Ориджиналы 3-15К;количество слов: 10147
автор: Аззи

Остров Свободы

саммари: Юный английский аристократ Хью Феррерс вместо того, чтобы после окончания школы поступить в престижный Оксфорд, отправляется за приключениями на Остров Свободы, Кубу, и там встречает знойного мачо Мигуэля Куэльяро, с которым предается преступной страсти посреди коммунистических идеалов.
примечания: Обязательные досмотры в международных аэропортах ввели только в начале семидесятых годов, в 1969 в Гаване никто ничем подобным так же не заморачивался, покажи билет и спокойно гуляй дальше.
предупреждения: развесистая клюква


Остров Свободы был именно таким, каким он себе и представлял, — нищим, беспечным, чуть под хмельком.
В свой первый день, едва закинув сумку в отель, Хью бродил по Гаване. Кожей впитывая в себя город.
Запахи — морская соль, бензин, кофе!
Цвета — белый, синий, снова белый!
Звуки — визг шин, звон льда в стакане, румба из радиолы!

В пестрой майке «Keep calm and be a Quinn» и с надвинутой на глаза соломенной шляпой — Хью знал, что выглядит как самый что ни на есть турист. Под жарким августовским солнцем слишком белокожий, нежный, сливочный — словно мороженое в тугом вафельном рожке.
Он ни хрена не понимал по-испански, и голоса вокруг сливались в непрерывное: эль-куэль-буэно-марено. С книжного развала под выцветшим полосатым навесом — среди романов на испанском, французском, русском — Хью выгреб потрепанный разговорник. Какой-то другой турист, а может и не один, успел измочалить его в хлам.
Открыв страницу наугад, Хью прочитал: «el burrito — буррито» и «tu burrito es delicioso — твой буррито очень вкусный». Проще простого, амигос! С голоду Хью точно не помрет.
А наливали ему и без всякого знания языка: любой бармен понимал: «маргарита», «мохито» и — щелчок пальцами, «повторить!». Никто не спрашивал, исполнилось ли восемнадцать юному сеньору. Он турист и он платит, этого достаточно.

Хью бродил по городу без карты, без руля и ветрил. Пялясь на прохожих, заглядывая в бары по пути — мохито, повторить! — Хью таял, как то самое сливочное мороженое в рожке. Красивых machos в Гаване хватало: белые майки, мускулистые руки, выточенные океаном тела. Узкие джинсы, тонкая, под золото, цепочка на смуглом горле, — местные явно видели в этом самый шик.
Лиц Хью не различал, но плечи, задницы, обнаженные ключицы жгли глаза.
Мохито термитом подзуживал в крови: давай, молодой гринго, подмигни, махни рукой, позвени ключом от комнаты, они все твои, эти стройные тела цвета кофе и сигар. Сейчас они пахнут морем, а будут пахнуть тобой — мокрые от брызг и терпкого любовного пота.

В паху ломило, и когда Хью вернулся в отель, под прохладу вентиляторов, легче не стало. Он заказал в баре пину-коладу — крошенного льда больше, чем рома — и вцепился зубами в соломинку.
Горело все — яйца, губы, ладони.
Хью. Хотел. Трахаться.

Он знал это свое состояние. Когда первый встречный казался красавчиком: да хоть военный у стойки бара.
Тот сидел вполоборота — ни морщинки на ладной черной форме, берет лихо сдвинут набок. Хью пригляделся — тот и вправду цеплял. Скуластое медное лицо было молодым, ленивый прищур смягчал острый лютый взгляд. Так щурятся на свет сытые ягуары, разжимая в полудреме тяжелые когти.

Хью шумно втянул коктейль через соломинку. Ягуар дернул ухом и повернул голову следом за звуком. Все с тем же ленивым прищуром понаблюдал за тем, как незнакомый белый мальчишка в пестрой майке скользит губами по соломинке — вверх-вниз.

Хью очень старался. Двигал головой над коктейлем, вытягивая сливки через трубочку. Пробуя их на вкус, посасывал большой палец, снова брал соломинку в рот.
Смотрел исподлобья и с вызовом.

Военный склонился к бармену, что-то негромко сказал. Лицо у того заметно вытянулось, но он послушно кивнул.
Хью на мгновение стало не по себе. А если этот черный берет из революционного комитета по нравственности? Хью слышал про них: соглядатаи следили за моралью приезжих на каждом углу. Сейчас молодого глупого гринго подхватят под локоть, запрут в ближайшей каталажке и там же оприходуют — сам нарывался.
А и пусть, — с отчаянной пьяной храбростью вскинулся Хью. — Этому дам.
Он. Хочет. Трахаться.


Бармен принес еще одну пина-коладу, и Хью удивленно оторвался от измятой трубочки. Он больше ничего не заказывал.
Говорил бармен с чудовищным резким акцентом:
— Сеньор теньенте спрашивать, хочет предлагать выпивка, сеньор?
Военный у стойки не улыбался. Медное скуластое лицо было непроницаемым, как у индейца.
— Тене... что? — невпопад переспросил Хью. Он не понимал, как бармен назвал черный берет. Впрочем, плевать. Конечно, он хочет коктейль и все, что к нему прилагается. Очень хочет.
Склонившись над вспотевшим бокалом — пустой тут же унес бармен — Хью прихватил ртом шапку взбитых сливок. Густые как сперма, они размазались по губам. И Хью, сглатывая их, — даже не поднимая покорно опущенных ресниц, — без тени сомнения знал: черный берет ни на мгновение не отрывает взгляд.

В лифте Хью набросился на него первым, целовал — почти кусался, цеплялся пальцами за форму. Они были одного роста, оба мускулистые, тяжелые, но возраст Хью выдавала неизжитая угловатость. В поцелуях, в объятиях — в жадной торопливости — он все еще был мальчишкой.
Черный берет жестко подхватил его за задницу и, развернув, сам прижал к стене. Навалился, переводя дух. Рыкнул, показал белые жадные зубы. Хью почти застонал — лифт двигался невозможно медленно.

— Мы просто трахнемся. Перепихнемся. Понимаешь, команданте? Компренде? — выпалил в номере Хью. Тот кивнул. Вроде бы и в самом деле comprende.
Запротестовал только в одном.
— No comandante, — резко зажестикулировал, показывая различие в званиях. — El soldado, el caporal, — поднимал смуглую ладонь ступень за ступенью, — el teniеnte, el capitan. — И даже на всякий случай легонько ударил себя по груди. — Soy un teniente Miguel Cuellaro. No comandante y no capitan.
Хью даже не слушал. Сбросил с себя влажную от жары майку. Все, что поймал краем уха, имя и — el capitan.
— Эль капитано? — оглянулся он на знакомое слово, стягивая джинсы вместе с бельем. Сливочно-белый, гладкий как мрамор.
Низкий гортанный голос оборвался.
Хью оставил джинсы валяться на полу и выпрямился. Занятия атлетикой приучили его следить за собой — никаких волос на теле. И он знал, какое впечатление производит. Чистые обнаженные линии. Абсолютная нагота и открытость. Беззащитность тела — пусть и обманчивая.

Куэльяро оттянул тугой воротничок гимнастерки. И принялся расстегивать пуговицы, одну за одной, петля за петлей. Он весь был медный, как пламя на солнце. Мускулистый, подтянутый. На груди блестел не нательный крест на серебряной цепочке, как у многих в Гаване, а добела отполированный клык зверя. Явно не по уставу, даже не сомневался Хью, — и он с трудом удержался, чтобы тут же не проверить в руке его тяжесть. Он ждал терпеливо и покорно — сходя с ума.
Не двигаясь, не отрывая взгляда, Куэльяро одной рукой вслепую повесил гимнастерку и майку на крючок на стене. Он весь подобрался, как перед прыжком, чтобы завалить добычу.

И когда щелкнула пряжка ремня — Хью почти вздрогнул.
Не раздумывая ни секунды, опустился на колени — у черных начищенных ботинок.
На легкий звук расстегнутой молнии — он жадно подался вперед, открывая губы, предлагая вложить член в его рот. Он хотел заполнить себя новым вкусом, новыми ощущениями.
Трахнуться. Выебать. Быть выебанным.


Медленным движением Куэльяро взлохматил его челку, а потом жестко сжал ее в горсти. Резко запрокинул Хью голову. И не сомневаясь, не растрачиваясь на нежность, проскользнул членом между округленных губ.

Он ебал неистово. Трахал чужой рот безжалостно.
Сильные пальцы вцепились в волосы. Головой в сторону не двинуть. Только подчиняться, обслуживать, сосать.
Наслаждаться силой, которая тебя держит. Тем, как шелковая головка скользит по нёбу, упирается в него, долбит, так что невозможно дышать.
В какой-то момент Хью почувствовал, что у него закатываются глаза от нехватки воздуха, и Куэльяро, заметив это, резко дернул его за челку, высвобождая свой хер. И почти сразу, оттянув пальцем уголок рта Хью, загнал член за левую щеку. И продолжил в том же темпе. Клык зверя плясал у него на груди.
Потом через несколько минут — за правую. В той же бешеной пляске. Хью не успел оттирать слюну, давился, но старался — подставлял лицо, всего себя, под чужое желание.
И, наверное, это можно было посчитать за короткую передышку. Потому что едва в глазах перестало темнеть, Куэльяро снова вбил член в его нёбо и выебал в рот так, что челюсть начало ломить, а губы распухли, как от долгих поцелуев.
Возмутительно восхитительный латиноамериканский хер, с трудом сформулировал свою мысль Хью, едва не падая ничком.
Он знал, что кончит, едва прикоснется к себе. Но и Куэльяро еще не кончил тоже.

Одним рывком он поднял Хью на ноги, помог взобраться на кровать. И пока тот устраивался на коленях, стараясь не упасть от головокружения лбом в подушки, Мигуэль стянул с себя форменные штаны и аккуратно сложил их на спинке стула.
Аккуратно, мать вашу! Несмотря на хуй торчком! — Хью едва не заржал. Заржал бы, но челюсть болела.
Его эль капитано сел на постель в той же позе, что и Хью, — лицом к лицу. Хью мог бы запросто упереться лбом ему в плечо, и он именно так и сделал. Куэльяро обнял его за спину одной рукой, а второй обхватил оба их члена. Наконец-то! — Хью даже застонал от нетерпения, — не он сам себе отдрочит, это будет другой живой настоящий человек. Боже, спасибо!
Широкая крепкая ладонь скользила не спеша, едва задевая головку, но каждое касание было таким острым, что пробегала дрожь. Хью, упираясь лбом в горячее мокрое плечо Куэльяро, закрыл глаза. Он вдыхал запах пота и морской соли. И чего-то неуловимо звериного.
Его вело все сильнее — как будто его самого целиком сжимали в ладони. И когда пальцы накрыли его полностью, Хью взвыл и впился зубами в плечо Куэльяро. Тот тихо рыкнул от боли, и их сперма смешалась в широкой ладони.

— Cachorro, — проворчал лежащий на спине Мигуэль, потирая прокушенное плечо. Хью таки упал ничком, лицом вниз, ему на живот и теперь вдыхал с его кожи непристойный, бесстыжий, восхитительный запах секса. Куэльяро водил ладонью по его затылку — взъерошенному, потному, и продолжал что-то ворчать на своем рычащем языке.
Мы еще толком не целовались, — собираясь с мыслями, думал Хью. — И даже не ебались! Так, размялись немного. А я трахаться хочу... Черт, надеюсь, он сейчас от меня не сбежит.

Он потерся носом о смуглое жилистое бедро, скользнул пальцами по внутренней его стороне и осторожно, топ-топ, перебрался под мошонку. Куэльяро затих. Хью чувствовал, как его взгляд жжет затылок. Мигуэль был сейчас в очень уязвимой позиции — навзничь, придавленный молодым здоровым весом. И если наглый гринго затеял подлость...
Кончиками пальцев Хью ощутил, как поджались от прикосновения яйца, покрытые жесткой порослью. Но продолжил осторожно выписывать круги — большие и малые, — обводя то одно яйцо, то другое, то чуть покачивая их. Тоже — едва касаясь.

В какой-то момент Куэльяро накрыл его руку своей. Остановил движение. Сплел пальцы. В этом не было ни капли нежности — только крепкая хватка. Такая же крепкая, как его поднявшийся член.
Ягуар подхватил свою добычу, чтобы уволочь к себе.
Хью понял, что его ждет, — Куэльяро готов ко второму раунду. И готов взять его здесь и сейчас.
Сердце радостно ухнуло вниз.
«Смазка! — заполошно подумал Хью. — Презик!»
Он не был уверен, что эль капитано разгуливает по городу со всем необходимым. И поэтому вырвал руку и потянулся за рюкзаком, брошенным возле изножья кровати.
Куэльяро явно не понял, что происходит. Попытался удержать за бедро — но Хью выскользнул, подтягиваясь вперед. До лямки рюкзака никак не удавалось дотянуться. Нужно было подползти еще ближе.
Недовольно рявкнув, Куэльяро снова схватил Хью — уже за икру, и получил пинок по руке. От такой наглости он просто взревел разъяренным зверем и поймал Хью уже за обе щиколотки, подтягивая к себе. Раззадорил и решил свалить, сучка драная?
— Да погоди ты! — заорал тот, цепляясь за край кровати. — Смазка! Презики! Дебил! Эль дебил!
Он почти добрался до рюкзака, когда Мигуэль навалился на него всем весом — здоровый черт, тренированный ублюдок — едва не заламывая руки за спину. Клык на цепочке впился в позвонки.
Хью все-таки дотянулся — спасибо выучке в регби — и судорожно выгреб из отдельного кармана все, что там есть. Паспорт, ручка, мелочь... Над ухом рычал разозленный Куэльяро, придавив намертво. Готовый схватить за загривок зубами, чтобы не сбежал. Его член упирался в задницу Хью — и тот невольно поджал ее.
— Да погоди ты! Вот!
Серебряные упаковки презервативов и скромный белый тюбик любриканта вывалились на простыню.
— Кондом! Кондом! — Хью схватил один и потряс, надеясь, что до бешеного латиноса, наконец, дойдет. Никто никуда сбегать не собирается. Но и трахаться без резинки тоже.
И вообще, где этот чертов словарь? Должны же быть там не только буррито.

Он почувствовал, что стало легче. Забрав упаковку, Куэльяро скатился с него:
— Un condon?
Ну, слава тебе, Господи, хоть ты и разделил единый язык на тысячи, но сохранил самые главные слова!
Повернувшись на бок, Хью энергично закивал.
— И смазка, — подвинул он пальцем тюбик к Мигуэль. — Любрикант, видишь?
Для верности потыкал в надпись.
— Y lubricacion, — не то согласился, не то поправил непривычный выговор Куэльяро.


И хотя смазки он не жалел, первые несколько минут Хью просто тихо выл в подушку. Он и ноги расставил пошире, и задницу поднял повыше, но притерпеться никак не получалось. Слишком давно у него никого не было.
И все же Хью не отступал. Это как в регби, нужно преодолеть себя, перемучать, а потом — щелк! — то ли крылья расправляются, то ли ног под собой не чувствуешь от усталости. Но главное, взмываешь ввысь, и никому тебя не догнать. И в сексе так же, — уговаривал себя Хью, пряча лицо в мокрой искусанной подушке, — пе-ре-ждать, пе-ре-мучать... ох ты ж, блядь!
Он чуть не плакал, хоть и был уверен, что его новенький латинос едва ли вогнал целиком даже головку. Казалось, что задний проход распирает до предела, Хью невольно заелозил вперед-назад, пытаясь освободиться. Неожиданно это принесло и облегчение, и новую волну возбуждения.
— О да-а-а! — с радостным стоном Хью поднял измученное лицо. Устроился поудобнее на локтях.
— Вперед, мой конкистадор! — прохрипел он, стараясь справиться с утомленной дрожью в голосе. — На покорение... неизведанных... земель!
Он не понял, что буркнул в ответ Куэльяро. Да это было и неважно. Очень скоро Хью с упоением насаживался на его член, срывая голос в хрип.

У эль капитано явно была такая склонность — трахать людей до исступления. Он был молодой выносливый засранец. А Хью словно дорвался до сладкого — он никак не мог остановиться, насытиться.
Устав стоять на коленях и локтях, он вывернулся и обхватил ногами бедра Куэльяро. Тот забросил его лодыжки к себе на плечи и так вцепился пальцами в бока Хью, что тот только вскрикивал от удовольствия, пока его натягивали до упора. Потом Хью оседлал эль капитано и торопливо и жадно скользил по его члену вверх-вниз, пытаясь удержать ритм.
Получалось плохо. Он уже сам устал, заебался, — и все же ему не хватало чуть-чуть, чтобы почувствовать себя так, как хотелось. Выебанным вкрай.
Наконец Куэльяро все решил по своему. Он снова поставил Хью на четыре кости и до предела вбился в его задницу, покрыв всем собой.
Выбеленный клык на цепочке качался возле лица Хью, и тот, не удержавшись, поймал его губами. Вслед за цепочкой Куэльяро пришлось склонить шею ниже, так что его дыхание щекотало висок Хью.

Он посасывал клык — чужой трофей — как леденец. Катал на языке, ласкал припухшими измученными губами цепочку. Было немного больно, странно, но невероятно круто.
И потерял его, только когда сам выгнулся в оргазме, в хриплом сорванном крике.
Куэльяро кончил, сцепив зубы, беззвучно. И распластался сверху на Хью, тяжело дыша ему в затылок.


— Эй, ну и откуда у тебя клевая штучка? — Хью не оставлял клык в покое. Пробовал остроту пальцем, играл с цепочкой. — Пристрелил его владельца и снял с еще теплого трупа? Признавайся, головорез.
Куэльяро что-то лениво пророкотал, не поднимая полуприкрытых век. На плече у него наливался красным укус.
Но когда Хью принялся со зверским видом тыкать им в медную кожу, Мигуэль не выдержал и решительно отнял клык.


Он рассказывал и показывал. Показал на голове острые, торчком, рожки.
— Бык? — попытался догадаться Хью. — Клык быка? Что за бред!
Мигуэль зарычал, оскалился, свел пальцы в острые когти.
— Хищник, что ли? Кошка? Большая кошка? Типа тигра? Или что у вас там, ягуары?
Мигуэль снова загудел на испанском, как трактор в поле.
— Ох, не тарахти так, — взмолился Хью, — я ни словечка не компренде. Что за люди, а?! Почему никто не знает обычный английский?
Мигуэль остановился, словно понял. Опять показал на себя, растопырил пальцы на обеих руках, а потом только на одной.
— Десять и четыре, — посчитал Хью, — четырнадцать. Тебе столько было?
Куэльяро вскочил на ноги — быстрый, сильный, стремительный. Он был молодым охотником джунглей, и он был хищником, ночной тенью, убийцей. Он искал на свету, и он же прятался в тени. Он защищался, и он же нападал из-за засады. Опасный, жестокий, кровожадный.
Хью следил, затаив дыхание. Эль капитано не стеснялся своей наготы — как не стесняются ее звери, рожденные свободными. И не боятся своей силы и не знают пощады ни к другим, ни к себе.
«Порода, это такая порода людей, — бессвязно думал Хью. — Мне нравится».


Раскатистый звонкий испанский и тягучий английский эхом отдавались под беленым потолком.
Мерно крутился вентилятор, кое-как разгоняя жаркий воздух, — других «кондиционеров» в отеле не водилось.


**


Лейтенант Мигуэль Куэльяро не собирался заводить никаких интрижек в Гаване. Тем более с каким-то залетным гринго — в сексе зеленым, как неспелый банан.
Спору нет, они неплохо перепихнулись в первый раз. И гринго — а как его звать, Мигуэль даже спросить забыл — потом сиял натертыми локтями и коленями и охал, неловко повернувшись на расцвеченный синяками бок. Слишком белокожий для местного солнца. И что он забыл в Гаване?
Мигуэль не спрашивал. Он свалил из чужого номера и быстро стер бы встречу из памяти — если бы на следующий вечер в холле знакомый звонкий голос не окликнул его:
— Капитано!
Мигуэль сделал вид, что не слышит. Ты не вовремя, беленький.
Он был со своими ребятами из батальона — молодые венесуэльские офицеры на земле братского кубинского народа. Приехали на курсы повышения политической грамотности. Помним мать Венесуэлу, бережем честь мундира — а ты тут со своим...
— Капитано! — не унимался голос. Парни начали оглядываться, лыбиться как придурки.
— Эль капитано! — беленький оказался прямо перед Куэльяро. Все в той же щегольской шляпе и в пестрой майке. Любопытный нешуганный попугайчик в джунглях.
Парни заржали:
— Куэльяро, ты, что ли, теперь капитан?! А чо не генерал? Ты не скромничай, тут такой красавчик!
— Отъебитесь, козлы, — не повышая голоса, посоветовал своим Мигуэль.
И подхватил радостного — рот до ушей в счастливой улыбке — гринго под локоть. От того несло ромом и мятой. Похоже, он снова пил, не просыхая, чуть ли не с самого утра.

Куэльяро втащил его в лифт. Не разбираться же на глазах всей братвы.
Тот радостно ворковал на своем птичьем языке, сходу принялся расстегивать гимнастерку — едва успел тронуться лифт.
— Что ж ты такой шустрый, — оторопело бормотал Мигуэль, ловя чужие пальцы. — Откуда же ты такой недоебанный...
Руки у беленького были сильные.
И сам он, несмотря на нежную, как у девушки, кожу — нажми чуть сильнее и продавишь — был здоровым лбом с крепкой круглой задницей. И что-то подсказывало: такую роскошную жопу не в качалке он наработал — только долгими тренировками в поле, как если бы был в спецназе или, там, в спорте.
От одних воспоминаний, как беленький прогибался в пояснице, подставляя свой шикарный округлый зад, чуть покачивая им, у Куэльяро волоски на руках стали дыбом.

Мигуэль хотел, его хотели. Сопротивляться своим желаниям не было смысла.


Он так и лежал, в той же позе, как его бросили на кровать, — лицом в подушку. Голый, с напряженной шеей, встопорщенным хохолком на макушке.
Он не сопротивлялся, когда Куэльяро широко развел ему ноги и уселся меж раздвинутых бедер. И не встал на дыбы, когда Куэльяро завел его запястья за спину.

Еще пару минут назад они перекатывались по постели — кусаясь и сжимая друг друга до боли. Куэльяро влюблено тискал его задницу, мял и поглаживал. И вдруг встал — резко, как и все, что делал.
Только что валялся кошаком, вцепившимся когтями в тугой клубок, как неожиданно вскочил — собранно, целеустремленно.

— Эй, ты куда? — не понял Хью.
Тот оглянулся на возглас, хитро усмехнулся через плечо. Потом нагнулся и вытянул из шлевок джинсов ремень — обернул черной гадюкой вокруг кисти. Как если бы собрался связать запястья.
Если бы Куэльяро сложил его пополам, кожаной петлей, да еще похлопал по ладони — Хью послал бы его подальше.
Он не имел ничего против ролевых игр, но мысль о порке его не возбуждала. Он сам привык давать всем взбучку и изменять принципам не собирался — даже ради соблазнительно покачивающегося перед лицом латиноамериканского хера.

Но сейчас, когда черная гадюка опасно обвилась вокруг медного запястья, Хью почувствовал, как тяжелеет низ живота. Позволить связать себе руки — и оказаться настолько беспомощным...
Ух! — он даже выдохнул, так стало жарко.
Как же хотелось ебаться!
И поэтому, когда Куэльяро уверенными быстрыми движениями набросил петлю на большие пальцы, потом повторил ее на кистях, он даже не думал сопротивляться.
И если ерзал, то от нетерпения — скорее бы уж тот надорвал зубами упаковку и выдавил смазку между ягодиц.

Ебаться без рук поначалу оказалось жутко неудобно. Хью ничего не мог сделать. Ни повернуться, ни обнять, ни вырваться. Пока его самого раскладывали как хотели.
Брали жестко, брали нежно. Кусали за задницу — отчего Хью сначала недовольно шипел, а потом вытягивался от удовольствия. И ее же целовали и облизывали — отчего хотелось крутить задом сильнее. Ну давай же, выеби меня как следует, хватит миндальничать.
И Куэльяро не миндальничал. Натягивал по самые яйца, и Хью тяжело дышал, пытался удержаться на разъезжающихся коленях. И подавался навстречу — подмахивал, как самая последняя сучка. И просил еще.

Руки в конце концов онемели страшно. Ощущалось только, как край ремня впивается в кожу.
Он был прохладным, жестким — и Хью прикусил губу, вдруг представив, как его набрасывают на горло и мягко затягивают. До мелкого вдоха, не больше.
И Куэльяро словно угадал его мысли — обхватил своей широкой ладонью горло Хью и легонько сжал.
Хью вскрикнул от острого восторга. Потом захрипел, потом что ладонь легла на нос и губы, перекрывая дыхание. И после нескольких резких быстрых толчков он кончил — беспощадно впиваясь зубами в шершавые пальцы.


Никакой вентилятор не справился бы с запахом черной кубинской сигары, но старичок на потолке очень старался — вращал лопасти с необычайным усердием.
Куэльяро, такой же голый, как Адам в день творения, — лишь сигара в руке — выпускал дымные кольца, округлив жесткий красивый рот.
— Ого, какие размеры ты предпочитаешь сосать, — расслабленно усмехнулся Хью, лежа на боку. — Эта сигара толще твоего хера, ты в курсе?
Эль капитано, конечно, не понял ни словечка. Только ухмыльнулся с видом глубокого морального превосходства. И протянул сигару Хью.

Тот не стал отказываться — второй день на острове, а ни разу еще не попробовал знаменитую habano, только алкоголь во всех ближайших барах.
Он взял в рот, пожалел, что нет полароида, чтобы заснять момент — как круто он смотрится. Настоящий мачо-мучачо!
Вдохнул дым поглубже и — закашлялся, выронив сигару на простыню. От горечи в глотке глаза на лоб полезли. Дышать было невозможно — легкие словно обожгло.
Хью кашлял, сипел, утирал слезы и пинал коленом ржущего в голос эль капитано. Он почти ничего не видел вокруг, так заволокло глаза, но услышал, как Куэльяро прошлепал босыми ногами по каменному полу. Потом — стук дверцы холодильника.
В руку всунули ледяную бутылку с водой, и Хью, сделав пару глотков, кое-как пришел в себя. Эль капитано полулежал на кровати — недокуренная сигара раздавлена в пепельнице — и медными тамтамами бил по мозгам на своем родном испанском.

— Так не пойдет, — сообщил Хью, когда напился и отдышался. — Твой хер меня устраивает, а херня с взаимопониманием — нет. Зря я разговорник покупал?
Он потянулся и достал из-под подушки потрепанный томик. Открыл, величавым жестом показал Куэльяро между ног и торжественно зачитал:
— Тu burrito es delicioso — твой буррито очень вкусный.
Эль капитано благосклонно улыбнулся.
Хью показал, как Куэльяро кончает ему на лицо, а он, Хью, глотает и облизывается.
— Este jugo fresco y dulce — этот сок свежий и сладкий.
Куэльяро снова засмеялся — низким хриплым голосом. И забрав разговорник, быстро пролистал его. Нашел то, что хотел, и показал Хью.
— Как тебя зовут? — удивился тот невинности фразы, потом сообразил. — А, как меня зовут! Я что, не представился? Как невежливо с моей стороны. Я Хью.
Он повторил фразу, прочитав ее со страницы и подставив свое имя: — Mi nombre es Hugh.
Мигуэль слушал с вежливым недоумением. Вроде как: ты меня разыгрываешь, разве бывают такие имена?
— Я, правда, Хью, — заверил англичанин. — А ты эль капитано, а может, даже эль команданте.
Куэльяро аж передернуло, как от удара током.
— No! — решительно и резко опроверг он. И снова посыпались звонкой дробью звания: soldado, caporal, teniеnte...
— Ну не могу я это выговорить, — взмолился Хью, — какой там тене... нене... нинтендо! Только нинтендо, приставка такая, знаешь?
Он попытался изобразить джойстик и кепку Марио на башке.
— Какая разница, эль капитано или как-то еще. Думаешь, не дослужишься? Если ты так своих солдат ебешь, как меня, то быстро дослужишься не то что до эль генерала, но и до эль команданте. Запро...

Договорить он не успел, Куэльяро отвесил ему легкую затрещину по затылку — не больно, так, чуть задел по вихрам. Н взгляд у него было такой черный и серьезный, что Хью прикусил язык.
Какое сакральное значение несло в себе это слово, он не понимал. Но для Куэльяро оно звучало иначе — то ли что-то личное, то ли что-то опасное.

— Ладно, — сказал Хью примирительно, — я понял. Эль капитано, не выше.
Мигуэль погасил бешенство в утомленном фейспалме.
— El capitan, — четко поправил он, глядя на англичанина сквозь пальцы. Тот был весь в отметинах. Снова натерты колени, задница и бедра в синяках и укусах, на запястья следы от ремня. И счастливая беспечная улыбка на искусанных губах.
— Я так и говорю, эль капитано. Кстати, яйца! Как будут яйца по-испански? Продолжаем составлять наш продуктово-эротический словарь!
Он поднял свой опавший член и энергично затряс бедрами, так что мошонка заколыхалась.

Мигуэль снова хрипло засмеялся. Нет, этот сумасшедший гринго ему, определенно, нравился.

***

Куэльяро считал, что ему выдали самую шикарную тачку из всех, что можно достать на Кубе. Не какой-нибудь занюханный старомодный «мерседес», лет тридцать назад возивший чью-нибудь жирную империалистическую задницу. А настоящий «уазик», так ласково называли его советские товарищи, — крепыш-внедорожник. Лупоглазый и тупомордый, но преданный и выносливый. И всего-то у него было лет двенадцать службы, не больше, так что совсем молодцом.
Парни сняли с него тент, натянутый вместо крыши. И впихиваясь на три сиденья вшестером, раскатывали по Гаване. Седьмым за рулем Куэльяро — никому из своих балбесов он бы эту машину не доверил.
Приходилось сидеть друг на друге, чуть ли не свисая гроздьями по бокам. По дороге орали песни про то, как здорово умереть за родину. Рассказывали похабные анекдоты, свистели красивым девчонкам, ржали на пол-улицы.
Кубинцы, в общем-то, ездили также — забивались под завязку в машины, перекрикивались, пели под радио. Но на их «уазик» оглядывались — видел Куэльяро — на черную воронью форму, непривычную для острова.

Когда машину впервые увидел беленький, он просто обалдел от восторга. Мигуэль понял это сразу. В тот вечер они собирались съездить в какой-то особенный бар — путь к нему Хью прочертил на личной карте Куэльяро. И в него, конечно, без всякой формы — цивильно, типа обычный гражданский.
Поэтому Мигуэль накинул поверх черной армейской майки трофейную холщовую куртку. От срезанных чужих нашивок остались лишь невыцветшие четырехугольники. Цивильно? Цивильно.

Гринго даже сдвинул на затылок свою шляпу, чтобы разглядеть внедорожник получше. Обошел его с очумевшим видом, недоверчиво зачирикал на своем. Явно не верил в свое счастье, что его прокатят на такой роскошной тачке.

Хью действительно был в восторге. Настоящий советский монстр — громоздкий, вонючий. Еще не вездеход, уже не легковушка. Пыхтит так, словно развалится на ходу, жуткий, уродливый, когда еще Хью прокатится на таком? Где еще, как не в Гаване, подъехать на советском танке к «Эль Флоридите» — любимому бару великого Хэмингуэя?
И что, даже если он и так обходит все бары Гаваны один за другим? Этот — особенный. Здесь он будет пить не мохито, а дайкири. Чувствуете разницу? То-то.

Небольшой бар был забит битком. Не только туристами, но и местными — Хью уже научился их отличать по запахам. Только кубинцы выходили вечером на прогулку, нещадно обливая себя парфюмом. Значит, праздник, отдых, разгул!
И разгул было в самом разгаре. Эль капитано придвинул единственный свободный табурет ближе к стойке. И они вдвоем с Хью устроились на нем, присев буквально на ползадницы.
— Правда, весело? — проорал Хью в смуглое ухо. Ему снова показалось, что Куэльяро недовольно дернул им, как большая хищная кошка.
Ответа он не услышал. А если бы услышал, то не понял бы.

Бармен говорил и понимал по-английски довольно сносно. Или в таком гаме научился читать по губам.
Он поставил перед Хью дайкири, а потом склонился ближе с тревогой, чуть покосившись на эль капитано:
— У вас все в порядке, мистер?
Тот сначала не понял, растерянно взял бокал. И только тогда сообразил, увидев: красное, иссеченное ремнем, запястье.
А ведь еще на предплечьях есть синяки, вспомнил он, да и на шее тоже.
Хью не собирался прятать свои трофеи — и все так же носил любимые яркие майки. Кстати, не забыть бы прикупить здесь еще одну, с команданте Че!
— Все просто отлично! — он отсалютовал бармену, звякнув льдом.
Даже если ты работаешь на комитет революционной нравственности, чувак, я для тебя не по зубам уна персона, компренде?

— Смотри, там Хэм, — Хью кивнул в угол, где к барной стойке привалилась статуя. И показал, словно печатает на машинке. — Он великий писатель.
Куэльяро это было неинтересно, он рассеянно держал в ладони широкий стакан с куба либре.
— Еще он великий рыбак, — не сдавался Хью. Ему хотелось, чтобы Мигуэль обязательно проникся величием места.
— Ты охотился, — он согнул когти, как когда-то Куэльяро, показывая ягуара, — а папа Хэм рыбачил.
Хью попытался изобразить, как закидывает удочку и тянет тяжелую такую, просто огромную рыбину.
Куэльяро с кислым видом покачал головой: он явно не уважал рыбаков. Трусы, сидят на бережку, в безопасности. И все их оружие — жалкий крючок из согнутого гвоздя.
Холодная рыбья кровь.
— А как он бухал! — упорствовал Хью, хватаясь за новый бокал. — Однажды в этом баре он всех уделал, выпив двенадцать, — он показал пальцами, сколько именно, и Куэльяро недоверчиво прищурился, — двенадцать дайкири подряд. Вот так!
И Хью залпом опрокинул в себя алкоголь. Он не считал седьмой или девятый дайкири подряд, пока эль капитано так и сидел со своей чуть разбавленной ромом колой.
И едва ему показалось, что оба Куэльяро — левый и правый — смотрят на него с восхищением, как накатило.
Пришлось срочно бежать в уборную.


Когда он вышел, оказалось, что эль капитано даром время не терял.
Он уже сидел за столом в какой-то компании и весьма неплохо проводил время. С кем-то зубоскалил, порыкивал своим низким хриплым голосом, а главное, — уперев локоть в тяжелую деревянную столешницу, упрямо гнул вниз руку здоровенного чернокожего парня.
Армреслинг, класс! — Хью почти сразу забыл про то, что его только что мутило. И про то, что вода с мокрых волос стекала за шиворот майки.
Сам он всегда был хорош в армреслинге.
Как впрочем, и во всем, — уточнил про себя Хью, опираясь на спинку стула Куэльяро, чтобы не упасть.

Эль капитано вел, и дело чернокожего парня было уже проиграно. Как ни бугрились мускулы, как ни скалил тот зубы.
— Давай, сделай его, сделай, — подбадривал сзади Хью своего эль капитано.
Хлоп! — Куэльяро пригвоздил руку противника к столу.

— Да-а-а!! — Хью выбросил в небо победно сжатый кулак. На радостях он тут же взъерошил короткий строгий ежик Мигуэль и чмокнул его в макушку.
Все вокруг молчали. Никто, кроме Хью, почему-то не радовался. Негр сидел и злобно скалился.

Эль капитано свалил какого-то местного чемпиона, и теперь все в трауре? — пытался сообразить Хью. — Вот чудаки.
Он ободряюще потрепал Мигуэль по плечу:
— Скажи этому парню, чтобы уступил мне место, теперь я тебя сделаю.
Тот не понял, даже не оглянулся. Так и продолжил играть с негром в гляделки.
— Эй! — Хью сделал шаг к стойке и застучал по ней, привлекая внимание.
Задребезжали пустые бокалы из-под дайкири. Бармен хотел был убрать их, но Хью поймал его за бабочку:
— А ты переводи!


— Эль капитано, — неуверенно повторял бармен чуть дребезжащим голосом, — я тебя сделаю...
Откуда-то сбоку раздался смешок. Куэльяро слушал это, не поворачивая головы. Он по-прежнему наблюдал за бугаем напротив, тот все еще хотел драки, руки чесались. Но все остальные, похоже, потеряли интерес к ним — нашли новое развлечение.

Беленький вещал звонко и жизнерадостно. Бармен продолжал переводить.
— А когда я тебя сделаю, ты мне... — голос его сорвался, мужчина откашлялся, — отсосешь.
Зал тихо взвыл. На черном лице напротив блеснули зубы в широкой похабной улыбке. Куэльяро ответил такой же.
Сейчас он встанет. И вобьет белому засранцу у стойки его слова ему же в глотку.
Тот снова застучал ладонью, прерывая гомон. Что-то произнес, отчего бармен задушено засипел, но потом повторил:
— А когда я кончу тебе в рот, то еще... — он замолк на пару мгновений.
— И проглотишь, — выдавил наконец.
— Я всего лишь переводил, я переводил, — затараторил скороговоркой.

Встать Куэльяро не успел. Его бывший противник радостно шаркнул табуретом, уступая место вконец обнаглевшему гринго. Тот взгромоздился взъерошенным попугайчиком — и на майке змеи вместо волос вокруг женского лица топорщились примерно так же.
Взгляд у беленького был безмятежный, прозрачный — от выпитого бухла.
Избить это чучело на глазах публики — значит, вызвать скандал: иностранный турист, драка в общественном месте, неподобающее поведение военного офицера на территории союзника.

Новый план: уложить засранца в считанные секунды, отвезти спать.
— Устраивайся поудобнее, сейчас я тебя выебу, — сверкнул усмешкой Куэльяро.

У них было три раунда.
Первый и вправду уложился в пару секунд. Они только схватились, зафиксировали хватку, как Куэльяро почувствовал: едва держит, ублюдок. Пальцы слабые, мышцы дрожат. И он резко рванул вниз.
Победа.
Хью даже с некоторым удивлением посмотрел на свою лежащую на столе руку. Встряхнул, помассировал другой, встряхнул. И снова поставил локоть на стол — готов.

Второй раунд.
Идиот, продолжал усмехаться Куэльяро. Все же ясно с первого раза. Не будь ты таким пьяным, может, секунд десять и продержался бы. Я знаю, что руки у тебя сильные. Плечи — как сталь. Но ты слишком много выпил. Ты все эти дни слишком много пьешь. И слишком много трахаешься. Как будто дорвался до недозволенного раньше.
Ты еще глупый мальчишка, смешной щенок. Я мужчина.
Оп!
И рука Куэльяро резко упала на стол. Стукнули костяшки о дерево — он ощутил это, увидел своими глазами. И не мог поверить. Опрокинутая сдавшаяся ладонь — его собственная.
Хью держал его спокойно — без видимого напряжения и усталости.
Горячее «а-а-а-а» кругами разошлось по залу.

Куэльяро едва не вскочил на ноги — взять за горло, открутить голову. Большего позора он, казалось, в жизни не испытывал.
Усилием он заставил разжаться губы, похвалить кивком: молодец, поймал.
Хью больше не казался слишком много выпившим мальчишкой. Он был серьезным противником.
Гринго.
Сильные руки, стальные плечи.

Третий раунд.

Их ладони встретились, сжали друг друга и застыли.
Сегодня Мигуэль уже перехватывал эти запястья.
И держал их, заведя за голову Хью, пока трахал его — раскоряченного, мокрого, жаркого.
С закатившимся от удовольствия белками.
С беспомощно открытым ртом, который всегда хочется ебать, заполнять собой, заливать спермой и смотреть, как она стекает по подбородку.

Ладони прилипли друг к другу, зацементировались потом, не отлепить. Ни смуглая рука не сдвинет белую, не белая — смуглую. Равны.

Глаза в глаза.
Черные против черных.
Равны.

Секунды идут.
Медленно.
Один сдастся.
Один устанет первым.
Все ждут — кто.

Болит не локоть, ни предплечье и не плечо.
Шея.
Шея напрягается и просит: ну двинь ты хоть немного влево. Или вправо. Устала шея. Больно.
Куэльяро знает, что его смуглый загривок наливается багровым как закат. Белая шея Хью — алая, как румяный рассвет. И нерассеявшимися ночными облаками на нем следы укусов, засосов.
Любит, чтобы его кусали. Держали зубами.
Угрожали нежным венам.
Любит опасность.
Не боится шрамов — следов от траков танка, которые оставит на нем жизнь.
Беленький.
Беленький гринго.

«Эй, — сказал тот давешний черный парень, — ты же из Венесуэлы? Я понял по выговору. В первый раз вижу венесуэльца, который сосет у гринго. Я думал, вы их всех ненавидите. И как на вкус эта нежная сосисочка? Сладенькая? То-то я смотрю ты почти не пьешь. Трудно глотать? А много тебе платит? Губы еще не заязвил? Оно того стоит?»
Он болтал недолго, явно нарываясь на драку. Дешевый провокатор. Тупая капиталистическая шлюха.
Задевали не слова — сама невозможность свернуть шею поганцу. Дома — дома он бы уже вогнал клык в чужой блестящий смешливый глаз.
Здесь — не дома.

Дома — джунгли, дожди. Шорох листьев, хруст веток.
Тяжелое дыхание, босые ноги, заноза в пятке.
Рык за спиной.
Смерть за левым плечом.
Повернись к ней лицом к лицу.
Схвати за горло.
Крепче!
Собственная шея хрустит в напряжении.
Еще крепче!
Насмерть. Держи.

Смотри в глаза.
Смотри, как торчат мокрые, иголками, волосы.
Смотри, как они превращаются в змей.
Души!

Грохот.
Куэльяро вздрогнул. Его смуглая рука лежала на столе.
Поверх обмякших белых — нет, побуровевших от напряжения — пальцев.
Он победил.
Вот так.

— Я тебя почти сделал! — сетовал, впрочем, без особого горя Хью. Для него — всего лишь забава, развлечение. Его раззадорило, зацепило; кровь разыгралась. — Чуть-чуть не хватило. Не повезло! А ты ничего так. Удачливый сукин сын, эль капитано!
Они мчались по ночной Гаване прочь от бара.
Куэльяро за рулем. Сигару так и не зажег, просто катал от одного уголка губ к другому.
Сосредоточено, беззвучно.
Внутри зрел голодный зверь.

Хью он выволок из внедорожника чуть ли не за шкирку.
Рывком развернул за бедра — лицом к капоту.
Давай сюда свою задницу, гринго.
Устраивайся поудобнее.
Я же сказал, что выебу.

Держал за загривок чуть ли не зубами, пока срывал ремень Хью.
Едва не порвал джинсы, пока сдирал их с бедер.
Хью и сам был готов выпрыгнуть из штанов. Но не знал, во что упереться. Машина под ладонями обжигала — у нее тоже жаркая ненасытная ночь.
Сообразив наконец, почему гринго не подставляется так радостно, как обычно, Мигуэль содрал с себя холщовую куртку и бросил ее на капот.
И когда Куэльяро резким движением приспустил свои штаны, Хью лег грудью на машину и выгнулся.
Готовый хоть вплавиться в капот.

О, давай же, сделай это, удачливый сукин сын, ты заслужил.

Он мусолил костяшки, чтобы не орать, под ритмичные шлепки бедер о задницу.
Чувствовал себя восхитительно использованным — на скорую руку, по-хозяйски.
И кончая, до крови вцепился зубами вслед от ремня, оставшийся на запястье.

***
Проснулся Хью от шума волн, голодный и чертовски замерзший. Не сразу сообразил, что происходит, где он. Он, скрючившись, лежал на заднем сиденье внедорожника и упирался башкой в дверцу. От неудобной позы все болело, а над головой был заботливо натянут брезентовый тент.
Из машины Хью выполз чуть ли не на четвереньках. Так его скрутило от долгой неудобной позы.
Выполз и обомлел. Под безмятежным закатным небом океан гнал к берегу золотые волны. Дух захватывало, весь мир пламенел янтарем — густым и горячим.
Это был дикий пляж. Никакого идеального белого песка, как в Варадеро или в Параисо. И где Хью умирал от скуки. Здесь же громоздились валуны, вместо песка — мелкая колючая галька. И стволы пальмы выглядели обглоданными из-за морской соли. А на фоне заката голый эль капитано, с блестевшей от воды медной кожей, тренировал бой с невидимым противником. Сосредоточенный, мускулистый, с крепкой плоской задницей.
Хью прошел в восторг. И спать уже больше не хотелось. Он и так, судя по закату, продрых весь день.
Тянуло дымком — это неярко горел собранный из высохшего плавуна костер.
Хью хотелось пить, есть, ссать. Он представления не имел, куда его привез этот чокнутый «нинтендо». Но чувствовал себя абсолютно, почти по-детски счастливым.
Он поднялся и, слегка пошатываясь, поволокся показывать эль капитано, что такое настоящий английский бокс. Нет, сначала все же поссать за ближайшим валуном, а уж потом показывать.

Потом у него болели бока, потому что широкая ступня эль капитано, которой тот метко лупил, как ниндзя, была жесткой. Но Хью очень надеялся, что у эль капитано не меньше болит спина и задница, потому что падать от точно поставленных ударов на гальку — тоже мало приятного.
Уже стемнело, они сидели у костра. Из багажника тупорылого «уазика» Мигуэль достал две банки тушенки и канистру с питьевой водой. Запасливый оказался, такому хоть роту солдат доверь. Только складная ложка у них была одна на двоих. Хью никогда не увлекался скаутскими штучками, ему с головой хватало регби. По четыре тренировки в неделю до кровавых четей в глазах. Но испытание одной ложкой на двоих он принял стоически. И даже не потянулся хотя бы сполоснуть ее, после того, как Мигуэль обтер ее пальмовым листом и торжественно вручил. Ну как бы поздно уже, Хью чего только за эти дни в рот не тянул — не только ложку эль капитано.
Под луной, при свете костра лейтенант Куэльяро выглядел не таки суровым, казался юным, может, чуть старше Хью, который сбежал из дома, едва закончив школу.
— Сколько тебе лет? — Хью склонил голову на бок, любуясь медным профилем. Мигуэль вопросительно поднял бровь. Ему не то чтобы было лень разговаривать, но как? Они по-прежнему не понимали друг друга с первого раза.
— Погоди, сейчас, — и Хью не поленился, встал и забрал из бардачка машины свой разговорник. Нашел, нужный вопрос и прочел по слогам. Мигуэль что-то прошуршал в ответ, Хью не понял и прочитал еще раз. Мигуэль вздохнул, явно понимая, что его в покое не оставят. Должен был привыкнуть бы за эти дни.
Он показал на пальцах.
— Двадцать три, — сосчитал Хью и обрадовался. — Да ты совсем молодой еще, эль капитано! А почему такой суровый всегда? А где ты живешь? А, погоди, сейчас...
И он снова нашел в словаре нужный вопрос. И еще много вопросов, которые он хотел бы задать. Мигуэль, сидевший с широко расставленными ногами, задумчиво подпер рукой подбородок. Взгляд у него был черный, непроницаемый, но — неравнодушный. Скорее, удивленный.

Мигуэль и правда испытывал странное чувство. Что этот гринго от него хочет? Зачем спрашивать о том, где он живет, какая у него семья, что он ест на завтрак и о чем мечтает? О чем лейтенант Куэльяро может рассказать?
О том, что свободная Венесуэла окружена врагам, истощена наркотиками, измучена мятежами? О том, что трое из братьев Мигуэля умерли еще в детстве от голода? О том, что есть шанс помочь своей семье, только если ты носишь черную форму? О том, что он к своим двадцать три он убил больше людей, чем трахал? И что он искренне верит, что однажды сытый жирный мир Севера ответит за все страдания матери Венесуэлы?
Родина или смерть, говорят здесь, на Кубе. Отличные слова, беленький гринго, согласен?

Куэльяро что-то говорил тихо, певуче, как будто в любви признавался. И Хью от красоты момента прошило насквозь — темный океан, искры костра, луна, как золотая монета, и огромные южные звезды. И звенящая испанская речь.
Эта жизнь была прекрасна, и Хью знал, что она открыта для него, как перламутровая раковина на пляже. Когда он уедет с Кубы, он побывает в любой стране, которой захочет. А когда вернется домой, поступит в престижной университет, будет играть в регби, танцевать с друзьями в ночных клубах и... и много чего.
Жизнь прекрасна.

— Давай целоваться, — предложил Хью и полез первым. Но замер, когда эль капитано вдруг сделал резкий жест рукой — замри! Хью замер, тренированное тело отреагировало раньше, чем Хью начал снова задавать вопросы, а что, а зачем?
Он замер, а Мигуэль молниеносным движением схватил змею, подползшую к костру. Если бы Хью закончил движение, то тварь вцепилась бы ему в колено. В местной фауне он не разбирался, не знал, ядовита эта змея или нет Но выглядела она так, словно собиралась, если не отравить, то удушить их обоих. Она шипела, высовывала язык, била хвостом, как бешеная.
Несколько секунд они с Мигуэлем смотрели друг в другу в глаза, у обоих чернее ночи, — или Хью так показалось. А потом эль капитано откусил гадине голову, выплюнул и выжал кровь из тушки к себе в рот.
Сказать, что Хью охуел, значит, ничего не сказать. Это было так эффектно, что он потерял дар речи. Змеиная кровь стекала по уголку губ Мигуэля, он слизнул ее и улыбнулся, как обычно, — коротко, без эмоций. И сам поцеловал Хью — как укусил.

Уехали они на самом рассвете. Хью снова невыспавшийся, но полный энтузиазма решил напоследок сделать доброе дело. Схватил краба, который клацал клешнями воле колеса машины и поволок его к воде. Явно заблудился бедняга, не мог найти дорогу домой, в родную стихию.
Тот был тяжелый, упирался, не понимал, что ему доброе дело делают.
Хью от души швырнул его как можно дальше. Плыви, друг! Спасайся!

Мигуэль смотрел на это внимательно. Стараясь не высказывать эмоций.
Это был пальмовый вор, краб, который не умеет плавать.
И Хью только что его утопил.
Что взять с гринго?

***

Красотка Гавана была добра к Мигуэлю. Он был признателен — никто не назвал бы его неблагодарным! — за все, чем она одарила.
За короткую передышку на войне. За яркие — до слепоты — дни, за черноокие ночи. И даже за то, что хер чуть ли не ломит — так его заездил жадный гринго.
Беленький привалился к плечу Мигуэля — сонный, горячий. Он вел себя в тихом прохладном баре на Эспанео так, словно и не вылез из своей постели. Словно не сидит на людях, а валяется на сбитых скрученных простынях. Сосет длинную толстую сигару Куэльяро и облизывает тягучую слюну с уголков губ.
На шее — пунктиром полукружья укусов, на локтях и коленях — свежие синяки. И зеркальные очки на пол-лица — утащил их у Куэльяро, нацепил на обгоревший от полуденного солнца нос. Спрятал под ними красные от недосыпа и похмелья глаза.
Мигуэль небрежно потрепал его по загривку — короткие волосы кололи ладонь. Беленький охотно поддался ласке, сам потерся башкой, как соскучившийся щенок. В зеркальных очках отражалось выцветшее зеркало на стене напротив — и они сами: Куэльяро в черной униформе и гринго, пестрый, как тропический попугайчик.
Это был последний день вместе. Через несколько часов в небо курсом на Каракас поднимется самолет с такими же, как у Мигуэль, черными беретами на борту.
Домой! В остервенелый полуголодный рай. Где ненавидят похожих на этого гринго — беспечных, улыбающихся, откормленных. Где Куэльяро будет их убивать — перерезать горло тем же осторожным нежным движением, каким сейчас гладит от загривка до кадыка.

Мигуэль пытался растолковать расхлябанному и заспанному беленькому, что сегодня он уезжает. Но, похоже, тот так и не понял. Ржал, как обкуренный, пока Куэльяро показывал самолет, а потом решил, что неплохо было бы покрутиться винтом у него на члене. Толком не поговорили, и Мигуэль махнул рукой.
Уже завтра это все будет неважно — для них обоих.
И он снисходительно усмехнулся, когда беленький, дурачась в зеркале, изобразил руками, что делает фото.
Как будто на память.

Хью не помнил, какой был день недели, какое число. Давно бросил считать число выпитых дайкири и сколько баров успел обойти. Единственное, о чем переживал: запас презервативов таял на глазах. Эль капитано никогда не отказывался, когда Хью предлагал свои. И даже когда тот не предлагал, открывал дорожную сумку Хью, как свою родную, и доставал их без лишних вопросов. Да еще с видом: «Здесь все мое».
Коммунистическая вечеринка, мать ее!

Хью поболтал соломинкой в полупустом бокале. Звякнул лед.
И хотя черные очки скрывали взгляд — подмигнул сам себе.
Отражение в зеркале словно кивнуло в ответ.
С самого утра мир вокруг казался каким-то нечетким. Но Хью и так знал: он выглядел охуенно, и все вокруг было охуенно. И эль капитано в своей черной форме, — как в день их знакомства, подтянутый, крутой, секси, просто бомба! — и морозный коктейль, и незнакомый маленький бар.
Все хорошо, кроме тихого, едва слышного разговора за спиной на французском.

Услышав его, Хью не обрадовался. Он привык не понимать окружающих — это словно коконом защищало его. Он мог быть пьяным, дурным, раздолбаем — и неприкосновенным.
Эль туристо, эль инглезе.
Ничего не знает, ничего не понимает. Что с такого олуха взять?
А теперь, пусть и сквозь туман в голове, он различал каждое слово. И ему это не нравилось. Язык звучал холодно и чужеродно на этой бесшабашной кубинской вечеринке, как будто шипят две змеи.

— Милая брошка, — чтобы отвлечься, Хью ткнул пальцем в яркий разноцветный крылатый значок на форме эль капитано. Желтый сноп, алое знамя, белый конь. — Тоже потырил, как мои презики?
Мигуэль аккуратно отвел его руку и продемонстрировал в ухмылке крепкие белые зубы. Даже начал что-то рассказывать: высыпал и подставки и разложил зубочистки, расставил соль и перец по разным углам. Потом в дело вступил соус чили — и Хью предположил, что дело закончится кровавой бойней. Ну, просто судя по цвету.

Шепот по-французски отвлекал на себя все внимание.

Хью не видел этих мсье. Спинка дивана, на котором развалились они с Куэльяро, была высокой, так что не разглядеть. Но один из собеседников очень смешно выговаривал слова. Как будто старательно учил язык по пластинкам, но вживую говорил редко. И у него звучало что-то вроде «ядреная боеголовка» вместе «ядерная».
Хью пытался сосредоточиться на том, как эль капитано разворачивал боевые действия между десантом зубочисток и осажденной солью, пока перец пытался обойти нападавших сзади.
Но не-француз упрямо коверкал произношение. И Хью мысленно про себя терпеливо поправлял его — все время, пока была слышна приглушенная беседа. О советской военной базе на Кубе, о поставке оружия, об «акциях» — это слово произносилось с особым нажимом. И снова про «ядреную боеголовку».

Какой болван ведет такие смертельно серьезные, такие смертельно скучные разговоры там, где люди пьют и веселятся?
Как будто специально здесь прятался — в надежде, что никто не обратит внимания. Вроде как болтают два туриста на своем — непонятно, да и черт с ними.

Тряхнув челкой, Хью снова уперся взглядом в военный конфликт на столе.
Вооруженные до зубов, жадные до крови зубочистки двоились и троились в глазах. Хью попытался помочь отчаянному перцу с атакой, но чуть не опрокинул на себя бокал. И кубики льда посыпались на пол под его бессмысленный счастливый смех.
— Ya basta, — проворчал эль капитано, отодвигая бокал.
Он поднялся сам и помог подняться Хью. Ноги у того были как ватные, голова моталась. Но зато теперь Хью разглядел, кто так плохо говорит по-французски. Обычное смуглое лицо. Усы как приклееные.
— Простите, мсье, — несмотря на крепкую хватку Куэльяро, Хью упрямо склонился в сторону столика, — но правильно говорить «ядерная боеголовка», а не «ядреная»...
Изумленное молчание вместо спасибо. Мол, я так рад, что вы меня поправили, очень приятно, мсье.
Вместо этого злой испуганный взгляд.
Хью пожал плечами: люди неблагодарны по своей натуре, ничего нового.
— Хорошего дня! — пожелал он напоследок по-французски, пока эль капитано оттаскивал его к выходу.

Куэльяро не смог бы объяснить, что именно поначалу его насторожило в двух обычных штатских за столиком. Да не то что насторожило — завопило благим матом: пиздец! хана!
Как будто задержал движение — за мгновение до того, как наступить на мину.
Два самых обычных гражданских — ни выпяченных челюстей, ни цепкого взгляда палачей. Шипели о чем-то своем на незнакомом вертлявом языке. Но как только беленький прокартавил им что-то в ответ, как гремучие змеи подняли головы. Яд — смертелен.
А наивный, беспечный гринго умудрился влезть в их гнездо обеими ногами — да еще хорошенько его растоптать. И теперь далеко он не уйдет. Сделает шаг, другой, и свалится — корчась от отравы.
Виду Куэльяро не подал, все так же волок беленького к двери. Но казалось, таймер на взрывчатке начал свой отсчет.
Нагая Мария Лионса, помоги, — Куэльяро редко обращался за помощью к божествам, но сейчас было самое время. — Иначе нам пизда.
Теперь Мигуэль был уверен, видел он и раньше таких штатских. Незаметных, серых, одинаковых — в любой стране. Парни из секретной службы, вечно что-то вынюхивают, продают и перепродают. Сливаются, как гадюки, с пылью под ногами, оставляют минные растяжки. Не заметишь, и ты труп.
Чья это сволота, местная, неместная, Мигуэль даже задумываться не стал. Гавана кишит агентурой самых разных стран. Сюда везут оружие, отсюда вывозят секреты.
И никто не будет разбираться, свой, молодой лейтенант из Венесуэлы, или не свой. Шлепнут в темном переулке вместе с болтливым гринго, ограбят для вида, — очень жаль, да, что преступные элементы до сих пор нарушают покой социалистической Гаваны. И дело с концом.

Наверное — Мигуэль подумал об этом позже — он мог бы бросить беленького на съедение. Оставить в баре разбираться. Тот влез в неприятности, вот пусть сам и расхлебывает свою глупость. Всего лишь гринго — беспечный, откормленный — что его жалеть?
Но ни в первое мгновение, ни во все остальные даже мысли не возникло.

Главным желанием было рвануть к машине, закинуть через борт пьяного Хью и рвануть прочь. Но лейтенант Куэльяро не привык сбегать с поля боя.
Он элегантно поволок своего спутника за угол бара. Пусть что хотят думают, тискаться или отливать они там будут. И не менее элегантно вырубил сначала одного, а потом второго агента, едва они сунули нос следом.
Те бы выстрелили, не задумываясь из своих маленьких карманных браунингов. Если бы успели.
Но зря, что ли, Мигуэль горячо просил о помощи божественную Марию Лионса. Нагая королева верхом на тапире всегда любила солдат и охотно помогала им. А шпионов и наушников не любила. Вот и затуманила их разум.
Эти двое бесцветных были неосторожны. Не думали, что за углом их ждут. Считали, что там беспечные голозадые молодцы, приспустили штаны и делают свои дела. И даже неудивительно, что агенты так решили. Потому что слышали, как за углом гринго по-прежнему смеялся и лопотал что-то на своем. И так шумел, что никто бы засаду не заподозрил. Ну, и Мария Лионса тоже не подвела.
Мигуэль благочестиво перекрестился рукояткой отнятого браунинга и бросил его на землю рядом с телом. В кармане топорщились патроны, вытряхнутые из обоих магазинов. Больше обыскивать спящих он не стал. Некогда.
Вот теперь можно победоносно отступить. Запрыгнуть в «уазик» и провести передислокацию отряда. У них есть полчаса форы.
Может, им еще повезет.

***
В комнату беленького Мигуэль ворвался, как ураган. К разбросанным майкам, трусам и штанам даже не прикоснулся, гринго новые купит. Потом. Если повезет.
В верхнем ящике комода нашлись мятые доллары и фунты, их обменять на куки, валюту для туристов, британец по счастью не успел. Несколько кредиток тоже сгреб махом, даже не разбираясь, что это и зачем. В любом случае деньги и документы важнее всего.
Дольше всего искал паспорт. Нашел среди грязного белья. Лев и единорог на синей обложке неодобрительно косились на латиноса.
К этому моменту Хью так и не протрезвел. Лип как смола, обнимал сзади, пытался даже провести захват и свалить Мигуэля на кровать. Даже у пьяного, у него была крепкая хватка, Мигуэль это помнил отлично.
На то, что забирают деньги — буквально обчистили все ящики — Хью даже внимания не обратил. Похер ему было, богатому засранцу. Только когда Мигуэль вытащил паспорт из вытряхнутой корзины с бельем, попытался забрать свои документы.
— Ты ч`о твориш`, с`кин сын? Тво` мать! — возмущался он громко, с жутким акцентом. Такого в своем кулинарном словаре гринго точно вычитать не мог. А потом Мигуэль вспомнил, как сам учил его ругаться, когда он ночевали на диком пляже.
Лучше бы чему-нибудь полезному научил! Типа, пора тебе сваливать, белый придурок! Ты в опасности!
— Yankee go home! — рявкнул лейтенант единственное, что знал на английском. И Хью остолбенел. Заговорил по-английски с искренней горькой обидой, пьяный дурак. Громко, отчаянно.
В голове Куэльяро все отчетливее тикал часовой механизм на бомбе. И не теряя больше времени, он схватил Хью за руку и поволок прочь из номера. Он не знал, что делал бы, если бы тот вздумал сопротивляться. Но Хью не сопротивлялся, волокся сзади, еле перебирая ногами и продолжал недовольно выговаривать. Какой же доверчивый по пьяни! Да и вообще доверчивый. Нешуганный единорог из сказочного мира.
Мигуэль не завидовал ему. Ни тогда, когда под большой желтой луной они рассказывали друг другу про свою жизнь, как умели. Ни сейчас, когда этот гринго вернется в свою сытую спокойную жизнь.
Он знал, что сам живет во имя справедливости для всех. И он добьется ее — для всех. И никакие искушения его не соблазнят. А этого ласкового податливого с роскошной круглой задницей Мигуэль отпускает как охотник, который умеет проявлять милосердие.
Мать Венесуэла одобрительного улыбнулась с далекого берега, и Мигуэль решительно завел мотор внедорожника

***
Посадить Хью на рейс оказалось не так-то просто. Ни один самолет, понятное дело, не летал прямиком в Майями. Были только те, что останавливались на дозаправку, чтобы отправиться дальше, в Каракас или Боготу, или Мехико. Но мест на них не было. Три международных рейса из Восточной Европы на ближайшие четыре часа, и билеты на них раскуплены за месяц.
Извините, ничего не получится, сеньор лейтенант.
В этой стране даже девушки на ресепшене хорошо разбирались в военных знаках отличия.
Хью дремал в кресле, пока Мигуэль терзал стойку, как оголодавший кугуар грызет сухую кость.
— А «Кубана»? — упрямо наседал он. Родная кубинская авиаслужба, не все же она революционеров в джунгли континента десантирует. Должны быть и гражданские рейсы.
— Обслуживание в другом терминале, — вежливо отозвался девушка.

Он взмок до самых трусов, пока доволок тяжелого британца к другому терминалу. Приставать Хью перестал, теперь он уютно пристраивался к любой поверхности, чтобы сладко заснуть. И что-то невнятно ворчал, когда его снова тревожили.
Куэльяро уже дюжину раз пожалел о своем милосердии охотника. Его парни уже вовсю собирали вещи перед отъездом, а их лейтенант в шпионские игры играет. А ведь у этих бесцветных кругом глаза и уши. Он, конечно, крепко шарахнул их по стриженым затылкам, но не настолько, чтобы ребятки не сообразили. С Острова Свободы так просто не сбежишь. И прежде всего, они ринутся проверять аэропорт.
Мигуэль беззвучно выругался и, обняв Хью за талию, чтобы не скатился вниз, навалился вместе с ним на стойку.
— Этому молодому иностранному сеньору нужно срочно вылететь транзитом в Майями, — постарался объяснить он как можно любезным тоно. Не сорваться на командирский рык.
Красивую строгую кубинку в униформе это не впечатлило.
— Регистрация на сегодняшний последний рейс на Мехико только что закончилась.
— Сеньор очень спешит и готов приобрести самый дорогой билет, если есть свободные места, — Мигуэль словно не слышал. И, не дожидаясь отказа, выложил на стойку синюю обложку с единорогом и львом. Между страниц отчетливо выглядывала стодолларовая купюра. Хорошие деньги по местным меркам. — А вот его паспорт.
На красивом строгом лице даже тени удивления не мелькнуло. Девушка взяла в руки документ, и никаких банкнот — та словно по волшебству исчезла. Она внимательно сверила фотографию с заспанной опухшей рожей гринго.
— Сеньор Хугх Феррерс? — уверенно произнесла она. Было ясно, что «Кубана» редко брала на борт иностранцев с английскими именами.
Тот резко поднял голову, попытался сосредоточиться.
— Yankee go home, — пробормотал Хью под нос и широко зевнул, обдавая перегаром.
Кубинку это убедило, хоть вовсе и не расположило к пассажиру. Все с тем же суровым видом она начала проверять какие-то списки, потом подняла голову:
— Я могу оформить билет. Но штраф будет серьезный.
— Сеньор будет очень признателен, — Мигель вытащил из нагрудного кармана стопку мятых долларов.
Он легонько пихнул Хью под ребра, тот снова сонно вскинул голову словно соглашаясь. И тут же снова уронил на грудь.
— Минуту, — девушка даже не улыбнулась, чтобы продемонстрировать готовность к сотрудничеству, а взялась за трубку телефона. Мигуэлю даже нравился этот суровый кубинский сервис. Здесь нет пресмыкания перед презренной американской валютой. Все очень революционно.
Она сначала поговорила с человеком, которого назвала Диего, потом с Хуаном.
— У сеньора есть десять минут, чтобы добраться до второго выхода, — она пальцем показала направление. — Посадка завершилась, но машина с багажом пока не выехала к самолету.
Мигуэль едва не рванул сразу же. Но девушка снова взяла со стойки синий паспорт со львом и единорогом и принялась без тени спешки оформлять билет. Мигуэлю казалось, что у него пятки горят от нетерпения, а спину прожигает знакомый змеиный взгляд.
Но лейтенант Куэльяро не может позволить себе испуганно озираться по сторонам. Его задача — отправить гринго в его спокойный сытый мир, пусть гуляет и набирает жирок до поры до времени. Пока неотвратимая судьба не покарает весь капиталистический вертеп.
Сам Хью вряд ли сможет внятно объяснить даже Деве Марии, если та поинтересуется в поднебесье, куда он летит и зачем. Хоть на лбу пиши у этого сказочного единорога, на какую полянку отправить его пастись.
Мигуэль попросил у девушки ручку и написал на проспекте, приглашающему посетить старую тюрьму, где когда-то сидел сам Фидель Кастро: llevate de mi e los Estados Unidas — отправьте меня в Штаты.
— Держи, — сунул он листок в руки Хью. — Покажешь, если будут спрашивать, понимаешь меня, беленький? Слышишь?
Вместо ответа гринго выронил листок и пожелал положить голову на стойку.
— Да чтоб тебя!
Мигуэль, конечно, поднял записку. Ну и заодно огляделся — зал был пуст. Неужели, бесцветные до сих пор не добрались сюда? Или где-то притаились, сволочи, по своей подлой привычке?
Прикрепить листок на майку Хью было нечем. Разве что... Мигуэль снял свой берет и отцепил значок с гербом. Скажет, потерял. Авось не разжалуют за растрату казенного имущества.
Он прикрепил проспект с видами тюрьмы на грудь гринго. Хоть бы не содрал его, балбес. И как только девушка вернула паспорт вместе с билетом, Куэльяро подхватил Хью и снова поволок. Только теперь уже очень быстро.
От стопки долларов осталась ровно половина.

В транспортник они запрыгнули чуть ли не на ходу. Гринго устроили в кабинке в четыре руки — Хуан оказался понятливым малым и свою десятку в иностранной валюте принял с философским видом — а Мигуэль зацепился за бортик. Так же привычно, как в своем «уазике». И Хуан выжал всю скорость из своей тележки, сделав красивый разворот возле советского самолета «Ту-104». Союз серьезно помогал Кубе в ее революционной борьбе, матери Венесуэле на зависть.

На мобильной лестнице их встречал стюард, такой же невозмутимый, как и весь персонал «Кубаны». Как будто на борт каждый день поднимались пьяные в драбадан иностранные сеньоры, а другие иностранные сеньоры раздавали экипажу сотенные долларовые купюры со словами: «Позаботьтесь об этом парне как следует. Отправьте его домой. Здесь ему нечего делать».

Лейтенант Мигуэль Куэльяро искренне надеялся, что больше они никогда не встретятся.

***

Не было привычного надрывного взлета старого вентилятора над головой. Едва слышно, с деликатной осторожностью, шуршал нормальный кондиционер.
На столике — цветы. На стенах вместо потрескавшейся штукатурки — белые обои.
Хью с трудом повернул голову. В окне приветливо махали пальмы, улыбалось все то же кубинское, безоблачное, яркую синее небо.
«Я так и знал, — несмотря на то, что мутило, Хью довольно хмыкнул про себя, — где-то в Гаване прячут коммунистический рай. Со всем, что полагается. Кондиционер... ох! — Он повернулся на бок на двуспальной, застеленной свежим бельем кровати. — Цветы, уборка...Только чего-то не хватает...»

Пошатываясь, он встал на ноги. Если будет горячая вода, значит, так и есть: эль капитано протащил его в свое тайное убежище, где военная элита пользуется всеми благами цивилизации.
Через минуту из душа раздался его ликующий вопль. Он точно попал в коммунистический рай! Охуенно!

— Ресепшен отеля «Голден парадайз». Дуглас слушает, чем могу помочь? — белая трубка телефона отозвалась сочным баритоном.
— Вы говорите по-английски? — от изумления голый Хью даже перестал растирать полотенцем встопорщенные волосы. Он позвонил по внутреннему номеру, морально готовый, что его, как обычно, не поймут.
— Весь наш персонал хорошо говорит по-английски, — с достоинством, подтвердила трубка.
— Кру-у-уто, — искренне восхищенный, Хью принялся с удвоенной энергией растирать полотенцем челку. Он хотел кофе, апельсиновый сок и что-нибудь пожрать. — Как у вас с продуктами на кухне?
Трубка онемела от неприятного, как понял Хью, вопроса. Тема и вправду более чем деликатная. На Кубе туристы не голодают, только местные вечно жалуются на то, что дорого и мало.
— Все хорошо, сэр.
— Муй бьен? — сурово уточнил Хью, вспомнив знакомое испанское словосочетание. Знал он это «очень хорошо». Принесут полусырое яйцо на блюдце и плошку разваренных черных бобов. И переслащенную тростниковым сахаром воду, от которой потом глисты заводятся.
— Муй бьен, сэр, — все с тем же достоинством настаивала трубка.
— Ладно, тогда мне нужен завтрак, — Хью спорить не стал. Он вдруг понял, чего не хватает в номере. — И повесьте портрет Фиделя Кастро, я уже привык к этому парню.
Об эль капитано Хью спрашивать не стал. Был уверен, что тот найдет его — как всегда.

Он ни о чем не беспокоился, натягивая свою пеструю майку с бородачом в берете. Она была грязная, потная, но других своих вещей он нашел. Да черт с ними.
Он еще не знал, что кубинские каникулы закончились — как только самолет приземлился в Майями. В городе, у которого одно на двоих с Гаваной безоблачное синее небо.
Он с изумлением снял приколотую смятую записку, написанную четким жестким почерком: llevate de mi e los Estados Unidas.
Смятый листок бумаги, пробитый крылатым значком — желтый сноп, алое знамя, белый конь.
Все, что останется на память об эль капитано.
синяя резинка2021.10.15 18:51
Начинается как PWP, а становится чем-то намного бОльшим. Очень горячая и крутая встреча культур получилась! Неужели Хью и Мигуэль правда больше не увидятся?
Аззи2021.10.18 19:35
Кто знает :) Очень рада, что мальчики понравились :) Спасибо за отзыв!
Reader2021.10.21 21:03
Написано здорово, и мне очень понравилось - при том, что тут совсем не мои кинки.
Редкий случай, когда секс - про секс, про удовольствие, а не про что-то еще. :) Спасибо.
цитировать