Гарри Поттер;количество слов: 3078
автор: two-three

Мир не останавливается

саммари: Мир не останавливается, когда Малфой целует Поттера.
предупреждения: POV 2nd person
Мир не останавливается, когда он тебя целует.

Мир не останавливается, да и с чего бы ему остановиться – ведь это просто поцелуй, прикосновение кожи к коже, ничего не значащее действие без тайных смыслов и многозначительных взглядов. Ты знаешь ледяное прикосновение дементора и ядовито-острое – Авады, теплое касание дружеских рук и горячее, влажное – вожделеющих пальцев, но это – просто прикосновение. Чистый холст, абсолютный ноль.

Ты не отталкиваешь его, но и не подаешься навстречу. Податься навстречу значило бы, что тебе это нравится, что ты хочешь этого – но это ведь Малфой, и ты не можешь этого хотеть, тебе не может нравиться то, что он делает. Что он делает, зачем он закрывает глаза, и кажется, что ты способен пересчитать каждую его ресницу, зачем-то следишь, как мертвенно-бледный свет тусклой лампы очерчивает тени под его глазами, зачем-то пытаешься понять, что ты чувствуешь, хотя ты не можешь – не должен – чувствовать что-то.

Ведь это Малфой.

Он давно не Хорек, но вряд ли станет когда-то Драко, он Малфой – спокойно-пренебрежительным тоном Рона, изумленно приподнятой бровью Гермионы, недовольным холодом в голосе Джинни. Такие, как он, вовремя меняют сторону, выживая хитростью, такие, как он, после Войны уезжают во Францию, исчезают, пряча бегающие глаза. Он не должен гордо вскидывать голову, не должен идти по коридорам Министерства так, будто именно для него придумали слово «шествовать», не должен не бояться осуждающих взглядов и перешептываний за спиной. Он должен был ухмыльнуться противно, победно, пока Робардс зачитывает приказ о распределении авроров в партнеры, и ты должен был вскипеть, вспыхнуть, взорваться, и это нелепое, смешное партнерство должно было закончиться, не начавшись.

Но ты слишком устал тогда.

Устал от пренебрежительного тона Рона, изумленных взглядов Гермионы, холодного недовольства в голосе Джинни. И вот: ты и Малфой, грязный паб где-то на окраинах Лондона, откуда он вообще знает это место, и дешевый огневиски, который хочется пить так, будто тебе снова восемнадцать. И ты смотришь на него, он не смотрит на тебя, и ты все хочешь спросить, Малфой, начерта тебе все это, почему ты не свалил тогда во Францию, почему ты здесь, сейчас, откуда ты знаешь это место. Ты хочешь спросить, но не спрашиваешь – и непонятно, что тебя останавливает, точно не смущение, смущения после бесконечной череды светских приемов в честь Того Самого Победителя Того Кого Нельзя Называть в тебе, кажется, не осталось. При желании ты мог бы поддерживать светскую беседу даже с китайской мандрагорой, и только рядом с Малфоем ты порой снова превращаешься в нескладного подростка, спотыкающегося на словах. Он продолжает молчать, и ты тоже почему-то молчишь.

Время густеет, сворачивается патокой, и тебе странно это чувствовать, но тебе так уютно и знакомо с ним. Кажется, что в пабе, излюбленном месте сборища маглов и волшебников, месте, где два мира, объединяясь, взрываются голосами и смехом, обрывками магических и не очень историй – только вы двое. В прозрачном пузыре, где тихо и мирно, где не слышно чужих голосов и не видно чужих любопытных глаз, где ты – наконец-то, кажется, впервые за долгое время – можешь по-настоящему побыть просто – собой. Без груза навязшего в зубах багажа Мальчика-который-выжил. Обычным, не слишком трезвым и не слишком молодым, человеком, устало провожающим очередной обыденный вечер за порцией – или двумя, или тремя – чего-то покрепче.

Вот в чем дело. Ты не ненавидишь его, хотя и должен бы. Он по-прежнему высокомерный и язвительный, – вчерашний Хорек, – и молоденькие ведьмы Министерства – чем-то неуловимо напоминающие тебе Паркинсон – влюблены в него поголовно. Ты пожимаешь плечами, в очередной раз убеждаясь в короткой человеческой памяти. Ты напоминаешь себе, что он просто очень вовремя сменил сторону. Твои друзья из чувства верности стараются за всех прочих – не ненавидящих. Они с отрепетированной сотнями повторений готовностью начинают закатывать глаза и осуждающе хмуриться, когда ты снова заговариваешь о Малфое. И тебе есть, что сказать – он раздражает своей язвительностью, своей дерзостью, тем, что идет по министерским коридорам так, будто именно для него придумали слово «шествовать». Ты мог бы ненавидеть его, и никто не осудил бы тебя за это – но ты не ненавидишь его, хотя и должен бы.

В настоящем мир начинает качаться и плыть, огневиски начинает казаться удивительно мягким, молчание Малфоя становится донельзя уютным, и ты понимаешь, что что-то идет не так. И да, ты слишком устал ненавидеть, он слишком вовремя сменил сторону, но всё же это не должно быть вот так – вдвоём в грязном пабе, в окружении ничего не подозревающей шумной толпы где-то на окраине Лондона. Когда он встаёт, его качает, и почему-то тебе это кажется очень смешным. Есть в этом что-то особенно привлекательное, в этом обычно застегнутом на все пуговицы Малфое, уступившем дешевому огневиски, и ты не признался бы Джинни, Рону, Гермионе, Дамблдору под Веритасерумом, что только что использовал слово «привлекательный», думая о Малфое. Это неловкая, непривычная, жаркая мысль, в пабе действительно очень жарко, и холодная вода кажется тебе отличной идеей. И вот так ты оказываешься в грязной полутемной уборной дешёвого паба, и Малфой смотрит на тебя из каждого зеркала.

В его взгляде что-то очень неправильное, но в тебе, возможно, слишком много огневиски, и ты не смог бы сказать, что не так.

А потом он тебя целует.

Мир не останавливается, когда он тебя целует, голова не начинает кружиться, для этого и впрямь нет никаких оснований – не так уж много, если начистоту, в твоей крови огневиски. Ты не отталкиваешь его, но и не подаешься навстречу, ты просто ждешь, когда это закончится и что будет дальше – и это действительно, наконец, заканчивается, и он рвано, прерывисто дышит, будто это не было ничего не значащее действие. В тусклом свете его глаза почти черные, и ты мог бы удивиться, мог бы заподозрить, что он не в себе, что это – признак того, что он под чем-то, что его, возможно, надо показать колдомедикам, надо помочь, надо отправить в Мунго и забыть обо всем этом назавтра. Но ты не можешь перестать замечать, как дрожат его руки, ты не можешь перестать замечать, как он на тебя смотрит, и ты ведь не дурак, в самом-то деле, ты всё, в общем-то, понимаешь.

И тогда ты спрашиваешь: зачем?

Ты мог бы спросить: Малфой, зачем ты остался. Зачем слизеринской змеей влез в Аврорат. Зачем выгрыз себе зубами место в ударной группе – моей, а не чьей-то еще, вполз мне под кожу, прикрываешь мне спину, поишь меня дешевым огневиски в грязном пабе на окраине Лондона. Зачем, черт возьми, солнце встает на востоке, а Робардс отпустил эти идиотские усы. Но ты задаешь самый неправильный вопрос из всех возможных и получаешь столь же неправильный ответ. Он пожимает – дергает – плечами. Криво улыбается. Говорит – не знаю, Поттер. Просто так. Захотелось. Неужели понравилось?

И вот она, та противная, победная ухмылка, которой ты ждал все эти сколько-то-там-зачем-вообще-их-помнить лет назад. Знакомая с Хогвартса, давно отработанная ответной реакцией, призванная заставить тебя вскипеть, вспыхнуть, взорваться. Ты пил с ним огневиски, и голова кружилась так, будто тебе вновь восемнадцать, но все давно уже не так, как прежде, как в Хогвартсе – и ухмылка кажется жалкой, кажется трусливой гримасой. И он давно не Хорек, но что-то не проходит бесследно, и ты знаешь, выучил наизусть – ведь он твой партнер, не просто Малфой, – когда слова нужно делить на два, а когда – на четыре, когда он говорит «все нормально», но ничего не нормально, когда он пытается ухмыляться вот так же, как раньше, как в Хогвартсе – на деле пытаясь сбежать.

И ты почти согласен считать это ничего не значащим действием.

Ты даешь ему уйти.

***


Порой ты думаешь, что твоя жизнь действительно удалась. Пусть не вышло с Джинни и не получилось семьи, но у тебя есть друзья, есть те, кто по-настоящему тебя любит. Есть место, в которое хочется возвращаться по вечерам. Есть любимое дело – дело, которое позволяет тебе защищать любимых. Которое позволяет тебе думать, что ты действительно делаешь мир лучше. Делать мир лучше – неблагодарная затея, тяжелая повседневная работа, мир, как известно, не стремится срочно стать лучше, и иногда от медленного, шаг за шагом, движения вперед опускаются руки. Все кажется слишком малым, бессмысленным, недостаточным – стоит ли стараться, если, что ни делай, почему-то не становится меньше мерзавцев, садистов, убийц. Но, к счастью, у тебя есть друзья, есть те, кто по-настоящему тебя любит и не дает падать духом даже в самые тяжелые времена.

А еще у тебя есть Малфой.

Заимевший привычку врываться на Гриммо, 12 и чуть ли не пинками выгонять тебя из дома – порой под самыми нелепыми, смешными предлогами, с непременными язвительными комментариями, на которые почему-то – на самом деле ты знаешь, почему – уже не хочется огрызаться.

Устроить матч-реванш с «зазнавшимся» Уизли. Полдня помогать Артуру чинить крышу после того, как матч стал слишком напряженным. Понаблюдать за садовыми гномами в естественной среде обитания. Собрать всех собирать магические яблоки для Секретного Фамильного Джема Молли Уизли и умудриться даже из этого устроить соревнование, в котором позорно проиграть «совсем обнаглевшему» Уизли. Его так много в твоей жизни, что порой ты должен напоминать себе: вы не друзья. Вы просто партнеры, вынужденные работать вместе. Ты всего лишь не ненавидишь его. Порой это напоминание действительно работает.

Порой ты думаешь, что твоя жизнь действительно удалась, потому что теперь в ней есть Малфой.

Кажется, твои друзья с этим согласны, хотя никто никогда не говорит этого вслух. Пренебрежительный тон Рона постепенно сменяется равнодушием, а затем – что совсем уж удивительно – ворчливой доброжелательностью. Малфой из раза в раз проигрывает в «два на два» на метлах, искренне и крайне изобретательно ругается, и Рон добродушно хлопает его по плечу, празднуя победу. Ты думаешь: вот же слизеринский змей. Ты думаешь: твой план шит белыми нитками, Малфой, неужели нельзя было придумать что-нибудь тоньше?

Гермиона просто однажды говорит тебе: хватит, Гарри. Мы все уже поняли, что ты не ненавидишь Малфоя, и это нормально. Дольше всех держится недовольный холод в голосе Джинни, но и она постепенно начинает признавать присутствие Малфоя – и первой очень громко смеется, когда Молли, добрейшая душа Молли, дарит ему на Рождество ядовито-зеленый свитер. Зеленый ему не идет: делает похожим на утопленника, и весь вечер ты косишься на него, чтобы убедиться, что, да, зеленый ему не идет – и только для этого.

И вот: ты и Малфой, грязный паб где-то на окраинах Лондона, поцелуй, который всё ещё можно списать как ничего не значащее действие, и ты даешь Малфою уйти.

***


Дело вот в чем: все происходит слишком естественно и почти незаметно. Слишком естественно он прикрывает твою спину на рейдах и слишком естественно ворчит после о двадцати семи нарушениях техники безопасности за тринадцать минут – серьёзно, Поттер, ты смерти хочешь, что ли, причем моей? Слишком естественной вдруг оказывается его улыбка – он не благодарит тебя вслух, когда ты приносишь ему кофе с обеденного перерыва, но тебе, оказывается, и слова-то уже не нужны, ты всё понимаешь и так.

С ним ты можешь себе позволить чуть больше, чем с остальными. Признаться, что устал, признаться, что иногда не понимаешь, для чего вообще всё это – для чего, Малфой, если всё, что мы делаем, никак не меняет этот гребаный мир? Малфой внимательно слушает и молчит как раз тогда, когда надо помолчать; чудом находит верные слова тогда, когда даже Гермиона, со всей ее начитанностью и багажом миллионов, кажется, прочитанных книг не способна ничего сделать. Когда Рон только разводит неловко руками и неуклюже хлопает тебя по спине.

И кажется, что ты закрыл глаза на минутку – а открыл их уже в будущем, и как принять осознание, что вчерашний вроде бы Хорек – высокомерный и язвительный, – ближе всех прочих, что были в твоей жизни? И кажется, что ты оказался в чьей-то чужой жизни – в жизни своего благополучного двойника, у которого был свой, благополучный Малфой, не тот белобрысый ублюдок, которого хотелось впечатлить – заткнуть – все те сколько-то-там-зачем-вообще-их-помнить лет назад среди мантий и зеркал мадам Малкин.

Ведь это Малфой.

Он выходит из кабинета Робардса, когда туда заходишь ты; он противно ухмыляется при встречах в коридорах Министерства, и ты толкаешь его плечом; он смотрит на тебя из каждого зеркала полутемной уборной дешёвого паба, и ты никого так не хотел.

Оказавшись запертым в незнакомом замкнутом пространстве, первым делом стучите в стены. На худой конец можно стучать головой об стол, если оказался заложником проклятого Малфоя. Решившего, что нарушить так старательно соблюдавшийся вами статус-кво будет хорошей идеей.

Рыжая макушка обеспокоенно вскидывается – порядок, Гарри? Порядок, Рон. Просто, понимаешь, вчера вечером со мной случился Малфой.

Ты почти говоришь это вслух и представляешь, как вытянулось бы лицо Рона. Вот, видишь, какая вышла забавная штука – меня поцеловал Малфой, ха-ха, чего только не случится с перепоя. Или: я напился, меня поцеловал Малфой, но на самом деле нет, то есть да, конечно, поцеловал, Рон, только я не напился, и вообще – я, кажется, сам этого хотел. И кабинет, который ты делишь с десятком других авроров, вдруг замирает в едином порыве драматического момента, и только Рон страшным шёпотом говорит что-нибудь эдакое – никогда не думал, что стану подружкой невесты, Гарри. Что ты теперь будешь делать, Гарри? Как не знаешь? А что Малфой?

А что – Малфой. Малфой не явился сегодня в Аврорат, сказавшись больным, и это было бы так смешно, если бы не было так глупо: сбежать от последствий, сославшись на непобеждаемую мигрень. И ты знаешь, конечно, что, попытайся ты припереть его к стенке, он придумал бы дюжину причин, почему это – не трусость, а взрослый и умный поступок. Инициатива в твоих руках, Поттер. Я дал тебе время подумать, что ты хочешь. Ах, спасибо большое, Малфой, как ты заботлив и тактичен, как предупредителен к моим чувствам.

Трусливая ты хоречья задница.

Сосредоточься, Поттер – голосом Малфоя отрывисто в голове. Решать действительно придётся тебе: что ты, и в самом деле, от него хочешь? Хотел бы. Хотел – когда он разорвал поцелуй и рвано, прерывисто дышал, будто это не было ничего не значащее действие. Ведь у тебя есть еще эта возможность: притвориться, будто это было ничего не значащее действие, сдобренное алкоголем. Ничего не делать, дождаться возвращения Малфоя, вежливо посмеяться вместе над загадочной непобеждаемой мигренью – это всё дешевый огневиски виноват, Малфой, пить меньше надо, и голова останется целой.

Голова останется целой, и целым останется бережно охраняемый статус-кво, и, кто знает, возможно, когда-то Малфой станет – мой друг, Драко; и будут аврорские рейды, и шутливая ругань после, и кофе в обеденный перерыв, и квиддич в Норе по субботам. Зеркала полутемной уборной дешёвого паба потускнеют, пусть и вряд ли забудутся, однажды Малфой познакомит тебя со своей девушкой, однажды утром он заявится на Гриммо, 12, чтобы вручить приглашение на свадьбу тебе лично в руки.

Нет, Рон, я не болен после вчерашнего; что значит – на мне лица нет, поищи получше. Нет, мне не надо на свежий воздух. Непобеждаемая мигрень, как у Малфоя? Ерунда всё это, наверняка он просто перепил – виски действительно был дрянной, дружище, удивительно даже, – и теперь страдает от похмелья. Помнишь выпуск из учебки, тот паб на Олд-Комптон, как мы все лежали наутро? Так вот там по-прежнему поят отвратнейшим виски, не удивительно, что хрупкие хоречьи внутренности этого не перенесли.

Наверное, его надо проведать, как считаешь, дружище?



***


Мэнор всё еще кажется тебе слишком гулким и пустым. Спустя столько лет – по-прежнему мрачным, холодным, воздвигшимся монументальным фамильным склепом, памятником тому, как перемололо вас всех. Порой ты гадаешь, что движет Малфоем, который почему-то остается здесь – один, среди ворчливых портретов и гулких каменных коридоров. Когда-то ты думал злорадно – так ему и надо, пусть торчит здесь, совсем один, пусть помнит, каждый час помнит, в чем виноват. Теперь… Теперь «искупление и наказание» кажется тебе не таким уж непогрешимым подходом. Прошло слишком много лет, чтобы всерьез считать Малфоя предателем, просто слишком вовремя сменившим сторону – хотя ты не можешь удержаться от кривой улыбки, представив кричащие, за авторством Скитер, заголовки в «Пророке».

«В постели с врагом: Аврорат стал рассадником порочных связей».

Твой смех гулко прокатывается по каминному залу Министерства, и ты вываливаешься прямиком в гостиную Малфоя, всё еще посмеиваясь про себя. Стряхиваешь несуществующую каминную сажу и копоть с рукавов мантии, чтобы хоть на несколько минут, но все-таки оттянуть неизбежное, то, что вот-вот должно случиться и навсегда изменить пресловутый статус-кво. Ты слишком много думал о нем – о статусе-кво или о Малфое? – в последнее время, тебе хочется, чтобы это значило что-то. Откуда эта внезапно объявившаяся страсть к символическим моментам и драматическим сценам? Наверное, это Малфой – снова Малфой, как будто проросший у тебя внутри – и его склонность к эмоциональным, драматическим жестам.

И все его попытки убежать – не более чем один такой затянувшийся драматичный момент, который пора, действительно пора, наконец, закончить.

Что-то неуловимо меняется внутри, когда ты его видишь. Кажется, он даже не переоделся с того момента, как аппарировал вчера из паба, и просторная гостиная, в окна которой льется красный осенний закат, вдруг кажется тебе тусклой, воздух – холодным и затхлым. Всё становится реальным: поцелуй и нелепое «зачем», его дрожащие руки и повисший на волоске придуманный тобой же статус-кво. Не было у Малфоя никакого статуса-кво, всё это – твои попытки спрятать голову в песок, Поттер, вот в чем всё дело. И, сделав шаг из камина в вечернюю гостиную с нахохлившимся в кресле похмельным Малфоем, ты сделал свой выбор, ведь так? Ещё бы у тебя самого не дрожали по какой-то неясной причине руки сейчас, ещё бы вот такой – нахохлившийся в кресле – Малфой не казался тебе неожиданно таким трогательным, что от непрошенной нежности перехватывает дыхание.

Если б вы вдруг – каким-то чудом – поменялись местами, он совершенно точно нашел бы нужные, острые слова. Наверняка сказал бы, что ты являешь собою жалкое зрелище. Этим своим фальшиво-сочувствующим тоном, который ты никогда не мог повторить, как ни пытался. Так что ты даже не пытаешься больше – просто отмечаешь: паршиво выглядишь, Малфой. Он и впрямь выглядит паршиво; воспаленные глаза, слабый запах дешевого огневиски, и ты, конечно, не можешь не сказать вслух, как это тупо даже для него – трусливо накачиваться дрянным пойлом вместо того, чтобы.

Чтобы что, Поттер? – требовательно спрашивает он, когда ты не находишься с окончанием фразы. Не находишься с ответом. Не находишься с решением, что вообще делать с этим Малфоем, со всеми его словами, которые нужно делить то на два, то на четыре, задумчивым молчанием и нестираемым прошлым, с его жадными, жаркими, пахнущими огневиски поцелуями, которые только дурак назвал бы ничего не значащим действием.

Кажется, в шахматной партии Рон называл это «пат». Нельзя сделать следующий ход, не поставив под удар самое ценное, что у тебя есть. Что у тебя есть такого ценного, Поттер, чтобы не находиться с ответом так долго? Что в тебе есть такого ценного, Поттер, что Малфой встает тебе навстречу, будто разом приходя в себя, и вглядывается пытливо тебе в лицо в поисках того самого ответа?

Пространство сужается до вас двоих, до одного шага, и всё вдруг оказывается совсем близко, так, что дыхание на мгновение перехватывает – как будто тебе вновь восемнадцать, и метла уносит тебя куда-то в бесконечную высь, и ты не думаешь о том, как больно было бы падать, и смеешься-смеешься-смеешься. Так близко, что ты видишь – чувствуешь – как панически бьётся на чужом виске жилка.

И воспаленные глаза.

И слабый запах дешевого огневиски.

И, в общем

мир останавливается, когда его целуешь ты.
цитировать