Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 8894
автор: GreyKite Chiora

won't you wrap the night around me

саммари: После убийства малолетнего Цзинь Жусуна и свершившейся мести (так это обязано выглядеть впредь для всех), Лань Сичэнь предлагает Цзинь Гуанъяо утешение. Это заканчивается не совсем так, как предполагалось.
примечания: Ложь, умолчания и элементы эмоциональной манипуляции как жизненной стратегии персонажа.
предупреждения: First time; упоминается канонная смерть ребенка
Love is clockworks and cold steel
Fingers too numb to feel
Squeeze the handle, blow out the candle
Love is blindness
“Love is blindness”



В малом зале синего павильона в это время суток обычно пусто. Пусто — полутемно, вот и сейчас горела свеча лишь в одном, дежурном светильнике под плотным бумажным колпаком, почти не давая света.

Он, конечно, знал, как этот зал называется среди людей, населяющих Башню Кои: женский, оттого, что тут часто собирались с рукоделием, чтобы провести время за вышивкой и разговором. Тут были удобные высокие скамьи, набитые шерстью подушки, высокие светлые окна, гомон голосов, но то — днем. Сейчас за окнами — вечер. Ночь, черная тушь.

Цзинь Гуанъяо опустился на одну из скамей. Ткань подола хрустнула, и он нерассуждающе протянул руку — поправить складку. Материал, который тронули пальцы, задел несходством с ожидаемым: рука наткнулась на плотную парчовую кайму, которой был отделан разрез накидки. Он взглянул вниз — на темно-золотую жесткую ткань оторочки.

Он мог почти поклясться, что утром выбрал ткань светлую, почти белую с едва заметной вышивкой: не совсем траур, но из уважения к чувствам жены...

Он не заметил, как и когда переменил одежду — а значит, и вспомнить теперь не мог. Выпавший фрагмент ныл, как дырка от зуба в детстве. Тупая боль билась в виске — птенцом сквозь плотную скорлупу. И нельзя было заткнуть ее, как птенца, раздавив слишком хрупкие косточки с яйцом вместе. Он снова стиснул лоб большим и указательным пальцами, надавил.

Последствия перенапряжения.

Мерзко, но терпимо. Пока что.

Он почти не спал еще в ночь перед завершающим днем большого съезда кланов. Устроение таких многолюдных сборищ всегда истощало силы, даже в обычные годы. Не считая... дополнительных приготовлений, которые пришлось предпринять теперь. (Некстати вспомненная обида, пара вскользь оброненных слов, подвыпивший страж — все эти трагические случайности).
Последующая ночь тоже выдалась бессонной: само собой. Карательный поход тем более не оставлял времени на отдых.

Пилюли восстановления ци, которые Цзинь Гуанъяо хранил в особой шкатулке, могли помочь только до определенной степени; по крайней мере, с его уровнем духовных сил. И сейчас он истощен не только физически — хотя и не до предела.

Следовало бы дойти до спальни и лечь, но он позволяет себе этот момент задержки.

Здесь тихо. Не нужно смотреть на всё вокруг, оценивая как источник опасности или декорацию для происходящего. Мягкость подушки под спиной, неяркий фонарь, и слегка поблескивают лакированные подлокотники скамей и рама вышивального столика семнадцатой, кажется, девы Цзинь, который слуги поленились унести в ее покои. Ткань на квадратной раме пяльцев кажется очень темной и бликует издали золотой нитью. Красное?

Мысленная зарубка — узнать, не вела ли эта младшая семья переговоры о сватовстве, — снова вызывает волну мутной и острой одновременно боли над глазом. Происходило… всё это. Произошло уже, а он все никак не мог оставить обязанности главы ордена — хотя бы на время, на ночь, на час.

Он заставляет себя дышать глубже: простая, но эффективная техника.

Поза становится чуть свободнее, он поводит лопатками, чувствуя мягкость подушки, позволяет себе опустить голову.

Этот... нарыв вскрылся и оставил после себя пустоту. Оболочку, которая скоро засохнет.

Он и так тянул слишком долго. Хотя и знал, что обойтись не могло, хотя старался как можно меньше видеть... ребенка. Но он позволил Цинь
Су это утешение, игру в материнство. Другого ведь у нее не будет.

Цепочка мыслей не обрывается, не застывает. Одна тянет за собой следующую: насчет организации похорон и так далее — надо распланировать действия загодя, как если бы он смотрел на них со стороны.

Он рассеянно кивает сам себе, но едва успевает завершить жест. Шум со стороны входа привлекает его внимание.

Он оборачивается к двери, ожидая увидеть Цинь Су. Меньше всего хочется видеть ее сейчас; он велел надежным слугам присмотреть за ней, не выпускать из покоев, только приносить еду и питье — в ту ночь она никак не желала даже на шаг отходить от тела, и пришлось поднимать ее с пола под руки. (Надо будет попросить ее уехать к отцу — как только самые необходимые церемонии будут позади, а может и раньше: она не обязана, она имеет право поддаться слабости. Да и потом, положенных ей дней скорби может не хватить.)

Цзинь Гуанъяо вертит в голове слова вроде этих — просьба, предложение, утешение — но еще прежде, чем успевает подобрать нужный тон, видит в дверном проеме совсем другую фигуру.

Дыхание застывает, как будто Лань Сичэнь сейчас застал его за... за тем, о чем никак, никогда не должен был знать. Но вспышка внезапного страха тотчас же гаснет, сметенная волной облегчения.

Следовало бы сказать что-то сразу, но он молчит: только смотрит на Лань Сичэня, вновь задерживая дыхание, пока тот делает шаг навстречу. И еще один. Видно, что он спешил — по лицу, по движению; а вот одет Лань Сичэнь не в церемониальное платье главы ордена, в каком был на минувшем собрании. Проще и легче, практически без синевы, даже голубого оттенка взгляд не выхватывает с налета.

(Лань Сичэнь не задержался в тот вечер допоздна, как бывало — хотя и сожалел, что им не удастся провести время наедине.)

Цзинь Гуанъяо делает, запоздало, движение: подняться, встретить, как подобает. Лань Сичэнь качает головой, останавливает его жест, еще даже не начатый, как останавливал поклоны; только здесь нет никого, кому требовалось бы показать, что они двое — на равных.

— Эргэ, — произносит он наконец.

— А-Яо, — отзывается Лань Сичэнь. Оставалось надеяться, он понял, что у Цзинь Гуанъяо нет сил на приветствие, пускай приписал, разумеется, неверным причинам. — Я отправился сразу же, как получил известия. Мне...

— Не нужно. Не говори ничего. — Он качает головой. Не стоило перебивать Лань Сичэня, возможно. Он не хочет отводить взгляд, но все-таки должен. Дышать легче, горло и грудь не сжимаются после вдоха.

Страх цеплялся за тело в эту ночь, не желал отпускать, даже когда всё было, казалось, кончено. Но Лань Сичэнь — Лань Сичэнь всегда словно бы приносит с собой часть своего дома, где прохлада и горный воздух, и можно почувствовать себя — на время, только на время, — не тем, кем был рожден и останешься до остатка дней, а кем-то другим.

Сквозь опущенные веки Цзинь Гуанъяо слышит шаги. Слышит шорох, с каким мнется одежда, когда человек садится.

Лань Сичэнь опускается с ним рядом, совсем вплотную. Они и прежде сидели так, и довольно часто — когда разбирали вместе какой-то текст из библиотеки, сравнивали детали рисунка либо мелодии, обмениваясь суждениями. Тепло сквозь ткань, и рука поверх руки — указывая или поправляя, в такт словам. Или даже — убирающая лепесток, отгоняющая насекомое.

Но сейчас Лань Сичэнь касается плечом его плеча просто так. Без... повода.

Точнее... Уголки его губ вздрагивают. Да, просто сам он не считает это за повод.

Лань Сичэнь протягивает руку, и Цзинь Гуанъяо поворачивает к нему лицо, даже не задумавшись. Только след усмешки стерев.

Прохладные пальцы касаются виска; Цзинь Гуанъяо чуть распахивает глаза в удивлении. Но не пытается отодвинуться, пока Лань Сичэнь массирует ему висок — тот самый, безошибочно найденное место. Стук птенца-надоеды затихает, пока не прекращается вовсе, а после — поднимается откуда-то изнутри тишина.

Лань Сичэнь не использовал духовную силу, в этом Цзинь Гуанъяо мог бы поклясться.

— Это, конечно, тяжело назвать помощью... — говорит Лань Сичэнь. — Но если хотя бы малостью я могу облегчить твое бремя, пусть будет так.

— Это не малость. Никогда не малость, когда исходит от тебя.

Пальцы медлят; убирают в сторону волосы (он снял — стащил — шапку еще какое-то время назад, после того, как переоделся полностью; потому что никто не смотрел, не видел). Цзинь Гуанъяо чуть слышно выдыхает сквозь зубы. Сознает ли Лань Сичэнь, что именно делает?.. Или?..

Догадка нелепа настолько, что в горле вздрагивает отзвук недоверчивого смешка.

— Если бы я мог остаться тогда...

Нет, не мог бы. Была причина, в ряду всех прочих, по которой Цзинь Гуанъяо выбрал именно этот вечер: Лань Сичэнь в определенные дни всегда навещал брата, «пребывающего в уединении», как утверждалось для всего мира. Цзинь Гуанъяо считал себя одним из немногих, знающих правду. Это было одно из дел, которые Лань Сичэнь не только не мог, но и не хотел отложить.

Но говорит он другое.

— Я бы не вынес. Нет. Будь там еще и ты... — Он качает головой. Смотрит в лицо, не в глаза, пряча под ресницами дрожаще-пристальное внимание. — И тем более… видеть меня таким, как в ту ночь… ты этого не заслужил.

— Вряд ли я увидел бы нечто, чего не знаю. — Лань Сичэнь наклоняет голову сам. Блик от светильника скользит по светлому металлу заколки, неожиданно резко бьет по глазам — вместе с почудившимся намёком. Но нет, это от кого-то другого сказанное могло прозвучать, будто тщательно скрытое оскорбление — напоминание, что Цзинь Гуанъяо не впервой казнить за одну принадлежность к крови.

— Вряд ли тебе хотелось таких напоминаний о прошлом, — замечает он. Губы чуть вздрагивают; подобие извиняющейся улыбки не удерживается на них, сползает, срывается. — Ты никогда не был жесток. Даже на войне.

— Да. Мне не нужно было, — признаёт Лань Сичэнь. — Судьба щадила меня. В том числе и твоей рукой.

Лань Сичэнь протягивает руку, накрывает его запястье поверх рукава. Пальцы сжимаются чуточку сильнее, чем нужно, так, как мог бы стискивать их на одежде (чужой, своей ли) сам Цзинь Гуанъяо, чтобы заглушить — перенаправить, поставить на пользу — неуместные чувства.

— Но ты никогда не наслаждался... тем, что должен был совершить, — продолжает Лань Сичэнь. — И сейчас не хотел бы вспоминать, как это делается, я уверен. Но тебя… вынудили. — Если бы Лань Сичэнь только знал, насколько ошибается здесь — в чем у Цзинь Гуанъяо был выбор, а в чем не было.

Тянет под грудиной. Лань Сичэнь смотрит — и не видит перед собой тварь, чудовище, неспособное сожалеть о сделанном ходе в игре.

И Цзинь Гуанъяо — разумеется, разумеется — не хочет, чтобы Лань Сичэнь переставал так смотреть.

— Не знаю, смог бы я удержать твою руку, — роняет Лань Сичэнь между тем, не дождавшись ответа. Его рука не покидает своего нового места. — Смог ли бы возразить.

— Значит, и к лучшему, что тебе не пришлось это проверять. — Цзинь Гуанъяо с готовностью поворачивает ладонь к пальцам Лань Сичэня, возвращает пожатие.

— Но могу ли я хотя бы сейчас остаться рядом? Если ты позволишь.

— Как я могу отказать. — Он качает головой. Улыбка в уголках губ вздрагивает, как искра огня под дождём. Не гаснет.

— Ты можешь отказать в чем угодно. Я никогда не стану принуждать тебя. — Но он не отодвигается.

— Некоторые скажут, — говорит Цзинь Гуанъяо, словно пробуя воду, входя глубже, так, что она опасно плещется под горлом, — что я приобрел больше, чем потерял. Обезопасил другое детище. Теперь противники сотню раз подумают, прежде чем идти против моих планов.

Взгляд Лань Сичэня на несколько ударов сердца становится как будто — не закрытым, нет — но чуть туманным. Не ложь и не отказ: недосказанность. Словно Лань Сичэнь допускает не то, что случилось на самом деле, конечно, но… вероятность того, что Цзинь Гуанъяо способен даже это обернуть себе на пользу. Допускает и считает за лучшее промолчать.

Может быть — показалось.

Тяжелая тишина обнимает их, точно меховым зимним плащом — одним на двоих, но Цзинь Гуанъяо чувствует ее отчего-то острее. Как будто незаметно ушел под речную гладь, в предельную тишину, и понял, только когда потянули за плечи.

Так и есть — Лань Сичэнь вдруг привлекает его к себе вплотную; в жесте чувствуется вся прославленная сила главы Лань, но в то же время движение до ненормального осторожно. Цзинь Гуанъяо чувствует под щекой ткань его одежд, и думается само: никогда еще их цвет не сочетался так хорошо, почти совпадая. Смутное отвращение — к обстоятельствам — колышется в глубине, но вырываться… нелепо.

И всё же контакт слишком близкий. Слишком. Он не может — не дышать им, не наполнять свои легкие раз за разом чистой утренней свежестью, которая исходит от Лань Сичэня. Это отчего-то кажется ему самым преступным деянием из всех, которые он совершал в жизни — и вынужденно, и по доброй воле.

— Мне жаль, что имя, подаренное мной твоему сыну, не оправдало себя, — произносит Лань Сичэнь.

— Как ты мог знать? — шепчет Цзинь Гуанъяо успокоительно: нет нужды, чтобы Лань Сичэнь чувствовал на себе эту вину.

Цзинь Гуанъяо не видит, но ощущает по эху движения, как Лань Сичэнь качает головой.

— Теперь оно должно казаться тебе жестокой насмешкой.

«А разве не ей было с самого начала?..» Впрочем, сейчас для него вполне нормально — не отвечать.

Объятие Лань Сичэня становится крепче, почти до непристойного. И всё же, вопреки этой непристойности, Цзинь Гуанъяо и сам касается рукавов его одежды, сжимает ткань до хруста; присутствие Лань Сичэня всегда было самым надежным в его обманчивом мире.

Возражений не следует. Их не следует никогда.

Он прерывисто вздыхает. Все… в порядке. Все так, как должно быть. Все так, как бывало уже не раз.

Он чувствует вдруг, как из глаз стекают несколько влажных капель — так плавится под весенним солнцем подтаявший лед; и Лань Сичэнь не отстраняется, даже не говорит ничего, просто позволяет спрятать на своем плече бессмысленные обрывки чувств, не пошедшие ни в какую полезную работу.

Ему нужно сказать Лань Сичэню что-нибудь; сказать, что этого не нужно, или что второй брат, как обычно, больше тревожится о чужом горе, чем следовало бы человеку даже настолько праведному, — подходящие случаю обороты сами танцуют на языке. Но разве он, Цзинь Гуанъяо, не был всегда эгоистичен?..

Он не хочет, чтобы Лань Сичэнь отпускал его. Но вслух сказать это было бы — вновь — не слишком прилично, и он говорит это движениями рук, поворотом плеча, наклоном головы. Удобнее устраивается в кольце чужих рук, уже слишком явно ставшем объятием, и даже позволяет себе положить ладонь не на плечо Лань Сичэня, а ему на грудь, чуть выше сердца, — и молчит.

Эхо сердцебиения чудится неровным, сбившимся с ритма — но лишь слегка. Ненадолго.

Молчание затягивается. Его ладонь по-прежнему лежит на груди Лань Сичэня. Тот гладит его по плечам; никому другому Цзинь Гуанъяо такого бы не позволил, и даже Лань Сичэнь — обычно, всегда — знает его слишком хорошо, чтобы считать хрупким. (Будь он хоть сколько-то хрупким, то сломался бы еще тогда, у подножия лестницы, а не унес с собой усвоенный с поклоном урок).

Он может, кажется, чувствовать стук крови под пальцами, и только эту тень звука ему и хочется слушать. Если Лань Сичэнь действительно пришел, именно теперь, в это время, именно потому, что хочет... Уголок рта Цзинь Гуанъяо вздрагивает в такт. Тогда... почему бы и нет.

Он поднимает голову. Глядит Лань Сичэню в лицо. Тот чуть размыкает губы, как будто хотел что-то сказать, но удержался в самый последний момент.

Задержав дыхание, Цзинь Гуанъяо протягивает руку лицу Лань Сичэня, проводит чуть дрожащими пальцами по щеке. (Ему хочется сказать, как он благодарен, что Лань Сичэнь есть в его жизни, с того самого первого дня их встречи, — но какие слова следует выбрать, он не уверен; неверным же выбором слов он не рисковал никогда).

— Спасибо, — произносит он наконец негромко. — Спасибо за всё.

Вместо ответа Лань Сичэнь резко выдыхает, перехватывает его руку за запястье и подносит к губам, прикрыв глаза. Край рукава сползает, и поцелуй на середине ладони пылает, словно ожог от свечи — раскрытыми губами, медленный ровно настолько, чтобы не вышло уже пойти на попятный.

Нежность, незлая досада и что-то еще, болезненное и теплое одновременно, поднимаются у него внутри от этой наивной решимости момента.

Но — вот сейчас Лань Сичэнь, верно, осознает и сам, где, и в каких обстоятельствах, и что происходит; Лань Сичэнь уже открывает глаза, и во взгляде его стоит тень вины, и ничего так не хочется, как стереть ее оттуда, потому что Лань Сичэнь не должен смотреть — так. И одновременно упоительно до неверия, до головокружения — видеть, как Лань Сичэнь смотрит так — на него.

— Не нужно просить прощения, — говорит Цзинь Гуанъяо, не повышая голоса, не отводя взгляда. Лань Сичэнь так и не отпустил его руку, хотя чуть ослабил хватку, и он поворачивает ладонь, сжимая большой палец Лань Сичэня. Так судорожно, как будто тонет (хотя он вырос в Юнмэне: он не знает, каково это — тонуть).

И другое есть в этом взгляде напротив, глубже вины: жажда, невысказанная, жгущая горло. Он усмехается про себя, мимолетно. А следом привстает, еще сильнее подается навстречу и другой ладонью мягко, уверенно касается плеча Лань Сичэня.

— Никто ни единого дурного слова не посмеет сказать о тебе. Я не допущу этого.

И вот тогда, из этого положения, словно получив наконец свое дозволение, Лань Сичэнь его целует, и весь воздух выбивает из легких. Он в один миг оказывается между стеной — вышитая подушка сброшена в сторону — и чужим телом, и пальцы сами собой крепче сжимаются у Лань Сичэня на плече.

Лань Сичэнь прерывается, только чтобы вдохнуть. Цзинь Гуанъяо запускает руки ему в волосы, сжимает пальцы, пропуская между них пряди на оттенок темнее собственных. Среди черного гладкого шелка мелькает шелк настоящий — и Цзинь Гуанъяо задерживает пальцы почти нарочно, поглаживает, а Лань Сичэнь выдыхает резко, сквозь зубы, прямо ему в рот — так, словно Цзинь Гуанъяо касается не предмета одежды, пусть даже такого символического, а части его тела.

И когда он отстраняется, то еще раз повторяет этот жест, касается свободных концов ленты. Ловит на лице Лань Сичэня сопутствующее выражение — но оно вырывается, как крупная рыба из рук.
Поймает еще — потом. Позже.

— Подожди, — сейчас весь его самоконтроль уходит на этот выдох, этот шепот. — Подожди, — повторяет он, хотя с каждым мгновением ему хочется больше, и когда он касается Лань Сичэня в ответ, его сердце сжимается и поет одновременно. — Не здесь.

Лань Сичэнь смотрит на него, моргает, не сразу, похоже, поняв, что услышал — и что услышал всё правильно. Цзинь Гуанъяо перехватывает его взгляд, не дает отвести глаза. Стискивает пальцы на ткани чуть ниже плеч Лань Сичэня. Кивает так, чтобы было видно.

— Не здесь, — повторяет он ещё раз, тихо, отчетливо. Нарочито медленно проводит по щеке и скуле Лань Сичэня другой ладонью; тот прижимается к его руке, как будто купается в этом прикосновении — никто, никогда не вел себя с ним так, и…

И сам Лань Сичэнь — не вел бы. Если бы знал.

Это отрезвляет. Но Цзинь Гуанъяо не может повернуть назад — не тогда, когда Лань Сичэнь так открыт перед ним.

Он делает вдох. Надо решать быстро. Лань Сичэнь ведь может все-таки передумать… нет, оставить ему такую возможность, хотя бы видимость, — правильно, однако Цзинь Гуанъяо все же хотел бы, чтобы каждый из них получил свое.

— Рядом с кабинетом, — говорит он, не переставая рассеянно (как будто бы рассеянно) касаться рук и плеч Лань Сичэня там, где может, — есть ещё спальня. Меня не побеспокоят. Я дал распоряжение слугам.

(Не совсем так. Не совсем те распоряжения. Но Лань Сичэню незачем, совершенно и абсолютно, всё это знать.
И — главное — кому-то другому незачем знать о присутствии главы Лань в неподобающих для главы Лань местах).

У него оставался еще один талисман перемещения. Незавершенный. Не истраченный на… Цзинь Гуанъяо обрывает мысль. Быстро достает из рукава одновременно его — и нож для бумаги; последние черты, определяющие точку перемещения, не нанесены, и ничего другого сейчас под рукой нет. Но кровь никогда не была для него проблемой. Чужая или своя.

Цзинь Гуанъяо не дает Лань Сичэню времени возразить — просто обнимает его, смыкает ладони у него на спине; здесь совсем недалеко, по счастью, но даже это для его ограниченных запасов духовных сил уже близко к грани напряжения. Его губы шевелятся, произнося активирующее заклинание, и щеки, чувствует он, заливает бледность — еще более сильная, чем до того, а конечности — слабость, и ему приходится схватиться за Лань Сичэня уже ради того, чтобы удержать равновесие. Голова кружится теперь не от полноты ощущений, а от накатившего утомления.

Но он, владея собой, превращает уступку слабости в приглашение — опускается с облегчением на постель и тянет Лань Сичэня за собой.

Эту постель он должен был делить с законной супругой; мысль вызывает прилив тошноты, но сейчас главное - что Лань Сичэнь не должен задумываться об этом. Тот, впрочем, даже если и понял, где они оказались — а это не было сложно, — смотрит лишь на ладонь Цзинь Гуанъяо, на след от пореза.

Досада на себя самого: о чем он только думал, он мог оставить на одежде Лань Сичэня пятно крови, и как Лань Сичэнь потом стал бы объяснять… На белом — хорошо различимо… Но тут он втягивает ртом воздух, потому что Лань Сичэнь — повторением жеста, с которого все началось, — целует его ладонь и затем пальцы. И Цзинь Гуанъяо может только смотреть на движение этих губ, очень ярких вдруг в полумраке.

— Не нужно было этого делать. — Лань Сичэнь поднимает на него взгляд.

— Нас не должны были видеть. — Цзинь Гуанъяо говорит это ровно, как нечто обыденное, вопреки ситуации и близости их тел. — Ты бы тоже не хотел этого, верно? — Лань Сичэнь вздыхает; молчит. Поглаживает тыльную сторону ладони подушечкой большого пальца.

Губы против воли трогает тень улыбки. Совсем мимолетно. Конечно же.

— Ты хочешь другого. Так? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, и слова на языке звучат осторожно — словно сказанное можно спугнуть. Тон — тень обычной для него вдумчивости. Он подается навстречу Лань Сичэню, не разрывая линию взгляда. Пусть уже. Пусть. Дальше действительно некуда.

И Лань Сичэнь кивает, почти покорно, но вместо ответа вновь целует его руку — на этот раз запястье и чуть ниже, следуя рисунку вены. Рукав задирается, когда Лань Сичэнь притягивает его руку еще ближе к себе, продолжая касаться кожи отрывистыми, горячими поцелуями.

Кажется, сейчас Лань Сичэнь сделает все, что его ни попроси. Выдаст любой секрет ордена. Пойдет на любую уступку. Волоски на задней стороне шеи приподнимаются.

Хотя это Цзинь Гуанъяо позволял ему воспользоваться своей уязвимостью, не наоборот. Впрочем, кому еще он мог бы позволить такое?..

Чуть покрасневшие губы Лань Сичэня нестерпимо хочется снова накрыть своими. Прикусить. Оставить свой след.

Вместо этого он просит:
— Обними меня.

И Лань Сичэнь делает действительно в точности это. С готовностью обнимает, гладит по волосам, по спине… его дыхание щекочет макушку. Он ждет. Просто ждет. Чего?..

На что только он, Цзинь Гуанъяо, потратил миг такой власти!

Не нарушая объятий, он осторожно распускает свой пояс. Ночь не бесконечна, в конце концов. Узел и так держался не слишком плотно, спасибо, надо полагать, не сохранившимся в памяти обстоятельствам переодевания.

Лань Сичэнь замечает это вопреки всей деликатности жеста. Действуя в такт, распускает узел у него на затылке, перебирает волосы — не может быть, чтобы это было совпадение.

Цзинь Гуанъяо чуть отстраняется, повинуясь намеку, и Лань Сичэнь стаскивает с него верхнее одеяние, не такое тяжелое, но плотное всё равно.

Лань Сичэнь раздевает его осторожно; горячий ком собирается в груди. Это отнюдь не первый раз для Цзинь Гуанъяо, но кажется, будто первый — даже за рамками того, что ему нужно притворяться, хотя бы на один вечер вообразить себя таким же невинным, каким видит его Лань Сичэнь. И все же… почему Лань Сичэнь так тянет?

Что-то не так? Недостаток инициативы? Если Лань Сичэнь решит, что... что Цзинь Гуанъяо действительно просто уступает ему... Он отодвинул мысль, вздрогнул губами. Улыбка встала на место, куда была призвана.

— Быть может, этому ничтожному будет позволено помочь главе Лань с одеждой? — Его ладонь касается пояса Лань Сичэня, широкого, подчеркивающего фигуру, скользит с намеком по узлу.

— О нет, напротив. Его превосходительство Верховный заклинатель, — шепчет Лань Сичэнь, наклоняясь навстречу сам, — без сомнения, выше прочих глав орденов. Непочтительно было бы пренебречь его нуждами.

Лань Сичэнь продолжает действовать; теплая щекотка пробегает по телу. Сложно отвлечься от этого ощущения, но Цзинь Гуанъяо удается все же извернуться и самому снять с Лань Сичэня заколку. Он скользит по металлу осторожными пальцами, откладывая в памяти прохладу и текстуру, а следом разжимает их. Слышится мягкий звук падения.

С распущенными волосами лицо Лань Сичэня становится неуловимо-другим, и жест, каким он отбрасывает волосы назад, — знакомый и незнакомый одновременно.

Лань Сичэнь наклоняется к его груди, касается языком соска — короткое движение вперед и навстречу. От этого сводит зубы, как от слишком холодной воды, но — как и такой воды, этого тут же становится мало. Он вскидывает руки, забывшись, но вцепляется пальцами в плечи, не в волосы. Еще пара симметричных прикосновений — и Лань Сичэнь останавливается.

Теперь его руки скользят по бокам, замирают у края штанов.

Кровь перестукивает в ушах.

Пальцы Лань Сичэня вопросительно поддевают края: легчайшая пауза (и зачем бы?), которая обрывается, стоит Цзинь Гуанъяо качнуть бедрами навстречу. Ткань шуршит, натягиваясь над плотью — и отзывается треском, почти на разрыв, когда Лань Сичэнь тянет вниз слишком сильно. Цзинь Гуанъяо успевает, отслеживает — памятью о других временах: их пальцы сталкиваются у его паха, переплетаясь. Он перехватывает чужое движение, делает его более плавным, и, наконец, ничто уже больше не мешает.

— Но теперь господин Верховный заклинатель может вернуть любезность, — говорит он с улыбкой. Заставляет себя встряхнуть головой, откинуть волосы. Выпрямить спину, чуть расставить колени — впрочем, так действительно удобнее.

Всего лишь сделать вид, будто для него это сейчас просто. Что спину не жжет — жалом невидимого клейма, которого он не получил никогда, сбежал раньше.

В полумраке не разобрать, куда именно направлен темный взгляд Лань Сичэня, но то, как он облизывает вдруг губы, как замирает на половине вдоха — убеждает Цзинь Гуанъяо, что он действует правильно.

Он подцепляет лицо Лань Сичэня пальцами под подбородок, смотрит в глаза. Чуть приподнимает — так, в этой позе, их лица на одном уровне. Лань Сичэнь выдыхает его имя, туманно и жарко, и не хочется разжимать пальцев — не хочется выпускать из рук: это не совсем власть, но грудь сжимается очень знакомо. Цзинь Гуанъяо подается вперед.

На полпути Лань Сичэнь ловит его лицо в ладони, прослеживает большими пальцами следы улыбки, от краев губ до ямочек на щеках, а потом снова привлекает к себе в поцелуе. Так что с одеждой приходится справляться на ощупь. Опять задержка, препятствие; хотя под напором поцелуя принужденность уходит из позы, и двусмысленность ее размывается, точно тушь на смоченном водой листе.

Когда он, наконец, помогает Лань Сичэню вытащить руки из рукавов, то вспоминает еще кое о чем, что должно понадобиться. Он ждет, что Лань Сичэнь остановит его руку, повернет пальцы, чтобы было удобнее, но Лань Сичэнь только отбрасывает одежду с небрежным изяществом. Его белая кожа чуть мерцает в полумраке, притягивая.

Их одежда, только сейчас осознает вдруг Цзинь Гуанъяо, вся на полу. За мыслями бросается взгляд — он беспощадно вытравливал эту свою привычку быть к одежде бережным, беречь как последнее, но избавиться до конца не мог.

Лань Сичэнь, меж тем, прижимается к нему снова, на этот раз обнаженной кожей, и он ощущает бедром его возбуждение. Вот только Лань Сичэнь по-прежнему не торопится дальше.

Он сам скользит ладонью по животу Лань Сичэня, касается подушечкой большого пальца сочащейся влагой головки члена.

— А-Яо, — выдох-имя. — Ты?..

В ответ Цзинь Гуанъяо только опускает ресницы. Отстраняет руку, сдвигается выше. Следит, чтобы жест не выдавал его собственную жажду, нужду. Проводит кончиками пальцев, чуть раскрытой ладонью, по шее, вдоль плеча и груди. Видит, как на миг замирает дыхание Лань Сичэня.

Как можно не желать его? Как он может думать, что…

И всё же Цзинь Гуанъяо приходится сглотнуть что-то темное в горле, прежде чем заговорить:
— Тебе понадобится еще кое-что. — Важно, чтобы это прозвучало не с оттенком опыта — только с оттенком догадки. Такое же книжное знание, как и то, которым руководствовался, наверняка, Лань Сичэнь.

(Походя он душит внутри себя голос: «сам отдается всё-таки, поглядите» — с неуловимо женской, издевательской интонацией).

Дом, в котором служила мать, не предоставлял услуг мужчинам, предпочитающим общество себе подобных. Но улица красных фонарей в городе была одна, и на ней были, конечно, и мальчики для утех (одетые в женское и накрашенные), и, по слухам, даже умелицы, доставляющие удовольствие девам.

И Мэн Яо знал. Не мог не знать. Не мог не замечать, как порой смотрит на него — то ли прямо, то ли искоса, «ну-ну, посмотрим, чем с тобой все закончится» — их владелец.

И кое-что другое, касающееся телесных проблем, зелий расслабляющих, облегчающих боль, холодящих и согревающих мазей, мельком знал тоже.

Из всего, что могло бы пригодиться здесь, сейчас есть лишь масло, которое он постоянно носит с собой для борьбы с сухостью и трещинами на коже рук. Всегдашние, утомительные напоминания — непрошено — о следах бедной жизни, которые он так старался стереть.

Если бы ситуацию контролировал он, то подготовил бы средства заранее: он слабо представляет себе, как не показывать неудобства в течение следующих суток. Всё же трактаты о плотском соитии, которые можно найти в библиотеке Облачных Глубин, наверняка сосредотачивались на… иных аспектах. Оттого Лань Сичэнь и не подумал об этом, даже осознавая свою… природную одаренность.

Впрочем, боль — только плата за жизнь, и она не то чтобы существенна. Особенно — по сравнению с его благодарностью Лань Сичэню.

Взгляд Лань Сичэня, подернутый туманом, как ущелье горной реки, проясняется.

— Да, — медленно, как будто вспоминая о чем-то, или решая только сейчас — или всплывая из неведомой глубины, — произносит он. — Конечно. Ты прав.

Неподготовленность эта всё равно удивляла. Впрочем, книги не могут рассказать обо всем — не это ли говорил ему сам Лань Сичэнь, когда они, улыбаясь, обсуждали дни, которые провели бок о бок в бегах?.. Но Цзинь Гуанъяо в любом случае не собирается позволять Лань Сичэню задумываться слишком долго.

— Сейчас, — говорит он и ныряет к одежде, перегнувшись через край постели, тянется к рукаву. Пока он наклоняется, он чувствует ладонь у себя на спине. Прикосновение, по всему судя, должно подталкивать, торопить — но вместо этого успокаивает.

Резной флакон из мыльного камня всё не ложится в руку, точно нарочно уворачивается, но все же оказывается в пальцах, которые уже не дрожат.

Цзинь Гуанъяо вкладывает флакон Лань Сичэню в ладонь. Наклоняется ему навстречу сам, целует плечо, чувствует легкие мурашки на коже и не удерживается, ловит их языком.

Это притворство помогает и самому Цзинь Гуанъяо. Помогает отрешиться от того, что за стенами этих комнат.

Легкий аромат — с безошибочно различимой ведущей розовой нотой — расплывается из-под снятой крышки. Это был подарок Цинь Су, один из последних. Для нее, одной из немногих (включая человека, который находится с ним сейчас), день его рождения всегда стоял прежде дня памяти Цзинь Цзысюаня.

Оно, это масло, смешанное именно так, должно было побуждать мужчину вожделеть женщину. Неумелая, вовсе не тонкая попытка намека заставила бы улыбнуться, если бы не контекст.

— Это подойдет? — спрашивает Лань Сичэнь, взвешивая емкость в ладони. В его голосе звучит неуверенность, оттенок сомнения.

— Попробуй, — говорит Цзинь Гуанъяо и улыбается. Он пробовал это сам, с собственными пальцами, не думая о ком-то — в том числе о Лань Сичэне, — а только проверяя пределы своего тела.

Если бы он сделал это сейчас — вылил масло на ладонь, прикрыл глаза, восстанавливая последовательность движений...

Так было бы легче, проще, это облегчило бы путь для Лань Сичэня к тому, что один хочет, а другой готов дать — но ему хочется, чтобы тот сделал как можно больше всего. Сам. Как если бы...

Он встряхивает головой.

Приложи он сам руку ко всему, он завладел бы вниманием Лань Сичэня, возможно (румянец на щеках, взгляд как заклятой цепью прикованный...) — но что разрушил бы? Чем бы, и насколько низким, показал себя самого?

— Тогда... ложись, — словно бы после некоторого колебания произносит Лань Сичэнь.

Потом прижимается к нему сзади, гладит по бедру, помогает приподнять согнутое колено. Цзинь Гуанъяо чувствует его дыхание на своем плече, чувствует волосы, скользящие по коже спины и рук.

Поцелуй под ухом. Еще один. Поглаживающее движение пальцев на боку, чуть выше бедра — по контрасту с тем, как сжимаются, сминая кожу, пальцы на бедре справа (наверняка останутся синяки; Лань Сичэнь не осознает порой пределов собственной силы, но Цзинь Гуанъяо не возражает против отметин, тем более - скрытых, спрятанных).

Бессмысленные мелочи. Но именно они отчего-то делают происходящее до ненормального настоящим.

Их — ни одной из них — Цзинь Гуанъяо не мог вообразить, представляя подобную возможность. В этих жестах — та часть Лань Сичэня, которой он не знал, и ему хочется больше. Себе. Для себя.

Ради этого можно потерпеть немного. (Разве не так оно всегда было в его жизни? Терпение — в обмен на что-то еще).

Пальцы, словно опомнившись, разжимаются, заглаживают место, где вцепились слишком сильно. Лань Сичэнь проводит рукой вниз, обводя колено, и вновь поднимается вверх, придерживая другой рукой за бедро.

— А-Яо, знаешь, — говорит он с оттенком какого-то удивления, открытия, — тебя всегда хотелось коснуться — как только я впервые тебя увидел. Хотелось снова, когда ты прятал меня. Но тогда уже было много... Больше, чем я мог себе позволить с кем-то.

Действительно, как же удивлял этот контраст между Лань Сичэнем и его братом — готовность и возможность касаться. С того самого первого дня, с первой встречи. Почти что голод — только не тот, который был знаком самому Мэн Яо в детстве.

— Этого хватало, — продолжает Лань Сичэнь тем же тоном беспощадной и удивленной честности, — до поры. Я думал, что будет хватать и дальше.

Должен ли он что-то ответить?.. Что прикосновения Лань Сичэня всегда были ему приятны — он не избегал их, не соглашался терпеть, как с большинством других людей. Нет, про большинство нельзя. Даже пуще того — этих прикосновений он ждал, нарочно разыгрывая ситуации вроде тех же прилюдных поклонов, просто чтобы почувствовать еще раз. Но это слишком. Цзинь Гуанъяо не знает, как сказать так много — это сделает его более обнаженным, чем он есть сейчас. Чем он был когда-либо.

Отражение — будет проще. Всегда было проще.

— Мне хотелось того же, — шепчет он, удерживая голос по возможности ровным, экономя дыхание. — С того же самого дня.

Он приказывает себе дышать глубже, расслабить мышцы, но все же вздрагивает — от прохлады, почти холода в соприкосновении с разгоряченной кожей. Движения пальцев осторожны, хотя в них чувствуется сдерживаемое нетерпение — но вот о том, что стоило бы слегка согреть масло в руках, Лань Сичэню никто не сказал (включая авторов книг), а сам тот не догадался. Впрочем, Цзинь Гуанъяо говорить и не собирается. Не сейчас.

Тело поддается, пропуская чужой палец внутрь, и он прикусывает губу изнутри, чтобы не допустить звука. Только резко выдыхает сквозь нос. Лань Сичэнь теснее прижимается к нему, целует в волосы. Слышно, как он сам дышит учащенно, как быстрее бьется у него сердце.

— Так… правильно?

— Да, да.

Хотя — не совсем, конечно. Цзинь Гуанъяо предпочел бы, верно, чуть другой угол, чуть иной нажим. Но… оно и так вызывает отклик более сильный, чем ожидалось. Это не назвать словом хорошо. Это что-то другое. Мир сужается в точку, но самоконтроль все же не покидает его. Это удачно. Очень удачно.

— Еще, — утвердительно кивает он. Ему больше подошла бы иная позиция — например, сидя, но он не подумал об этом сразу, когда еще оставалась возможность выбора, а теперь...

Но Цзинь Гуанъяо в любом случае примет его. От этой мысли на его губах появляется улыбка; он поворачивает голову — уже вполне намеренно, и Лань Сичэнь наклоняется к нему за поцелуем. Поцелуй служит еще одним средством задержки, но желание обладать пробивается сквозь фарфор терпения. Это — правильно. Это то, как и должно быть.

Лань Сичэнь сжимает его сосок, и он вздрагивает всем телом — одновременно пропуская внутрь второй палец. У Лань Сичэня длинные, сильные пальцы, и он чувствует каждую их частицу, каждое движение — это искусство Лань Сичэню тоже поддается словно бы от природы, как игра на музыкальных инструментах.

Лань Сичэнь не перестает двигать пальцами, но одновременно потирается о его бедро и ягодицы собственным членом; сам прячет глухой, полный жажды стон между его плечом и шеей. Этого достаточно, чтобы Цзинь Гуанъяо протянул руку — точность движений его не подводит, — подтягивая к себе подушку. Подталкивает чуть ниже, под бедра, — это всем известно и не вызывает вопросов. И точно — следом его подхватывают и переворачивают на живот совсем.

Прежде чем делать дальнейший шаг, Лань Сичэнь протягивает руку, шорохом по шелку, и касается члена Цзинь Гуанъяо, как будто проверяет, насколько это будет удобно. Это тоже похоже на исполнение некоего приема, вычитанного в старой книге — когда мысленно сверяешься со словами в своих шагах, чтобы не допустить ошибки.

Вместо вопроса — еще один поцелуй, подталкивающее движение щекой. Но так даже лучше. Цзинь Гуанъяо не уверен, что хотел бы сейчас слышать слова. Невольно он все же напрягается, когда ко входу вместо пальцев прижимается другое — горячее и влажное, спохватывается и пытается, пока не стало поздно, расслабить всё остальное — лицо, горло, губы, плечи. «То» не расслабится, пока сжаты зубы. Он чувствует тяжелое, распирающее неудобство, и — на его фоне — вдруг неожиданно острый укол удовольствия, точно оно и впрямь лекарская игла, которую ввели в правильную точку.

Лань Сичэнь дает ему привыкнуть к присутствию внутри, но лучше бы наоборот: так был бы ритм, в который можно попробовать погрузиться. Это якобы терпеливое ожидание делает хуже.

Но одновременно Лань Сичэнь целует его плечи, шею; это — то, чего с ним никто прежде не делал, и это какой-то другой слой удовольствия. Щекочущего, щемящего, никак не связанного, вроде бы, со всем остальным, но искры невидимой дрожи бегут по телу, и Цзинь Гуанъяо почти толкается бедрами вверх, подстегивая, а не подстраиваясь — почти; движение выходит половинчатым, скорее намеком, чем предложением — или жалобой.

Но Лань Сичэнь как будто понимает этот намек, пусть и не до конца. И начинает двигаться. Мощный толчок заставляет Цзинь Гуанъяо почти пожалеть о сделанном. Но оттенок неудобства хорош, как напоминание: будто по нити, по лезвию. Удержаться. Не соскользнуть до конца, не поверить. И он удерживается, находит гребень волны, которая то накрывает его, то отступает. Ему не нужно думать ни о чем больше.

Только вздрагивать от всё-таки нарастающего удовольствия, двойного, проходящего по позвоночнику вдоль.

Рука Сичэня вновь проходится по подложенной подушке шелковым шелестом, большой палец нажимает на головку члена, прикрывает отверстие, другие пальцы сжимают и скользят, лаская.

Губы трогают мочку, пока Лань Сичэнь прижимается к нему — грудью к спине, плотно как может, смазывая выступивший на спине пот.

— Я хотел бы поцеловать тебя и там, — говорит он медленным шепотом, голос не прерывается на частых вдохах, как не прерывается, должно быть, мелодия, — поцеловать везде, попробовать на вкус, и даже взять целиком…

Цзинь Гуанъяо представляет Лань Сичэня перед собой на коленях, свои ладони в его волосах, свободно падающих на плечи, без убора, и как эта власть, врученная добровольно, без интриг, крови, лжи — (нет, не без лжи, ты не сможешь целиком открыться даже ему, никогда не сможешь…) — опьяняет лучше всякого вина.

— Неужели, — отзывается он почти спокойно, отгоняя картину.

— Ты ведь помнишь, — напоминает ему Лань Сичэнь. — Правила клана Гусу Лань запрещают ложь.

Цзинь Гуанъяо прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не издавать лишних звуков. Этого не видно, как не видно его лица. Его настоящего лица.

Рвется откуда-то, изнутри, точно из пересохшего (как казалось) колодца: что так не может быть, почему Лань Сичэнь так глуп, так слеп сейчас…

Он хватается за удачно оказавшийся рядом конец налобной ленты Лань Сичэня, наматывает на ладонь. Сжимает пальцы до боли.

Лань Сичэнь отводит волосы ему с шеи, касается губами мочки уха. Кажется — вот сейчас он спросит что-то. Но нет, это только ещё одна поверхностная ласка, преддверие нового движения: головокружительного прикосновения языка к внутренности уха, легкого, скользящего, но сокрушительного для самообладания.

Цзинь Гуанъяо сжимает ленту в кулаке сильнее, подгадав момент, когда Лань Сичэнь почти выскальзывает из него, и переворачивается с живота на спину, одновременно сцепляя ноги вокруг талии Лань Сичэня и притягивая его голову — за ленту — ближе к лицу. Вот только теперь — теперь он больше не может скрывать, как кусает губы, чтобы не издавать неподобающих звуков, и поэтому втягивает Лань Сичэня в поцелуй, шепча ему в рот:
— Не останавливайся, — и все-таки резко выдыхает, наполовину стоном, в поцелуй, вновь ощущая Лань Сичэня в себе.

Теперь у него больше возможности контролировать ритм. Он хватает Лань Сичэня за плечо свободной рукой, ногти почти впиваются в кожу — но лишь почти, он не позволил бы себе навредить Лань Сичэню.

Слегка двинув бедрами, он направляет Лань Сичэня в себя чуть иначе, так, как должно быть приятнее обоим, и добивается желаемого.

— Ох, — выдыхает уже Лань Сичэнь.

— Да, да, — вторит ему Цзинь Гуанъяо рваным шепотом. — Так.

Эта готовность… завораживает. Пальцы почти сводит судорогой, но он не может отпустить ленту.

Лань Сичэнь вовсе не слаб. Ему ли не знать. Но при этом…

Ещё одно движение навстречу — на которое Лань Сичэнь откликается отзывчиво, сильно; ещё ближе притянуть к себе, впиться в губы, почти что с требованием — объяснимым только сейчас и здесь, потому что допустимо потерять голову, когда с тобой такое впервые.

Только он оседлывает волны удовольствия и смотрит, раскрыв глаза, на лицо Лань Сичэня, где вновь — то самое, что не давалось ему в самом начале. Как будто он, Цзинь Гуанъяо, касается сейчас чего-то больше и глубже, чем просто тело.

Нужно сказать что-то, сейчас самый подходящий момент ответить сразу на всё, все нежности и непристойности, — но как?..

Лань Сичэнь красив, Лань Сичэнь нежен, Лань Сичэнь желанен; но он не может сказать этого, ему нужно сейчас что-то настоящее, а настоящего нет, все его слова — так или иначе ложь. Это необходимость жизни, но сейчас…

— Ты — лучшее, что случалось со мной, — шепчет он в плечо Сичэня почти неслышно.

И — кажется ему или нет, но от этого признания дыхание Лань Сичэня становится еще более рваным, а движения — ускоряются, теряя ритм.

— Я… сейчас, — предупреждает его Лань Сичэнь.

— Все… в порядке. Давай же, — Цзинь Гуанъяо улыбается вдруг, впервые за вечер, за весь день и больше, улыбается не краями губ, а действительно, но улыбка пропадает, стертая с губ стоном, когда Лань Сичэнь вжимается в него до упора, придавливает его к постели всем своим весом, оперевшись руками по обе стороны от его головы, и…

Время застывает. Он чувствует лоб Лань Сичэня, прижатый к его плечу, чувствует влажные пряди, щекочущие кожу. Чувствует дыхание, неровно и неуверенно входящее в обыкновенный ритм.

Лань Сичэнь так крепко обхватил его, что трудно дышать, но в остановившемся времени это можно перетерпеть — тем более, что ощущается это так, словно он, Цзинь Гуанъяо, — нечто ценное именно настолько.

Наконец с коротким, смутно сожалеющим выдохом Лань Сичэнь выскальзывает из него.

Он шевелится. Легкое неудобство внизу дает о себе знать, и он морщится. И другое неудобство — тоже; не там, где было осуществлено вторжение, а напротив. Но этого следовало ожидать, он слишком думал о самоконтроле.

Лань Сичэнь привстает на локте. Его взгляд устремляется туда же.

— А ты говорил, что всё хорошо.

— Так оно и было. — Цзинь Гуанъяо поворачивается к Лань Сичэню более прямо. Быть может, немного слишком поспешно. — Ты…

— Не смог довести тебя до финала. Хотя собственное удовольствие получил.

Он наклоняется, гладит его бедра, заставляя — невольно — развести их в стороны, и действительно касается губами и языком головки члена; и это, разумеется, абсолютно, совершенно неприемлемо: Цзинь Гуанъяо задыхается от острой вспышки удовольствия одновременно со столь же острой вспышкой стыда, отвращения — не к Лань Сичэню, разумеется, к себе самому.

Он вспоминает о матери — о том, как заметил ее как-то раз сквозь щель в двери: стоящую на коленях перед одним из «гостей», и все было заметно и понятно, и тогда он уже знал, что вмешиваться нельзя… И на один взмах ресниц ему даже кажется, будто он действительно видит мать: в той же позе, с чуть приоткрытым ртом, и язык у нее скользит по внешнему краю зубов — еще таких белых, как же ей повезло, высокомерной твари, шептались «сестрицы». Это лицо — такое непохожее на то, что у матери было обычно — белизной разливается перед глазами, и Цзинь Гуанъяо вздрагивает, отшатывается. Вцепляется пальцами в плечи Лань Сичэня.

— Нет, — выдыхает он сквозь зубы. Возбуждение уходит почти мгновенно, оставляя только нечто тяжелое и липкое под ребрами.

Он все равно притягивает к себе Лань Сичэня за поцелуем, не таким глубоким, как раньше — потому что тот не должен заметить неудобства. И, по счастью, Лань Сичэнь действительно не замечает. Хотя его рука все же ложится вновь ему на живот, поглаживает, затем спускается ниже, вопросом, намеком. Захваченный — на сей раз — и в самом деле врасплох, он стонет Лань Сичэню в губы, негромко.

И — нет, понимает он. Сейчас ему все равно не отпустить себя настолько, чтобы позволить себе разрядку; не отпустить себя настолько, чтобы не выдать вместе с тем себя больше, чем ему хотелось бы. Это бессмысленно. Все равно приведет к тому же самому, чем уже закончилось.
На ум приходит мысль-воспоминание об усыпляющих чарах, о которых он прочитал в одной книге и слегка доработал когда-то; они считались женскими, никто не ждал их от мужчины, и это было полезно. Он отворачивает голову, начинает как бы невзначай чертить знак на коже Лань Сичэня.

Но Лань Сичэнь удивляет его. Сам разжимает пальцы. Отодвигается — не слишком далеко, но что-то в теле всё равно протестует.

— В следующий раз... — начинает Лань Сичэнь.

— Следующий раз? — Цзинь Гуанъяо приподнимается на локте. Вздрагивает губами, придавая тону оттенок не просто сомнения, не просто вопроса — знания, которое делает излишним, бессмысленным, все остальное.

Это не маска — он с самого начала был готов поступить так. (Лань Сичэнь вряд ли подумал об обходном пути, и это Цзинь Гуанъяо придётся взять на себя — но он по природе своей лучше подходит для такого, не так ли?)

На лицо Лань Сичэня ложится тень.

— Я не забыл ни о чем, — негромко говорит он. — Я только не хотел вспоминать.

— Я тоже, — отвечает Цзинь Гуанъяо в тон.

— Но ты не можешь не помнить, верно? В отличие от меня.

«Да, не могу. Но лучше тебе не знать о действительной причине». Цзинь Гуанъяо качает головой.

— Не нужно. Я... все понимаю, правда. — Он улыбается чуть ранено, как улыбался порой Цинь Су, когда извинял себя перед ней делами.
Лань Сичэнь в ответ указывает подбородком на... что-то, мягким кольцом свернувшееся у бедра.

Ах, да. Цзинь Гуанъяо может даже не прятать усмешку.

Если Лань Сичэнь хочет сейчас сделать ему приятное таким образом... Лишь бы только это не помешало принимать решения о будущей судьбе его ордена. Но у Цзинь Гуанъяо не будет сына и наследника. Не будет будущего. Уже никогда. Утешительно, если эту судьбу они разделят с Лань Сичэнем — раз уж не могут, под этими небесами, делить никакую другую.

— Ты не должен чувствовать себя обязанным, — всё же говорит он.

Он тянется за лентой почти на ощупь, не переставая смотреть на Лань Сичэня. Пальцы осторожничают, задевая шелк — поддевают, почти обводят невидимый глазу узор и металл в середине, выпуклый тяжелый рисунок, теплый даже с лицевой стороны, где не касался лба. Так, как будто имеют право.

Он протягивает ладонь с лентой Лань Сичэню, чуть выше, намекая. Но тот качает головой. Встречает руку Цзинь Гуанъяо, но отклоняет чуть в сторону. Их пальцы разжимаются одновременно, и лента падает из отведенной, неловко отставленной руки ко всей прочей одежде, блеснув напоследок серебряной кромкой облаков.

— Не сейчас, — говорит Лань Сичэнь тихо. — Если я отбросил всё, что связывало, то эту ночь хотел бы так и окончить.

Это не вопрос. Так можно было бы говорить о форме облаков или очертаниях гор: о том, что таково, как есть.

Цзинь Гуанъяо не знает, что сказать в ответ, — действительно не знает сейчас, а не притворяется, потому что...

А потому просто наклоняется навстречу Лань Сичэню и целует его. И еще раз. Неглубокие, медленные, с открытым ртом поцелуи. Это головокружительно — иметь возможность целовать вот так, касаться пальцами. Еще несколько часов — это его реальность, и он не откажется от нее раньше срока.

— Ты останешься? — Цзинь Гуанъяо наполовину спрашивает, наполовину утверждает, удерживаясь на самой грани интонации.

— В Башне Кои? — спрашивает Лань Сичэнь почти обычным тоном, как если бы они разговаривали при уходящем свете дня и Цзинь Гуанъяо собирался проводить его к гостевым покоям, обставленным в тонах горной синевы.

Цзинь Гуанъяо улыбается.
— Здесь. В этой комнате.

Лань Сичэнь молча наклоняет голову, прикрывает глаза. Жест отчего-то наводит на мысль об ожидании удара — тревожным эхом, хотя кто бы посмел так с Лань Сичэнем?.. Цзинь Гуанъяо касается его плеча кончиками пальцев. Лань Сичэнь... ждет его разрешения? Принимает приказ?
Цзинь Гуанъяо в ответ сдвигает руку. Его ладонь снова лежит над сердцем Лань Сичэня. Остается чуть согнуть пальцы — хотя не впиться, нет. Закрыть, обхватить надежно.

— Хорошо, — шепчет он. — Хорошо. — Он проглатывает обращение, хотя в этом одном (в двух слогах, «эргэ») всегда будет больше, чем просто имя, полное или нежное. Больше, чем что угодно иное: на что он имеет право или не имеет совсем.

...Они лежат рядом, лицом к лицу, и это похоже и непохоже на то, как им приходилось делить постель в путешествиях — неофициальных, наполовину инкогнито. (Только тогда, конечно, Лань Сичэнь не гладил его открытую шею, будто рассеянно; а он сам не впитывал чужое тепло вот так — кожей к коже.)

Но в остальном это вполне знакомо. Включая и разговор, который они с Лань Сичэнем ведут вполголоса: об интересах орденов, о течениях заклинательского мира.

— Настало время, когда я могу вернуть тебе долг, — говорит Лань Сичэнь.

Цзинь Гуанъяо помнит то время. Безумие, охватившее Лань Ванцзи после событий в Безночном Городе, хорошо отпечаталось в воображении меньших кланов. Понадобилась определенная доля усилий — которых не мог, по понятным причинам, прилагать Лань Сичэнь, как лицо заинтересованное, — чтобы изгладить этот след и очистить репутацию ордена Лань.

Интересно, поклялся ли Лань Ванцзи все же связать жизнь со своим обреченным, или нет? В конце концов, как бы эгоистичен ни был Цзинь Гуанъяо, клан Лань — одна из опор мира заклинателей. Необходимо учитывать варианты. Но об этом можно будет подумать позже.

— Вопросы, о которых ты упоминал… — продолжает Лань Сичэнь, — и вправду могут возникнуть. Даже если многие другие сочтут, что орден Цзинь был вправе мстить.

Кто-то иной просто позволил бы тому, прерванному разговору вовсе улетучиться из памяти: после смутного и горячего, безмолвного общения тел. Но Лань Сичэнь не забывает о своих обязательствах, пускай его память и не настолько необычайна, как у самого Цзинь Гуанъяо.

И Цзинь Гуанъяо не спорит. Злые языки могут представить в скверном свете любое событие и начинание, даже не имея доказательств, просто в пику ему.

— Я сам смогу справиться с ними.

— У тебя еще есть… иные заботы.

Да. Ребенок — не взрослый, но он был всё-таки старшим сыном главы ордена, и это значит...

— И необходимость поддержать молодую госпожу Цзинь в ее утрате. — Голос Лань Сичэня тих, едва слышен. — Здесь никто, кроме тебя...

Цзинь Гуанъяо кладет Лань Сичэню пальцы на губы, качает головой. Сичэнь не должен чувствовать себя перед ней виноватым. Лань Сичэнь убирает его пальцы, осторожно, и след от его дыхания почти напоминает еще один поцелуй.

— Кому отойдут земли уничтоженного клана? — спрашивает за этим Лань Сичэнь после ещё нескольких мгновений молчания. Этот вопрос был бы обычен, если бы только Лань Сичэнь не спрашивал это, положив ладонь на обнаженный локоть Цзинь Гуанъяо.

Готового ответа у Цзинь Гуанъяо нет. Он задумывается прямо сейчас — это отсутствие ответа снимет подозрения, верно?.. — и только потом говорит:
— Орден Цзинь мог бы претендовать на эти земли как на компенсацию. — Осторожный вдох. — Но это само по себе вызовет круги по воде. — Еще один вздох, пропитанный сожалением, почти искренним.

— Если бы кто-то, связанный родством, получил эти земли — а уже потом, спустя год или около, передал их ордену Цзинь... — раздумчиво произносит Лань Сичэнь.

— Да, это хорошее решение.

Цзинь Гуанъяо, не медля, вслух начинает вспоминать, кто с кем в родстве и свойстве — перекатывает на языке имена.

Лань Сичэнь смотрит на него, положив под щеку ладонь.

— Меня всегда восхищало это в тебе, — говорит он, словно речь о картине известного художника, достойной любования, — эта особенность.

— В этом нет ничего невероятного, — говорит Цзинь Гуанъяо негромко; не потому, что в самом деле так думает, а потому что привык преуменьшать — вопреки очевидности, как преуменьшал почти все. Например, свою музыкальную подготовку, когда Лань Сичэнь учил его ради Не Минцзюэ. Ему хотелось бы думать, что при этом воспоминании ничего не меняется у него на лице — хотя в полумраке и в своем настроении Лань Сичэнь вряд ли что-то бы заподозрил.

— И надежнее будет обратиться к архивным записям, — продолжает Цзинь Гуанъяо. Так удобнее, даже если память не подводит сама по себе.

— У моего ордена также обширные архивы. Может быть, — медленно говорит Лань Сичэнь, – я мог бы обрисовать тем, кого ты выберешь, дополнительные перспективы.

— Хорошо, — кивает Цзинь Гуанъяо. — Но уже потом. Завтра.

— Да, — с усилием, будто обрывая себя, эхом выдыхает Лань Сичэнь. — Завтра.

На этом вздохе Цзинь Гуанъяо берет его руку, накрывает своей.

— Спи. Тебе нужно будет еще возвращаться в Гусу, — говорит он мягко.

— Напротив, — возражает Лань Сичэнь. — Я могу посетить одну из семей, которые ты упоминал. У них есть сын, который мог бы в ближайшее время отправиться на обучение в Облачные Глубины.

Намек достаточно прозрачен, чтобы не нуждаться в дополнительных пояснениях.

— От этого меняется мало что, — замечает Цзинь Гуанъяо с улыбкой в голосе. — Направление пути, верно. Но вряд ли время. Может быть даже... так тебе нужно будет отправляться раньше. — Он произносит это чуть удивленно, чуть вопросительно.

— Ты умеешь быть убедительным.

— Только забочусь о тебе.

Сон, в конце концов, тоже неплохо изгоняет лишние мысли — и лишнюю вину.

Лань Сичэнь обнимает его со спины, зарывается лицом в волосы. Они лежат затем в тишине, дыхание Лань Сичэня быстро становится из просто ровного размеренным дыханием спящего. Когда он засыпает по-настоящему, то быстро возвращается к привычной для себя позе сна: на спине, со сложенными руками. Привычка, как говорят, вторая натура; собственный опыт Цзинь Гуанъяо подтверждал это.

Цзинь Гуанъяо вздыхает со смешанным чувством. Объятие было слишком жарким, пожалуй. Слишком стесняло дыхание. Теперь он поводит плечами, поворачивается на противоположный бок — так, как удобнее самому, но притом осторожно, чтобы не потревожить.

На самом деле, сна ему требовалось немного: привычка с детства. И это помогало держать мысли отточенными, настороже.

Однако сейчас он смотрит на Лань Сичэня, считая удары сердца, и думает, что давно не видел его вот так. С тех самых времён войны – тогда он тоже был без ленты, слишком приметной, слишком явно выдающей не просто кого-то из Лань, но одного из правящей семьи.

Отблеск воспоминания лежит на лице Лань Сичэня – как будто отблеск иной судьбы, к которой они только на эту ночь оказались причастны.

Хотя все «если бы», как хорошо известно Цзинь Гуанъяо, просто еще одна форма лжи.


***

Они прощаются следующим утром у спуска с лестницы (той самой, к которой Цзинь Гуанъяо никогда больше не поворачивается спиной). Дует ветер, несильный, но постоянный.

Башня Кои тиха, как припорошенная вполне настоящим — не кипенно-цветочным — снегом.

Цзинь Гуанъяо бледен, напряженную спину держит с усилием — что показалось бы естественным всякому постороннему. Лань Сичэнь безупречен, как всегда.

(Цзинь Гуанъяо сам помог ему расчесать волосы этим утром. Помог закрепить ленту ровно и уложить свободные концы — не спрашивая разрешения словами, взяв в этом пример с самого Лань Сичэня. И верно — в ответ получил вздох и никаких возражений. Чуть виноватая эта улыбка всегда давалась Цзинь Гуанъяо, и если он в самом деле чувствовал малую толику смутной вины, когда использовал этот прием на Лань Сичэне, то что же.)

Лань Сичэнь на прощание еще раз целует его ладонь — теперь только одними губами, невесомое прикосновение, как будто от ветра. Рядом нет никого, но Цзинь Гуанъяо все равно давит в себе порыв оглянуться.

— Я вернусь сюда на обратном пути, — обещает Лань Сичэнь.

— Я всегда рад принимать тебя в своем доме, — отвечает, подстраиваясь музыкальным эхом под его тон, Цзинь Гуанъяо. — Это не изменится никогда.

Он поднимает к лицу ладонь, смотрит — как если бы оставался отпечаток — и медленно подносит к собственным губам, вбирая этот невидимый след.

Так, чтобы Лань Сичэнь не смог не увидеть — когда оглянется последний раз, прежде чем отправить меч в воздух (как ему свойственно — как Цзинь Гуанъяо запомнил еще давно, а потому никогда не поворачивается спиной после их прощаний, пока бело-серебряная точка не пропадет в небе).

Кажется или нет — но глаза Лань Сичэня чуть расширяются, когда он ловит этот жест, и едва уловимо сбивается равновесие — которого он, будучи тем, кто есть, разумеется, не теряет.

Должно быть, в том, как Цзинь Гуанъяо провожает второго старшего брата теперь, ничего особенно не изменилось: тот же взгляд ввысь, до тех пор, пока фигура заклинателя на мече не истает в утреннем небе.

Удачно: привычный ритуал не нарушен, никто не сможет ничего заподозрить.

Цзинь Гуанъяо еще немного стоит, запрокинув голову. Улыбка — та из их множества, которую он бережет только для Лань Сичэня, — сходит с губ, будто снесенная ветром: вслед и вверх.

Он надеется, что Лань Сичэнь понял.

Если тот захочет повторения, Цзинь Гуанъяо не станет возражать. Теперь он знает, к чему стоит быть готовым.

В следующий раз должно получиться лучше.
цитировать