Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 7181
автор: blueberrysol
бета: Анни Ленц

Я пойду за тобой

саммари: Вэй Усяню было девять, когда погибли его родители, и десять, когда его приемная семья перебралась в США. Он вырос, поступил в колледж и еще никогда не был от дома так далеко. А потом встретил Лань Ванцзи.

TL;DR: OH MY GOD! THEY WERE ROOMMATES!
предупреждения: колледж-АУ
i.

Осень наступила незаметно, словно лето и не начиналось, и Сиэтл из одного пыльного мешка перевалили в другой. Дни по-прежнему были жаркими, но теперь они заканчивались быстрее, и в половину седьмого на всей территории кампуса зажигались фонари.

В три часа ночи, когда из окон общежитий не лился свет, фонари напоминали маяки, указывающие путь тем, кто задержался в городе. На большой земле, так они говорили про город, лежавший за пределами кампуса.

Вэй Усянь не был пьян.

По крайней мере, так ему казалось до того, как с 75-й улицы он свернул в направлении кампуса, но вместо очередного перекрестка обнаружил тупик. Тогда Вэй Усянь оглядел стены домов, выросшие будто бы неожиданно, пнул сетчатый забор, так же неожиданно перегородивший переулок, и повернул назад.

По 75-й автобусы ходили редко, и когда Вэй Усянь добрался до остановки, последний уже ушел. Оставалось только попытать счастья во второй раз, свернуть на авеню — он никак не мог запомнить их номера, — и надеяться, что на этот раз она не подведет.

Там, где ровное плетение улиц прерывала парковая зона, Вэй Усянь остановился, прислушиваясь к доносившимся из глубины парка звукам. Небольшая сцена, располагавшаяся за прудами, загоралась то белым, то розовым светом, и музыка, усиленная во много раз, превращалась в механический грохот. Кто-то хлопал, кто-то подпевал, но с такого расстояния слов было не разобрать.

Огни прожекторов разбегались по водной глади. Миновав первый пруд, Вэй Усянь остановился, рассматривая подрагивающие под дуновением ветра цветовые пятна. Больше всего они напоминали бумажные фонарики, запущенные с самого дна и застрявшие в толще воды до тех пор, пока не погаснут огни концерта.

Людей у сцены было немного, но темнота скрывала их лица, и хотя здесь вполне мог быть кто-то знакомый, Вэй Усянь никого не видел и не узнавал. Он подождал, пока закончится одна песня, начнется другая, затем еще одна, достал телефон, чтобы снять концерт в сторис, передумал и повернулся к сцене спиной.

Вэй Усянь глядел прямо перед собой. Глаза, пока не привыкшие к темноте, не видели никого и ничего, словно он внезапно оказался в пустоте, полной шума и голосов. И когда из этой пустоты стали проступать очертания — столы для пикника, закусочные на колесах, покачивающиеся на воде лодки, — он двинулся к выходу.

В половине четвертого Вэй Усянь наконец добрался до общежития. Он мог пройти через главный вход, поболтать с дежурным, закинуть мелочь в вендинговый автомат и взять клубничные вафли (или оставить монеты для кого-нибудь, кто придет еще позже), а мог обойти здание и оказаться прямо под окнами своей комнаты. Утром он оставил окна открытыми и сейчас мог воспользоваться этим, забраться в комнату и, устроившись на кровати или — если не хватит сил, — на полу, ждать, пока перестанет кружиться потолок.

Вэй Усянь схватился за подоконник, подтянулся на руках и, когда его левая нога уже была в комнате, понял, что за ним внимательно наблюдают. Причем наблюдают не с улицы, а из комнаты — той самой, в которой хоть и была вторая кровать, Вэй Усянь жил один.

На всегда пустовавшей кровати сидел молодой человек. Белоснежная пижама, длинные черные волосы, собранные в пучок, красивое строгое лицо. Со сна он был немного растрепанным — прядь волос выбилась из-под резинки, — но держался прямо и смотрел на Вэй Усяня так же пристально, как тот смотрел на него.

Вэй Усянь продолжал висеть на подоконнике, верхняя половина тела в комнате, нижняя — на улице. Он хотел заговорить с незнакомцем и уже открыл было рот, как вдруг потерял равновесие и неловко покачнулся, перегнувшись через подоконник всем телом.

В этот момент Вэй Усянь наконец осознал, что он пьян куда сильнее, чем думал. В следующий момент его стошнило.

Незнакомец вскочил с кровати и, прикрывая нос и рот рукой, выбежал из комнаты. Вэй Усянь, все еще зависший в окне, задумчиво посмотрел ему вслед.

Может, он пошел в ванную. Может, к коменданту или охраннику.

Вэй Усянь почувствовал себя уставшим.

Он еще раз попытался подтянуться и втащить себя в комнату, но понял, что тогда обязательно приземлится в свою же блевотину, спрыгнул на землю и пошел к главному входу.

На охране было тихо. В вендинговом автомате еще остались клубничные вафли. Часы, висевшие над лифтом, показывали четыре часа утра.

Вэй Усянь поплелся свою комнату — из главного холла направо, затем налево и до конца — и, пока пытался хотя бы здесь не перепутать маршрут, вспомнил, что на днях Цзян Чэн говорил ему о новой партии студентов по обмену.

Кажется, они прибыли из Лояна.

Кажется, их должны были разместить именно здесь, но категория «здесь» виделась Вэй Усяню абстрактно, и его комната никак под нее не подходила.

Ладно, возможно, незнакомец уже пакует вещи.

Но когда Вэй Усянь открыл дверь в комнату, тот лежал на своей кровати — лицом к стене, накрывшись одеялом до самых кончиков ушей. Он дышал ровно, как спящий, и Вэй Усяня совершенно не интересовало, спит ли он на самом деле.

Пол был вымыт, и в комнате пахло сандаловым деревом. На том самом месте, куда Вэй Усяня стошнило, стояла керамическая подставка для благовоний. Палочка благовония прогорела почти до конца, и поднимавшийся от нее дымок был едва заметным, словно дыхание спящего на морозе. И все же пожарная сигнализация могла сработать в любой момент, так что Вэй Усянь вытряхнул содержимое подставки за окно. Потом он прямо в одежде забрался в свою кровать, под одеяло, и закрыл глаза. Так, словно от всего, что произошло за последние часы, дни, недели — от всего, что произошло за последнюю жизнь — можно было спрятаться.

Кажется, у Шекли был такой рассказ.

Может, новый сосед Вэй Усяня тоже не спит, и сейчас они оба лежат с закрытыми глазами, а темнота окутывает их, точно кокон.

Все детство Вэй Усянь делил комнату с Цзян Чэном, и темнота у них была одна на двоих. Днем они часто спорили, иногда дрались, но к ночи забывали разногласия и рассказывали друг другу все, что приходило в голову. Темнота надежно скрывала их, давая возможность быть кем угодно, и оттого в темноте можно было рассказывать друг другу то, чего никогда не скажешь при дневном свете.

…я скучаю по папе и маме. Иногда мне кажется, что по папе я скучаю больше. Твой отец хороший, ты не думай, но чем больше времени я провожу с ним, тем больше я скучаю по папе.

…ты его не знаешь, я знаю. Мы дружили. Еще до того, как я подружился с кем-то еще, а потом перестали. И я видел, как его бьют, но ничего не сделал. Мне было горько. И противно, потому что я ничего не сделал. И потому что я знаю, что никогда не буду встревать.

…как думаешь, твоя мама любит хоть кого-то из нас? Сестру, тебя, меня?


Темнота постепенно отступала. Небо за окном светлело, и на нем проступали очертания кучевых облаков — к зиме они совсем исчезнут, а пока висели так низко, что едва не задевали крыши зданий.

Вэй Усянь открыл глаза, глянул на кусок сизого неба, выглядывавший из-за кирпичной стены здания по соседству. Темноты уже не было, но он предпочел притвориться, снова закрыть глаза.

— Эй? — прошептал он. — Эй, ты спишь?

Пусть новый сосед разозлится на Вэй Усяня, пусть кинет в него подушкой, пусть вызовет коменданта. Плевать, лишь бы не оставаться в этой темноте в одиночестве.

Он позвал еще раз.
Никто не ответил.

ii.

Лань Ванцзи привез с собой чемодан, почти наполовину заполненный учебниками по корпоративным финансам — предмету, на котором он специализировался. Кроме учебников, в чемодане лежала одежда, сложенная аккуратными квадратами, и нотные тетради, но, когда Вэй Усянь попытался расспросить о них подробнее, Лань Ванцзи захлопнул чемодан перед его носом.

Он не пользовался ни общей вешалкой в комнате, ни полками в ванной, и все свои вещи убирал обратно в чемодан, точно каждая из них была реликвией, которая требовала спрятать ее от посторонних глаз. Он не приносил в комнату ничего съедобного.

Вэй Усянь не удивился бы, обнаружив, что Лань Ванцзи и не спит вовсе, а просто лежит с закрытыми глазами до тех пор, пока не встанет солнце, а потом выходит в парк, к старому стадиону. Там он поднимается на трибуны — на самый верх, где вместо кресел стоят скамьи, — и медитирует, пока не наступает время идти на занятия.

Новый стадион и прилегающие к нему здания отстроили за год до того, как Вэй Усянь поступил сюда. Все спортсмены занимались именно там — плавали в крытом бассейне, испытывали на прочность тренажеры, бегали марафонские дистанции. Старый же стадион одиноко торчал над парком; осенью его засыпало листьями, зимой заваливало снегом, и администрация кампуса уже полгода собиралась его снести.

Но пока что стадион был на месте, и, возвращаясь под утро, Вэй Усянь любил срезать дорогу через него. Ранним утром, когда все вокруг было погружено в сон, и ветер неохотно, лениво гонял по трибунам листья, Вэй Усянь чувствовал, что это место принадлежит ему, что он находится там где должен.

Но не прошло и недели с появления Лань Ванцзи, как Вэй Усянь заметил его на верхней трибуне. Среди золотой листвы он сидел в своей белой толстовке, слишком яркий и, казалось, совсем не подозревающий об этом. Вэй Усянь подошел чуть ближе и увидел, что у Лань Ванцзи закрыты глаза, а губы едва заметно движутся — так, как если бы он напевал что-то.

В этой день Вэй Усянь не решился тревожить его. И на следующий, и еще через день.

Возвращаясь утром, Вэй Усянь неизменно встречал Лань Ванцзи, и иногда проходил мимо, а иногда наблюдал за ним, прислонившись к сетке бывшей баскетбольной площадки.

К началу октября он окончательно перестал ходить другими маршрутами.

А в начале сентября Лань Ванцзи еще был для Вэй Усяня незнакомцем с соседней кровати, странным соседом, который носил белые толстовки и никогда не улыбался.

— Так мы и познакомились, — Вэй Усянь закончил свой рассказ и немедленно потянулся за картофелем фри, оставшимся на тарелке Не Хуайсана.

Свет за окнами казался медовым, по подоконнику бегали солнечные зайчики. Кроме них, в кафетерии никого не было, только на летней веранде собрались первокурсники — сдвинули столы, открыли ноутбуки и вместо того, чтобы заниматься, пересказывали друг другу последние новости.

Как будто и без этого никто не догадывался, что мир постепенно сходит с ума.

— Погоди, разве он сказал свое имя? — переспросил Не Хуайсан.
— Неа.
— Тогда это нельзя считать знакомством.
— Имя я выяснил на следующий день — Лань Ванцзи. Расспросил брата…
— Лань Ванцзи?!

На столешнице перед Не Хуайсаном были разложены салфетки. По одной он доставал их из пластмассовой салфетницы и складывал в гармошки, похожие на миниатюрные веера. Он всегда делал так, когда волновался. А волновался почти всегда, особенно когда речь заходила о его брате.
Так что еще до того, как Не Хуайсан открыл рот, Вэй Усянь понял, что дело не обойдется без Не Минцзюэ.

Не Хуайсан никогда не рассказывал, что случилось с его родителями. Все знали, что его воспитывал старший брат: благодаря его деньгам и способности принимать решения за других Не Хуайсан и отправился учиться в Америку. А стоило ему оказаться так далеко от дома, как тут же выяснилось, что именно этого он хотел больше всего на свете.

Ужас, который Не Хуайсан испытывал по отношению к брату, многократно усиливался во время экзаменов, но теперь они по крайней мере не оставались один на один.

Вэй Усянь познакомился с Не Хуайсаном на первом курсе: их учебные расписания практически не пересекались, зато Вэй Усянь обнаруживал его на каждой вечеринке, где оказывался.

На одной из таких вечеринок он рассказывал, как в детстве сломал ребро, провалившись в подвал недостроенного здания, а когда вернулся домой, его приемная мать сломала ему второе. Не Хуайсан был единственным, у кого нашлась похожая история.

— Смотри, Цзян Чэн, у меня есть друзья.
— Это не соревнование.
— Тебе просто не нравится проигрывать.


Но прежде, чем Не Хуайсан стал его другом, они едва не переспали. Дважды.

— Мой брат работает вместе с Лань Сиченем, братом Ванцзи. Они что-то вроде деловых партнеров, не знаю, — Не Хуайсан хоть и отложил салфетку, по-прежнему казался встревоженным. — И Лань Ванцзи мне всегда ставили в пример…

Вэй Усянь хмыкнул.

-…говорил, меня возьмут только полы мыть, а он уже будет вторым управляющим.

Вэй Усянь оглядел кафетерий, но среди красных, с металлическими краями столиков, обитых кожзамом стульев и стеклянных бутылок с сиропами, стоявших над кофемашиной, взгляду не за что было зацепиться.

— Погоди, какие полы…?

Не Хуайсан пожал плечами, словно не мог решить, шла речь о любых полах вообще или о полах в офисе Не Минцзюэ конкретно.

— Вот видишь, никаких полов. Поищем Цзян Чэна?

iii.

К тому, что на него часто злились, Вэй Усянь привык.

Со школьными учителями, а затем с преподавателями колледжа было легко. Он всегда казался им слишком шумным, слишком дерзким, слишком глупым или слишком умным, но это никогда не задевало его.

С братом было чуть сложнее: они часто спорили, иногда дело доходило до драки, но всегда заканчивалось миром.

Сложнее всего было с его приемной матерью, Юй Цзыюань. Она переставала разговаривать с ним, как только что-то случалось, и ему только и оставалось, что ждать ее прощения. В детстве он неделями ходил за ней и говорил все, что приходило в голову, только чтобы вызвать ее реакцию. И когда она заговаривала в ответ, Вэй Усянь понимал, что был в очередной раз прощен.

В день, о котором он потом расскажет Не Хуайсану в кафетерии, Вэй Усянь чувствовал себя так, будто поссорился с матерью, и теперь ему обязательно нужно объясниться перед ней, хоть на коленях, но вымолить прощение.

Утром, когда он открыл глаза, Лань Ванцзи — на тот момент еще незнакомца — в комнате уже не было. Его кровать была аккуратно застелена, и чемодан стоял возле двери так, словно Лань Ванцзи собирался уезжать.

Может, так и было.

За ланчем Вэй Усянь встретился с Цзян Чэном — выслушал его историю о неудачном свидании, подробнее расспросил о новых студентах из Лояна, заставил заплатить за свой бургер. После этого половил покемонов на территории кампуса, отправился в библиотеку и, не найдя там никого из знакомых, сел за курсовую работу для Цзинь Цзысюаня. Собственные работы он всегда писал в последний момент, и его оценки, если бы он беспокоился за них, могли бы быть куда выше.

К тому моменту, как текст был дописан, а Цзинь Цзысюань сообщил, что сначала собирается прочитать его, а уже потом заплатить, Вэй Усянь признался себе, что не может избегать Лань Ванцзи бесконечно. В конце концов, им нужно было познакомиться.

Около девяти Цзян Чэн прислал ему лаконичное сообщение с текстом: «И что?».

Ничего, проговорил Вэй Усянь. Ничего.

Он замер на пороге собственной комнаты и потянулся к ручке, но дверь открылась сама.

На пороге, загораживая собой комнату, стоял Лань Ванцзи. На этот раз его волосы не были собраны в пучок, а влажными волнами спадали по плечам. От них пахло шампунем, пахло чистотой — Вэй Усяню стало неловко, словно этот аромат не предназначался для него и был слишком личным, интимным.

— Ты Лань Чжань, — произнес Вэй Усянь, вместо того, чтобы назвать свое собственное имя. За плечами Лань Ванцзи он видел свою половину комнаты — беспорядочное переплетение одеяла, простыни и нескольких футболок на кровати, открытки от А-Ли, приколотые к изголовью, заваленный книгами стол.

Лань Ванцзи не сдвигался с места, и Вэй Усянь продолжил:

— Я могу угостить тебя ужином. Или завтраком. Или просто сказать «прости»?

Неопределенный кивок. Вэй Усянь ощутил, что победа очень и очень близко.

— Вэй Усянь, — он протянул руку.

Лань Ванцзи проследил за его рукой и вместо того, чтобы протянуть свою, сделал шаг назад, в комнату.

— Я не люблю, когда меня трогают посторонние.

— Но мы… — Вэй Усянь собирался сказать, что теперь они знакомы, что они соседи в конце-то концов, но Лань Чжань дал понять, что разговор закончен, и через несколько минут после этого лег спать — при свете и, как и в ту первую ночь, почти полностью спрятавшись под одеялом.

Кто вообще ложится спать так рано?

По крайней мере, Лань Ванцзи с ним заговорил. И не попросил выключить свет.

Вэй Усянь решил, что Лань Ванцзи ему нравится.

iv.

Осень вступила в свои права, и каждое утро было холоднее предыдущего. В воздухе мокрой вуалью висела дымка, которую лучи солнца прорезали все более неохотно. Иногда дождь, начавшийся ночью, не прекращался вовсе, и все вокруг то казалось сырым, то покрывалось ледяными корками. На первом этаже, в маленькой комнате, которую Вэй Усянь делил с Лань Ванцзи, не хватало света и было так холодно, что им приходилось спать в толстовках.

Они почти не разговаривали. Лань Ванцзи вставал в пять утра, шел в парк и сидел там на старых трибунах, погруженный в одиночество, а оттуда шел на занятия. В девять часов вечера он ложился спать. Вэй Усянь никак не мог поверить, что такой режим дня ему нравится, однако сколько он ни спрашивал Лань Ванцзи, тот всегда отвечал, что его все устраивает.

Расписание Вэй Усяня было хаотичным: он то ходил на занятия, то нет, и часто просыпался под вечер, как раз когда Лань Ванцзи возвращался. Стараясь не шуметь, он устраивался за рабочим столом, листал учебники, что-то печатал, и со своей кровати Вэй Усянь мог видеть его спину. Белая толстовка или голубой свитер крупной вязки, волосы, собранные в аккуратный пучок или в несколько раз перехваченный резинками хвост, запах сандалового дерева. Все чаще Вэй Усянь заговаривал с Лань Ванцзи не потому, что молчание всегда напоминало ему наказание, а чтобы узнать его лучше, стать частью его мира.

Лань Ванцзи казался ему интересным.

Знакомые Вэй Усяня, учившиеся на корпоративных финансах вместе с Лань Ванцзи, говорили, что он, возможно, единственный, кто в конце семестра сможет сдать предмет, и надеялись на помощь с его стороны. Не сможет ли Вэй Усянь договориться? Кажется, Лань Ванцзи разговаривал только с ним. Вэй Усяню нравилось, что окружающие считали их едва ли не приятелями, словно это и правда сближало их.


В родительском доме Вэй Усянь и Цзян Чэн жили в одной комнате. Ширма с изображением лотоса, перевезенная родителями из Чунцина, делила ее пополам, и прежде, чем отправиться куда-то вместе, они всегда встречались на середине комнаты. Окно, расположенное на стороне Вэй Усяня, выходило в сад. Оттуда была видна дорожка, которая вела к калитке, и дверь гаража. В детстве Вэй Усянь всегда выполнял роль часового: стоило родительской машине выехать из гаража, как он окликал Цзян Чэна, и через несколько минут они уже спускались вниз, чтобы затем отправиться в путешествие по окрестностям. Родители, кажется, ждали, что вдали от города братья будут больше времени посвящать учебе, но, стоило им остаться одним, они отправлялись в лес, с которым граничила их улица, к железнодорожному мосту в паре кварталов на север, к заброшенной стройке на пустыре в паре кварталов на юг.

Когда Вэй Усяню исполнилось пятнадцать, стройку обнесли высоким забором, и всего через несколько месяцев за ним вырос трехэтажный торговый центр. И сколько бы потом Вэй Усянь ни шатался по его этажам, ему все равно казалось, что при каждом вдохе в легкие вместе с воздухом входит бетонная крошка, и под ноги нужно смотреть очень внимательно, чтобы не наткнуться на куски торчащей арматуры и не провалиться, ступив на прогнившие доски.

Однажды Вэй Усянь действительно провалился.

В тот день было холодно. На улице снег быстро таял, но внутри зданий, возведенных на пустыре, он лежал нетронутым ковром. Снежные хлопья сыпались сквозь дыры в потолке, ветер задувал их в оставшиеся без стекол окна. Лед был везде, прозрачная, хрупкая корка.

В том здании, что было почти достроено, у Вэй Усяня был тайник. Бутылка джина, сигареты, блокноты с рисунками и наспех записанными мелодиями для флейты — он пережил бы, если бы родители нашли алкоголь или сигареты, но блокноты из дома перенес сразу же, как только нашел подходящее место. Тайник находился под самой крышей — по бетонной лестнице нужно было подняться на второй этаж, а потом, по груде кирпичей забраться чуть выше, на недостроенный чердак.

Было скользко. Вэй Усянь сделал шаг, и неожиданно под его ногами не оказалось ничего, ни кирпичей, ни досок, ни бетона, и его тело уже летело вниз, а вокруг был грохот, треск и стук его собственного сердца, казавшийся громче всего остального.

Он провалился на первый этаж и лежал там, испуганный и жалкий. И пока Цзян Чэн не спустился за ним, Вэй Усянь не мог даже пошевелиться, окруженный обломками досок, щепками, трухой. Снег забился за шиворот его куртки и таял, соприкасаясь с кожей.

Вэй Усянь помнил, что тогда, прежде чем спуститься, Цзян Чэн просто смотрел на него несколько секунд, а снег падал и падал сквозь пролом в полу. Вэй Усянь чувствовал себя так, будто сидит на дне глубокого колодца, и его брат готов уйти, оставив его совсем одного.

Он мог.

Вэй Усянь всегда знал, что Цзян Чэн из тех, кто скорее добьет слабого, чем поможет ему.

Вэй Усянь любил его и надеялся, что сам никогда не окажется настолько слабым.

Несколько лет спустя, Вэй Усянь спросил Цзян Чэна, помнит ли он, почему они перестали ходить на пустырь. Цзян Чэн пожал плечами.

— Думаю, нам просто надоело. А потом построили центр.
— А потом построили центр, — повторил за ним Вэй Усянь так, как повторяют то, что обязательно нужно запомнить.

v.

Теперь, когда сюда поступил и Цзян Чэн, они виделись почти каждый день. И все равно Вэй Усянь скучал по нему, как скучал по комнате с ширмой, по скрипу гаражной двери, по дому, каким он то ли был, то ли не был в детстве.

Переезд Цзян Чэна отбросил Вэй Усяня от дома так далеко, как он никогда раньше не был.

Вэй Усяню было девять, когда погибли его родители, и десять, когда его приемная семья покинула Китай. И хотя он был достаточно взрослым, чтобы помнить и родителей, и Шанхай, где они жили, у него практически не сохранилось воспоминаний о том времени, и его дом всегда был рядом с Цзян Чэном.

Вэй Усянь привык жить один, и теперь, когда он делил комнату с Лань Ванцзи, ему казалось, что они всего лишь попутчики и через несколько дней разойдутся, чтобы никогда больше не встретиться. Они спали в толстовках, и чемодан Лань Ванцзи до сих пор не был разобран, потому что в комнате не было шкафа, только вешалка, а еще потому, что он все убирал в чемодан, даже зубную щетку не оставлял в ванной.

Возвращаясь в общежитие, Вэй Усянь каждый раз думал, боялся, что комната вновь будет пустой, что Лань Ванцзи уже вышел на своей станции, и их знакомство уже превратилось в историю — хорошую или плохую в зависимости от того, какой у Вэй Усяня был день.

Но Лань Ванцзи был на месте, с учебниками или ноутбуком сидел за рабочим столом, пил зеленый чай из кружки, которую затем мыл на общей кухне и убирал в свой чемодан, односложно отвечал на бесконечные вопросы Вэй Усяня.

Вэй Усянь не успел заметить, когда привык к Лань Ванцзи настолько, что этот порядок стал казаться ему самым естественным из возможных.

Они оба оказались вдали от дома. Лань Ванцзи — в другой стране, Вэй Усянь — в другом штате, но расстояния не играли здесь роли, потому что как далеко не оставался бы дом, они не могли туда вернуться.

Лань Ванцзи скучал по брату, оставшемуся в Китае. Вэй Усянь скучал по брату, жившему в десяти километрах от кампуса. Он чувствовал себя одиноким, поэтому ему казалось, что и Лань Ванцзи чувствовал себя так же.

И однажды Лань Ванцзи действительно сказал:

— Мне не хватает здесь Лань Сиченя.

И еще:
— Ты бы ему понравился.

И еще:
— Дома я играл на гуцине. Всех детей в нашей семье учили на нем играть, но я, кажется, был единственным, кому это доставляло удовольствие.
— Почему ты не привез его?
— Не хотел брать слишком много вещей.

Фраза, сказанная так поспешно, Вэй Усяня не убедила.

— Хотел оставить что-то, чтобы был повод вернуться?
— У меня этот повод есть, — проговорил Лань Ванцзи. Лицо у него было строгим, словно он жалел, что доверился Вэй Усяню. Тот поспешно предложил:
— Хочешь, посмотрим на репетиционной базе? Вдруг там есть гуцинь?
— Сомневаюсь, это редкий инструмент.
— Там…- неуверенно произнес Вэй Усянь, -…много всего?
— Хм.
— Пожалуйста, я просто хочу тебя куда-нибудь вытащить.


Летом несколько зданий в кампусе закрылось на ремонт. В воздухе стояла строительная пыль, и запах краски чувствовался на всей территории. К осени работы закончились почти везде, краска высохла, и первокурсников встретили чистые, как в рекламных буклетах, аудитории.

И только в здании, где располагался концертный зал, репетиционные студии и все музыкальные инструменты, которые находились в собственности колледжа, до сих пор не закончился ремонт. В некоторых залах студенты играли свои первые отчетные концерты, в других — строители сверлили пол и сбивали со стен куски штукатурки.

Вэй Усянь не ожидал, что Лань Ванцзи согласится пойти с ним. Теперь он чувствовал себя нелепо, точно его затея изначально была обречена на провал, и он только расстроит Лань Ванцзи, а себя выставит дураком. Что ж, привычные ему роли.

Они направились к зданию, но главный вход был перекрыт, и двое грузчиков пытались вытащить на крыльцо пианино, точно сахарной пудрой усыпанное строительным мусором. Поначалу у них никак не получалось, и они дергались в дверном проеме, нелепо, как в немых фильмах. Потом они смогли наклонить инструмент под нужным углом, вытолкали его на крыльцо.

— Путь открыт?

Вэй Усянь повернулся к Лань Ванцзи, потом снова посмотрел на крыльцо, и в этот самый момент один из грузчиков ударил по пианино. В его руке был молоток — совсем маленький, точно ребенок забыл его среди взрослых инструментов, — но удара оказалось достаточно, чтобы инструмент отозвался мелодичным говором клавиш и резким, хрипящим треском дерева. Удары повторились, и каждый из них пианино встретило жалобным скулежом. Щепки отлетали то на каменные ступени крыльца, то на дорожку, то на коротко стриженный газон.

Пианино с развороченными внутренностями лежало на земле, и грузчики собирались в мусорные мешки то, что было у него внутри — то, что делало его инструментом, позволяло звучать до самого последнего удара.

— Там было много старых инструментов, которые кто-то жертвовал, а потом оказывалось, что их сложно чинить. Или настраивать. Целая комната таких, представляешь? — затараторил Вэй Усянь.

Строители подхватили каркас, оставшийся от пианино, и понесли куда-то, оставив мешок со строительным мусором посреди крыльца. Вэй Усянь двинулся вперед, но, стоило ему ступить на дорожку, как под ноги попалась щепка. Он дернулся, отпрянул, будто наступить на нее означало отнестись к инструменту так же, как отнеслись люди, ломавшие его.

Его замутило.

Сделав шаг назад, спиной он уперся в грудь Лань Ванцзи. Но вместо того, чтобы оттолкнуть его, или просто отстраниться, тот положил ему руки на талию. И прежде чем Вэй Усянь ощутил само прикосновение и осознал его, он почувствовал исходившее от него тепло. На этом ощущении было легко сфокусироваться, оно удерживало его в моменте, и подступивший к горлу ком постепенно начать таять.

— Хочешь я сыграю тебе на флейте? И не придется идти никуда, я храню ее под кроватью.
— В жилых корпусах запрещено играть на музыкальных инструментах, — заметил Лань Ванцзи.

Он говорил тихо. Его голос звучал совсем близко от уха Вэй Усяня.

— Я не хочу здесь быть, — сказал Вэй Усянь также тихо, но Лань Ванцзи его услышал.

Вечером Вэй Усянь поспрашивал знакомых и выяснил, что гуциня на репетиционной базе никогда не было.

vi.

Был конец ноября. Трибуны были погребены под кленовыми листьями, и каждый шаг сопровождали шорохи и хрусты. На территориях учебных корпусов, административных зданий и общежитий листья с дорог сдували специальными машинами, но старый стадион и лежавший за ним парк оставались нетронутыми. Возле бывшей волейбольной площадки словно бы пролегала граница, которую уборщики не могли переступить.

Теперь они говорили каждый день.

Вэй Усянь приходил на стадион специально. Еще месяц назад, в то же самое время, солнце уже пробивалось из-за облаков, но сейчас небо только-только светлело, из темно-фиолетового становилось сиреневым. На нем виднелись блеклые, истончившиеся, как будто из них вымыли весь свет, звезды.

Вэй Усянь навел на них камеру. На экране небо казалось розовым, однотонным, крыши черными, а из звезд сохранилась всего одна. Он попытался выправить настройки, но сделал только хуже, обернулся и стал смотреть на Лань Ванцзи, желая убедиться, что тот видит то же самое небо и те же самые, почти прозрачные уже, звезды.

Лань Ванцзи, видимо почувствовавший его взгляд, поднял глаза от ноутбука, посмотрел сначала на Вэй Усяня, потом на небо. Уголок его рта дрогнул, и Вэй Усянь заметил это, как замечал теперь любые перемены в нем.

— Ты пишешь ту самую страшную курсовую?
— Она не страшная.
— Не Хуайсан так не считает. Никто так не считает.
— Я считаю.

Вэй Усянь хотел спросить о чем-нибудь еще, что касалось этой работы, но у него складывалось впечатление, будто Лань Ванцзи не только не хочет говорить о ней, но и занимается ей через силу. Он столько времени проводил за учебой, но Вэй Усянь никогда не слышал, чтобы он говорил о ней так же, как говорил о музыке.

— А о чем ты пишешь? — Вэй Усянь все же сделал попытку.

Лань Ванцзи снова оторвался от ноутбука, посмотрел то ли на Вэй Усяня, то ли на стадион за ним, и произнес так, словно читал по суфлеру.

— О динамическом построении портфелей дивидендных акций. С использованием копул.
— Это… не очень интересно? — предположил Вэй Усянь.

По стадиону пробежал ветер, в воздух поднялись листья. Один из них запутался в волосах Лань Ванцзи, и Вэй Усянь протянул к нему руку прежде, чем вспомнил, что Лань Ванцзи обычно избегал прикосновений. Он поймал лист — совсем маленький, среди его темных прядей больше похожий на изящную золотую заколку — и провел пальцами по пряди волос, оставленной у лба.

Лань Ванцзи подался навстречу его движению, кончики пальцев Вэй Усяня мазнули по его скуле. Контакт был мимолетным, ничего не значившим, будь перед Вэй Усянем другой человек. Но перед ним был Лань Ванцзи, и теперь Вэй Усянь знал, что у него мягкие волосы и что он, возможно, замерзал все время, что они разговаривали, потому что кожа у него была очень холодной.

Он подержал лист на ладони, показывая его Лань Ванцзи, и отпустил — ветер тут же подхватил его, понес дальше — за трибуны, за парковую аллею, за неровную линию кленов, росшую по обеим ее сторонам.

— Это то, чем я должен заниматься, чтобы помогать брату, — ответил Лань Ванцзи, хоть Вэй Усянь и успел уже забыть вопрос, который задавал минуту назад.

Он промолчал.

— Дядя постепенно отходит от дел. Место в правлении за ним, но в дела он почти не вмешивается. На брата много всего свалилось.

Вэй Усянь все еще думал о том, что Лань Ванцзи, должно быть, замерз в своей толстовке, и как он не замечает, что день ото дня становится холоднее, и все равно идет именно сюда, к тишине и покою старого стадиона.

— Это скучно, — неуверенно произнес Лань Ванцзи. — Это очень скучно.

Он посмотрел на Вэй Усяня, в этот раз внимательно, словно пытаясь отыскать что-то в его лице. Он как будто ждал, что Вэй Усянь скажет что-то, но мозг Вэй Усяня, который никогда не замолкал, стоило ему остаться наедине с собой, не мог придумать ни одного слова, которое должно было быть произнесено.

Лань Ванцзи не был первым человеком, который занимался не своим делом, но он занимался им самоотверженно, почти безрассудно. Вэй Усяня, который в этом семестре прогулял больше половины занятий, это восхищало. Но теперь выходило, что Лань Ванцзи, как и сам Вэй Усянь, как и все, кого Вэй Усянь знал, не хотел находиться здесь.

Они стояли на старом стадионе, который утопал в листве, уже начавшей гнить, и молчали.

— Ты разочарован, — сообщил ему Лань Ванцзи. Настроение Вэй Усяня он чувствовал намного лучше, чем свое. От холода у него подрагивали губы, но он, казалось, не замечал этого. — Мне жаль, что я подвел тебя.
— Ты… — начал Вэй Усянь, — Ты не подвел… не расстроил, не рассердил, — он стал быстро перебирать все, что мог испытывать по отношению к Лань Ванцзи кто угодно, но не он. — Ты… ты никогда об этом не рассказывал.
— Я просто забываю, что иногда нужно рассказывать что-то в ответ.
— Точно.

Вэй Усянь протянул к нему руку, дотронулся до рукава его толстовки, вновь не встретив сопротивления. Ткань была мягкой. Мягкой и слишком тонкой для конца ноября.

— Кстати, ты замерз.

Помедлив, Лань Ванцзи кивнул.

— Я угощу тебя завтраком, если обещаешь завтра надеть что-то потеплее.
— Я не завтракаю.

Вэй Усянь закатил глаза.

— Просто позволь купить тебе… не знаю, картошки фри? И пойдем скорее, я тоже начинаю мерзнуть.
— Картошка фри — это не завтрак, — проговорил Лань Ванцзи, но Вэй Усянь протянул ему руку, и он тут же взял ее, переплел их пальцы и позволил увести себя в сторону кафетерия.

vii.

Прошлой ночью погода испортилась, и дождь шел с самого утра, делая короткие, едва заметные перерывы. Днем Вэй Усянь спал, то и дело просыпаясь от тянущего ощущения тревоги. Он открывал заметки на телефоне, чтобы записать сон, но тот ускользал, и Вэй Усянь мог вспомнить лишь падение с большой высоты и Лань Ванцзи, который снова и снова, из сна в сон, пытался поймать его.

— Лань Чжань, — позвал Вэй Усянь, но соседняя кровать была пустой. Лань Ванцзи еще не вернулся с занятий, их расписания снова не совпадали.

Цзян Чэн на звонки не отвечал, так что Вэй Усянь начал забрасывать его сообщениями.

Спишь?

Эй, не злись.

Я зайду?

Слушай, я зайду.

Иду к тебе.

Напомни код.

За окном почти стемнело, воздух с дождевой моросью казался мутным, и в кожаной куртке Вэй Усянь замерз, не успев и до главных ворот дойти. В итоге он вызвал такси и, пока длилась поездка, еще верил, что Цзян Чэн ответит.

Но автомобиль остановился у жилого комплекса, где Цзян Чэн с снимал квартиру с однокурсниками, а уведомления о новых сообщениях по-прежнему не приходили. Телефон молчал, капли дождя падали на экран, Вэй Усянь вытирал их о джинсы, и продолжал ждать: сейчас Цзян Чэн сообщит ему код от двери, может, встретит его на лестнице, чтобы не будить соседей, и, конечно, Вэй Усянь сможет уговорить его на бутылку виски и несколько партий в Уно. Но в квартире Цзян Чэна свет не горел — может, там и не было никого, — и сообщения Вэй Усяня оставались непрочитанными.

Он просидел у дома Цзян Чэна около часа. Дверь подъезда несколько раз открывалась, кто-то проходил мимо него, но Вэй Усянь не обращал внимания. Какая разница, где именно играть в три-в-ряд, здесь или в подъезде, все равно кроссовки уже намокли.

Денег на карте оставалось впритык, так что обратно он пошел пешком и в здание общежития ввалился насквозь мокрый, уставший, будто половину города обошел.

В вендинговом автомате закончились клубничные вафли.

Когда Вэй Усянь поднялся наверх, Лань Ванцзи уже спал.

Верхний свет был потушен, горела лишь настольная лампа — круг мягкого света среди едва различимых очертаний предметов.

— Лань Чжань.
— Лань Чжань?
— Лань Чжань?

Вэй Усянь повторял его имя шёпотом — так, словно можно было одновременно разбудить и не нарушить покой. И ещё. И ещё, пока Лань Ванцзи не открыл глаза и не посмотрел на Вэй Усяня тяжёлым, расфокусированным со сна взглядом.

Вэй Усянь понял, что у него не было ни одной причины будить его.

— Хочешь сыграть? — спросил он, доставая колоду Уно из кармана куртки.

Он ожидал, что Лань Ванцзи повернется к нему спиной. Или накроется одеялом с головой, так что даже лба не будет видно. Или вообще выставит его из комнаты. Достанет телефон, проверит время и сообщит Вэй Усяню, что нормальные люди в это время спят или хотя бы готовятся ко сну.

Но его мозг все не затыкался, так что Вэй Усянь уселся на полу возле кровати Лань Ванцзи и протянул ему колоду карт. Лань Ванцзи посмотрел на него сверху вниз, и Вэй Усянь почувствовал себя оленем, которого свет автомобильных фар пригвоздил к асфальту.

— Я не умею, — Лань Ванцзи еще не вполне проснулся, и его голос не проснулся вместе с ним, казался хриплым, чужим. — Ложись спать.

Он произнес это на китайском, хотя до этого они всегда говорили на английском. Затем сел — прямо перед Вэй Усянем, — сложил руки на коленях и повторил уже на английском:

— Я не смогу сыграть. Я не знаю правил. Пожалуйста, ложись спать.
— Я могу тебя научить, — упрямо сказал Вэй Усянь. — Это не сложно.

Весь в белом, в полутемноте Лань Ванцзи напоминал привидение. Он поднялся с кровати, опустился на корточки возле своего чемодана, достал оттуда и протянул Вэй Усяню аккуратно сложенный белый квадрат — пижаму, которая ничем не отличалась от той, что была на нем.

Она была хлопковой, мягкой на ощупь, и ничем не пахла — ни шампунем, запах которого Вэй Усянь уже привык ассоциировать с Лань Ванцзи, ни кондиционером для белья.

Лань Ванцзи вернулся в кровать, перекатился к стене, и Вэй Усянь, еще до того, как он сказал что-либо, понял, что место оставлено для него. Кровати в их комнате были такими узкими, что двое человек поместилось бы с трудом, и все же Лань Ванцзи предложил ему лечь рядом.

Он сказал:

— Попробуй поспать.

И еще:

— Завтра научишь меня играть.

Все вещи Вэй Усяня промокли насквозь. Он скинул с себя куртку, стянул майку и, даже не постаравшись сложить их аккуратно, забросил на свою кровать. Верх от пижамы он надел, но перед тем, как надеть штаны замешкался, думая, оставлять ли белье. В итоге снял, залез под одеяло и стал смотреть в потолок, стараясь не двигаться и не думать.

Когда он последний раз спал в пижаме? Не в футболке, в которой он проходил весь день. Не в толстовке, которая грела его, когда батареи еще не работали. Не голышом. Пижама подходила Вэй Усяню по размеру, но в ней он чувствовал себя маленьким. Таким он впервые оказался в доме приемных родителей, таким его впервые увидел Цзян Чэн.

Вэй Усянь чувствовал тепло, исходящее от Лань Ванцзи. Он снова позвал его:

— Лань Чжань. Лань Чжань. Лань Чжань?

Вэй Усянь чувствовал, что ему не хватает воздуха. Может, он дышал через раз. Может, одеяло было слишком жарким. Может, произошло что-то еще, потому что его начало трясти, как при простуде. В уголках глаз защипало, и Вэй Усянь запоздало понял, что плачет. Он перекатился со спины на бок, уткнулся Лань Ванцзи в спину и обнял его одной рукой.

Он надеялся, что Лань Ванцзи позволит это. И Лань Ванцзи позволил, а потом повернулся к нему сам, и Вэй Усянь уткнулся ему в шею, в волосы, все еще всхлипывая.

Лань Ванцзи придвинулся к нему еще ближе, хотя казалось, что ближе уже невозможно. Их ноги переплелись. Волосы спутались.

Может, он и дышал через раз, потому что ему не хватало воздуха.

— Спокойной ночи, — произнес Лань Ванцзи так тихо, что Вэй Усянь едва услышал. Он чувствовал вибрации его голоса, слышал сердцебиение.

viii.

В середине декабря, когда утром выпал первый в этом году снег, они также, как в тот ноябрьский день, сидели в кафетерии. Лань Ванцзи, уткнувшись в ноутбук, работал над курсовой. Вэй Усянь доедал яблочный пирог, переписывался с братом и иногда, когда Лань Ванцзи тянулся за своим травяным чаем, пытался заговорить с ним. В тишине ему было некомфортно.

— Ты же справишься, да? Справишься с этой страшной работой?

Лань Ванцзи кивал, не отрываясь от экрана, и продолжал печатать.

Он всегда выглядел сосредоточенным, но теперь эта сосредоточенность была лихорадочной, словно Лань Ванцзи был убежден, что мир рухнет, если он хотя бы на шаг свернет с намеченного пути.

В середине октября, когда они с Лань Ванцзи стояли возле репетиционного зала, мир казался более простым, менее заброшенным. Лань Ванцзи рассказал ему, как любил заучивать мелодии, как повторял их снова и снова, пока ему не начинало казаться, что гуцинь играет сам по себе, стоит слегка коснуться его струн.

И с этим же упорством он сейчас дописывал текст — текст, который никому не был нужен. Текст, который казался ему скучным.

Вэй Усянь не понимал его.

Вэй Усянь едва не ударил своего приятеля, как-то назвавшего Лань Ванцзи занудой.

Он вернулся с подносом еды — бургер для себя, салат с киноа для Лань Ванцзи — и обнаружил, что Лань Ванцзи не печатает больше, а смотрит в окно. Снаружи кафетерия деревянные столики заметало снежной, искрящейся крупой.

Он посмотрел на Вэй Усяня, и тот понял — что-то не в порядке. Что-то вот-вот случится. Этот взгляд он уже видел — тогда, на стадионе, когда Лань Ванцзи признался, что ему кажется скучной его работа. Тогда у него губы дрожали от холода, а сейчас, Вэй Усянь видел, дрожь бежала по рукам.

В кафетерии стояла тишина.

Свет от уличного фонаря за его спиной расходился мягкими волнами и образовывал подобие нимба. Тени глубокими морщинами падали на лицо. И все равно он был самым красивым.

— Что-то случилось?
— Я ее удалил.
— Кого удалил? — переспросил Вэй Усянь, а потом до него дошло.
— Курсовую. И все черновики. Всё, — он прикрыл глаза, и Вэй Усянь против воли подумал, что ресницы у него очень длинные.
— Я не хочу здесь быть, — проговорил Лань Ванцзи, затем добавил. — Брат на меня рассчитывает.

Вэй Усянь хотел сказать, что здесь мало кто хочет быть, но не успел, потому что Лань Ванцзи продолжил говорить. На один вечер они словно поменялись ролями: Лань Ванцзи рассказывал о себе — о доме, о брате, о семейном бизнесе, которым ему предстоит управлять вместе с братом. О том, как он впервые оказался так далеко от дома. О том, что он хочет домой.

Что-то из этого Вэй Усянь уже знал. Что-то слышал впервые.

— Ты знаешь, что копулой называется не только функция в теории вероятности, но и один из механизмов, находящихся внутри органа?

До закрытия кафетерия оставалось тридцать минут. На тарелке Вэй Усяня лежал остывший бургер, к которому он даже не притронулся. Лань Ванцзи протянул руку за картошкой и взял ее так осторожно, будто до этого никогда ее не пробовал.

— Ты удалил со всех носителей курсовую работу, которую писал несколько месяцев, и хочешь рассказать мне об устройстве органа? — уточнил Вэй Усянь.

Лань Ванцзи кивнул.

Вэй Усянь заказал еще картошки.

ix.

На последнем занятии они сели вместе. Вэй Усянь не должен был находиться здесь, но в аудитории становилось все больше людей, и постепенно на него обращали все меньше и меньше внимания. Лань Ванцзи настоял, что, хоть он и не сдал работу, на объявление оценок он придет. Он не пропустил ни одной пары, он всегда приходил вовремя и сейчас сидел с ровной спиной, казался сосредоточенным и спокойным — как всегда, — но Вэй Усянь учился понимать его и видел, как напряжены его плечи, как мелко-мелко дрожат руки.

Лань Ванцзи смотрел на свои кисти так, точно они предали его. Дверь аудитории то и дело распахивались, студенты рассаживались по местам. Вэй Усянь слышал обрывки разговоров, смех, и думал, почему они никак не могут заткнуться. Лань Ванцзи нужна тишина. Им обоим нужна.

Руки Лань Ванцзи держал на коленях, они по-прежнему дрожали. Ему никак не удавалось скрыть это, и Вэй Усянь накрыл его ладони своими, почувствовал, как дрожь передается и ему, но сумел погасить ее.

— Так лучше, правда? Никто ничего не заметит.

Лань Ванцзи кивнул.

Никто не смотрел на них. Никто не видел, что Лань Ванцзи удерживало здесь только его собственное несгибаемое упрямство.

Что-то надломилось.

— Я не хочу быть здесь, — прошептал Лань Ванцзи. Совсем как тогда, когда он впервые рассказал Вэй Усяню о копулах и построении портфелей.

— Так пойдем, — шепотом ответил ему Вэй Усянь.

Он был готов к отказу, но Лань Ванцзи кивнул снова и позволил увести себя из аудитории. Они спустились на первый этаж, обошли главный вход, вышли через курилку.

Возможно, их было видно из аудитории. Возможно, на лестнице, когда Вэй Усянь схватил Лань Ванцзи за руку и тащил его за собой несколько пролетов, они столкнулись с профессором. Вэй Усяню было плевать, и он надеялся только на то, что рано или поздно станет плевать и Лань Ванцзи.

— Мне стоит вернуться, — проговорил Лань Ванцзи. — Не стоило втягивать тебя в это.
Они шли вперед — мимо административного комплекса, где половина зданий снова была закрыта на ремонт, мимо нового стадиона, где перед игрой разминалась местная команда, мимо старого стадиона, где тонкий лед, которым за ночь покрылись лужи, хрустел у них под ногами.

По утрам солнце светило ярко, но не грело, и в воздухе висела дымка, которая рассеивалась лишь к полудню. Снег стаял, но в парке было зябко и так тихо, что все шумы, казалось, принадлежали иному миру.

Они остановились, только спустившись к воде. У противоположного берега Вэй Усянь заметил металлический каркас сцены, оставшийся от сентябрьского ночного концерта. Он подумал, что тогда они с Лань Ванцзи еще не были знакомы, но сейчас поверить в это было сложно.

— Я впервые прогуливаю занятия, — сообщил ему Лань Ванцзи.
— Ты привыкнешь.

Лань Ванцзи посмотрел на него строго, и Вэй Усянь прикусил язык.

По глади пруда неспешно двигались утки. Несколько птиц подплыли чуть ближе к тому месту, где стояли Лань Ванцзи и Вэй Усянь, но поняв, что никто не собирается их кормить, присоединились к остальным.

Телефон в кармане Вэй Усяня завибрировал, он достал его, чтобы отключить звук, и на экране высветилось имя брата. Он сбросил.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Вэй Усянь, чтобы не молчать.

Он протянул Лань Ванцзи руку — ободряющий жест, который должен был закончиться то ли пожатием, то ли легким прикосновением к запястью, — но Лань Ванцзи перехватил его ладонь, поднял к губам и поцеловал.

Его губы коснулись тыльной стороны ладони, слегка задержались на костяшках пальцев. И только отпустив ладонь Вэй Усяня, он повторил за ним:

— Мы что-нибудь придумаем.
цитировать