах последует за ним и только за ним, не за другим королём, принцем или правителем. Но сегодня ночью…

— ...Возьми в постель и люби меня. Докажи, что ты мой.

И Эдрахиль застывает. И за удар сердца становится неподвижен и словно бы каменеет у Финдарато в руках...

Но Финдарато один только раз успевает вздохнуть и попенять себе мысленно: ай-яй, неужели он слишком быстро нарушил границу? Ведь сказал Эдрахиль (не словами — делами), что он для Финдарато, для него одного?..

...А потом авари вздрагивает, и оживает обратно, и рычит в ответ — тихо-тихо, задумчиво:
— Я-то — да, — говорит Эдрахиль медленно, словно сама эта мысль нова для него, но не то, чтобы неприятна. А потом кивает и, с каждым словом — всё увереннее, повторяет: — Да-да, я. Я. Твой.

Смех — сразу и освобождающий, и легкомысленный, и преждевременный — вот что бурлит у Финдарато в груди, и рвётся наружу, и грозит выплеснуться — вверх, до самых стропил его чертогов.

И Финдарато вовсе не может сдержаться — и потому шагает назад, прочь из рук Эдрахиля, — и заливается смехом, быстро и живо, когда авари глядит удивлённо, а он отвечает коварной улыбкой.
— Тогда чего же ты ждёшь? — спрашивает Финдарато, и раскидывает опущенные руки, и, дразня, проводит себе по бокам, словно хочет указать на бельё, тонкое, сшитое искусно, — с него Эдрахиль уже снимал это всё раньше. — Если ты мой, тогда, боюсь, тебе меня ублажать!

Всего один вдох Эдрахиль ломает голову над словами на квенья, но потом решает задачу — и Финдарато глядит... и наконец получает в награду настоящую улыбку. И так Финдарато понимает, что радость Эдрахиля неспешна, и нежна, и сладка, и она расплывается по его лицу, точно звёздный свет над Озёрами — словно пленительный свет, который только и служит тому, чтобы озарить удивление, а оно-то всегда было здесь.

Но вот Эдрахиль рывком шагает вперёд, чтобы соприкоснуться с Финдарато, а тому — а он так и смеётся от всеобъемлющей радости — приходится двигаться во всю прыть, раз Эдрахиль поднимает руки, чтобы Финдарато поймать, а Финдарато хотелось бы выскользнуть. Старый, старый затевается танец, и в нём Финдарато ведёт, и всего лишь на шаг от преследователя, и манит Эдрахиля всё дальше и дальше в покои; о, древний танец, предвечный, — и бессчётные годы Финдарато не делил его вовсе ни с кем, не то, что с желанным так долго и столь же безмолвно.

И в их танце (понимает Финдарато), совсем как в обыденной жизни, Эдрахиль по доброй воле внимает его малейшему мановению руки. И по доброй воле следом за ним шаг за шагом проходит — от начальной точки у дверей Финдарато, и дальше, в покои Финдарато, и к самой постели Финдарато...

...и там наконец-то, наконец-то Финдарато позволяет себе попасть в путы, в силок, в западню. Позволяет, чтобы Эдрахиль целовал его снова и снова; позволяет, чтобы Эдрахиль совлёк бережно последнюю одежду с его тела: о, авари касается по-прежнему мягко и уверенно, но теперь как-то совсем по-иному, если сравнивать с тем, как он просто раздевал Финдарато, когда и в этом ему прислуживал тоже.

А когда последние тесёмки развязаны, последний рукав сброшен с плеча, тогда руки Эдрахиля замирают и опадают, хотя взгляд его блуждает безумно.

О, как хорошо Финдарато знает облик, форму своего тела: он заботился о себе, даже приятно себе делал — нередко и задолго до того, как Эдрахиль вообще ему служить обязался. Но Финдарато наблюдает, как именно Эдрахиль теперь на него глядит, как серые глаза сияют в равной мере восхищением и вожделением, — и под этим взглядом ощущает по-новому, что до дрожи гордится собой, урождённым принцем из нолдор: ведь у него кожа гладкая и словно светом Древ позолочена, а любая часть тела полна жизненной силы, какой нет на этих берегах.

Финдарато отступает к постели — на шаг, — и вытягивает руку, и приглашает:
— Тебе, друг мой, нравится то, что ты видишь? — и его умиляет, как упоённо авари не сводит с него глаз.

Эдрахиль кивает, беззвучно и бессловесно, а дальше даже не раздевается — а ещё раз шагает вперёд, куда ведут, и широкие ладони кладёт Финдарато на плечи, и усаживает его на постель. И Финдарато только и успевает сесть, вслух одобрить то, что происходит и куда всё клонится, а потом Эдрахиль падает на колени и целует его снова.
Как-то совсем не и там, где он целовал раньше, и куда-то туда, что от этого всему телу Финдарато уж очень приятно ощущать его тихий, умелый рот.

А твердыня Нарготронда и все её камни вполне хорошо могут удержать в себе первый изумлённый возглас её короля. И Финдарато, сам себе удивляясь, впивается одной рукой в простыни, а другой? О, ладонь взлетает и хватается за узел волос, украшающий голову Эдрахиля, и потом сжимается вокруг него в кулак. Но Эдрахиль весьма далёк от того, чтобы отдёрнуться назад и стряхнуть руку Финдарато прочь, — он просто ухмыляется (и видеть его таким тоже не доводилось), а потом тянется вперёд, и захватывает куда глубже, и почти сразу же новый крик исторгает из горла Финдарато.

И, возможно, правда, что Эдрахиль ничего хорошего не думает о правителях — хоть о синдар, что первыми лишили его свободы, хоть о нолдор, что первыми держали в неволе. Но ещё правда, должно быть правдой, что кто-то где-то на этих берегах однажды научил Эдрахиля поклонению, потому что сейчас Финдарато пожинает плоды тех трудов.

Всё, что Эдрахиль (сомневаясь, похоже, в себе) не облекает в обороты на квенья, он говорит вместо слов таким способом: губами, языком, горлом — и, осторожно намекая, зубами. Он нежит, он забавляет — и не ожидал Финдарато такого красноречия от него, от создания столь молчаливого; и если Финдарато ещё хоть как-нибудь исхитрился бы думать не о том, кто прямо сейчас между его колен, а о чём-нибудь кроме, он журил бы себя за то, что не мог вообразить... вот это всё.

Но оно правда есть, и лишь когда бёдра Финдарато вздрагивают у плеч Эдрахиля, и не потому что Финдарато совсем хорошо (он пока предвкушает удовольствие), — только тогда Эдрахиль мягко сдвигает его бёдра с себя и встаёт. Он снова выпрямляется в полный рост в расщелине между ног Финдарато — а те раскрываются, чтобы приветить его, — и тыльной стороной ладони ведёт по губам, а потом глядит на Финдарато сверху вниз и улыбается широко.

— Дальше? — рокочет его голос, а бледно-серые глаза светятся чем-то невероятно похожим на радость, и Финдарато может только кивнуть: «Да, пожалуйста».

И лишь тогда Эдрахиль наконец сбрасывает одежду — роняет зелёное, золотистое и серебристое, цвета Финдарато, на пол его покоев, и не глядит, где всё окажется. Подлинная уверенность сквозит в каждом движении Эдрахиля, когда он восходит к Финдарато, чтобы быть с ним вместе, и так укладывает его на постели, как, несомненно, его хочет, — и Финдарато понимает, что сам загорается жаром, потому что устроился спиной на подушках, ступни его опираются на простыни, а бёдра разведены широко — так, что Эдрахиль может опуститься между них на колени. Тело Финдарато он прикрывает всем телом, когда склоняется вперёд, и касается лбом его лба, всё касается; и если глянуть Эдрахилю меж ног, то станет видно, насколько тянет и манит его самого; Финдарато изгибается вверх, ища поцелуя, но Эдрахиль отстраняется: возможно, не хочет, чтобы Финдарато пробовал себя же на вкус.

— Позволь, — так Финдарато настаивает, и ловит любовника за подбородок, и притягивает лицо — и взгляд — Эдрахиля к себе. — Я хочу целоваться, упрямый; и, поверь же моим словам, я знаю, где ты только что был, — и меня не заботит!

В ответ на такие уж очень подробные речи Эдрахиль ворчит, но довольно, и чуть потакает: касается Финдарато губами — а потом отклоняется назад и припадает к его телу уже горячо, и открытым ртом, и раз за разом, и нанизывает поцелуи всё дальше, — и вот наконец уже чувствует Финдарато, как авари осторожно потирает пальцем даже ниже, чем уже дерзнул побывать.

— Да, да! — восклицает Финдарато, когда Эдрахиль что-то буркает вопросительно. И добавил бы Финдарато нечто большее — возможно, о том, что, бывает, любовники возмутительно дразнятся, — но потом Эдрахиль снова тянется вверх и хрипло говорит, что нужно бы масло, и Финдарато пронзает мысль, что ведь Эдрахиль помогает отсрочить своё удовольствие, — и ему самому хорошо бы что-нибудь сделать.

Им, о счастье, удаётся найти флакон с маслом (и прекрасно: ведь Эдрахиль, по виду судя, уже настолько шальной, что вот-вот бурей вырвется из чертогов раздетым и его раздобудет), и скоро Финдарато опять жаждет так, что дальше и некуда, — сначала когда авари бережно его подготавливает, а потом когда медленно и осторожно проскальзывает внутрь его тела.

И замирает.

И Финдарато тыкает любовника в бедро. И исхитряется выдохнуть:
— Не прерывайся. Двигайся. Ну же!

И Эдрахиль улыбается, глуповато и еле заметно, и склоняется ровно настолько, чтобы к носу Финдарато, к самому кончику, прижаться губами, а потом опускается так, что накрывает тело Финдарато своим, и наконец-то, наконец-то начинает двигаться. И вскоре Финдарато только и может, что одной рукой обвить ему шею, а другую продеть ему под руку, и так и держаться, — пока Эдрахиль постигает старательно, что же больше всего для Финдарато любо, — и одаривает его полной мерой.

Задолго до восхода с Финдарато слетает дрёма: прижимался же к тёплой груди, а теперь она движется — Эдрахиль пытается тихо выбраться из постели, чтобы попасть обратно в казарму и успеть до побудки.

— Вернись, — требует Финдарато и спросонок хватается за свой лучший источник тепла, и Эдрахиль низким голосом усмехается, и ловит его за руку, и приникает губами к подушечке каждого пальца.

— Вечером, — обещает он, и в голосе звучит столько же сожаления, насколько сожалеет и сам Финдарато. И Эдрахиль, раз уж сказал, исполняет данное слово — так долго, пока и Финдарато обретается в Нарготронде и привечает охранника в личных покоях.



2.4. Рубашка, и примирение, и появление эдайн (4)

Вот
* * *

Так долго блуждал Финдарато в глуши Оссирианда, и самое необходимое в котомке на плече носил, и меж собой и грязью лишь одно одеяло раскатывал, что вот он снова в Нарготронде — и вершиною великолепия кажутся ему его же покои. После того как Финдарато с Баланом-смертным и его эдайн к Эстоладу пробирались, чудится, что лечь на простыни, мягкие-чистые, да под пышное покрывало значит так низко пасть, что куда уж дальше... И Финдарато вытягивается у себя на постели и вздрагивает: вот она, роскошь, та ли, другая: он ведь едва не забыл, как ими здесь наслаждался.

И до чего же тут тихо; там было иначе. Финдарато ведь оставался совсем один только в первые пару недель, пока отходил от Нарготронда; он же вскоре встретил эдайн, второрождённых, и дальше путешествовал не так: он сначала-то в одиночку прогуливался, королевскими обязанностями пренебрегал — и вдруг повёл себя совсем по-иному и стал показывать путь вглубь Белерианда Балану-вождю и его племени, ищущим новый дом.

Но вот Финдарато у себя же под крышей, а до того Балан сказал, что поглядит, как его люди обживутся в Эстоладе, а потом присоединится к Финдарато в Нарготронде. Год мог пройти, а то и все два (если мерить время так, как исчисляли его второрождённые), а затем удалось бы Финдарато почаще видеть того адана, что настолько полонил его воображение.

Всё во второрождённых детях Илуватара завораживало Финдарато и утоляло его любопытство — с тех пор, с той самой судьбоносной ночи, когда он вступил в их лагерь и поднял одну из арф, едва продуманную, ещё не совершенную, словно бы прабабку теперешних. Только представьте: целое племя людей пробудилось на востоке под тенью Моринготто и по наитию двинулось на запад искать тех, кого они звали богами! Вообразите, как на горный хребет Эред Луин восходили скитальцы — не одни лишь силачи, но ещё старики, матери с малышами, а у всех только вера в то, что по другую сторону гор мир светлее, — и что ещё, кроме веры? А что до Балана самого, то подумайте, как рождённому править живётся под гнётом столь сурового рока.

Все те вопросы и предположения услаждали и увлекали Финдарато беспредельно. Потому когда Балан предложил, что станет для Финдарато вассалом, и будет с ним вместе, чтоб растолковать пути и истории своего народа, и до конца дней поселится в Нарготронде, Финдарато согласился радостно и добавил, что прислал бы некоторых подданных в Эстолад: пусть проводят Балана к нему, когда бы Балан ни собрался в путь. Финдарато и эдайн разошлись кто куда на берегах Нарога: народ Балана отправился дальше на запад, в ту сторону, куда указал Финдарато, а сам он возвращался домой — написать рекомендательные письма родичам-феанорионам, кто владел Эстоладом.

Но теперь Финдарато воссоединился со своею постелью — и мало-помалу уже думает, что письма можно и до завтра отложить, а он пока мирно отоспится под защитой своих же стен. Конечно, он сразу проваливается было в сон — и тут слышит тихий, неуверенный стук в дверь.

Ах да. Ладно, оказался бы Финдарато совсем неразумным, подумай он, что сможет избегать Эдрахиля и дальше (по глазам охранника он уже видел, что тот раздражён, когда весь Нарготронд — удивительно! — с привычною радостью приветствовал дома заплутавшего короля), — потому Финдарато поднимается сам, чуть вздыхает и идёт впустить авари.

Только стоит на пороге не Эдрахиль. Вместо него — ещё один стражник, мальчишка-нолдо; когда Финдарато отворяет дверь, гость, кажется, едва не пугается того, что он совсем близко к своему королю.
— Элендур, — приветствует Финдарато и уже удивляется: что же могло случиться, раз это юное создание отправили к нему в такой час. — Ты ко мне с письмом?

— Нет, — признаётся молоденький стражник. — Мне сказали: вам, возможно, придётся прислуживать перед тем, как вы ляжете спать; а я вполне подхожу — и сгожусь для работы, пока ваш новый вассал не появится.

Сообщение неожиданно и настолько сбивает с толку, что Финдарато некоторое время осознаёт, какой же за сказанным прячется смысл — и кто должен был скормить Элендуру такие слова. Но потом Финдарато понимает — и поражается. И в то же самое время его словно пронзает мысль: Элендур-то с ним почти одного роста, а глаза у него светлее, чем у большей части подданных.

Не вполне серые, но всё потому что подобные глаза вообще среди нолдор нечасты. Возможно, Эдрахиль подумал: и голубых глаз довольно, чтобы Финдарато искусился.

Должно быть, на лице у Финдарато расцветает гнев — и Элендур непроизвольно отступает назад.
— Государь мой?

— Возвращайся-ка в свою комнату, — отвечает ему Финдарато, одолевая себя, чтобы удержать голос и говорить ровно. — Я могу недурно приглядеть за собой, и от кого б ты ни услышал иное, он точно ошибся во мнении. — Элендур кивает и поворачивается, чтобы убежать... а потом Финдарато окликает его вслед — настолько буднично, как вообще может: — Кстати сказать, а прийти-то ко мне — кто тебя надоумил?
Ответ Элендура ровно таков, как ожидает Финдарато — и он недоумевает всё сильнее, и гневается ещё пуще, и накидывает верхнюю одежду, и, пылая, направляется в казармы.

Хотя захаживал Финдарато во все-то углы Нарготронда, но в воинскую часть подле главных врат, ведущих в самый город, — не то, чтобы очень уж часто, и он раз, и другой, и третий оглядывает её удивлённо и пытливо, пока держит туда путь. Но сколь ни редко Финдарато навещает окраины, а всё-таки знает, как сюда добраться, особенно до стайки казарм, нынешней цели, — хотя всё тут очень уж изменилось, пока он там и сям в Оссирианде обретался.

Сроду Эдрахиль не запирал дверь, а Финдарато не стучался. То и другое сейчас — по-старому, хотя, возможно, нечто иное переменилось.

Когда Финдарато заходит, Эдрахиль лежит, скорчившись, на койке спиной к двери. И будь Финдарато менее зол, чувствуй он себя не настолько обманутым, уже сама поза дала бы сразу понять: что-то не так. Потому что Эдрахиль всегда спит к двери лицом, чтобы лучше видеть любого, кто вдруг да вошёл бы, желая напасть.

Или Финдарато.

— Я не мог решить, что и думать, когда ты ко мне Элендура послал, — говорит Финдарато буднично и закрывает за собой дверь в комнатушку Эдрахиля. — Я между двух мыслей запутался: полагал, что ты малодушен, раз не пожелал ко мне лично явиться. Или ещё вообразил: ты вероломен и замыслил меня хорошеньким мальчишкой отвлечь, пока валялся тут с другим, покрасивее.

О юном стражнике, отправленном «прямо ко мне в комнаты», думает Финдарато — и смятение чувств обуревает его сердце и разум, и каждым словом, жестоким и режущим, Финдарато будто бы признаётся в том. Но Эдрахиля никак не уличить: он у себя на койке — и хоть бы дрогнул, хоть бы шевельнулся.

И потому Финдарато, точно бы на охоте, крадучись подходит ближе.

— Что же тогда, воин, — малодушие или вероломство? Или же, возможно, ты просто устал от меня, урождённого-то принца нолдор, а по доброй воле скорее бы постель разделил с кем-нибудь из дикарей-соплеменников?

Финдарато теперь достаточно близко — и мог бы потянуться вперёд и тронуть Эдрахиля, пробежать пальцами по шее авари и позвоночнику; и только когда Финдарато придвигается почти вплотную, в этот миг ему и видно, как Эдрахиль дрожит.

Еле заметно. Но несомненно.

— Думал, можешь. Захотеть другого. Пока ты ждал.

Сколько уже лет они вместе в Нарготронде — а квенья у Эдрахиля всё с рычащим призвуком и голос как-то не сгладился. А речь такая же ломаная, а слова тянутся, а говорит Эдрахиль и запинается, словно язык может ему воспротивиться — а неправ-то будет он сам.

Но сколько уже лет они вместе, а в эту ночь Финдарато слышит такую речь — и закипает. Потому что, кажется, раз Эдрахиль мешкает, а слова обдумывает, то, значит, раньше долго размышлял о том, что скажет, а всё-таки именно это и выбирает.

Его подозревают — а он ни на какое из тех обвинений, что бросает ему Финдарато, не отвечает. Ни на единое.

— Занятно звучит; уж очень похоже на то, что может сказать виноватый, — огрызается Финдарато. — Ты мне даже не озаботился хоть обмолвиться, что мои страхи беспочвенны; или объяснить, почему ты одного из моих стражников ко мне в комнату прислал, — ты понять хотел: ну как, я вместо тебя с ним лягу?

Что-то движется — должно быть, Эдрахиль качает головой. Но авари даже повернуться не хочет, чтобы на собеседника посмотреть, и это-то, возможно, больше всего Финдарато задевает. Эдрахиль же всегда с ним встречался глазами — даже если ни для чего, кроме взгляда, был недосягаем.

— Тебе действительно нечем оправдаться, — заключает Финдарато медленно и негромко. — Невероятно.

И потом, всё ещё тихо, говорит — нечто, даже себе самому удивительное:
— Я-то думал, ты не такой, как другие: как те, кто всегда меня только желал — из-за моего имени, или высокого положения, или даже тела.

И понимание словно бы выбивает весь воздух у Финдарато из лёгких, и ему приходится прислониться к стене, чтобы взять себя в руки:
— Пожалуйста, скажи мне... скажи, что это не так. Даже если ты устал от меня, даже если мы никогда больше вместе не ляжем, даже если тебе пришлось мне солгать, скажи, что ты попросту меня не использовал.

И в накатившейся тишине Эдрахиль отвечает — или повторяет? — без выражения:
— Скажи мне.

— Что тебе сказать? — и в голосе своём Финдарато сам же слышит поражение. — Я знаю, воин: нашим языком ты владеешь не так, а чуть лучше, и, конечно же, слов для меня у тебя больше, чем эти все. Так что тебе сказать?

— То же самое.

— Что «то же»? — Финдарато почти кричит — и от разочарования едва ли не плачет.

— Что ты меня... не использовал, — шепчет Эдрахиль, и как-то кажется, что плотина, огораживающая обычно его ломаный квенья, рушится. — Ты пропал. Не объяснил. Не предупредил. Просто — ушёл. Тогда... а сегодня — обратно, но... Я слыхал, другой... другой идёт сюда. Слыхал, он... он будет твой.

«Ох.

Ох».

— Ох.

«Но это же всё поменяет».

— Эдрахиль, я только... мне нужно было отрешиться от всего, и я думал, что будет лучше тебе не говорить: я же не мог допустить, чтобы ты за мной следовал.

Но, раз Эдрахиль всё понял именно так, события этой ночи выстроились уж точно совсем по-иному; и Финдарато почти наяву видит, как в сердцах бросает авари в лицо слово за словом, обвинение за обвинением — а пропасть между ними двоими разверзается и разверзается.

Ведь Финдарато допытывается, не лжёт ли ему Эдрахиль, — а тот думает, что Финдарато с ним именно это и делает.

Но прежде чем Финдарато может продолжить, авари садится. По-прежнему отворачивается, руки бесцельно блуждают по простыням, покрывающим койку, а голос перетёк уже за пределы грусти — в глубокую, до мозга костей, усталость, — когда он говорит:
— Ты же... король. Из нолдор. Сделаешь... что пожелаешь. Так короли делают.

И омут скорби, боли — в том, что Эдрахиль признаёт: Финдарато поступит так, как ему понравится; и вдобавок не просто опустошение при мысли о том, что другой любовника переманил, — но разные оттенки чего угодно, к чему правители синдар Эдрахиля принуждали, и тени времени, проведённого с Турукано, и тьма прочего — Финдарато даже не знал, что случилось…

— Всё не так, — шепчет Финдарато, и его голос едва не срывается от тяжести того, что он ненароком совершил. — Эдрахиль, и мне жаль, что тебе приходится со всем этим жить. Я даже и не думал.

Потому что авари оставался в Нарготронде, разве нет? Эдрахиль толком и не знал, а вернётся ли Финдарато в город или, точнее, к нему, — и всё время ждал, и даже попытался Финдарато ублажить, когда ему другого возможного любовника прислал — вдруг да сам впредь окажется не мил.

Всё это ошеломляет, и, почти не понимая, что же он такое делает, Финдарато пересекает комнату и садится на койку в головах, у Эдрахиля за спиной. И касается его, и Эдрахиль дёргается, и по одной его осанке можно ручаться: он настороже, он настолько сомневается в том, что у Финдарато на уме; но Эдрахиль остаётся там, где и был, — и по-прежнему верен, хотя истерзался страхом, пока долго-долго — и безо всяких объяснений — где-то пропадал Финдарато.

А тот подаётся вперёд, и вздыхает, и к спине любимого приникает щекой, и вот уже может обвить авари руками и погладить по рёбрам.

Эдрахиль, ощутив касание, расслабляется, хоть и вовсе немножко, и Финдарато пытается угнездиться поближе, у самой его спины.
— Хотел бы я, чтоб ты смог, — наконец говорит Эдрахиль, когда они в итоге уютней устраиваются у него на койке.

— Смог бы что? — Финдарато уже стянул с любимого рубашку и зарылся лицом авари между лопаток; откуда-то оттуда и спрашивает.

У них повелось, что не Финдарато обнимает любимого сзади; но сегодня ночью — а как по-другому? И Финдарато настроен решительно, чтобы всё получилось, а можно только так, не иначе — потому что (проклятье!) Эдрахиль уж очень высокий.

— Смог бы город оставить. Смог бы пойти со мной. Прочь отсюда.

— Что?
Прекрасно, вы только послушайте. Финдарато едва вернулся, и дня не пробыл в Нарготронде — а ему уже напоминают: мол, он в такой внезапной спешке бросил и политику, и дрязги, и даже стены — любимые, каменные… а ведь оно же всё вокруг него кольцом смыкалось.
— Здесь вообще-то моё королевство.

— Знаю, — отвечает Эдрахиль мягко — он, возможно, полагает, будто Финдарато собирается напомнить об этом месте ему. — И оно для тебя... много значит.

Теперь он затихает и молчит, молчит, миг за мигом — и вот уже долго.

«Заснул, — думает Финдарато, — ведь измаялся, сердце изболелось, вон и голос-то больной», — и прижимается губами к спине Эдрахиля, около шеи, и решает не будить его утром, если только не явится кто-то их обоих искать.

Но потом Эдрахиль заговаривает вновь.
— Я... меня не заботит. Город. Он твой. Потому я остаюсь. Но и только. Причина только такова. Когда захочешь уйти, буду готов. Уйти с тобой.

— Куда же мы отправимся? — спрашивает Финдарато, желая оказать ему милость.

— На восток. Обратно в леса, — просто отвечает Эдрахиль, и Финдарато снова поражается тому, как же мало он знает на деле обо всех авари — и даже о своём любимом.

— Если мне однажды придётся уехать, я отправлюсь с тобой обратно в леса, — обещает Финдарато и отрешённо рисует фигуры у Эдрахиля на спине, вдоль позвонков. У Финдарато под пальцами Эдрахиль вздрагивает — возможно, тот очень уж чувственно уязвимой точки касается, — но не останавливает руку.

Потому что оба же знают: никогда Финдарато не бросит Нарготронд, ни за что, чистая правда. Хоть и разочаровывался иногда в городе, хоть и исчезал время от времени прочь, он же весь дух туда влил; и что бы вынудило Финдарато город покинуть? Лишь какой-нибудь клятве достало бы сил — или его собственной смерти — и только.

Не вернуться Эдрахилю в леса — долго-долго, пока он с Финдарато останется, и всё обоим понятно.

И заново поражается Финдарато тому, как Эдрахиль полностью себя перекроил, чтобы ему подходить, — и обнимает его крепче, извиняясь безмолвно. Эдрахиль же ничего не отвечает, только накрывает дрожащей ладонью обе руки, его опоясавшие, и потом они это ни разу не обсуждают.

Даже когда Балан приходит в Нарготронд, меняет имя и становится Беором ради союза с Финдарато, и следующие несколько десятилетий Финдарато, укрепляя узы, проводит с ним вместе и постигает об эдайн всё, что может узнать, Эдрахиль ничего не говорит и ни о чём не спрашивает. Даже когда Финдарато, и тех, кто с ним, и Эдрахиля самого спасает Барахир в топях Серех и Финдарато, благодарный, приносит дому избавителя клятву, Эдрахиль дрожит, но языку не даёт воли. И даже когда родичи Финдарато, Куруфинвэ и Тьелкормо из колена Феанаро, приезжают верхами в Нарготронд, ища там приюта, и адан Берен приходит, уповая, что Финдарато исполнит клятву, Эдрахиль всё безмолвствует.

Даже когда мир вокруг них начинает распадаться на части, больше Эдрахиль не заводит речь о том, как тоскует втайне о лесах потерянной родины.



2.5. Корона и тронные облачения, и заявление о намерениях, и надлом Нарготронда (5)

Вот
* * *



Много, много лет пролетело с тех пор, как в последний раз обращался Финдарато к тёмным видениям, что даровал ему Улмо. Что бы в тех снах ни грезилось давным-давно той долгой ночью на берегах Сириона подле Озёр Сумерек, Финдарато вполне повезло — и то, что открылось, он или забыл, или ещё и замуровал где-то в далёком углу разума: так и добраться невозможно, да и вспомнить не выйдет.

Знает Финдарато, что видения те были болезненны и говорили о его гибели. Но это примерно всё, что он мог бы из них воскресить перед мысленным взором, пока шли века за веками, — и доселе был он не очень-то склонен глубже закапываться в то, к чему не хотел возвращаться.

А меняется всё в тот день, когда Куруфинвэ вскакивает на ноги и провозглашает, что же за клятву Финдарато дал Барахиру, — провозглашает публично, перед всем двором и народом Нарготронда. И потом кажется, словно выкрики на совете, и шепотки подданных, и вооружённая охрана (она стягивает, сдвигает ряды возле трона, перед ней расступаются) — всё откатывается от Финдарато далеко-далеко; и сны, что впервые пришли к нему в ту давнюю ночь, сейчас рвутся вперёд и ещё раз облекают его громадною мрачной волной.


Огромные и, как море, тёмные руки отверзают ему глаза — и вновь Финдарато беззащитен перед своим же взглядом и всем, что ему открывается. Прекрасный город, кажется, рушится, плиты валятся подданным на головы, их дворцы и дома вновь оборачиваются диким камнем, из которого родились; на мосту — он же никогда мост не строил и сроду не станет — высоко полыхает пламя: его гонит перед собой, надвигаясь, дракон, золотоглазый и златочешуйный, и Нарготронда больше нет. Каждая змея из отцова кольца (того, что Финдарато давно отдал Барахиру) выпускает хвост товарки из пасти — и вместо неё к самому Финдарато обращает сначала глаза, а потом и клыки; но не скоро они обе являются, чтобы его поглотить: сначала Финдарато видит, как они, и это не ложь, пожирают вместо него всех тех, кого он любил, кто ему дорог.

Под клыками и челюстями погибает Балан, а потом и всё его потомство. А дальше Артаресто и Финдуилас, и Гуилин, и его пропавшие сыновья, и юный Тьелпэринквар, и Эдрахиль.

Вместо Финдарато они умирают, один за другим. Снова, и снова, и опять.

Довольно.

— Довольно! — объявляет Финдарато, и поднимается в сиянии зелёном, золотом и серебряном; стража расступается, словно море, — а он, гневный, по ступеням спускается с трона. И когда Финдарато проходит у самых кресел, куда усадили Куруфинвэ и Тьелкормо, то снимает с головы серебряную корону Нарготронда; и когда достигает их, то бросает её себе за спину.

Оба его двоюродных брата поворачиваются посмотреть, где же корона окажется; по звуку — её драгоценные самоцветы чуть звякают по камням — следят, как она падает на пол чертога и катится. Куруфинвэ делает быстрый и точный знак одному из своих приближённых — Финдарато не видит, кому, но до него доносятся шаги тяжёлых сапог, а корону он больше не слышит: та не звенит, словно останавливается — или кто-то её подбирает. Но Финдарато не оборачивается глянуть, кто же не даёт сгинуть символу его главенства, знаку всего отданного и сделанного для города, для народа, что обернулись сейчас против него. А вместо этого Финдарато сосредоточивается на двоюродных братьях.

— Родичи, — Финдарато называет Феанорионов таким именем, что замолкают уже все (а ведь кинулись было приглушённо шептаться за спиной, когда кто-то поднял корону), — и его следующие слова звучат, звенят по всему залу, не встречая препон.
— Тем, что в нас общая кровь великого нашего предка, никогда не бывал я столь огорчён, сколь сегодня.

Финдарато упоминает, что в прежние времена Феанаро, бывало, гневался на потомков Индис, — и Куруфинвэ выглядит уязвлённым, поражённым и поруганным, но под столом Тьелкормо тыкает его, чтобы он помолчал: ведь понимает, до чего ненадёжно они опутали нарготрондрим и как короток срок, чтобы перебить короля, только что отринувшего трон.

Пойди всё не так мрачно и не настолько дико, Финдарато впору было смеяться. Но он знает: не сможет проглотить происходящее и удержать в себе — будет вместо этого плакать, здесь и сейчас, перед всем двором и народом.

— Дому Барахира и ему самому, когда он спас мою жизнь, в знак благодарности принёс я клятву — за неё вы расторгаете мой и ваш союз. Словно и не было вашей клятвы — и худшей, и темнейшей, что мельничным жёрновом повисла на шеях у вас! Моему народу вы напоминаете, что если пойду я за проклятым камнем вашего отца, пробудятся ваши кромешные обеты, словно стоят те камни любой из наших жизней; мой народ вы запугиваете угрозой войны, будто не накидывались вы на нашу милость, когда хворали и голодали. Хорошо же. Я говорю вам, что кому бы ни приказали вы взять мою корону, да будет им счастье — и пусть они силятся её удержать до тех пор, пока не вернусь я победителем с Сильмарилем из короны Врага.

И лишь теперь Финдарато оборачивается глянуть, кому же Куруфинвэ приказал серебряную корону уберечь, когда он, Финдарато, отбросил её прочь. Он смотрит назад…

...И только тогда замечает, что поймал её Эдрахиль.

А ведь Эдрахиля не заботили в этом каменном городе и делах государства ничто и никто, кроме одного Финдарато. У Эдрахиля разбит и кровоточит нос, но он молча отталкивает локтями двоих из воинов Феанорионов, кто пытается силой вырвать корону из его хватки. Эдрахиль ловит взгляд короля, падающий на него и на корону, что он уберёг, — и выпрямляется гордо.

Эдрахиль шагает вперёд — и приспешники Феанорионов, чаявшие ему помешать, валятся назад. Он без слов протягивает Финдарато корону, предлагает её, преподносит на открытых ладонях; Финдарато качает головой, Эдрахиль молча и резко кивает в сторону Артаресто — и, когда Финдарато даёт понять, что согласен, Эдрахиль не ему, а Артаресто передаёт ту корону. А с ней — и королевскую власть над Нарготрондом. Раз та и другая благополучно не покинут потомков Арафинвэ — или, что более вероятно (как авари это понимает), тех не покинут, у кого Финдарато желает ту и другую видеть, — а сам Финдарато оставляет зал совета, Эдрахиль следует за ним неотступно.

Они идут, а сзади сразу начинают шептаться и бормотать. Но никто, ни один их двоих не сопровождает — или не дерзает даже покуситься на то, чтобы заступить им дорогу.

Финдарато направляется к себе в покои. Артаресто, верит он, присмотрит, чтобы Берену выделили подобающие комнаты и снаряжение. А сам Финдарато бы не смог: ни рукам, ни голосу он не доверяет. А раз так, пусть новый владыка Нарготронда сразу себя и проявит — окажет чужаку милость и благодеяние.

Дверь в покои закрывается за Финдарато, и он вздрагивает: ему не ясно, что там. Но Эдрахиль проскальзывает за ним по пятам и сваливает две котомки на его постель.

— Сядь, — тихо убеждает Финдарато любимый; голос у него как-то приглушён из-за разбитого носа — а кровь и не унялась, каплет и каплет. Но Эдрахиль вовсе и внимания не обращает, вот ни на столечко. — Соберу нам вещи. Сядь. Отдохни.

Финдарато тихо шепчет: «Спасибо» — или думает, будто шепчет, но он не уверен. Теперь — о свобода! — вокруг Финдарато нет душного зала, а для двоюродных братьев, для их ядовитых угроз и намёков он недосягаем — и Финдарато прячет лицо в ладони, в них зарывается и силится отдышаться. Эдрахиль ворчит недовольно — и всё же сочувственно — где-то над ним, но остаётся поодаль, чтобы Финдарато не стеснялся, а, как ему нужно, переборол то, что родичи натворили, и Финдарато навсегда будет благодарен ему за такую мимолётную — но полезную! — верность.

А совсем скоро в дверь покоев осторожно стучат, и Финдарато вскидывается. Но прежде, чем ему только приходится решить, что же делать, Эдрахиль уже у порога: через кровь, сочащуюся из носа, прорывается рычание, а рука на эфесе меча. Он приотворяет дверь — осторожно и только на узкую щёлку: ему довольно, он выглянет наружу, но никому извне не хватит места, чтобы проникнуть внутрь.

И достать до Финдарато.

— Мы уходим с нашим государем, — объявляет голос, дрожащий, но достаточно громкий — Финдарато его слышит. Эдрахиль фыркает, но оглядывается.
— Должно быть... безопасно, — признаёт авари.

И Финдарато кивает:
— Пусть войдут.

И внутрь вступает Элендур (юный стражник, кого Эдрахиль однажды послал к Финдарато вместо себя), и с ним заодно всего ничего таких, как он сам: служанка некоей госпожи, ученик повара, ещё кто-то с конюшен — только девятеро. Позади них и Финдуилас — она всех подбадривает, чтобы зашли, потом сама закрывает дверь, подходит прямо к Финдарато и садится с ним рядом.

— Отец за Береном приглядел и убедил подданных, что ты всё-таки прав, — сообщает она негромко: ей отлично известно, что дядя спросил бы о беспорядке, случившемся за его спиной, обладай он обычным присутствием духа. — Но как же та окаянная Клятва сработала! Все боятся тебя в открытую поддержать, потому что гибели опасаются или чего-то худшего, иначе не стояли бы в стороне просто так, не позволили бы тебе уйти, а нечто большее бы сделали.

Она не говорит: «Уйти на смерть», но ей и не нужно. Она, дочь Артаресто, умна — и, конечно, уже пришла к тем же выводам, какие сам Финдарато до сих пор обдумывает, но пока не торопится сделать.

Потому Финдарато кивает, а слушает её вполуха. Вот, значит, чем всё закончилось.
— А другие? — спрашивает он, и смотрит между племянницей и Элендуром, и ждёт, объяснятся ли как-нибудь девятеро нарготрондрим — а те образовали уже неплотное кольцо за спиной их принцессы.

— Мы пойдём с вами, государь мой, — тихо отвечает Элендур. — Мы же вам, а не серебряной короне верны, и в пути вы не будете одиноки, — некоторые из остальных, собравшись вокруг него, соглашаются и кивают, и Финдарато вдруг ощущает, как широкая ладонь мягко опускается ему на плечо.

Эдрахиль — конечно, кто же ещё. И он тоже кивает, вторя Элендуру, — а как же иначе.

И Финдарато знает, что должен всех разубедить.

— Нет, — шепчет Финдарато, и слёзы подступают ему к глазам. — Эта сказка, дети, не кончится хорошо. Я должен идти один.

То же самое поняла, постигла, конечно, и Финдуилас. Если эти девятеро — десятеро, считая Эдрахиля, — пойдут с Финдарато и Береном добывать Сильмариль из короны Моринготто, тогда они все умрут, а то и попадут в рабство и будут трудиться до самой смерти — или окажутся в плену и там их искалечат, сделают не-живыми тварями наводящего ужас наместника Моринготто.

Но тут Эдрахиль порывисто падает перед Финдарато на колени и, нимало не заботясь о том, кто это увидит, берёт его за руку. Изгибает дрожащую кисть поверх своей, склоняется и с кровавым поцелуем припадает губами к костяшкам пальцев; а потом отстраняется и — на самом-то деле! — говорит перед остальными, а ведь раньше так редко хоть что-то произносил.
— Я здесь не за тем... что хорошо кончится, — голос Эдрахиля тих, слова коротки, а речь спотыкается, как всегда. — Моя жизнь... не сказка, и я... давно прочил себя тебе. Ничто и никто этого не изменит. Владыка. Я иду с тобой. И будь что будет.

Из остальных девятерых никто не преклоняет колено, да и не повторяет те же слова, что и Эдрахиль, и руку Финдарато не целует, как он только что целовал, но каждый и каждая шепотом соглашаются со сбивчивыми фразами, словно Эдрахиль за всех говорил. И Эдрахиль, по-прежнему стоя на коленях, снова приникает губами к руке Финдарато и оставляет на ней алый отпечаток, а потом поднимается и отрывисто приказывает: те, кто пришёл, пусть раздобудут снаряжение и любое оружие, какое удастся найти, и передвигаться им надо парами, иначе другие решат их перехватить. Они должны поспать в покоях, расположенных за теми, что самому Финдарато принадлежат, и пусть будут готовы уходить на следующий день до рассвета, а он покамест прикинет, каким путём всем им из города бежать.

И лишь когда Эдрахиль распускает остальных, и говорит Финдуилас пару слов, чтобы она передала их Артаресто, и садится за спиною Финдарато, и спрашивает осторожно, нужно ли ему что-нибудь, тогда слёзы, которые Финдарато весь вечер держал на замке, начинают сочиться свободно.

Финдарато не может рыдать ни о себе, ни — уж точно! — о безумном Берене: оба они свои роли в том проклятом и кровавом балагане уже отыграли. Берен любовью до того одержим, что погонится за любою приметной безделицей, какая понадобится, чтобы любовь обрести, даже если поиски приведут его и остальных к гибели; а сам Финдарато не клятвопреступник — и раз дал Беренову отцу слово, что поддержит его дом в любой нужде, то обещание исполнит.

Но может Финдарато горестно плакать о тех, кто достаточно глуп, что выказал ему верность так искренне, так открыто: некогда то был Эдрахиль, а вот уже и эти девятеро. Даже если они переменят мнение и не пойдут с ним и Береном, то не встретят снисхождения при дворе и в городе: тот и другой раскололись теперь из-за ядовитых речей Феанорионов. Останутся они непреклонными, станут сопровождать его и Берена — пусть.

С ними может случиться всё, что угодно; разве Финдарато это поймёт, разве преодолеет? Напрасно он в благодарность за спасение своей никчёмной жизни принёс Барахиру ту клятву; и он должен был бы обрести достаточно сил, и присутствие духа, и красноречие, чтобы отвадить их, самых близких и самых верных, до того, как они поклялись, что умрут вместе с ним. Или нет, если начистоту, умрут ради него.

Но Эдрахиль не просит его быть потише или не говорит, что слёзы бесполезны. Он просто поворачивается к Финдарато и смыкает вокруг него руки, а Финдарато скорбит и скорбит — до тех пор, пока водоём за плотиной не иссякает, а протоки не показывают дно. Тогда Эдрахиль поднимается и занимает место позади того, где сидит Финдарато, и Финдарато понимает внезапно, что Эдрахиль намерен делать именно то, что и в первую ночь, когда заступил он на службу, — помогать ему разоблачиться.

— Спасибо, друг мой, — шепчет Финдарато. Он уже понимает, что откидывается назад, в сильные руки, что Эдрахиль расплетает ему волосы на золотые струящиеся пряди, размыкает застёжки на увесистом Наугламире и его сестрицах-цепочках, обвивших шею, совлекает с него тяжёлые тронные облачения — и, соглашаясь, на миг безмолвно сжимает ему плечо.

Когда всё доделано, руки Эдрахиля полны золота и серебра, драгоценных камней и металлов, шелков и мехов — дорогих по цене настолько, что, если всё продать, хватило бы на безопасную поездку обратно в леса, на восток, на родину: он же её, как однажды признался перед Финдарато, потерял и надеется в один прекрасный день снова увидеть. Но Эдрахиль даже не удостаивает взглядом то богатство, что держит в руках, — или, кажется, допускает, что никогда не увидит он родину, раз умрёт, пытаясь добыть похищенный Сильмариль. Его серые глаза — для Финдарато, для него одного, и доверие, вера, сокрытые в них, затмевают, кажется, любой свет Древ, что остался, как видел Финдарато, в глазах идущих за ним нолдор.

— Будь что будет, — обещает Эдрахиль мягко — и так повторяет прежние слова, столь же весомые, сколь и та роковая клятва, что Финдарато однажды принёс Барахиру. — Я не лгу, ты же знаешь. Никогда ты не будешь одинок.

В конце концов, однако, оказывается, что в тот раз Эдрахиль ему единожды в жизни солгал, потому что Финдарато умирает один-одинёшенек, сразившись с исковерканными тварями Саурона над бесчувственным телом Берена.

Но Финдарато совсем одинок, потому что Эдрахиль уже погиб первым, когда выкрикнул всю ярость и непокорность в лицо Ужасному Наместнику — и бросился между не-волками и своим королём. И даже в смерти его взгляд остаётся пристальным, а серые глаза не закрываются и всё глядят на врагов, озарённые светом, какой никто, кроме самого Саурона, не смеет в полной мере вынести.

И как только стихают крики и с мёртвых сдирают всё то, что можно использовать или съесть, их останки бросают в гнилые болота у крепости. И так, задолго до того, как Лютиен Тинувиэль обрушивает осквернённые камни Тол Сирион на голову Ужасному Наместнику, кости покойного Финдарато Фелагунда и всех его верных попадают в то, что некогда было Озёрами Сумерек — но вода там больше не полнится звёздами, не течёт, а теперь лишь застаивается, гниёт и воняет.



2.6. Новый плащ и новые странствия (+ 1)

Вот
* * *

Много ли времени Финдарато проводит в Чертогах Мандоса, прежде чем осознаёт, где он — кто он, — этого Финдарато сказать не способен. Время здесь течёт иначе: ведь убитым своими ближними (или на восточных берегах) разрешили исцелиться в хроа и фэа — телом, духом, разумом и душой. Только когда их духи смогут вынести знание о том, кем они были и что делали, такие мёртвые вновь обретают память — и, конечно, таким мёртвым позволено понять, что они вообще умирали.

Некоторые воспринимают подобное знание болезненно, скорбят о погибших или замышляют отомстить убийцам, и души, впавшие в такое, не выпускают из Чертогов ещё много, много перемен звёзд. Иные же впитывают новое знание и ищут тех, кого потеряли, или порываются загладить содеянное, и майар Мандоса разрешено предлагать таким душам, как эти, освободиться пораньше и выйти в Блаженные Земли Запада.

Среди тех, кому предлагают, и Финдарато. Едва его дух вспоминает, кто он есть и кем был, — сразу начинает Финдарато искать сведения об оставшихся в живых: об Артаресто, о Финдуилас, о нарготрондрим — и об умерших близких, а особо о десятерых верных и стойких душах, кто отправился за ним на Тол Сирион и нашёл там погибель.

От майар Мандоса Финдарато узнаёт о мире и о том, что случилось после его смерти (мол, сложили повесть о Берене и Лютиен, и пал Нарготронд, и грядёт Война Гнева, а она скуёт Моринготто ещё раз), — и он собирает вести, что его десятерых, его стойких, одинаково оставили в Чертогах, и они чают исцеления, хотя из них ни единый ещё не припомнил, кем они были.

Всё новые и новые души в Чертогах вспоминают прежнюю жизнь, когда Война Гнева надвигается и надвигается; больше и больше становится тех, кого позволили отпустить из Блаженных Земель, потому что валар копят силы и войска собирают из тех, кто помнит серединную землю, где они однажды жили, и кто не прочь воевать на её берегах ещё раз — и даже снова там умереть. И довольно скоро Финдарато опять находит своих десятерых стойких, хотя только горсточка их желает сражаться на Войне величественнее той, что убила их в первый раз, и никто — а особенно сам Финдарато — не может былых соратников презирать за то, что они жаждут остаться в мире на Западе.

Из десятерых первым возвращается к Финдарато Эдрахиль. Теперь авари не говорит вовсе, и в его серых глазах тьма и тяжесть: он слишком долго томился в Чертогах, хотя его тело ещё раньше воссоздали — оно сейчас молодое-цветущее, с него стёрли все шрамы. Но когда Финдарато упоминает, что вернётся в Белерианд, что пойдёт воевать, тогда Эдрахиль остаётся на его стороне так же преданно, как и прежде остался.

Армия Запада странствует, преодолевает невзгоды, с кем только ни сталкивается, пока добирается до Моринготто и Его северных логовищ. И когда всё уже кончено, и Белерианд весь разрушен, и его берега, северные и западные, по частям погружаются в Море, тогда Финдарато понимает, что Эдрахиль стоит на краю привольно раскинутого военного лагеря и смотрит на великие леса, что раcпростёрлись в той стороне, где восходит солнце, и даже дальше, и тоскует, и рвётся туда.

Финдарато понимает, почти сразу же, о чём думает любимый.
— Эдрахиль, а ведь ты не вернёшься на Запад.

Тот качает головой. Он на вид молод — о, глазам больно видеть, до чего молод! — в возрождённом-то теле, но на нём уже и новые раны, и добытые свежие шрамы — вместо прежних, полученных в первой жизни.

А потом, очень-очень удивив Финдарато, Эдрахиль говорит, но совсем не на квенья (хотя его когда-то с трудом, да освоил) и не на синдарине (а его Эдрахиль, несомненно, выучил от тех, кто держал в неволе, — только произнести на нём хоть слово отказывался): вместо них звучит такой язык, что Финдарато сроду не слышал. Однако по чьей-то милости Финдарато понимает, что же Эдрахиль ему рассказывает на том языке — должно быть, на своём родном.
Я мечтаю вернуться домой, о владыка.

— Я тебе, Эдрахиль, уже не владыка, ты должен понять. — Финдарато король без королевства, вождь без последователей, потому ни над кем больше нет его власти, что бы там ни говорил один верный воин. И ещё много всего он бы мог здесь сказать Эдрахилю: что Блаженные Земли на Западе суть дом для всех эльфов, что Белерианд расколот и родина авари, конечно же, сгинула тоже, что тем, кто покинул Чертоги, несомненно, предначертано никогда не возвращаться на белериандские побережья, но…

...Ничего из этого он не озвучивает. Уже и то потрясает, что Эдрахиль вообще говорит: Финдарато знает, что теперь ему пришло время послушать.

— Моя любовь, одна и другая, раздирает меня пополам, — шепчет Эдрахиль еле слышно и всё смотрит туда, на восток, глаз не сводит. — Я ведь Западу не принадлежу, не среди богов моё место — а здесь. Но я клялся, себя тебе обещал — навеки, до смерти, хотя она уже и пришла, и миновала. Но — даже если мой обет умер вместе со мной, государь мой, то любовь моя к тебе — вовсе нет, и эта любовь тянет меня быть с тобой рядом — тянет и узы накладывает гораздо весомей, чем какие-то там обещания или неволя.

Медленно и с глубокой печалью Эдрахиль отворачивается от величественного пояса деревьев, раскатившегося по всему окоёму восточному. И глаза серые прикрывает Эдрахиль, и едва ли не плачет, и плащ на плечи натягивает Эдрахиль, словно ранен и не хочет выказывать слабость.

— Пойдём же. Обратно на Запад.

Только Финдарато никогда не забывал, чего втайне желал Эдрахиль и что обещал однажды, шёпотом, в пучине ночи Нарготронда: «Когда ты захочешь уйти, буду готов. Уйти с тобой» — а сам он дал тогда слово ответно: мол, если вообще оставит Нарготронд, то пойдёт с Эдрахилем.
На Восток. Обратно в леса, в великие чащи и пущи: под их сенью, должно быть, обитал Эдрахиль до синдар, до Турукано, до самого Финдарато.

Ладно. В Тирионе-столице довольно теперь королей, разве нет? По правде сказать, ей точно ещё бы один пригодился? Конечно, нет здесь подобной нужды — и, кроме того, Финдарато не клятвопреступник, даже если обязался сделать нечто совсем уж простое и опутал себя обещанием куда меньшим, чем то самое, что однажды он дал Барахиру.

Финдарато ступает ближе к Эдрахилю на шаг и вжимается милому в складки плаща, и может обнять его: о, насколько же тёплый тот, кто ради Финдарато уже умер однажды, а теперь от дорогой родины отрешился бы, последнюю возможность попасть туда прочь бы отбросил, означай это, что он с Финдарато останется.

— Похоже, упрямый, мне придётся напомнить: я же обещал, что в другой раз пойду с тобой вместе, — шепчет он куда-то в грудь Эдрахилю. И чем дальше говорит, тем увереннее. — Хватит с нас войны, и политики, и каменных городов. Давай же вдвоём уйдём на Восток.

И когда Эдрахиль под руками его замирает, немеет, потрясённый таким предложением, Финдарато лишь крепче его обнимает.
— Больше никакого для нас серебра и золота, друг мой, только зелёное и зелёное. Пойдём, покажи мне твои леса.

И в то время, когда Армия Запада сворачивает лагерь и отправляется назад, в Блаженные Земли, а дорога её далека, а за спиною останки Белерианда...

...В то же самое время Финдарато и Эдрахиль держат долгий, совсем долгий путь — и далеко, дальше далёкого уходят в те края, что в некоторый день попадут в великие сказания и будут названы Средиземьем.


Примечания
Примечания автора
Этот фик вдохновлён рисунком и заявкой Piyo13. Вот та самая прекрасная работа — она же встроена и в начало пятой главы. Раз Piyo13 многажды меня восхищает, мой выбор в галерее изображений на челлендже “Tolkien Reverse Summer Bang” 2019 года сразу пал на работу именно этого артера (с пэйрингом Финрод/Эдрахиль); и меня очень воодушевило то, что мне выдалась возможность написать текст по такому рисунку — И по захватывающей заявке того же авторства:

Во время работы над рисунком мне пришло на ум вот что:

«„Три раза, когда Эдрахиль одевает Финрода, и один раз, когда всё не так“ — как во всех тех фиках с тропом „5 + 1“… но только то, что они друг друга очень любят, понимают оба — как понял сам Эдрахиль, когда одевал Финрода в доспехи, в королевское облачение, ну и всякое такое. :')

Не стесняйтесь, берите заявку, развивайте-дополняйте, ну или нет!»

Вдобавок — ангст и горько-сладкий финал.


…Мне, боюсь, правда удалось изменить-дополнить; и получилось, что некоторые главы — не об одевании, а о чём-то гораздо большем; но ангст и горько-сладкие финалы я писать могу — и надеюсь, что вам понравилось!

Наконец, название отсылает к песне “Dear Fellow Traveler” группы “Sea Wolf” — а она для меня самая-самая финдрахилевая. :,)



Примечание переводчика
1. Исходный текст написан в рамках челленджа “Tolkien Reverse Summer Bang 2019” (сайт, тумблер, коллекция на Ао3).

2. Исходный текст стал источником вдохновения для фиков “on the truths of memory” и “the sanctity of love” (автор того и другого — joanofarcstan).

цитировать