Аниме и манга 3-15К;количество слов: 7599
автор: av2
бета: Kira Sky

Все возможно, все возможно

саммари: Ливаю после услышанного на съезде нужна передышка. Он выходит погулять.
примечания: 1. У Зика что-то вроде синдрома Кларка Кента — в очках его не узнать. 2. Написано по мотивам 123 главы, в которой доблестная разведка впервые погуляла в городе из внешнего мира, сходила на заседание «Ассоциации по защите эрдийцев» и потеряла Эрена. 3. Под песней «Все возможно» подразумевается реальная песня «Quizás, quizás, quizás» («Может быть, может быть, может быть»). Название в тексте изменено по приколу.
Съезд «Ассоциации по защите эрдийцев» закончился ужасной речью, в которой Паради объявили международным врагом. С легкой руки докладчика, ничего не знавшего и не желающего знать о жителях острова, все парадиты оказались демонами, мечтающими поработить Марейскую империю, а вместе с ней и «хороших», материковых эрдийцев. Последние слова выступления растворились в гуле оглушающих аплодисментов. Большинство рукоплескало, но находились кадры, которые радостно вскакивали с мест и скандировали «Браво!», как в театре.

«Какие же вы все тупые», — честно думал Ливай, оглядывая происходящее. Вместе с Ханджи и малышней они сидели в генеральном зале всемирно уважаемой организации как сопровождающие Киеми Азумабито. Та тоже не разделяла восторгов толпы — поглаживала бровь, опустив взгляд на колени. Ханджи разочарованно смотрела на людей — ее план публично заявить здесь о мирных намерениях Паради, сникший еще в первые минуты собрания, от финального рева слушателей скукожился и умер. Им оставалось лишь придержать миротворческие идеи и молча выйти.

Понятно, откуда взялось такое отношение к острову — его диктовало верховное правительство империи, шайка марейских военных, которые три года назад с треском провалили свою миссию по захвату титана-Прародителя. Ничего хорошего от этих амбициозных (и глупых) людей Ливай не ждал, как и в принципе от заморских граждан, но все равно чувствовал разочарование. Азумабито представила Ассоциацию как самостоятельную организацию — непонятно, намеренно или по незнанию, — отчего появилась надежда, что мышление у всех ее членов тоже самостоятельное. Ливай воображал, как почтенные титанологи выйдут на трибуну, толкнут речь, станут голосом разума в царящей вокруг пропагандистской вакханалии и вступятся за остров. Но, увы, взяться этому голосу было неоткуда.

Они ничего не стали заявлять, но и уходить тоже не решились — иначе привлекли бы к себе лишнее внимание и, чего доброго, обвинения в симпатиях к «островным дьяволам». Интересно, выйди они, установили бы за ними слежку? Или тут же закидали бы камнями? Энтузиазм, с которым слушатели потрясали кулаками и размахивали смятыми газетами, наводил мысли на вариант с избиением до смерти. Что поделать, дураки вокруг. Все слепые. Ливай думал, что было бы, увидь эта толпа кликуш настоящих дьяволов, которые долгие годы бродили по территории между морем и стеной Марией… Как бы запел этот пучеглазый пудель, только что прогавкавший свою заученную речь, если хотя бы раз оказался бы один на один с пятиметровым прожорливым безмозглышем...

Последние минуты вынужденного заточения среди марейцев Ливай грезил о злом и бесчеловечном, однако это не помогло избежать нервного тика — задергался глаз и не унимался вплоть до выхода из здания. Буквально на пороге они недосчитались Эрена и тут же поняли, что тот тайно вышел из зала, не выдержав волны слепой, направленной против всего живого агрессии. Ливай сначала разозлился из-за сумасбродности этого поступка (эрдиец оторвался от своих и ушел к людям, готовым рвать всех парадитов на тряпки — это ли не сумасбродство?), но затем, смотря на усталые лица компаньонов, унял гнев. Ведь он и сам бы с радостью ушел, лишь осторожность удерживала его от демонстрации возмущения. Возможно, что это плод его обострившейся мнительности — все-таки от криков псведозащитников эрдийцев ничего не меняется мгновенно: улицы не превращаются в военные окопы, а люди не звереют, готовые терзать врагов. Как бы оно ни было в действительности, идеологически заряженное выступление быстро вывело Ливая из душевного равновесия — пока он сидел в зале, то углубил этот дисбаланс настолько, что почти физически не мог находиться внутри. Мир как по щелчку стал черно-белым: кругом неприятели, пора браться за оружие, скоро будет драка. И только взгляд на добрых друзей вернул его к человеческому образу мыслей.

Несмотря на смягчение, Ливай ощущал, будто отторгается от здания, как заноза от тела. А замешательство их маленькой эрдийской группы в огромном марейском вестибюле воспринималось им как нечто неестественное. По всей видимости, Армин тоже чувствовал себя не в своей тарелке — он поделился размышлениями, что Эрен наверняка вылетел отсюда как пробка и искать его здесь бессмысленно. Поэтому можно со спокойной совестью покинуть место, напрочь испортившее им последние два часа жизни. Договорившись о дальнейшем плане действий, все разошлись: Ханджи с Азумабито и Оньянкопоном уехали в особняк обсуждать сокрушенные перспективы. Ливай посчитал, что в его унылом расположении духа слушать их сетования было бы излишне. Остальные направились в лагерь беженцев, справедливо предположив, что Эрен вернулся туда же, куда уходил вчера. С ними идти Ливай тоже не горел желанием — стыдно признаться, но в компании сто четвертого выпуска он чувствовал себя ворчливым дедом. Под благовидным предлогом он устремился вглубь города будто бы искать Эрена, но на самом деле просто спустить пар или хотя бы проветрить закипевшие мозги. Уж чего-чего, а холодных ветров у местных набережных было в избытке. Армин заявил, что если в лагере никого не будет, то он позже присоединится к поискам в городе. Ливай уклончиво ответил, что в крайнем случае они все встретятся у Азумабито вечером. И, уже наметив в голове маршрут, наказал ребятам прибраться за собой в палаточном лагере после пьянки, которую те вчера устроили, — чтобы отблагодарить за гостеприимство семью случайно встреченного воришки.

Ливай чувствовал, что за Эрена переживать излишне — сам объявится, уже не маленький. Не солома же у него в голове, чтобы нарываться на неприятности в их положении! Погуляет, успокоится и вернется. А вот появившаяся возможность побродить в одиночку по незнакомому городу вряд ли стала бы долго ждать. Особенный интерес вызывало одно место, попавшееся ему на глаза во время вчерашней прогулки. Это был серый трехэтажный дом с накрытыми парусиной ящиками вдоль стен. На незагороженных окнах висели сомкнутые ставни, будто помещение было заброшено, однако у синей двери разместились разгоряченные молодые мужчины. Их группа показалась Ливаю странной еще и потому, что на улице постоянно веяло прохладой с моря, а они стояли без пиджаков. В компании громко смеялись, травили шутки, на лицах блестел пот. Кто-то курил. По всей видимости, они что-то праздновали, натанцевались и вышли перевести дух. Ливаю подумалось тогда, что внутри всегда весело и много музыки, а если так, то отдыхать надо там. Где нет места политике, все живое и не отдающее военщиной.

Он направился обратно, туда, где они были вчера, чтобы как следует рассмотреть окружение и наконец-то выбросить из головы все плохие новости. На набережной, как и вчера, много торговали, было людно, будто жителям города нечего делать и гулять — это их единственное занятие. Из-за крутого изгиба мощеной дороги открывался отличный вид на длинную затененную улицу, корабли и песчаный берег вдали. Плывущее по небу облако, как разорванная посередине ватка, пролило свет на часть домов. Солнце медленно расползалось во все стороны, и морская гладь заблестела ярче, продолжая мягко плескаться о каменную ограду. Подувший ветерок унял борьбу холода и тепла, повсюду разнесся свежий запах водорослей. Под шляпой стало жарко, с головы потек пот.

Ходьба вернула непрочное ощущение, что Ливай — турист, посетивший незнакомый город из праздного интереса и желания впитать в себя дух другой цивилизации. Идя по вчерашним местам, он с удовольствием подмечал незамеченные вчера детали: позеленевший от тины камень на стыке ограждения и тротуара, орнамент в углах номеров домов, полосчатые крыши маленьких тележек с уличной едой. Клоун, продававший сладости детям, наоборот, вызвал желание побыстрее отвести глаза, а лучше обойти его — не хватало еще раз с ним столкнуться. Вчера тот принял Ливая за ребенка и предложил здоровый леденец на палочке. Разумеется, такая оплошность никого бы не обрадовала, а вот Оньянкопон рассмеялся и за сущие гроши купил три леденца. Один достался Ханджи — так та всю дорогу захлебывалась дифирамбами клубничной сосульке. Во время слюнявых лизаний постоянно подкалывала друга, что у него лицо постное, потому что досталась несладкая конфета. Разумеется, это глупость, ведь карамель делают из сахара. Ливай нашел вкус даже слишком приторным и, обернув леденец чистым носовым платком, спрятал его в пиджак. Однажды, попивая чай на Паради, он достанет его и вспомнит этот день. И будет думать, как думал сейчас, понял ли продавец, что ему на самом деле много лет? А если нет, то неужели у местных детей лица взрослых мужчин?

Довольно быстро, занятый беспокойными мыслями о собственной внешности, он дошел до бара с синей дверью. Над ней висела вывеска с названием на иностранном языке. Вход вновь не пустовал, на этот раз рядом находились две женщины. Одна из них, в фартуке и платье с откровенным вырезом, наверняка работала официанткой; вторая больше походила на посетительницу. Сидя на ящиках, они болтали. Невольно Ливай обратил внимание на обнаженный сверху бюст официантки, которая тарахтела и живо жестикулировала, отчего ее грудь тряслась, как желе. Когда девушка замерла, углядев направленный куда не надо (или куда надо?) взгляд, ее груди все еще покачивались. Стараясь не усмехаться, Ливай снял шляпу перед умолкшими дамами и потянул дверь на себя. На него посмотрели оценивающе, как на чужака или преступника, но Ливай не спешил огрызаться. Ничего плохого делать он не собирался — просто выпить, насладиться танцами, послушать местную музыку.

Внутри было сумрачно, тепло, пахло табаком, духами и пивом. Свежий воздух разбавил кумар, и Ливай с наслаждением проредил влажные у корней волосы. Привыкнув к полутьме, огляделся: зал едва заполнен, много пустых столиков, но что поразительно — посетители сплошь мужчины. В основном парочки, распивающие пиво за разговорами. Сколько Ливай себя помнил, женщины в питейных заведениях были в меньшинстве, но никогда такого не случалось, чтобы их вообще не было, как здесь. Отчего-то их никто не брал с собой на дружеские беседы…

Ливай не надеялся на возвращение страдающей снаружи официантки и направился к самому освещенному месту — бару, — попутно стараясь осмотреться. В целом помещение больше походило не на таверну, а на просторную комнату с одним окном, только здесь вместо окна была стена с множеством светильников. На свободном от столиков участке никто не танцевал, но у яркой стены стояло пианино и высокая тумба с приделанной сбоку ручкой, как у перечницы, в которой Ливай легко признал граммофон — большую музыкальную шкатулку. Об этом чуде техники парадиты лишь читали в марейских книгах, но никогда не видели вживую. Пока он пробирался к разливавшему пиво прислуге, то заметил, как на одном столике шляпы лежали друг на друге, на втором мужчины держались за руки, под третьим соприкасались мысками ботинок. Увидеть это было легче легкого, никто не скрывался, но и не привлекал к себе внимание, как в каком-нибудь борделе, где каждый жест симпатии преподносился самым вульгарным образом. Непрошенная ассоциация, откровенность посетителей, присутствие лишь одной женщины, и то в качестве обслуги, — все это сложилось в одну картину, и осознание рухнуло на Ливая, а кровь бросилась в лицо.

Тощий бармен в бордово-зелено-фиолетовой жилетке, то ли так хитроумно залатанной, то ли использованной в качестве палитры художника, смотрел настороженно. Как цветастый попугай, замерший перед незнакомцем. С высоты своего немалого роста он уставился на смущенного гостя и сухо поздоровался.

— Да, добрый день, — прокашлялся Ливай. — Мне бы выпить. Налейте вина.
— Я в основном разливаю пиво, у меня только одно вино. Но оно есть.
— Красное?
— Красное.
— Замечательно. Правильно ли я понял, вы хозяин этого места?
— Так и есть. Вам бутылку?
— Два бокала.
— У нас стаканы. К вам кто-то придет?
— Нет, я просто не хочу брать всю бутылку.
— В этих случаях я предлагаю кувшин.
— Как вам угодно.

Договорив, они уставились друг на друга. Хозяин вовсе не спешил выполнять заказ и облокотился на стойку. В свете люстры его маслянистые, зачесанные назад волосы блестели, как немытые, хотя в том, что за своей шевелюрой он следит преотлично, не приходилось сомневаться. Повеяло одеколоном.

— Вы знаете, куда пришли? У нас особая публика…
— Все в порядке. Я также из особой публики, просто не местный.

Хозяин сомневался. Ливай смотрел на него в упор, спрашивая себя, что делать в такой ситуации и как можно прилично убедить в своей нетрадиционности? Варианты приходили на ум сплошь неприличные. Не брать же с собой бывших любовников, не вставать же перед всеми раком, сняв портки (впрочем, что бы он доказал в этом случае?), да и удостоверение содомита не показать — таких попросту не существует.

Воображение нарисовало смешную, абсурдную картину: Закли торжественно вручает ему темно-зеленый с золотым оттиском документ и декларирует новое право приглашать на ночь любых понравившихся мужчин. Зычный голос в зале суда раздается эхом. Парни из сто четвертого робко стоят за девушками, опасаясь за сохранность своих задков, Хистория безразлична, присутствующие чиновники хлопают, а оживший Эрвин лупит ладонью по ладони усерднее всех, аж раскраснелся. Непонятно, из иронии ли, злости или радости — Ливай еще при жизни утомил его своим половым интересом, отчего командор жаловался на судьбу, мол, хотел женщину, а вместо нее получил приставучего мужчину. Впрочем, узнать о его истинных желаниях невозможно в связи с гибелью три года назад, можно разве что задать вопрос скромной могиле на кладбище под Тростом.

Фантазия начинала отдавать горечью. Ливай бросил все воскресшие перед глазами воспоминания и с рвением обратил внимание на свою нынешнюю удачу. Поразительно, первый день на берегу другой страны, а уже сходу вычислил, где прячутся местные педерасты. В Подземном городе он знал только два места, где мужчины торговали собой. В Митрасе тоже было одно, и сложная судьба вынуждала его постоянно перемещаться по окраинам города — то закроется тут, то откроется там. О заведениях, где мужчины с нетипичными предпочтениями могли познакомиться и поболтать, приходилось только мечтать. Возможно, что подобные клубы существовали, просто с Ливаем никто не делился адресами. Да и кому бы это пришло в голову? Если он ни с кем из известных гомосексуалистов не общался. Если посещал бордели раз в год и с таким видом, будто сделал одолжение. Если выбрал себе роль зрителя, который, единожды побывав на похабном спектакле, разыгрывал сценки из него с приглашенными гостями. Разумеется, что с Ливаем, пресным на вид и круглогодично одетым в военную форму разведчика, об этом никто не говорил. На Паради с капитана разведки станется — еще сообщит офицеру полиции, и те совместно устроят облаву.

В общем, приходилось выкручиваться самому. С большой чуткостью и терпением он вылавливал из окружения лояльных к «мужской дружбе» персон. Самым большим его достижением был покойный командор. Тот не уставал напоминать, что гомосексуалист лишь на четверть, а потому может пригласить в кровать мужчину только после трех женщин. Если это и было правдой, то тоже на четверть, на которую Ливай никогда не попадал — Эрвин с женщинами не спал. Из-за своего высокого статуса он опасался стать жертвой шантажа обрюхаченной девки, но за свою ложь держался изо всех сил. Когда он умер, задор Ливая сам собой подрастерялся. Но время шло, и желания вновь вернулись в тело, одолели ум. С проститутами, «солдатами любви», он перестал водиться — не хватало то времени, то сил. К тому же само здание, где кругом разврат, похоть и уставшие мужчинки на замызганном белье, вызывало брезгливость. Последнее останавливало от походов в бордели сильнее всего. Ливаю больше по душе был бы клуб по интересам, куда можно прийти, и все твои беды в личной жизни поймут без слов.

И вот буквально с порога мир за Стенами встретил его именно таким заведением.

— У вас бывает больше людей?
— Разумеется. Вечерами и на выходных.
— И, судя по этой штуке в углу, здесь танцуют? — Ливай пальцем показал на граммофон, поневоле стыдясь незнания здешних порядков.
— «Эту штуку» мы ставим в середине дня и по желанию посетителей, — ответил хозяин, поставив на поднос кувшинчик с высоким горлом. То, с каким невозмутимым видом он говорил, внушало уверенность, что этот вопрос задавали не впервые. — Я бы вам предложил, приди вы с кем-то.

Он сопроводил Ливая за выбранный столик, расположенный у стены. Налил вина, услужливо спросил о еде и вернулся к барной стойке. Ливай, расстегнув пуговицу на пиджаке, уселся за столом поудобнее и поправил волосы. Отпив из стакана, он прислушался к тихим разговорам вокруг и наконец-то успокоился. Взбудораженность и раздражение улеглись, и, хотя снаружи стоял день деньской, Ливай почувствовал себя сонливым. Казалось, будто тот утренний фарс с Ассоциацией приснился ему. А может, это сейчас — сон? Он просто задремал в машине, как старик, измученный болтовней всех и сразу?

Конечно же, никакой это не сон и не иллюзия. Не нужно себя щипать или щелкать пальцами у уха, чтобы убедиться в непридуманности реальности. Но насколько было бы легче, если бы можно было развеять собственные иллюзии так же, как сигаретный дым! Уж столько лет он топчет землю, столько пережито, столько разочарований испытано, казалось бы — никому больше не верь, ничего не жди, не надейся. А на самом деле верит, ждет, надеется, как маленький, в то, что где-то есть люди, способные разрешить все его проблемы. Ливай злился на свою наивность. Пусть просчет с Ассоциацией был невелик, но в чувстве обманутости ничего приятного нет. Он отпил из стакана, на этот раз сделав несколько глотков подряд, утоляя проснувшуюся жажду. Ему почему-то представлялось, что будут выступать ученые-титанологи, такие как Ханджи. Восторженные, неуемные, бесстрастные в плане политики. Ливай подспудно ожидал их диспутов, хотел узнать что-то новое для себя о действительной природе эрдийцев, а в итоге получил экспрессивный пересказ статеек из марейских газет. Возмутительно. Но так похоже на людей! Он цокнул языком и еще раз приложился к вину. Паршивый съезд, дерьмовые марейцы, чуть ли не бросающие камни в детей, огромный враждебный мир, где все они чужие, отсталые и никому не нужные… Ну и зачем он начал про это думать?

К счастью, его размышления прервал вернувшийся хозяин. Вместе с принесенным на заказ салатом он поставил на стол бутербродную тарелку. На смазанных маслом ломтях рассыпались какие-то черные бусинки.

— Но я не просил.
— Это угощение от господина в углу.

Ливай проследил за направлением ладони и разглядел мужчину в белом на другом конце зала. Из-за темноты его лица толком было не рассмотреть, но он курил, и яркая звездочка на конце сигареты будто говорила: «Я здесь».

— Что? Неужели я ему приглянулся? Но я же только пришел.
— Этого я не спрашивал.

Их разговор услышали за ближайшим занятым столиком. Мужчина в полосатом пиджаке обернулся через плечо, а его визави склонил голову набок. Пристальные взгляды угнетали, Ливай подумал, что эти щеглы напрашиваются на пару неласковых. Однако голубки отвернулись быстрее, чем эта мысль успела отразиться на его лице. Светлый незнакомец из угла поднял ладонь и плавно помахал, развеивая сигаретный дым. Ливай не ответил, лишь озадачился еще пуще. За секунду отбросив сомнения, он попросил хозяина передать благодарность и добавил, что если господин рассчитывает на компанию, то может подсесть к нему за стол.

Подойдя к сизому углу, хозяин склонился над господином в кремовой одежде и тихо, совершенно беззвучно для посетителей передал приглашение. Тот будто ожидал этого и легко поднялся; на его столе стоял стакан с недопитым пивом и блюдце с ореховыми скорлупками — кажется, он давно тут сидел. Возможно, что на встречу никто не явился, или он просто отдыхал здесь. Взяв пепельницу с зажженной сигаретой в ней, мужчина неспешно пересекал зал. Высокий, светловолосый и, судя по широким плечам, приятно сложенный, он мягко двигался мимо столиков. Ливай уже предвкушал приятное общение — в его голове одна мысль хуже другой, а красивый человек одним своим видом облегчал эту тяжесть.

Они встретились взглядами, и мужчина на секунду задержался на месте. На его лице читалось удивленное выражение — из-за бороды и очков порой сложно распознать эмоции, но благодаря заминке Ливай их уловил.

— Добрый день, — осторожно поздоровался незнакомец и поставил пепельницу на стол.
— Здравствуйте. — Дождавшись, когда собеседник присядет, Ливай спросил: — Вы решили угостить меня. Почему?
— Вы слишком прилично выглядите для этого места. Показалось, вам доставит удовольствие деликатес.

Кажется, его впервые в жизни приняли за богатого. Что ж, в костюме, сшитом королевскими портными, Ливай тоже находил себя очень солидным. Но меж тем даже не представлял, что ему принесли. Он не питал слабость к еде, как прожорливая Саша, которая выучила названия всех незнакомых съедобных продуктов и мечтала их попробовать. Возможно, стоило проявить хоть какой-то интерес, и тогда бы он знал, что за черное крошечное желе перед ним. По всей видимости, это дорогое блюдо.

— Мы раньше не встречались? — спросил мужчина.
— Нет. Думаю, я бы вас запомнил. Знаете, у меня хорошая память на лица.

Незнакомец улыбнулся.

— А что, я вам кого-то напомнил? И это блюдо не для меня?
— Нет-нет, оно вам. — Тот склонился над столом и, все еще улыбаясь, затушил сигарету в пепельнице. — Просто вблизи ваше лицо напомнило мне… одного знакомого.
— М-м. Он из тех, кто мог бы зайти сюда?
— Честно говоря, он последний, от кого этого можно было бы ожидать. Мы расстались при не самых приятных обстоятельствах. Так что я рад ошибиться.

Ему около тридцати или больше? А может, меньше? Борода старила, а странные очки, будто из прошлого века, с громоздкой перекладиной на оправе неуклюже разделяли лицо пополам. Не самая удачная форма, они заставляли смотреть на предмет, а не на светлые, каре-зеленые глаза, взгляд которых смягчал мужественные черты лица.

— Нравится то, что видите?
— Не будьте таким прямолинейным.
— Вы так меня разглядываете…
— Ну, вы тоже меня разглядываете. — Ливай пальцем уперся в щеку и потер ее, надеясь, что румянец не слишком ярок. — Расскажите лучше, что привело вас сюда? Неужели у вас сорвалось свидание?
— Нет, я надеюсь. И это встреча. Я жду брата, но он, кажется, задерживается.

Ливаю показался странным выбор места для семейной встречи. Оба брата педерасты? Что ж, не повезло их родителями иметь таких неважных наследников. Или только один из них по мужчинам? Раз знает про это заведение. А может, тут собирается какое-нибудь тайное сообщество, а не то, что подумалось на входе? Глупая мысль, в этом случае его бы не пустили сюда. Возникла целая куча вопросов, но Ливай от них отмахнулся — не устраивать же расспрос человеку, с которым видишься в первый и в последний раз в жизни.

— А вы? — спросил незнакомец.
— Просто искал место, где можно отдохнуть. Я проходил мимо вчера, увидел мужчин на входе, они смеялись. Мне подумалось, что тут весело.
— То есть, вы не знали, что это гнездышко для голубых?
— Голубых?
— Мужчин-гомосексуалов.
— Не знал, но сразу понял, — ответил Ливай, гадая, при чем тут голубой цвет.
— А вы сами?.. — Собеседник покачал кистью руки влево-вправо, противопоставляя мужчин и женщин, два объекта полового интереса.
— Не переживайте, я посередине.
— Хорошо, — с облегчением выдохнул мужчина и вновь улыбнулся, — ведь было бы очень неловко узнать, что вы просто зашли сюда перекусить. Пришлось бы оправдываться.
— Действительно, в такой ситуации мало хорошего.

Ливай задумался, как бы отреагировал на знаки внимания, будь он ходоком исключительно по женщинам. Наверное, тогда он был бы по жизни таким же зашоренным, как и большинство его окружения, и не стал бы терпеть подобного обращения. Возможно, обругал бы горе-ухажера или швырнул в него тарелку с бутербродами. Грустно думать о себе в таком ключе, но Ливай старался не лелеять мысль о собственной уникальности. Однако тщательное представление морального или физического уродства приносило удовлетворение. Какая радость все понимать и не страдать страхом перед людьми своего же пола!

Кстати, о тарелке. Ведь надо попробовать угощение!

— Хотите тоже? — Ливай указал на хлеб с рассыпанной черной штукой сверху.
— Не откажусь.

Они взяли по бутерброду. Ливай дождался, когда собеседник с хрустом надкусит тост, и последовал его примеру. Оказалось, что эти соленые шарики, лопающиеся на языке, слабо пахнут рыбой и полностью состоят из жира. Разгадка не заставила себя ждать — это икра. Любой житель Паради и подумать бы не мог, что она бывает такой черной, похожей на карандашный грифель. Возможно, если бы Ливай поддавался уговорам Саши и ходил вместе с ней и сто четвертым к марейскому повару Николо, он бы знал.

— Как вам?
— Не горчит, это хорошо. Я не люблю горькое.
— Да? Вы выглядите как человек, которому нравится что-то такое.
— Мне? Я, вообще-то, больше люблю пикантное. А вы?
— О, нет, я — молочная душа. Острое совершенно не переношу. А если еще острое и горячее, то даже не смогу заставить себя проглотить. Вот к горькому я чуть более терпим...

За ни к чему не ведущим разговором Ливай продолжал угощаться вкусной икрой. Несмотря на легкость беседы, обсуждение давалось сложно, потому что разницу в опыте парадита и марейца так просто не перешагнуть. Ливай напрягался, вспоминая чуть ли не постранично все прочтенные о Марейской империи книги. Особенно он благодарил себя за то, что не просто листал газеты, следя исключительно за ходом войны, но и интересовался бытовыми вопросами, которые волновали марейцев: спортивные соревнования, сплетни из жизни звезд театра, советы по уборке, сравнение новых автомобилей. Поэтому, когда светловолосый незнакомец говорил про южный остров, на котором живут негры, Ливай знал, где это. Когда шутил про певицу, разводившуюся с седьмым мужем, Ливай смеялся. Однако когда речь заходила о вещах более приземленных, о которых не писали в периодике, он пасовал.

— Неужели вы не слышали песню «Все возможно, все возможно»? Мне кажется, ее мотива не знает только глухой.
— Боюсь, я с возрастом стал туговат на ухо.
— Ей лет пять. Бросьте, вы не так стары, чтобы оглохнуть целых пять лет назад.
— Я не запоминаю названия песен, — отстаивал себя Ливай и даже не лукавил. — Не поклонник музыкального искусства.

Мужчина откинулся на спинку стула и драматично прижал руку ко лбу.

— Какой вы… рассеянный!
— Тц, ладно, не переживайте. Попробуйте напеть. Может быть, мне что-нибудь вспомнится.

Тот приник обратно к столу и завыл, не размыкая губ, какой-то мотив. Ливай ничего не узнавал в этом мычании и даже не старался узнать — он попросил напеть мелодию затем, чтобы отшутиться от приставшей темы.

— Ну что, слышали?
— Это колыбельная? Мне такую мама пела в детстве.

Мужчина ничуть не обиделся и засмеялся.

— Да что ж такое! Ну, нет, вы недостаточно молоды, чтобы пять лет назад засыпать в колыбели! Знаете что, давайте поставим пластинку. Уверен, сейчас все встанет на свои места. — Он обернулся к хозяину, который протирал барную стойку. — Манфред! У тебя есть «Все возможно, все возможно»?

Громкий вопрос разнесся по залу, привлекая внимание посетителей. Судя по тому, как заинтересованно посмотрели на их столик, не только Ливай посчитал обращение слишком фамильярным. Но названного Манфредом хозяина ничего не смутило.

— Да, разумеется. Поставить?
— Будь другом, пожалуйста!

Хозяин, вытерев руки, подошел к высокой тумбе с ручкой и поднял крышку, тут же захватив все внимание Ливая. Затем нагнулся до пола и раскрыл нижний ящик, от края до края заполненный боковым срезом огромной книги. Вытащил из него за растрепанный уголок страницу — большой квадрат, который оказался чем-то вроде конверта для черного круга. Последний напоминал огромную плоскую икринку с зеленым зародышем в центре. Его аккуратно положили на проигрывающее устройство, чего Ливай не видел из-за деревянных бортиков, но хорошо представлял благодаря давно изученным книжным иллюстрациям. Затем Манфред отворил верхние дверцы, открывая вид на непроглядную черноту. После этого он прокрутил ручку с десяток раз, поправил рычажок с иглой, и сквозь шум, похожий на потрескивание огня, раздалась мелодия.

Из черного ящика граммофона на них спустилась лавина звуков: громкие трубы, гудящие струны и перестук барабанов. Ливай этого ожидал, но все равно оказался не готов — песня звучала как настоящая, у звуков была высота, громкость, а мелодия двигалась то ровно, то бежала вниз, то поднималась вверх. Певец запел. Он пел о любви, незамысловатая поэзия ловко накладывалась на пианино; во втором припеве, когда окончательно стало ясно, о чем песня, несколько раз повторилась фраза «все возможно», отчего Ливай покрылся мурашками. Прежде он никогда не считал себя чувствительным к музыке в любых ее проявлениях, но сочетание чуда технического прогресса, обстановки, ясного сильного голоса, переполненного нежностью к женщине, вдарило по голове. Слегка прибитый, пораженный эмоциями как громом, Ливай поздно увидел, что незнакомец не сводит с него взгляда и наверняка заметил ступор.

Когда песня кончилась и из трубы раздалось шипение, он деликатно спросил:

— Вспомнили?

Ливай бы с радостью ответил что-нибудь остроумное, но за две мелодичные минуты растерял все слова. Он не придумал ничего честнее, чем попросить:

— Давайте потанцуем?
— Что ж, давайте.

Сговорчивый мужчина встал, небрежно разгладил складки на брюках и сразу направился к граммофону. Ливай воспользовался тем, что на него наконец-то не смотрят, и растер горячие от выпитого вина щеки. Звуковая машина, пусть и с общеизвестным принципом работы — дрожь иглы передается на упругую мембрану, колебания которой вызывают невидимые сгущения и разрежения в воздухе, то есть звук, — волшебным образом размотала всю внутреннюю усталость, стерла хмельную досаду и вернула легкость.

Незнакомец поставил рычажок с иглой на край пластинки, и песня «Все возможно» заиграла вновь. Они встали посреди пустой части зала с затертым, потерявшим блеск паркетом. Ливай положил руку на талию партнера, его вторую ладонь схватила большая лапища и подняла вверх. На спину легло тяжелое предплечье и заставило приблизиться к пахнущей одеколоном и табаком жилетке чуть ближе, чем хотелось. Приноровившись друг к другу, они начали ритмично качаться, переваливаясь с ноги на ногу — это не совсем то, что можно было бы назвать танцем, но Ливай под такую музыку только так и мог. Он вообще никогда не танцевал ни с любовниками, ни с друзьями. Естественно, где бы они это сделали, если граммофонов нет, а прижиматься друг к другу посреди незнакомцев чревато слухами?

Занятый танцем, Ливай чувствовал себя совсем не принадлежащим Паради. Заморский город показался таким раскрепощенным, свободным местом, где можно остаться навсегда. Забыть, кто он и откуда, начать новую, ни на что не похожую жизнь. Или не здесь, в другой стране, даже не важно, какой. Спокойный, вечно движущийся мир оказался несоразмерно огромным по сравнению с представлениями о нем. В таком легко теряются кабинетные разговоры военных министров, покупные статьи репортеров, возвещения в зданиях Очень Важных Организаций. С безразличием к выдумкам о себе мир все время движется вперед, оставляя позади расходящиеся во все стороны волны. И если спросить Ливая, то он скажет, что их ритм походит на песню «Все возможно, все возможно». Качаясь под нее, он осознавал себя частью огромного целого, которого даже представить не может, а бородатого мужчину воспринимал как случайного спутника, полностью разделявшего это ощущение.

Дистанция между ними исчезла, крепкая рука гладила по спине, но ниже не опускалась. Разгоряченное сердце и легкое опьянение разожгли все приятные эмоции Ливая до желания еще большего единения, более интимного общения, чтобы ему залезли под пиджак, а чужое бедро прижалось к промежности. В сути своей безобидная блажь, но даже ее на публику Ливай удовлетворять не хотел — из-за разницы в росте это было бы заметно всем наблюдателям. Крепко вбитая в мозг скрытность, мысль, что за каждое неосторожное движение придется платить, не позволяла вольностей.

— Вы хотели бы потанцевать наедине? — Ливай поднял голову, прижимаясь щекой к лацкану кремового пиджака.

Мужчина не расслышал из-за громкой музыки и наклонился ниже. Ладонь его сползла на поясницу Ливая.

— Что?
— Давайте спрячемся от людей. На нас смотрят.
— Вы стесняетесь?
— Немного.
— Но чего? — спросил тот и одной рукой сжал зад Ливая. — Этого?

Ливай от неожиданности поднялся на носки. Такое уж точно не входило в его планы!

— Что вы делаете, прекратите! — Он попытался оттолкнуть назойливую руку, и та тут же поднялась выше.

Их поза вновь стала пристойной. Незнакомец нахально улыбнулся и, оглядев людей вокруг, будто бы ничего не заметивших, заговорщически произнес:

— Я знаю, где мы можем скрыться от чужих глаз.

Взяв Ливая за руку, он подошел к барной стойке и, пользуясь знакомством, сказал Манфреду, что хочет поискать вино в погребе, а то жутко пересохло в горле. Манфред удивился — очевидно, он прекрасно понимал, как именно будут проходить поиски, — но, скорее всего, его ошарашило не само предложение, не наглость, а скорость, с которой совместный обед превратился во встречу для плотских утех. Его взгляд показался осуждающим. Ливая будто поймали, как еще не обвенчанного жениха, в компании гулящей женщины. Он попытался оправдать себя, в шутку произнеся:

— Мы будем осторожны.
— Да уж пожалуйста, — обронил Манфред им вслед.

Со стороны столиков послышались смешки. Ливай обернулся, но толком не успел никого разглядеть — незнакомец тут же повел его в другую часть зала, откуда они свернули в пустой коридор и, не дойдя до лестницы на второй этаж, начали спускаться в темный погреб. Видя, что внутри черно, как в лесной чаще, Ливай засомневался в правильности своего решения и встал как вкопанный. Мужчина это приметил и, замедлив резвый шаг, плавно ступил назад к свету. Он вопросительно поднял бровь и замер. «Что-то не так?» — спрашивало его лицо. Ливай колебался и так старательно разглядывал партнера, что на мгновение показалось — услышав отказ, тот кивнул бы и исчез в погребе, закрыв за собой дверь. Этот абсурдный поступок, выросший перед внутренним взором, легко посыпался от звука реального вопроса:

— Что-то случилось?

Ступор, вызванный припозднившейся тревогой, тут же сошел на нет. Стоило еще раз оглядеть внешность незнакомца, по-новому разглядеть черты его лица, и Ливай с облегчением подумал: красивый. Можно быть спокойным, что во всем происходящем нет ничего ошибочного, и можно разрешить себе быть уведенным вниз.

— Ничего. Мне кажется, там мы споткнемся на ровном месте.
— Не бойтесь, тут включается свет.

Незнакомец сглотнул и поправил очки. Заглянув внутрь, он щелкнул выключателем, и там, где была первозданная темнота, мгновенно разлился тусклый электрический свет. От него погреб приобрел дополнительное сходство с пещерой, особенно очевидное после яркого освещения у стены с музыкальными инструментами.

Как следует посетовать на неудобства обстановки Ливай не успел — мужчина утянул его за собой, даже не прикрыв за ними дверь. Спустившись вниз, они приткнулись в уголок между шкафами с пивными бочонками и разнообразными свертками с копченостями, пахнущими дымной рыбой и колбасой. Полки ломились от лакомств, консерв, фруктов — запах стоял гастрономический, отчего во рту собралось много слюны. Незнакомец вдруг согнулся, будто у него ослабли колени, но вместо того, чтобы упасть сраженным голодным обмороком, как последний нищий, он ухватил Ливая за бедра и усадил на прикрытый парусиной ящик. Ливай не возражал и даже приятно удивился, что в незнакомце столько силы.

— Мускулистый и тяжелый, — произнес тот, щупая его ляжки по бокам. — А ты с виду полегче!
— А ты — поскромнее!

И действительно, мужчину напротив будто подменили — совсем недавно он казался галантным молодым человеком, а сейчас незаметно превратился в некую самоуверенную и похабную персону. Взгляд у него был жадный, повадки мужланские, нахрапистые. Будь Ливай женщиной, он наверняка бы испугался и бросил решительно все мысли о разврате. Но так как женщиной он не был и, ко всему прочему, знал, что его собственные манеры далеки от галантности, то сбегать ему не пристало. Его ощупывали во всех местах и гладили по бедрам, под пиджаком, даже под ремнем — и все это согнувшись, прижавшись бородой к щеке. Сверху через открытую дверь донеслась новая песня, но ухо, в которое залез язык, не могло оценить ее красоты.

— Щекотно.

Дужка очков впилась в скулу, колючая борода натирала кожу, а в ухе зверски чесалось — все стало таким неудобным и некомфортным, что Ливай вырвался из объятий. Мужчина смотрел азартно, очки сбликовали, и он вновь крепко прижался, чтобы на этот раз впиться в рот. На языке стало вязко, кисло, появился вкус сигарет и хлеба с икрой. Это все портило.

— Несвеже. — Ливай поморщился, наконец-то разорвав поцелуй.
— Ты тоже не родниковая вода. — Мужчина отстранился и, утерев рот, сразу же навалился обратно.

Стиснув в кулаке ремень, он расстегнул брюки и быстро вынул из ширинки малиновую головку. Ливай действовал медленнее, не сумев полностью стянуть вниз трусы, неуклюже обнажил свой вставший член. Незнакомец погладил его, как голову собачки, а затем подлез под бельевую резинку к мошонке. Ливай приподнялся над ящиком, давая чужой руке обстоятельно обхватывать, ласкать и перебирать яички. Незнакомец недолго поигрался с ними и поднял руку к члену. Стало еще приятнее, когда горячая ладонь накрыла тугую, потяжелевшую от крови плоть, тем самым укрыв от прохладного воздуха. Сомкнутые пальцы опустились по члену вниз, боковая сторона ладони надавила на лобок, отчего Ливай был вынужден усесться обратно на ящик. А затем носом уткнулся незнакомцу в ключицы.

— Я все сделаю, — шептал он на ухо Ливаю, соединяя в руке головки, — только обними меня, обними.

Ливай сделал, как попросили, даже обхватил ногами, словно замыкая в клетку. То ли незнакомец получил полный контроль над ними, то ли Ливай — не разобрать, особенно из-за частых, уверенных движений, с которыми кулак падал и поднимался по стволам, а головки по очереди смещались друг против друга то влево, то вправо.

Наверху раздавались шаги. Почудилось, что вся толпа людей решила узнать, как там дела у общих незнакомцев — а сюда даже не закрыта дверь! — но оказалось, что это всего лишь несколько посетителей решили размять ноги в танце. Замерший в напряжении Ливай с радостью отдался монотонным движениям, полностью сосредоточившись на звуках и чувстве горячей головки против его. Их кожа терлась друг о друга, попеременно натягивалась в одной части и собиралась в другой; мужчина громко дышал на ухо и раз за разом повторял излюбленный прием — водил ладонью по членам, будто протирал хрустальный шар. Одно из этих беспринципных, разратных движений неожиданно довело Ливая до быстрой, подобной молнии разрядки — он даже не успел простонать о своем состоянии или предупредить иным способом, что кончает. Он просто взял и получил свою порцию телесного, в чем-то даже механистического наслаждения. Приятные раскаты оргазма по телу совпадали с ритмом крутящейся ладони. Незнакомец по окрепшим объятиям и обильной влаге прекрасно понял, что только что произошло, но ускорился, лишь когда из кулака выскользнула обмякшая плоть Ливая. Спустя несколько жестких толчков, от которых ящик приподнимался и со стуком опускался, он замычал и наконец-то брызнул спермой. На его лице было настоящее облегчение, а на лбу появились капли пота, как во время тренировки или иного физического труда. Ливай нашел это трогательным — настолько, что захотелось похвалить мужчину за усердие. Пока они целовались, Ливай рассеянно пытался снять очки, чтобы поглядеть на любовника без них, но его пальцы тут же скинули. Мужчина резко отодвинулся и судорожно прижал оправу двумя руками, несмотря на то, что одна из них была испачкана спермой. Лицо его, хоть и сохранившее жизнерадостную румяность, казалось испуганным.

— Не надо этого делать.
— Извини. Я не знал, что ты без них вообще не ходишь.
— Они мне дороги, — с улыбкой ответил незнакомец, вернув самообладание. — Прости, это личное.

Момент разморенной близости укатился, как мяч в обрыв из-за неудачного пинка. Ливай ответил понимающей улыбкой, посчитав, что делиться своими мыслями насчет очков не стоит. Похоже, идеальный незнакомец не так уж и идеален: есть навязчивые идеи, изо рта пахнет, самоудовлетворяется так, будто трет хрустальные шары. Ему бы вступить в клуб любителей боулинга, там его бы ждал успех отличного протирателя мячей… Был деготь, но, с другой стороны, была и бочка меда: он довел Ливая до распаленного состояния и ловко разобрался с ним, просто зажав на ящике. Ливай слукавил бы, если бы сказал, что не хочет еще раз обстоятельно попасться этому мужчине в более приватной обстановке.

Они заправились, стерли за собой следы и, самое главное, попытались убрать подсохшие капли спермы с брюк. Ливай долго тер серую ткань носовым платком, уголок которого постоянно смачивал в слюне, но все без толку. Незнакомец смотрел на его скрупулезные попытки вернуть ширинке первозданный вид, нисколько не переживая о своих собственных брюках, и рекомендовал оставить все как есть, убеждая, что сухие пятна на светло-сером не видно, а вот вымоченные в слюне отметины — весьма. Не желая признавать поражение в битве с одеждой, Ливай начал тереть себя сухой частью ткани, но и это не помогало. Мужчина не остался в стороне, подошел ближе и попытался его остановить, огладив рукой пах:

— Влажно. Дай просто высохнуть.

Ливай поднял на него слегка удивленный взгляд, но скидывать руку не спешил. Неужели это заявка на второй заход?

Но разузнать всю глубину сексуального аппетита — своего и чужого — у него не получилось. Раздалось искусственное покашливание, сверху, прямо над головами. Это грудастая официантка с улицы, которая зачем-то сюда явилась. Незнакомец тут же отнял руку от промежности Ливая, будто обжегся. Они отодвинулись друг от друга и приняли невозмутимый вид, словно зашли сюда из любопытства.

— Господин, юноша, с которым у вас встреча, ждет снаружи. Вы просили сказать вам сразу, — сухо произнесла девушка.

Лицо мужчины, несколько мгновений сохранявшее выражение добродушной простоватости, посерьезнело. Тут же стало ясно, что их встреча, каким-то чудом уместившаяся между делом и делом, подошла к концу.

— Хорошо. Я выйду к нему сейчас же, — собранно ответил тот и, дождавшись ухода девушки, повернулся к Ливаю. — К сожалению, мне пора. Мы с братом договорились пойти на прием и уже давно опаздываем. Думаю, представлять его вам на такой короткий срок нет нужды.
— Да... Конечно… — с запинками ответил Ливай, никак не ожидавший, что их общение завершится прямо здесь и сейчас.

По обращенным к выходу глазам мужчины и порыву, с которым тот шагнул к лестнице, была видна и взволнованность, и спешка. Из-за этого Ливай начал стремительно приходить в себя; ему даже не хотелось вникать, почему одно упоминание важного брата, заставляет так легко забыть о человеке, с которым только что был секс.

К чести незнакомца, он все же очнулся и вернулся назад.

— Я не думал, что мы сразу зайдем так далеко, — сказал он, одергивая пиджак. — Может быть, встретимся здесь завтра вечером, часов в восемь?
— Почему бы и нет, — согласился Ливай, прекрасно зная, что во второй раз сюда не вернется.
— Тогда не прощаюсь.

Незнакомец довольно улыбнулся. Он взял Ливая за руку, как даму, чтобы поцеловать пальцы, и засмеялся, когда ладонь резко выскользнула прямо из-под губ. Не сказав ни слова больше, он быстро поднялся по лестнице, перешагивая через ступени. В таком ракурсе — снизу вверх, в отдалении, без зрительного контакта — он выглядел неузнаваемо. Ливай усомнился, что произошедшее с ним реально. Все это: обед, общение, граммофон, совместная мастурбация, успокоившая тело и ум, — это точно не мираж? Будто услышав его мысли, незнакомец обернулся, помахал рукой на прощанье, давая убедиться в своей непридуманности, и, не дожидаясь ответного жеста, исчез за дверью.

Пока пятна подсыхали, Ливай раздумывал над странностью ситуации, из-за которой не мог ни толком обидеться, ни перебить глубинное благодушие после спонтанной близости. Он вернулся наверх, где танцевала лишь пара мужчин. Незнакомца нигде не было видно. На их столике все еще стояли недоеденный салат, одинокий бутерброд и стакан с вином. Притягательно выглядел единственный окурок в пепельнице — потому что не истлевшей части сигареты касались губы. Хотелось тоже взять ее в рот, покрутить в пальцах или хотя бы разгладить сморщенную бумагу… Вспомнив о поцелуе с неприятным запахом, Ливай слизал черную икру с бутерброда вместе с маслом, допил остатки вина и спиртовую горечь зажевал хрустящим хлебом. Во время этого занятия на него то и дело поглядывали, и такое внимание теперь раздражало. Те два щегла по соседству и вовсе ели его глазами, кривовато ухмыляясь. Черта с два он сюда явится завтра — за его физиономией уже закрепилась плохая репутация. Пора отсюда уходить.

—Манфред, я вам должен? — Ливай подошел к хозяину заведения, качавшему головой в такт музыке.
— Нет, за вас заплачено, — ответил тот, даже не повернув головы.
— Замечательно.

Разобравшись с денежным вопросом, Ливай вернулся к столу за шляпой и удалился из клуба. Прохлада сразу же схватила его за лицо и руки, прогоняя ощущение теплого и душного помещения. На улице по-прежнему стоял день, гулял воздух, везде бродили люди. Все располагало к трезвости мышления и возвращению к делам насущным, но Ливай предпочитал разглядывать снующих туда-сюда прохожих. Среди них не было ни высокой фигуры в светлом костюме, ни знакомого лица в очках, отпечатавшегося в памяти на фоне выхода из погреба. Наверное, их внезапная размолвка к лучшему — ведь иначе пришлось бы вмешиваться в семейную встречу, на которую его не приглашали. Да и семейную ли? В таком месте, как бар для педерастов, фраза «встреча с братом» больше походила на шифр. С которым, к сожалению, Ливай не был знаком.

Несмотря на скомканное расставание, он остался очень доволен тем, что зашел в приглянувшееся место. Ему думалось, что жаль выпускать из рук привлекательного и расположенного к нему мужчину, ведь очень немногим до такой степени нравилась внешность Ливая. Это большая удача, которую надо ловить! И, возможно, идея явиться завтра в клуб, выдумав какой-нибудь предлог для Ханджи, не так уж и плоха. Вечером наверняка придет больше людей, и всем им не будет никакого дела до такого коротышки, как он. Можно будет сделать все: еще раз поставить «Все возможно, все возможно», послушать другие песни, вцепиться в незнакомца, чтобы не убежал. Впрочем, какой же он незнакомец после всего произошедшего? Хотя они ведь даже не представились друг другу, незнакомец как он есть. Ох, да какая вообще разница...

К сожалению, непрочное намерение Ливая еще раз заглянуть в бар вечером сдуло как ветром — в имении Азумабито выяснилось, что Эрена так никто и не нашел. Поднялась страшная суматоха, пришлось все бросить ради уже настоящих поисков загулявшего подростка. Напряжение, в котором оказалась разведка, не поддавалось осмыслению, а когда вечером Эрен прислал письмо, где говорил не ждать его и придерживаться плана Зика, у Ливая будто камень с плеч свалился. Не случилось ни похищения, ни захвата в плен — Йегер свободен, своевольничает, а значит, для их острова ничего не потеряно. На кой черт мальчишке понадобилось скрыться в незнакомой стране, если придерживаться плана Зика он мог и сидя на Паради, осталось загадкой, которую они все долго обсуждали и ночью, и на следующий день, и многие, многие месяцы после. Никто не стал ждать чуда, все вернулись на Паради, задержавшись на материке лишь на неделю дольше запланированного. Эти семь дней Ливай провел, не покидая своих товарищей.

Он долго не видел никакой связи между братом незнакомца в кремовом костюме и Эреном, хотя его сознание постоянно возвращалось к воспоминаниям об интимной встрече. Этому способствовали различные ситуации: когда приходилось скучать без общества, ожидать прихода сна, отрывать замученные чтением глаза от отчетов по работе или газет. Подпирая подбородок рукой, Ливай с наслаждением закрывал веки и воображал, как оказывается в тесном баре, встречается с Незнакомцем и между ними завязывается разговор. Они едят вместе ту самую осетровую икру, о которой Ливай узнал уже от Николо по приезде на родину, затем танцуют под грампластинки со свеженькими шлягерами. По настроению снимают номер и, запершись там, занимаются сексом до изнеможения — более душевно, грязно, откровенно. Фантазии весьма вольно обходились с образом Незнакомца и обстановкой, домысливали слишком многое, чтобы сделать выдуманные встречи уютным, такими, какими надо Ливаю. Но без реальной подпитки они с каждым днем становились все скучнее и преснее, представлять их хотелось все реже и реже. В итоге Ливай оставил сожаления о том, что никогда не вернется в бар к загадочному мужчине. Он не грустил, и за чередой дел его увлечение быстро сошло на нет.

Однако два года спустя, уже на исходе атаки на Либерио, Незнакомец явил себя вновь. По плану братьев Йегеров, обстоятельно изложенному в последнем письме Эрена, Ливай должен был сымитировать схватку со Звероподобным титаном и незаметно привести Зика Йегера к Разведкорпусу. Затащив стремительно регенерирующее после взрыва тело Зика на дирижабль, Ливай уронил взгляд на старого неприятеля и не поверил глазам — это его Незнакомец! Борода, скулы, глаза, показавшиеся когда-то добрыми, невероятно странные, старомодные очки... Все умолченное и неотвеченное вдруг наполнилось и обрело циничный, сногсшибающий смысл. Зик Йегер из битвы за Шиганшину и Незнакомец имели одно лицо — по каким-то нелепым причинам это сходство не пришло на ум Ливаю в баре, и он не знал, не знал почему!

За шиворот будто налили свинца, перед глазами встали все их встречи, а фантазии о курортном романе с Зиком Йегером, отправившим на тот свет сотни разведчиков три года назад, и вовсе отозвались комом в горле. Ливай зажмурился, но это не помогло ни избавиться от накатившего озарения, ни развидеть Незнакомца. Все заминки того в баре — это страх, что узнают; радость после секса — ликование, что сумел обмануть врага; сверхважный брат — настоящий, сверхважный для Паради Эрен.

— Вижу, ты узнал меня? — бесстрастно спросил Зик, посмотрев на него поверх запотевших очков.

Знакомый голос вбил последний гвоздь в гроб иллюзии о встрече в баре, окончательно стало ясно, что Зик Йегер и мужчина в кремовой одежде — это одна личность. Ливая обуревал стыд, он глядел на Зика, как оглушенный, и слышал в ухе легкий писк, подобный жужжанию улетающего вдаль комара. Мир всего возможного навсегда менялся в памяти: вымарывался в крови сослуживцев, перерождался, как цирковой номер, в котором главный актер не знает о своей роли клоуна. Последний, необъяснимо мощный удар нанесла догадка, что свидание все равно бы не состоялось, приди Ливай на встречу или нет. Дальновидный Зик Йегер в очках (из-за которых он стал неузнаваем) вместе с братом Эреном наверняка сразу же покинули город после встречи у бара.
Lim_sorgo2021.10.07 02:02
Страшная ситуация – вот так по незнанию влипнуть во врага. Отчаяние Ливая в последних строчках здорово ощущается. И судя по реакции Зика, он этого и хотел, я верно поняла? То есть дело не в том, что ему Ливай понравился, план был именно унизить, сделать больно? Или и то, и другое вместе? Коварен, стервец, ничего не скажешь, за то и ценим)
Орнула на моменте, где говорится, что Зик ждет Эрена) Понимаю, что дело в конспирации, место хорошее выбрано, чтобы не привлекать лишнее внимание, но все равно забавно, что они встречаются в гей-клубе.
Безмозглыш – шикарное слово!
Начало – картинка маслом «горстка адекватов среди мракобесов», бедный Ливай, не его день был(
Отдельно понравилось описание мелодии, она тут прямо-таки еще один персонаж!
av22021.10.10 20:50
Lim_sorgo, спасибо огромное за неожиданный отзыв! Он скрасил мне день и я все время возвращалась, чтобы его перечитать.

Отчаяние Ливая в последних строчках здорово ощущается. И судя по реакции Зика, он этого и хотел, я верно поняла? То есть дело не в том, что ему Ливай понравился, план был именно унизить, сделать больно? Или и то, и другое вместе? Коварен, стервец, ничего не скажешь, за то и ценим)
Ой, да я сама не знаю, что там у Зика в голове) В смысле, кем надо быть (и какие кинки надо иметь!), чтобы подкатить к своему опаснейшему врагу? Я теряюсь с ответом, однако мне кажется, что в Зике безусловно есть злодейский мотив, но он вторичен по сравнению с честными сексуальными намерениями. Ливай, разумеется, после срыва покровов этого не может предположить, у него свои мысли и иллюзии на этот счет.

Начало – картинка маслом «горстка адекватов среди мракобесов», бедный Ливай, не его день был(
Да? А мне вот видится, что день-то был очень даже его ;)

Отдельно понравилось описание мелодии, она тут прямо-таки еще один персонаж!
Она очень знаменита и, самое главное, была в фильме "Любовное настроение", наложившем свой след в мое восприятие этой песни. В целом можно сказать, что я вдохновлялась им.
цитировать