Переводы 3-15К;количество слов: 5305

Красивое приземление

саммари: “Это ты виноват. Из-за тебя я чувствую это. Моей жизни было недостаточно? Тебе и сердце мое нужно?”

Леви дал сыворотку Эрвину, и теперь ему приходится решать, как с этим жить.
автор оригинала: calacreda
название оригинала: Stick The Landing
Когда он вернулся с одной рукой, все прошло тихо. Его куда-то отвезли, там прижгли ошметки плоти, свисавшие с обрубленного плеча, залили культю спиртом и снова сшили вместе. Леви не видел его, пока рану не очистили и не перевязали, и даже не знал, был ли Эрвин в сознании в момент операции. Было множество других хлопот и дел, требовавших его внимания. Так прошло несколько дней, и когда Леви пришел к Эрвину, тот уже сидел в постели, обсуждая с Пиксисом стратегию на будущее. Он потерял руку, но не жизнь — а это, по сути, единственное заботило Леви. Они приспособились, притерлись и больше не поднимали эту тему.

Годами он видел, как его товарищи теряют части своих тел. Он к этому привык. Они живут дальше.

Сейчас он пялится. Пустой рукав рубашки, обратный салют, смазанная подпись — по большому счету всё это не имело никакого значения. Но теперь рука снова на месте, и он не может перестать смотреть на нее.

Днём у них встреча с Премьером, Пиксисом и Королевой. Все сколько-нибудь значимые люди, живущие в Стенах, собрались в зале суда. Им предстоит обсудить то, что они нашли в подвале, и решить, что делать теперь, когда они знают правду. Стены расступаются, и мир раскрывается перед Леви. Он думает, как далеко он забрался и насколько дальше еще предстоит зайти.

Леви гадает, что Эрен сделает, когда они встретятся. Гадает, исполнит ли Эрен хоть один его приказ.

Рука дергается под его пристальным взглядом. Сильная, первозданно целая, знающая. Леви раздумывает, каково это — иметь столько нетронутой кожи. Он пялится так долго и так пристально, что почти убеждает себя, будто видит, как в жилах на запястье бьется пульс.

— Как Ханджи? — Спрашивает Эрвин. У него низкий и хриплый голос. Это последнее утро, когда он обязан оставаться в постели. Сидя в ней с ровной спиной, он выглядит почти идеально. Его кишки размололо, грудную клетку разломало. Его тело разорвали и высушили, а сейчас он даже уставшим не выглядит. Кроме разве что глаз, но если не приглядываться, то будет простительно решить, что он полностью здоров.

— Чувствует опустошенность, но держится, — ровно сообщает Леви. — Сидит в лаборатории с нашего возвращения. Кажется, без сна до сих пор.

Эрвин наклоняет голову — возможно, кивает? В груди Леви — зияющая пустота. Давно знакомое ему ощущение — но ему кажется, будто он не стоит на краю, как обычно, а падает вниз.

— А твой отряд?

Леви отрывает взгляд от руки и смотрит Эрвину в глаза. Усталые глаза. Глубоко посаженные, с морщинками вокруг, синие в цвет неба. Присущий им голод подавлен, а концентрация сбита. В них мерещится поставленная точка.

— Не знаю. Я их не видел. Полагаю, сейчас они ненавидят меня больше, чем Брауна и Гувера.

Эрвин не отвечает, не пытается успокоить или утешить его, и Леви за это благодарен. Эрвин знает, что не стоит тратить время на попытки унять чувство вины. Он знает, что Леви воспримет пустую болтовню как оскорбление: они оба знают, что он совершил и во что это им обошлось.

— По крайней мере, мне будет несложно обосновать свои действия для командования. Полагаю, королева может меня казнить — он был и ее другом.

— Субординация должна соблюдаться, — Эрвин говорит не так убежденно, как обычно. У Леви внутри все обрывается. Если Эрвин будет отдаваться делу хоть на каплю меньше своих сил, чем до экспедиции, то все было напрасно. Безжалостный и гениальный — он нужен всем именно таким. Сражения выигрываются сталью, а не цветами. Результат важнее сострадания. Как будто Леви поверит, что Эрвин равнодушен. Как будто Леви не знал, что Армин Арлерт мог быть жесток.

— Думаешь, мне придется отстаивать свою правоту?

— Нет. Я надеюсь, что после всего моему мнению они доверяют. А я — доверяю твоему.

Эрвин опускает взгляд на свою новую руку, и Леви тоже смотрит.

— Субординация, — повторяет Эрвин себе под нос, следя за тем, как натягивается на костяшках кожа, когда он сгибает пальцы.

— Ты в порядке? — спрашивает Леви. Опять. Он спросил всего дважды, а кажется, будто в два раза больше, чем сделал бы обычно. Вопрос кажется неестественным, обнажающим душу, словно в Леви осталось нечто уязвимое к бестактным расспросам, нечто способное выдать его тайны.

Эрвин кивает.

— Я только привык... — Он поднимает руку и трогает предплечье так, будто ему любопытно. — А теперь мне нужно снова приспособиться.

Леви сглатывает, сжимает зубы, хмурится, неохотно отводит взгляд от Эрвина и смотрит в окно, но улица занимает его не настолько, чтобы удержать от вопроса.

— Каково это?

— Хм?

— Сила. Сыворотка. Каково это? Ты чувствуешь разницу? — Он обращается к окну. Со стороны Эрвина доносится шорох простыней.

— Да.

— И как же?

— Поначалу — я был будто пьян. Я был не в себе, в крови кипела безрассудная жажда драки — доказать, что все еще на что-то способен. Потом она остыла, улеглась до покалывания, будто перед грозой. И я... — Он замолкает.

— И?.. — Приподняв бровь, Леви поворачивается к нему.

— Затем эта энергия пропала, а я был опустошен. Мне снилось... Полагаю, я видел воспоминания остальных. Я видел падение Стены Мария с высоты шестидесяти метров. Я чувствовал запах пороха. Вокруг была моя собственная кровь. Я слышал крики. Это... напугало меня. Тогда — мне стало страшно.

Страшно?! Разве Леви хоть раз видел, чтобы Эрвину было страшно? Хоть один раз? Но Леви по силам представить, как сдавший Эрвин, путаясь в простынях, отращивает руку, до смерти напуганный миром из своих кошмаров. Эрвин Смит, надежда человечества, посвятивший борьбе свое сердце и свою душу, теперь уже не совсем человек, лежит, съежившись от страха перед силой богов, струящейся по его жилам.

Самая суть того, с чем они боролись, теперь живет в нем. Титан и человек поддерживают жизнь друг в друге. Она пульсирует между ними с огромной мощью.

— А сейчас?

— Я смирился.

— Лучше поскорее найди ей применение. Я взбесил много людей. Мы потеряли кое-кого очень для нас важного.

Необычайно важного. С огромным потенциалом. И доброго тоже, запредельно доброго даже после того, через что он прошел. Удивительно, как ему удавалось не утратить надежду даже тогда, когда ее теряли остальные. Но теперь это не имеет значения. Эрвин важнее. Одного ума мало, если не уметь его грамотно применить. Человечеству нужен Эрвин с его опытом, его стратегией, его способностью делать то, что необходимо, потому что он не запредельно добр.

Леви снова убеждает себя в этом.

— Найду.

Сейчас Леви ему верит, и беспокойство слегка развеивается. Брови Эрвина сдвинуты, он снова смотрит вперед, его новая рука сжата в кулак, голова высоко поднята. Так он чуть больше похож на самого себя.

— Как ты, Леви? — спрашивает Эрвин.

Скрипнув зубами, Леви хмурится.

— Да.

Они связаны обещанием. Оно было противоречивым, обтекаемым и запятнанным кровью, но прочно засело в сердце Леви. Они никогда не будут жалеть. Они будут двигаться дальше, делать выбор и оглядываться только в поисках силы, смелости — и чтобы напомнить самим себе, что они все еще люди. Прошлое нельзя изменить. Потери нельзя обратить. Нет смысла зацикливаться на допущенных ошибках, потому что никто не может утверждать, а было ли сделанное неверным?

Стиснув зубы, он смотрит на Эрвина и обдумывает эту мысль. Как ни странно, Эрвин смотрит в ответ так, словно все понимает.

— Похоже, тебе осталось тринадцать лет. Не вздумай сдохнуть до срока. Пока мы не скормим тебя кому-то еще.

Тринадцать лет. Это как-то неправильно. В его мыслях Эрвин вечен. В его мыслях Эрвин уже мертв. Настрой Эрвина разрывает этот порочный круг.

— Принято.

Раздается стук, и Эрвин приглашает зайти. За дверью оказывается Саша Блауз. В ней нет ее привычной энергии. Тем не менее она салютует.

— Командор. Капрал. Командир подразделения Ханджи посылает напомнить вам, что совещание состоится в Восточном зале заседаний через час. Если вы не сможете присутствовать, командор, сообщите мне, я доложу об этом командиру подразделения.

— Спасибо, рядовой, — кивает Эрвин. — Мы оба будем на месте.

Перед уходом Саша снова салютует. Она не выглядела рассерженной, но едва ли взглянула на Леви. Мысль о том, что его отряд относится к нему с презрением, вызывает укол грусти. Они хорошие ребята. Со временем он все сильнее привязывался к ним, хотя и знал, что это опасно.

— Полагаю, мне следует одеться подобающе.

— Уверен, что выдержишь?

— Даже не будь я уверен, все равно бы пошел. Нельзя допустить, чтобы они решили, будто ты отдал Колоссального титана старику.

— А разве не так?

На лице Эрвина мелькает веселье, отчего напряжение внутри Леви постепенно ослабевает. Он упрямо сглатывает.

Эрвин собирается вставать. Он выглядит как обычный человек, уязвимый, намного меньше похожий на того монстра, каким его называли последние несколько дней, пока он был прикован к постели. С ним легче быть честным, с ним легче просто... говорить, когда он вот так, на уровне глаз Леви и без своей формы. Леви понимает — что-то рвется из его груди, из его горла, и лучше времени попросить не будет.

— Ты не мог бы... на секунду задержаться? — Леви встает со стула. В вырвавшейся у него просьбе столько чувства, что она больше похожа на приказ. Мелькает мысль, что Эрвин может отказаться, но тот лишь моргает, глядя на Леви, и откидывается на спинку кровати, вопросительно склонив голову на бок.

— Мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещал.

— Продолжай, — кивает ему Эрвин.

Леви чувствует, как напрягаются его плечи, а язык покалывает.

— Пообещай, что никогда не скажешь мне, правильно ли я выбрал.

Эрвин долго смотрит на него. Такое пристальное внимание почти невыносимо, но Леви, конечно, не отводит взгляд, как и всегда. Он не боится Эрвина. Он никогда не боялся Эрвина.

— Я бы не смог, даже если бы захотел.

Твой выбор — это мой выбор, вот что он имеет в виду. У Эрвина нет права на свое мнение. Он отказался от него, когда передал шприц Леви. Доверие привычно, оно пьянит, унимает зудящее в подкорке беспокойство.

Леви кивает. Сойдет за обещание. Он может быть уверен, что Эрвин видит его насквозь, и если раньше это его возмущало, то теперь — он в этом нуждался. Если Эрвин не одобрит его выбор, Леви этого не выдержит. Если одобрит — это вскроет все то нетронутое, неизведанное, погребенное в самой основе его выбора, и вытащит на всеобщее обозрение.

Леви вспоминает тот день, когда они со Стены Мария смотрели вниз на руины Шигашины. Внизу, среди ящиков с припасами живые лежат рядом с павшими товарищами; израненные, они истекают кровью и приходят в себя, и ждут, когда очнется Эрвин, потому что без него Леви не отдавал приказ идти в подвал Эрена. Он вспоминает, с каким мертвым, опустошенным взглядом Эрен вел их к своему дому, Эрвина в прострации, молчание Ханджи, Микасу — ее едва заметно трясло от попыток не ударить Леви в спину каждый раз, как он ее подставлял. Сам подвал он почти и не помнит, только взгляд Эрвина, когда они нашли те три книги, что перевернули весь их мир. Триумф и счастье в его глазах затмевало отчаянным горем, приглушенным ужасом и желанным облегчением. Тогда Леви понял, что даже если он принял неправильное решение, он это переживет.

— Леви, ты нужен нам в грядущей битве. Теперь, когда мы понимаем, когда у нас есть свои титаны, ты — наш самый ценный ресурс. Твой выбор не должен тебя тяготить. Мы должны смотреть вперед вместе. Если будешь жалеть, будешь оступаться. Если будешь жалеть, нам всем конец.

— Я знаю, — сердито отвечает Леви, глядя мимо него.

— Прости, что взвалил на тебя такую ношу. Снова. — Он негромко смеется, хрипло и горько. — Сперва ты взял на себя тяжесть решения за мою неминуемую смерть, затем — вину за мое возвращение к жизни.

— Я сделал, что должен. Ты всегда был важнее, чем я.

— Это не так.

Он снова смотрит на Эрвина. Его широкие брови сведены. Он не утешает по доброте душевной, он говорит то, во что верит. Оба думают так друг о друге, никто не пойдет на компромисс, никаких шансов переубедить друг друга.

Когда-то Леви хотел его убить. Он поклялся, что сделает это. Что ж, похоже, он все же выполнил своё обещание. Но он никогда бы не смог убить его дважды. Старая злость видится чуждой — из другого мира, из глубин другого сердца, с презрением к другому человеку.

Леви его ненавидел. И этой ненависти было достаточно, чтобы спуститься в саму преисподнюю. Сейчас Леви не может вызвать даже призрак того чувства. После всех этих лет он не просто проникся к Эрвину симпатией, не просто устал от неприязни — он ударился в обратную крайность. Он отдал приказ атаковать, чтобы спасти душу Эрвина. Он толкнул себя к самой грани того, где кончается здравый смысл, когда кромсал Звероподобного, потому что именно это он обещал Эрвину. Его верность Эрвину настолько непоколебима, настолько несомненна, что год за годом он полагался на нее в поисках силы и здравомыслия, пока вокруг него умирали люди.

Леви позволил умереть мальчишке — выдающемуся, талантливому, милосердному ребенку. На что еще он оказался бы способен? С полным надежды сердцем, не обремененным виной и прошлым, — смог бы он без колебаний вести их вперед?

Леви позволил мальчишке умереть, убедив себя, что Эрвин — лучший выбор для будущего человечества, более яркая надежда, более мощное оружие. Возможно, он был прав. Он никогда не узнает.

Леви позволил мальчишке умереть, потому что парой часов раньше отправил Эрвина на смерть — ради его же собственного блага, — но Леви так устал быть бескорыстным. Он позволил мальчишке умереть, потому что…

Я слабак. Я ничем не лучше тех же детей, кричавших на крыше, ослепленных яростью, вцепившихся в гребаный труп. Я считаю себя лучше них, потому что внушил себе, что выбирал головой, а не сердцем... своим гребаным сердцем…

Даже сидя в постели, даже после всего, что произошло, Эрвин выглядит незыблемо, собранно, словно якорь здравого смысла, словно точка надежной опоры. Когда-то Леви говорил себе, что не будет полагаться на других, будет доверять, когда требуется, но всегда оставаться независимым. Потому что знает, что в конце концов он останется в одиночестве. Лучше ничего не иметь, чем все потерять.

Но сейчас он понимает, что он всего лишь слабый человек. Он ничего не может с собой поделать, потому что ни один человек не может жить в изоляции.

Он подходит к Эрвину раньше, чем успевает это осознать, обхватывает его за запястье и тянет руку к себе. Эрвин позволяет, лишь на мгновение выказав замешательство. Леви рассматривает рисунок ладони, кожу, плотно обтягивающую мышцы, волосы на предплечье. Касается пальцами пальцев Эрвина, с унизительным для себя восхищением удивляясь, как они подрагивают под его касанием. Он будто в трансе запоминает каждую мелочь. Если Леви отнимет эту новую руку, у Эрвина попросту отрастет еще одна. Он будет обновляться и восстанавливаться. Он почти неуязвим. Осознание этого вызывает трепет. Голова Леви занята собственными мыслями. Лишь через несколько минут он замечает, что пальцы Эрвина сомкнулись вокруг его собственных, и они по сути держатся за руки.

Повернув голову, Леви натыкается на взгляд Эрвина. Тот смотрит спокойно, тепло, но без снисходительности, и понимающе. Под этим взглядом Леви чувствует себя идиотом. Стоя рядом с кроватью, он слышит глубокое, ровное дыхание Эрвина.

На Леви вдруг накатывает ощущение свободы — от мысли о том, что Эрвин дышит, что он вдыхает и снова выдыхает, — и это зажигает в Леви дремавшее до тех пор осознание. Его грудь сжимается вокруг пустоты. Его ноги, обычно такие надежные и сильные, сейчас рискуют его подвести. Он с такой силой прикусывает губу изнутри, что идет кровь.

Тем не менее, на кровать он прыгает со своей коронной скоростью и изяществом. И когда Леви седлает его, Эрвин в кои-то веки выглядит ошеломленным. Он не знает, куда деть руки. Леви не мешкает. Он обнимает Эрвина за шею, касается волос на затылке, ощущает успокаивающее тепло его кожи. Он прижимается всем телом, устраивает подбородок на широком плече Эрвина и слышит тихий вздох. Леви сжимает руки сильнее, до боли, и объятие становится похоже больше на захват.

Если Эрвин и говорит что-то, Леви этого не слышит. В его ушах кровь стучит так сильно, словно он стоит под водопадом. Он почти сходит с ума от этого прикосновения, вжимается лицом в изгиб шеи Эрвина, вдыхает его запах — чистый, больничный, запах жизни. Раньше они никогда не обнимались, даже почти не касались друг друга, разве что приставляли клинки друг другу к горлу, вытаскивали друг друга из пастей титанов да иногда похлопывали друг друга по спине. Леви раньше не задумывался об этом. Хотя в этом и нет ничего удивительного: обоих нельзя назвать компанейскими, и служба лишь усугубила это свойство характеров. Леви не уверен, когда перестал ненавидеть Эрвина и начал симпатизировать. Это нечто большее, чем уважение, он понимает сейчас. Леви загорелся от одного лишь прикосновения. Пульс Эрвина, стучащий под носом Леви, наполняет его силой и чем-то наподобие ужаса. Возможно, Эрвин чувствовал то же самое, когда очнулся: дрожь перед лицом божества, столь же дорогого и знакомого, как биение собственного сердца.

Удивленно промедлив несколько секунд, Эрвин отвечает на объятье. Он обхватывает руками — двумя руками — Леви за талию и так и держит. Его ладони кажутся огромными на пояснице Леви. Сразу ярость, горе и радость вспыхивают у Леви под кожей жаром и жаждой. Он убирает одну руку с волос и, выдернув из петель две верхние пуговицы рубашки, тянется под край ворота и крепко прижимает руку над ключицей. Как будто Леви не достаточно слышать, как Эрвин говорит, и чувствовать, как Эрвин дышит. Как будто нужно проверить каждую точку, где должен быть пульс, чтобы убедиться — Эрвин все еще здесь.

— Леви, прости меня... — мягко шепчет он на ухо. Леви крупно вздрагивает, сжимая зубы, и его старательно выстроенные стены стремительно рушатся под натиском непрошенных эмоций, под натиском гребаного прилива чувств, который поднимается и нарастает.

— Замолчи! — огрызается он.

Это ты виноват. Из-за тебя я чувствую это. Моей жизни было недостаточно? Тебе и сердце мое нужно?

Он ведет рукой от горла Эрвина к его щеке, слепо прослеживает линию брови, вдоль виска к четкой линии скулы. Леви ошеломлен теплом, исходящим от Эрвина. Он такой огромный. Леви хватается за него, поворачивает голову так, чтобы сильнее уткнуться носом в его шею, и чувствует лицо Эрвина у своих волос. Леви слышит, как Эрвин глубоко вдыхает, словно тоже ловит его запах.

Отстранившись, Леви садится, берет лицо Эрвина в ладони и смотрит ему в глаза. Непривычно смотреть сверху вниз. Руки Эрвина — на бедрах Леви, щеки Эрвина — мягкие под ладонями Леви.
Ровное дыхание Эрвина становится глубже. Леви смутно помнит, что их скоро ждут в Восточном зале заседаний.

Леви кажется, что он представляет собой жалкое зрелище. Его будто измучили, разодрали и протащили по скалам. Его сердце устало и ноет, а Эрвин смотрит серьезно и понимающе. Леви знает, что Эрвин готов разделить эту боль, если только Леви сможет объяснить, что с ним не так. Эрвин бы точно попытался помочь. Но Леви этого не хочет. Все, что он чувствует, — только его. Оно кровавое, оно болит, но оно его. Я человек.

По виду не скажешь, что Эрвин чего-то ждет, но Леви кажется, что это не так. Что-то екает в животе, подталкивая к Эрвину. Он без раздумий бросается в эту темную воду, наклоняется, чтобы их лица оказались рядом. Он делает это медленно, исследуя это кипящее чувство в груди, ощущая тяжелое дыхание Эрвина совсем рядом. Когда между ними остается дюйм, Эрвин закрывает глаза. Он сдался на милость Леви, разрешил ему делать что хочет. Чувствует ли он то же притяжение, или же он так благодарит Леви? Леви еще не знает, чего хочет, но им движет старая потребность, которую он давно избегал и категорически отрицал. Он прерывисто вздыхает и прижимается губами к губам Эрвина.

Поцелуй выходит коротким, поверхностным, мягче и влажнее, чем Леви ожидал, и вызывает немедленный отклик: в самом низу живота пульсирует горячий комок, тело передает отчетливое “да” его разуму. Эрвин смаргивает, когда Леви отстраняется. Боль появилась там, где раньше ее не было. Такое чувство столь нехарактерно для Эрвина, что Леви ощущает, как оно проступает на его собственном лице, повторяя, отзываясь. Это все из-за Эрвина. Леви хочет отбросить это чувство, спрятать его подальше. Всю жизнь он пытался быть свободным от эмоций, но все равно не может без них обойтись.

Он снова целует Эрвина, слегка приоткрывая губы, целует уголки его губ. Они мягкие и податливые под его губами. Леви решает, что к поцелую отнесется ровно так же, как к любому действию своего тела: выполнит быстро, с полной отдачей, учась на ходу и в своем стиле. Раньше он не понимал, что привлекательного в поцелуях, думал, что это глупо и негигиенично, что это занятие для детей, которые просто не могут потрахаться. Но теперь он вроде как понял. Эрвин обхватывает губами его нижнюю губу и втягивает в рот. Это странное ощущение посылает острую волну наслаждения вдоль спины. Он повторяет это движение, медленно, но обстоятельно. Вкус Эрвина чистый, напоминает о чае, который он только что пил. Леви немного расслабляется в его руках, больше не стискивает пальцы на его лице, отчего захват становится прикосновением, и Леви большим пальцем гладит Эрвина по щеке. Эрвин вздыхает так, словно Леви нанес бальзам на его обгоревшую плоть. В груди становится тесно.

Поцелуи с Эрвином воспринимаются естественно — и в то же время так, словно Леви выбил дверь, которая всегда была закрыта. Он безнадежно потерян, удивлен самому себе и воодушевлен открывшимися возможностями, и в то же время он словно на финишной прямой, и его колени вот-вот подломятся.

Леви отрывается от Эрвина, и воздух приятно холодит губы. Чтобы получше рассмотреть Эрвина, Леви отклоняется назад, выпускает из ладоней лицо Эрвина и роняет руки ему на плечи.

Глаза Эрвина блестят. Он выглядит так, словно что-то в нем успокоилось и что-то надломилось. Намек на узнавание зарождается в Леви. Ликование и горечь. Удовольствие и боль. Радость об руку с грустью. Он чувствует то же самое.

Он понимает. Должно было пройти шесть гребаных лет, чтобы он наконец понял. Он чувствует, как его глаза распахиваются, и нечто похожее на ужас просачивается в его кровь.

— Как давно ты знаешь? — спрашивает Леви, задыхаясь. Его хватка на плечах Эрвина больше напоминает угрозу, чем ласку.

Эрвин сглатывает. С непроницаемым лицом Леви прослеживает это движение.

— Год. Может чуть больше.

Из Леви будто вышибли дух, будто ударили.

Год?!

— Около того.

— Почему ты не сказал мне?!

Он чувствует, как его сердце стучит все быстрее. Он сейчас сознание к чертям потеряет. Он так устал.

— Я бы никогда так с тобой не поступил.

— И что это, черт возьми, должно значить?! — рычит Леви. Он снова хватает Эрвина за подбородок, задирает его лицо, вибрируя от переполняющей силы, и свысока наблюдает, как Эрвин раскрывает перед ним душу.

— И что бы это дало? Нас бы это только замедлило. Ты не хуже моего знаешь, что чувствам здесь не место. Они лишние. Моя воля дала слабину. Я бы не стал навязывать их тебе.

— Но я... — Глядя на Эрвина умоляющими глазами, Леви цепляется за него так, словно может потерять. Снова.

— Я не был уверен. Я не был уверен во взаимности. И это было бы еще хуже. Я не стал бы обременять тебя этой ношей, когда она должна тревожить только меня.

Ноша... — отстраненно повторяет Леви. Он не замечает, как пропускает сквозь пальцы волосы на висках Эрвина. Как, начав, не может перестать касаться. — Лишние..?

— Мне жаль, Леви. Мне очень жаль. — Он говорит тем же искренним тоном, каким разговаривает с семьями погибших. Леви узнает его и ощетинивается.

— Ты отдал мне шприц. Ты... Ты дал мне власть над воскрешением, ты доверил мне этот выбор, а сам даже и не подумал, что для начала нам стоит это обсудить?! Не думал, что мне было важно знать, когда я соглашался?!

— Как я и сказал, я не был уверен, взаимно это или нет. Лучше ничего не говорить. Лучше быть сосредоточенным. Лучше не зацикливаться на том, что могло бы быть, и двигаться к цели. Кроме того, похоже, я был прав. Ты понял все только сейчас, не так ли?

Это так очевидно? Или теперь Эрвин может читать его как открытую книгу? Стоя на коленях над Эрвином, с руками в его волосах и вкусом его кожи на языке, Леви дрожит.

Мы влюблены друг в друга.

Как, черт возьми, он мог не заметить? Годы назад он задвинул подальше вину и обиду, шагнул в ногу с Эрвином, потому что ему нужно было следовать за кем-то, и шагал несмотря ни на что, а потом еще и влюбился. И даже не заметил. Чертовски в его духе.

Последние остатки здравомыслия ускользают от него. Леви считал, что сделал взвешенный выбор на благо человечества, считал, что сделал свою гребаную работу, он даже отчитал сопляков за то, что ими движут исключительно эмоции, а не разум...

А сейчас он дрожит на коленях Эрвина только из-за того, что тот касается его. Его тело раньше мозга знало, что хочет этих прикосновений, везде и всегда, чтобы возвращали его к реальности, направляли вперед, собирали по кусочкам после того, как между ними с Эрвином все прояснилось. Леви — эгоист, который злоупотребил своей властью и доверием Эрвина ради собственных нужд. Потому что все гребаное подразделение, весь мир мог быть против него и за Армина, а Леви все равно не изменил бы свой выбор. Совершенно точно бы не изменил. Он делает его сильным, он делает его слабым. Он обожает его и ненавидит себя за это.

Прикосновением к щеке Эрвин возвращает его в реальность. Он водит большим пальцем по нахмуренному лбу Леви, разглаживая угрюмые морщинки, глубоко вздыхает и выглядит безмятежно, серьезно и понимающе. Наверняка он знает, о чем именно думает Леви, и эта вероятность пугает.

— Мне жаль, Леви, — повторяет он, и теперь Леви понимает. Эрвину жаль, что он заставил Леви выбирать, но еще сильнее ему жаль, что он заранее знал, каким будет выбор, и ничего не сделал.

Потому что он тоже эгоистичен. Ради общего дела они приносят новые, и новые, и новые жертвы, а затем, когда это важнее всего, они хватают обеими руками. Со всей страстью и отчаянием они цепляются за то, чего хотят.
Может быть, если он постарается, он сможет убедить себя, что они этого заслужили.

Эрвин вжимается лбом в грудь Леви, прямо над сердцем. Внутри Леви что-то переворачивается, о чем он не подозревал и даже не думал, что такое возможно. Эрвин снова обнимает его за талию, словно пытается спрятаться в сильном изгибе тела Леви. Леви сознает себя защищенным и защищающим. Он касается лопаток Эрвина, крепкой спины, упругих мышц поверх ребер — и чувствует себя обновленным, юным, одновременно окрыленным, смущенным и очарованным. Даже сквозь рубашку он ощущает выдох Эрвина на своем животе. Что-то нежное и упрямое расцветает в его легких, и он боится, что задохнется.

Если он собирается стать заложником своих чувств, он сделает это на своих условиях. Если он будет испытывать слабость и томление, то возьмет все в свои руки и выжмет максимум. Он поднимает лицо Эрвина и снова его целует. В этот раз Эрвин более отзывчив: его знаменитое самообладание ускользает, его желание становится очевидным, но наталкивается на сомнения Леви. Язык Эрвина скользит Леви в рот, и на секунду Леви становится противно и затем мгновенно хочет больше, когда низ живота резко обжигает возбуждением. Он ловит язык Эрвина, захватывает его, сплавляет их губы в единое целое; словно шипящая сталь на наковальне — жаждет обрести форму, быть выкованной и явиться на свет закаленной.

Леви знает, как устроено его тело, знает, как устроены тела других людей, знает, как двигаться с кем-то в унисон, чтобы как можно быстрее и успешнее выполнить маневр. Но ни с чем подобным он раньше не сталкивался. Еще никогда он не осознавал так остро мышцы под кожей, жар сплетения, силу слабейшего касания. Он пытается вспомнить, чувствовал ли он интерес, когда смотрел на Эрвина раньше? Любопытство? Он не помнит. Эрвин однозначно красивый. Леви никогда не интересовали подобные вещи, но он же не слепой. Эрвин сильный, он заслуживает восхищения, он полон достоинства, даже благородства. Он высокий, широкоплечий. Он опрятный. Эрвин внушает уважение, не навязывая его, умеет очаровать без лишних слов. В его присутствии все внимание уделяется ему, но Эрвина никогда не бывает слишком много. Он приковывает взгляды. Он приковал взгляд Леви, и Леви прошел прошел путь от ежедневного желания убить его до легкой обеспокоенности, что это Эрвин может убить его, а затем к готовности следовать приказам Эрвина, потому что он оказался единственным человеком, которого Леви уважал достаточно, чтобы повиноваться без вопросов.

Итак. Уважение, восхищение, доверие, забота — это понятно. Влечение? Не так-то просто отличить.

Но Леви чувствует его сейчас. Во всем теле. Оно отдается волнением в бедрах, заставляет ближе прижиматься к Эрвину, трогать его кожу как можно больше. В больничной палате нет места влечению, тем более что они потеряли почти весь отряд и через десять их ждут внизу.

На мгновение его сковывает страх, что он может заплакать. Зажмурившись, он встречает поток чувств от понимания, что Эрвин снова жив, что он рядом, хотя его жизнь висела на волоске. Леви чуть не позволил ему умереть, даже не зная... Он смотрел, как Эрвин мчится навстречу смерти, даже не понимая всю глубину и оттенки своих чувств. Но они получили второй шанс. Леви был эгоистом, а Эрвин закрыл на это глаза, и теперь у них есть еще одна попытка.

Но это мало, чтобы удержать их здесь навсегда. Долг зовет в Восточный зал заседаний, а они солдаты до мозга костей. Леви позволяет себе лишь на минуту задержаться, просто подержать Эрвина в объятьях, соприкасаясь носами, дыша друг другом. Никогда раньше у него так не ныло в низу живота. Леви задается вопросом, окончательно ли все поменялось теперь, после того, как они перестали сопротивляться и влетели друг в друга. В какой-то мере он понимает, что Эрвин имел в виду, говоря “чувствам здесь не место”, они слишком нежные и хрупкие для войны. Было бы намного проще вернуть все как раньше, и возможно им бы даже удалось. Они достаточно сильны и преданы делу, чтобы ради общего блага задавить любую личную привязанность, прежде чем она станет помехой. Они обветшали. Затупились. Он думает, каково было бы встретить Эрвина в юности, без нависшей угрозы титанов. Возможно ли, что чувства Леви — лишь отражение их общих с Эрвином кошмаров, что их ростки взошли на пропитанной кровью земле?

Леви не хочет, чтобы все было как раньше, в этом он абсолютно уверен. Он хочет отстоять свой выбор в Восточном зале заседаний, вернуться сюда и целовать Эрвина до тех пор, пока хорошее не перевесит плохое. За веками бьется рой возможностей от присутствия сильного, крепкого тела под ним. Он так часто закрывал глаза на свои желания, что при мысли о том, чтобы трахнуть Эрвина, сорвать с него одежду и трогать, лицо Леви начинает гореть как у подростка. Ему не хватает опыта, но он не наивен. Он неспешно размышляет, будет ли больно, будет ли лучше, чем в одиночестве, хочет ли этого Эрвин, хочет ли так же сильно, так же остро. И если принимать во внимание, как Эрвин сложен, ему придется подготовиться.

Он обрывает этот нелепый ход мыслей с некоторой долей отвращения. Они в трауре. Все их представления о мире были разрушены и собраны в новое целое за один день. Повсюду новые враги, и сейчас Леви должен объясниться перед людьми, которые ненавидят его за то, что он дал умереть их другу ради своего командира. Каждую клетку в теле Эрвина захватывает, меняет, отнимает часть его жизни чужая, ужасающая, жестокая сила, а все, о чем может думать Леви, — это как бы с ним переспать. После всех лет общего быта, разговоров, сражений и выживания бок о бок, влечение выбрало именно этот момент, чтобы вылезти на поверхность.

— Помнишь, что я сказал тебе во время первой экспедиции?

Кто бы мог сомневаться, что Эрвин угадает его мысли.

— Ты сказал, чтобы я никогда не сожалел о принятых мною решениях.

— Я сказал, чтобы ты пытался не сожалеть. Жизнь, подчиненная сожалению, — это жизнь без направления, без движения, потому что ты всегда думаешь, что могло бы быть. — Эрвин говорит немного напряженно, немного сорванно. Обычно его голос не дрожит — но не сейчас, а виной этому Леви. И хорошо. Он рад. Это и должно быть взаимным.

Леви открывает глаза и встречается недовольным серым взглядом с синими глазами Эрвина.

Я отдаю это тебе. Лучше прими. И никогда не выпускай. Тяжелая ноша для одного, но вдвоем мы, возможно, справимся. Раз у тебя снова две руки.

— Я не жалею, — отвечает Леви. Слова даются непросто, как любая правда. Она желчью остается на языке. Но как только Леви признается, он чувствует облегчение.

Эрвин улыбается, слегка изогнув губы. Он гордится Леви.

— Хорошо. Я верю. И ты себе верь.

Может, им удастся сохранить это. Может, у них получится спасти что-то хорошее среди тлеющих обломков, даже если оно пригодится только им. В чем смысл сражаться за человечество, если ты забыл, что значит быть человеком? И теперь, когда взгляд Эрвина устремлен вперед, за горизонт, к далеким и более чуждым местам, чем подвал в Шиганшине, Леви предчувствует, что у них будет не так много возможностей снова побыть эгоистичными.

Леви выдыхает. Он чувствует облегчение, хотя за последние несколько минут он открыл в себе не менее пяти новых переживаний и десятки новых идей. Он неохотно слезает с Эрвина, а тот до последнего не убирает рук.

Он встает и идет к комоду, где сложена его форма. Леви с нескрываемым интересом смотрит, как рубашка обтягивает плечи Эрвина, когда он наклоняется над ящиком. Мысли о росте Эрвина приносят новое волнение. Как нелепо.

— Увидимся внизу. — Леви скрещивает руки на груди и идет к двери.

Эрвин кивает ему с нежным, задумчивым и не характерным для него выражением на лице. Этот взгляд оседает на коже Леви и заставляет его дрожать.

Позже. В конце концов, у них есть время.
Furfur2021.10.07 18:45
Такой ладный складный душещипательный фиксит T_T

Люблю эрури, спасибо, что перевели такую красоту! :)
цитировать