Гарри Поттер;количество слов: 3051
автор: two-three

Я был – дракон

саммари: Малфой хочет Поттера, Поттер думает, что хочет быть как все.
предупреждения: POV 1st person

Я был – дракон.


Охраняющий никому более не нужное сокровище, разрушенную башню некогда величественных, исполненных высокого смысла слов. Фамильная честь. Долг. Наследие.


Больше не было ни Мэнора, ни отца и матери, фамильные портреты сгорели в очистительном огне Нового времени, и в маленькой квартирке на Олд-Комптон-стрит не было места для громких слов. Была прозаичная служба в Министерстве; с восьми до четырех, с понедельника по пятницу, обязательный отчет в последнюю пятницу месяца, и, сталкиваясь в плохо освещенных коридорах Министерства со Спасителем-всея-Британии, как всякий клерк на низшей должности, почтительно опускать глаза в пол.


Поднятый на знамена Победы, олицетворяющий справедливое возмездие! Мне хотелось думать, что он, будто разъяренный лев, сражался за меня в суде, когда тяжелые ледяные цепи удерживали меня на глазах у распаленной истерическим любопытством толпы: спешите видеть, дамы и господа, юный Пожиратель смерти, воплощение порока!


В конце концов, для чего ещё нужны символы, если не для веры, когда не осталось ничего другого?


В тот день я вышел из Визенгамота свободным от всего; приговор отцу и матери привели в исполнение незамедлительно, счета в Гринготтсе истребовали в качестве «репараций», компенсации за преступления войны. Голодные победители жаждали искупления; жаждали покаяния и возмездия. Дипломатичной «компенсации» было мало: Мэнор, оцепленный двумя кольцами бравых Авроров, горел – в назидание потомкам, в очистительном огне Нового времени, и скрип перьев журналистов сливался в немелодичную оргию.


У меня ничего не осталось, кроме свободы быть собой – и веры, нелепой почти по-детски веры в то, что хотя бы Поттера, это олицетворение справедливости и Новой Счастливой эпохи, они не сломают. На его аврорской мантии нашивки сияли победным золотом, он улыбался – щедро, уверенно, как улыбаются только победители. Позировал на публику, создавая образ выстраданного, отвоеванного и потому самого лучшего счастья, рядом – обязательные друзья, с легкой руки газетчиков окончательно крещенные в «золотое трио», ослепляющий свет вспышек колдокамер и блеск триумфальной ало-золотой гриффиндорской символики.


И, разумеется, как всякий жадный до золота дракон, я захотел его – себе.


***


Я был достаточно умен, чтобы держать свое желание на цепи. Как всякий клерк на низшей должности, старательно опускал глаза в пол, сталкиваясь с Поттером в коридорах Министерства. Как будто волею судьбы нас постоянно сталкивало друг с другом: почему-то только с ним эти коридоры становились настолько тесными, что не было никакой возможности разойтись – и мы из раза в раз сталкивались плечами, желая друг другу великолепного утра. Раз из раза меня выносило течением, водоворотом черных мантий на алый с золотом мундир – в Каминном зале, в Архивах, под аккомпанемент добродушных шуточек «Следишь за мной, Малфой?» и столь же добродушных улыбок.


Он был щедр на эти открытые, искренние улыбки и жил вот так же – искренне и открыто, у всех на виду, и толпа любила его, как любят только Победителей. Каждый мой день начинался с очередного разворота в «Пророке»: Поттер с друзьями, Поттер с Джиневрой, Поттер в окружении восторженных детей на выходе из магазина Фортескью, Поттер вновь под руку с Джиневрой, и тонкий фарфор кофейной чашки трескался у меня в руке. Поттер, Поттер, зачем ты с ней, разве ты не видишь, разве ты не понимаешь, что ты несчастлив, что толпа разорвет тебя, стоит только отступиться от желанного образа Спасителя-всея-Британии?


Горькая ирония заключалась в том, что Поттер был несчастлив только в глазах смотрящего, в моих ослепших от вожделения глазах. Реальный Поттер был до неприличия, до отвращения, до слащавой приторности счастлив в своем банальном счастье с Джиневрой, и от увитого плющом палисадника его, казалось, отделяла всего пара шагов. Он был образцово-показательно благополучен, его наверняка ставили в пример расшалившимся детям и потерянным молодым людям – как образчик гребаной добродетели и высокой морали.


Пока однажды утром очередной разворот «Пророка» не встретил меня кричащим, на две полосы, заголовком о «разрыве века».


***


Они сожгли Мэнор, стерли имя Малфоев из истории счетов Гринготтса, но им стоило выпустить мне кровь, чтобы по-настоящему, наверняка сделать меня всего лишь одним из. Старый дом на Гриммо, 12 и Вальбурга сразу же признали меня за то, кто я был: кровь Блэков, пусть и изрядно разбавленная, на этот раз сослужила мне хорошую службу. Много после я никак не мог забыть, как впервые вошел в полутемную гостиную дома на Гриммо, 12, и увидел вместо Поттера – кадавр.


Когда он перестал появляться в Министерстве, а первые полосы газет наперебой заговорили о том, что Герой покинул Великобританию и отправился в Новый свет залечивать сердечные раны, я не тревожился. Я был, наверное, даже рад – вдвоем со своей одержимостью я мечтал о том, как он вернется однажды, как вновь столкнется со мной в узких коридорах Министерства, и вот тогда, быть может…


Я всё время воскрешал в памяти его добродушную улыбку, прямой и честный взгляд, насмешливо приподнятые брови – и жил этими воспоминаниями, моя одержимость питалась ими. То, что я видел перед собою сейчас, не было Поттером; кадавр, оживший мертвец, грязное, вусмерть пьяное существо подняло на меня тусклые глаза и едва слышно прохрипело мое имя.


Когда цепи приковали мои руки к ручкам кресла в зале суда, когда сотни глаз впивались в мое лицо, пока зачитывался приговор – я чувствовал липкий ужас, грызущий, подобно червю, мое обледеневшее нутро. Я не вспоминал об этом чувстве много лет, оно не являлось мне в кошмарах – и вот сейчас набросилось на меня наяву. Поттер… Поттер не мог быть вот таким, не мог просто взять и перестать быть Поттером, благополучным, до отвращения счастливым и раздражающе уверенным в себе Поттером.


И тогда я потребовал от него, чтобы он перестал. Потому что он выше этого, он больше этого, он должен быть больше, чем просто человек, раздавленный каким-то нелепым, банальным разрывом; он – символ, он – Герой, и он просто не может быть слабым. Кажется, я орал на него, сыпал ругательствами, как пьяный матрос, которому отдавили ногу в кабацкой драке. Как будто он был мне что-то должен, как будто у меня были все права требовать, чтобы Поттер и дальше соответствовал своему почетному званию Спасителя-всея-Британии; потому что символ обязан оставаться символом, даже когда больше ничего не осталось.


Он посмотрел на меня шальными, почти трезвыми глазами – и вдруг рассмеялся как безумец. Сквозь хриплое карканье, которое лишь с натяжкой можно было назвать смехом, он с трудом проговорил, что я-де совсем чокнутый. На мой вкус, к окончательному помешательству он тогда был намного ближе, чем я – но облегчение вдруг обрушилось на меня, погребло под собой беспощадной лавиной, и я, сам не зная, почему, рассмеялся тоже. Мы сидели на грязном полу холодной гостиной на Гриммо, 12, и хохотали, как два безумца.


В тот момент я увидел его впервые по-настоящему; увидел его – человека, не символ, поднятый на знамена Нового мира, лишившимся всякой победной позолоты и оттого еще более ценным, ведь таким – не символом, но человеком – его видели лишь единицы. Моя одержимость ликовала внутри: теперь, когда нет Джиневры, когда весь мир потерял его, отпустил в Новый свет залечивать сердечные раны, уверовав в газетные заголовки – я буду рядом, и он будет нуждаться во мне, и он станет – мой.


***


Новая роль оказалась посильной ношей, и я упивался ею. Спасти Спасителя – я видел в этом какой-то особенно ироничный смысл. Тем более, что особого подвига или непосильного труда от меня ни в коем случае не требовалось: оказалось, что Поттеру было просто достаточно, чтобы кто-то был рядом. Чтобы я был рядом – не кто-то ещё; по крайней мере, именно в это мне хотелось верить. Однажды я попытался спросить, что сталось с его друзьями, почему никто не ломится в заговорённый от всех камин – но получил в ответ лишь раздраженно-мрачную гримасу. С тех пор ничто не нарушало нашей иллюзии на двоих, нашего кокона в пространстве; были только я, он – и много огневиски под треск обычного, не магического пламени.


К концу седьмого дня вокруг камина выстроилась целая батарея пустых бутылок, которую Поттер запрещал убирать из неясного мне чувства внутреннего протеста – а я знал, кажется, всего его немудреные мечты во всех их вариациях. Увитый плющом палисадник двухэтажного домика в Сомерсете. Трое детей – два сына и дочь, – которые всенепременно, обязательно попадут на Гриффиндор и которых он лично научит летать на метле. Рождество в семейном кругу, обязательно с подарками и визитами любимых друзей; и, чем черт не шутит, может быть даже кошка или собака – к этому моменту Поттер обычно бывал так беспробудно пьян, что у него заплетался язык, и он никак не мог выговорить придуманную кличку.


Пьяная исповедь об увитом плющом палисаднике повторялась от вечера к вечеру, и я слушал, не зная, как собирать такого Поттера из осколков. Как помочь человеку, который, кажется, всё свое вымышленное счастье поставил на то, что никогда не смог бы удержать? Не стал же бы я всерьез помогать ему вернуть упорхнувшую на другой конец света в поисках лучшей жизни и самой себя Джиневру?


«Я так хотел быть нормальным», – всё повторял и повторял он мне.


«Я так хотел быть как все».


Один Мерлин знает, какого труда мне тогда стоило удержаться от смеха – настолько нелепой мне показалась эта надежда, настолько банальной была эта мечта об увитом плющом палисаднике благополучного двухэтажного домика; ведь он всегда был не – нормальным. Не – таким как все. Не – заурядным. Избранным. И пусть это раздражало меня до искр в глазах, до зубовного скрежета – глупо было отрицать давно свершившийся, давно ставший непреложным факт. Ничего нормального в Поттере – с его криво сидящими на носу очками, с выражением усталого удивления на лице – не было и быть не могло с самого начала. Я смотрел на него – такого – и никак не мог понять, почему он не видит этого, почему – не понимает: ведь ему предначертано было быть не таким, как все. Много лет назад я сказал бы – лучше, чем все. Много лет назад я действительно так и думал – а в ответ получил воспоминания о неслучившемся рукопожатии и много-много попыток досадить; доказать; добиться, чтобы он смотрел на меня так, как смотрел – вот сейчас.


Я сказал ему, что увитый плющом палисадник – это банально и пошло. Я сказал ему: целься выше, Поттер. Я наклонился и прошептал ему прямо в губы так, чтобы он точно меня услышал, касаясь лбом его лба там, где по-прежнему оставался шрам, перечеркивающий всякую надежду на его нормальность – что он в своей не-нормальности куда нормальней, чем подавляющее большинство тех кого я знал.


И тогда он меня поцеловал.


Он целовал меня с неловкой жадностью девственника, в руки которого нечаянно попал запретный плод. Я чувствовал, как его потные дрожащие руки слепо шарят по моему телу, и мне было смешно и немного противно – теперь, когда я наконец-то понял, о какой ненормальности он говорил все это время. Герои всея Британии оказался недостаточно героем, чтобы принять свою суть – предпочел по-геройски спрятаться за увитым плющом палисадником и спиною Джиневры.


Все мои детские желания что-то доказать мальчишке, который отказался протянуть мне руку; все мое разочарование, влечение, одержимость соединились в этом человеке, бегущем от самого себя в безопасных стенах темной гостиной старого дома.


И, господи, я никого так не хотел.


Я знал, знал, что это неправильно – даже в тот момент, в тумане алкоголя и вожделения я отдавал себе в этом отчет, но я так долго этого ждал, так долго представлял, как это будет, что не имел сил отказаться. Я кусал его губы и разрешал себе последнюю – точно последнюю! – дурную, неправильную затею. Прижимал его ближе, чтобы почувствовать его всем собою, седлал его бедра и приподнимал подбородок – посмотри на меня, посмотри, не закрывай глаза, я сделаю так, что ты обо всем забудешь, я сделаю так хорошо, как никто никогда до меня не делал. Горячее дыхание подгоняло мои пальцы, и Поттер был безумно красив и так безумен подо мной – с жадным голодом в глазах и припухшими губами.


Я наклонялся вперед, чувствуя вожделенное горячее тело под собою, и признавался бессвязно, как хочу его, как долго этого ждал, как долго хотел, как мечтал об этом – о том, чтобы оказаться здесь, с ним, и Поттер закрывал глаза, позволяя, раскрываясь для меня.


***


Я аппарировал из остывшей постели Поттера рано утром, пока он ещё спал. Аппарировал трусливо и как можно более незаметно, не трогая пыльных портьер, чтобы впустить немного слабого зимнего утреннего солнца, не оглядываясь на Поттера – сбывшуюся пьяную мечту, до отвратительности трогательно посапывающего в подушку. В сонном забытьи он был безмятежно-счастлив, и мне стало противно от банальности, заурядности произошедшего.


Спасти Спасителя оказалось до смешного просто.


Нужно было просто под него лечь.


В тесной маленькой квартирке на Олд-Комптон-стрит я растворил скрипучие старые окна, впустил солнечный свет и чистый морозный воздух, так, чтобы не было ни пыли, ни запаха, ничего, что напоминало бы мне о тёмной гостиной на Гриммо, 12. Долго принимал душ, словно пытаясь стереть с себя липкую грязь и мерзость недельной попойки, вчерашние следы жадных, неловких пальцев – вода остыла, и вместе с ней стылый холод надежно угнездился у меня внутри. Я наконец-то был холоден и чист – выполоскан, выхолощен, избавлен от эмоций; мне не нужны были эти эмоции, затягивающие, будто в омут, эмоции Поттера – клубок из ненависти к себе, бегства от самого себя, отрицания и отчаянных попыток «быть нормальным». Сероватый зимний рассвет сделал всё проще; чище, очевидней. Моя жажда Поттера трансформировалась в глухую тоску – потому что теперь, протрезвев, я в полной степени осознавал всю неправильность происходящего. Знал наверняка, что будет дальше, и это знание заранее казалось мне уродливым; отвратительным.


Спаситель-всея-Британии не может себе позволить опорочить уже созданный безупречный образ; он вернется однажды – с якобы залеченными сердечными ранами прямиком из Нового света в Аврорат, упрямо вскинет подбородок, широко улыбнется восторженной публике и продолжит служить непорочным символом.


Он будет ненавидеть себя – за закрытыми дверями, он будет по-прежнему мечтать о том, чтобы «стать нормальным», видеть в пьяных грезах проклятый увитый плющом палисадник проклятого двухэтажного домика. Он будет исследовать свою порочную склонность – будут сомнительные мальчики в сомнительных магловских клубах, пока однажды в одном из таких клубов его не застанет очередная Рита Скитер. И тогда – снова скандал, снова громкие заголовки, снова загнанная ярость в глазах Поттера и осуждение, осуждение, осуждение; возможно, где-то посреди всех этих перипетий было уготовано место и мне – но я не хотел принимать в этой вакханалии никакого участия.


***


Стук в дверь застал меня врасплох – так, что сердце замерло на мгновенье, а потом испуганно застучало в груди. Камина в магловском комплексе апартаментов не было и быть не могло, тех, кого можно было бы назвать желанным гостем, в моей жизни давно не осталось – и здравый смысл подсказывал, что нежданный стук в дверь принесет с собой только неприятности.


Неприятности вполне конкретного толка: Поттер, опухший от сна и алкоголя, но явно постаравшийся привести себя в порядок, стоял у меня на пороге.


Мне пришлось на секунду закрыть глаза, чтобы справиться с внезапно помутившимся зрением – и убедиться, что это не затейливая иллюзия; после недели в обществе Поттера и алкоголя, после всего того, что произошло между нами минувшей ночью, никто не осудил бы меня за некоторое недоверие к реальности.


– Тебя оказалось не так уж просто найти, – он обезоруживающе улыбнулся. – Позволишь пройти?


Наверное, в итоге именно вот эта старательная вежливость заставила меня поверить в то, что Поттер действительно обнаружился у меня на пороге; только он мог – вот так: говорить что-то старательно-вежливо, что ему совершенно не шло, и одновременно выглядеть при этом обескураженно-очаровательным.


– Ты аппарировал и меня не разбудил даже, – Поттер, сделав едва ли несколько шагов, развернулся ко мне и скрестил на груди руки. Кажется, он всерьез вознамерился… что? Выяснять со мной какие-то несостоявшиеся отношения? Мне вдруг стало смешно – в этом нелепом порыве был весь Поттер, и, кажется, эту его черту не были способны сломать никакие перенесенные осознания «ненормальности». – …Испугался, Малфой?


Поттер, Поттер, что ты несешь. Тебе ведь не восемнадцать и даже не двадцать восемь, ты же должен понимать, что ничего серьезного у нас не может быть, быть не могло и не будет – все временные конструкты против нас вместе с жадным вниманием истеричной толпы, гребаный ты Герой. Что я мог сказать ему в тот момент? Прости меня, Поттер, я умудрился в очередной раз в тебе ошибиться, когда подумал, что ты предпочтешь и дальше вариться в собственной ненависти? Я умудрился в очередной раз ошибиться в себе, когда подумал, что мне будет достаточно одной только ночи, что я смогу поставить галочку «было» и перевернуть страницу?


Не так уж много у меня осталось, чтобы не дорожить чем-то, о чем я думал, мечтал, вожделел так много лет; но я был – юный Пожиратель смерти, дамы и господа, воплощение порока, спешите видеть! – у меня не было ни унции той безрассудной смелости, которая, мне казалось, всегда составляла саму суть Поттера. По крайней мере, до того дня, когда я непрошенным заявился на Гриммо, 12, решив отчего-то, что Спасителю нужно спасение.


И вот – сталкиваясь плечами в узких коридорах Министерства, сидя на холодном полу Гриммо, 12, и хохоча как безумцы, мешая огневиски с пьяными исповедями о сокровенном – мы оказались здесь.


Поттер стоял совсем рядом и в неверном свете зимнего солнца выглядел – хуже некуда: под глазами залегли тени, лицо было серым, глаза – запавшими, но смотрел он упрямо и остро, будто бы и не пил неделю беспробудно. Из моей головы, кажется, полностью вымело все мысли; я просто смотрел на него в ответ – смотрел и, Мордред бы все побрал, просто не мог насмотреться. Кажется, Поттер что-то такое понял по моему затянувшемуся молчанию, потому что вдруг бросил отрывисто, зло:


 – Что, думал, просто притворимся, что ничего не случилось?


И как бы я хотел сказать ему прямо: ни о чем я не думал, Поттер, не мог думать с того самого момента, как вернулся в эту тесную комнатушку на Олд-Комптон-стрит, потому что все вероятности, все возможные будущие судьбы казались мне одинаково, беспросветно паршивыми – без тебя. Но я в очередной раз промолчал – в полной мере отдавая себе отчет, что это всё сильнее походило на молчаливое бегство, – и тогда Поттер, досадливо мотнув головой, взял меня за руку. Как какой-то школьник, он всерьез держал меня за руку и смотрел так, что у меня никогда не хватило бы духа зло пошутить над этим дурацким, в общем-то, жестом.


– Я не буду больше убегать, и ты не убегай тоже.


И это прозвучало, как обещание.


***


Я был – дракон.


Обернувшийся кольцами вокруг своего личного золота, охраняющий свое самое ценное сокровище; я смотрел на спящего Поттера – поджатые губы, затрепетавшие от упавшего на лицо солнечного луча ресницы, – и мне казалось, что нет ничего красивее на свете. Я не знал и не мог даже предположить в тот момент, как всё будет дальше – хватит ли у него сил снова стать Спасителем-всея-Британии, бесстрашным символом, и противостоять той своре, что наверняка набросится на него, стоит ему только отступиться от желанного образа. Будет ли в моем личном будущем проклятый увитый плющом палисадник проклятого двухэтажного домика в Сомерсете. Будут ли там чьи-то два сына и дочь – только Слизерин, в крайнем случае – Когтевран, но никакого Гриффиндора! Будет ли это собака с труднопроизносимой кличкой, или, может быть, ласковый книззл, будут ли кричащие заголовки и грязь, грязь, грязь на газетных передовицах, через которую мы обязательно пройдем вместе…


Но Поттер открыл глаза и улыбнулся мне сонно –


и я поверил.


 


 


Bacca2021.10.05 23:14
Очень красивый текст. Спасибо за дракона и просто спасибо за ОТП
two-three2021.10.07 16:39
Bacca, спасибо! формат для меня абсолютно экспериментальный, раньше я ничего такого не писала, поэтому особенно приятны ваши слова!
цитировать