Западные книги и фильмы 3-15К;количество слов: 8974
автор: Tykki

Величие Дюны

саммари: "Алия абсолютно не понимала, а зачем тогда они или люди вокруг них любили.
И почему будущее утверждает, что она полюбит принцессу Ирулан."

Жизнь Алии Атрейдес, которой предназначено было полюбить Ирулан Коррино.
Опирается в первую очередь на мини-сериалы "Дюна" и "Дети Дюны" из 2000х, во вторую - на книги.
предупреждения: Канонические смерти персонажей
Четыре года — слишком малый срок, чтобы по-настоящему понять воспоминания всех Преподобных матерей и обрести собственный жизненный опыт, который определит тебя как личность. Но большего у Алии не было: всего четыре года назад леди Джессика выпила Воду Жизни и пробудила дочь, не дав ей даже ещё родиться. В утробе матери Алия тонула в чужой памяти, а вскоре после рождения — и в видениях.

Она очень много знала наперёд. Не всё. Она не была Квисац Хадерахом, и были места, куда будущее её не пускало. Но знать — не всегда тоже самое, что пережить, особенно когда от твоего рождения прошло меньше четырёх лет, и многие воспоминания Матерей и видения грядущего вызывают откровенное недоумение.

Вот и сейчас Алия не понимала.

Кровь старого барона ещё, кажется, не остыла на её руках, и как раз это — понятно и правильно, ведь врагов фрименов и дома Атрейдесов ждёт только смерть.

Но видения обещали ей не только смерть, они обещали ей любовь, и Алия знала, что это: как у Пола и Чани, верная рука и безоговорочная поддержка. Кто же такого не захочет?

Почему-то вот только любовь этим была не всегда. И в будущем самой Алии вставало лицо, на которое она будет глядеть с подозрением, на которое она уже глядит с подозрением, хоть ещё и не встречала его обладательницу. Такого хватало в воспоминаниях Матерей, но Алия абсолютно не понимала, а зачем тогда они или люди вокруг них любили.

И почему будущее утверждает, что она полюбит принцессу Ирулан.

Принцессу, чей титул сейчас висел на волоске: её перепуганный отец со своими перепуганными сардаукарами ждал приговора Пола, но и он, и Алия знали, что дочь спасёт его. Не для того, конечно, чтобы стать опорой нового трона, как Чани. Многочисленные линии будущего сплетались и расплетались, но почти во всех них Ирулан возвращалась к выкормившим её Бене-Гессерит и несла их волю вместо знамени джихада.

Но если от Ирулан всегда будет пахнуть заговорами, то что должно остановить нож Алии? Недостаток доказательств?

Принцесса спускалась по лестнице, готовая вложить руку и судьбу в руки Пола, и Алия смотрела на неё снизу вверх, такую чужую и холодную, и не понимала.

Неужели красота так важна? И почему тогда именно эта красота? В воспоминаниях и видениях Алия видела людей и покрасивее.

— Мы оба знаем, как это должно завершиться, — произнесла Ирулан.

Алия смотрела на неё и не понимала, не понимала, не понимала.



Алия знала, что она — мерзость пред лицом всего, что свято для Бене-Гессерит. И для Ирулан должно было быть так же, поэтому Алия получала извращённое удовольствие, постоянно вертясь рядом с ней и пытаясь заставить признать это вслух. А заодно и показать свою предательскую натуру, конечно.

— Ты очень милый ребёнок, — улыбнулась ей Ирулан, отрываясь от записей своих бесчисленных трудов и терпеливо глядя на Алию.

— Я не ребёнок, — насупилась та.

— Да, — согласилась Ирулан, не проявляя никаких неподобающих эмоций. — Не ребёнок.

— Что, если я скажу, что вижу твою смерть? — свистяще проговорила Алия, досадуя на то, что звонко и не угрожающе звучит её голос.

— Тогда я посочувствую, что тебе пришлось это видеть, — спокойно покачала головой принцесса. — Всё-таки не стоит так часто видеть смерть в любом возрасте.

— Фримены понимают и принимают, что смерть — их постоянный спутник! — запальчиво воскликнула Алия. — Я убила множество врагов и убью ещё больше!

— Я не сомневаюсь. Культура фрименов сурова, как и сам Арракис, — лёгким движением руки Ирулан сделала пометку для себя на полях. У неё были длинные изящные пальцы. — Но и от своих слов я не отказываюсь. Возможно, не делай мы все такие ставки на жестокость, история бы выглядела совершенно иначе.

Алии хотелось кипеть от ярости, что эта чужестранка, у которой даже глаза не синие, что-то там высказывает о культуре фрименов.

Но в глубине души она была довольна одним: Ирулан говорила с ней как со взрослой, а не ребёнком.



Расти, когда в твоём уме ты жила взрослой жизнью сотни раз (и сотни же раз умирала от старости), непросто. Всё время преследуют несоответствия — этого я ещё не могу, до этого я просто ещё не дотянусь. Алия предпочитала подолгу находиться в Храме, поскольку это были личные, только её переживания, на которые не накладывался чужой образ. Даже во дворце такого не бывало: Алия видела его и глазами матери тоже, таким, каким он был при жизни герцога Лето. Но Пол нуждался в ней, Алия была частью его Совета и его джихада, и она не могла не отвечать на зов. Даже если кресло за столом казалось несоразмерно большим для неё, Преподобной матери фрименов, которая ещё не стала ни матерью, ни женщиной. Святая Алия — так называли её люди, чтобы не путаться.

Ирулан всегда сидела напротив неё. Не точно напротив (потому что она сидела точно напротив Чани), но напротив, и Алия смотрела на её бесстрастное лицо на Совете, стараясь угадать, что за ним скрывается.

И не единожды она выходила в коридор одновременно с Ирулан, стараясь подстроиться под её походку, чтобы удобнее было вести разговор.

Ирулан, впрочем, замедляла шаг.

— Ты не испытываешь соблазна опубликовать и свои протоколы Совета тоже? — спрашивала её, бывало, Алия. — Они бы произвели фурор.

Ирулан улыбалась:

— Какая дешёвая измена и какой странный способ самоубийства. Тебе нет нужды опасаться, Алия: я никогда не буду настолько глупа.

Этот диалог повторялся между ними несколько раз в той или иной форме, и всегда Алию что-то неясно беспокоило. Пока наконец она не поймала за хвост ускользавшую от неё мысль и не сказала, нахмурившись:

— Ты не глупа. И никогда не будешь. Но твои сочинения читает вся галактика, и они того стоят. Захоти ты нанести красивый и сильный удар через них — уверена, ты сумела бы придумать, как это сделать.

Лицо Ирулан, всегда казавшееся Алии ледяным и безмятежным, окрасилось лёгким румянцем.

— Благодарю за мнение обо мне и о том, что я пишу, — с нотками теплоты произнесла она. — Я не собираюсь делать ничего похожего, но мне приятно, что ты так оценила мои способности.

В груди Алии тоже стало тепло от похвалы, и она поспешила ретироваться, пробормотав по дороге что-то, что не запомнила сама. Вот так всё начинается? С пикировки, закончившейся не так, как обычно? Ещё даже до того, как гормоны взросления вступят в дело?

Но Алия читала то, что пишет Ирулан, и её мнение было искренним. Назад она бы его не взяла.

Позже Алия находила странным, что Ирулан никогда не уклонялась от их разговоров, хотя могла это сделать, всего-то прибавив шаг.

Но быстро поняла: той было отчаянно одиноко во дворце. Пол, неистово преданный Чани, жалел для Ирулан и улыбки, и доброго слова, а уж наедине с ней вообще практически не общался. И окружающие вольно или невольно взяли моду с их Муад-диба, превратив его официальную супругу в парию.

У Ирулан были её сочинения и Бене-Гессерит, но сочинения не ответят острым словцом, а Бене-Гессерит всегда видели в ней пешку, как и её отец. На этом фоне даже недоверчивый ребёнок вроде Алии должен был казаться глотком свежего воздуха.

Алии было стыдно, что у неё ушло столько времени, чтобы это понять.



Вернувшись однажды из Храма и придя к себе, Алия увидела у дверей Ирулан. Сам факт её не слишком удивил: принцесса могла найти шпионов, даже будучи не самой влиятельной фигурой при дворе Муад-диба. В конце концов, деньгами покупается если не всё, то многое.

Но Алия не понимала, зачем та пришла, и, видимо, это достаточно ясно читалось у неё на лице, потому что Ирулан сразу сказала:

— Я пришла подарить тебе мою новую книгу.

— Зачем? — приподняла брови Алия. — Я и так прочту её вместе со всеми остальными. Или ты сомневаешься, что я читаю то, что ты пишешь? Напрасно, я сказала правду: читаю.

Ирулан покачала головой:

— Нет, не в этом дело. Это вообще не предназначено для широкой публики. — Она вздохнула: — Естественно, ты покажешь Полу, да он наверняка это и сам увидел в будущем, но я хотела, чтобы к тебе это попало первой. Там не так много страниц. И я заложила место, на которое хочу обратить твоё внимание.

Получив в руки книжку (и правда тонкую), Алия поймала взгляд Ирулан, пытаясь понять, чего она хочет. Глаза принцессы были темнее обычного, и она рассеянно покусывала губу, но никакой угрозой от неё не веяло.

— Я прочту, — серьёзно пообещала Алия.

— Хорошо, — и Ирулан, повернувшись, ушла, оставив её с книгой, на название которой она наконец решила посмотреть.

«Влияние миссионерии Бене-Гессерит на религии Арракиса».

Да. Действительно не для широкой публики.

Алия открыла заложенное место.

«Что касается так называемой мерзости, преступления перед всем, что свято, — уверенно писала Ирулан, — то здесь возможны различные толкования. Культура Преподобных матерей уже делает шаг к этому, передавая память всех предшественниц новой Преподобной. Но та обычно является взрослой женщиной, со сформировавшейся личностью, которую не затмят остальные. Такой защиты нет у ребёнка, получившего память поколений ещё во чреве матери. Однако, как травматические события одних детей ломают, а других заставляют взрослеть в одно мгновение, так и здесь зависит от личности ребёнка, которая под влиянием множественного опыта имеет шанс сформироваться молниеносно».

Алия закрыла книжку и беспомощно посмотрела вслед Ирулан. «Чего ты хочешь от меня? — хотелось спросить ей. — Мне одиннадцать лет. Я знаю, что ты станешь любовью моей жизни, и я могу рассказать тебе истории из тысячей жизней, похожих и не похожих на наши. Но мне только одиннадцать лет. Ты не увидишь во мне будущую возлюбленную, даже если твоя рука, передававшая мне книгу, дрогнула, коснувшись моей. Пока что я могу стать тебе только подругой».

Прижав книгу к груди, Алия решительно кивнула самой себе. Последняя её мысль казалась самой верной. Так она и попытается поступить.



Когда Алия стала разговаривать с Ирулан, не пытаясь задеть или обвинить в измене, та сначала смотрела на неё удивлённо, а после — подозрительно.

— Я что-то сделала, не так ли? — в конце концов спросила она. — Что-то, что нанесло вред, пусть даже малый, драгоценному Джихаду Пола. Это не было моим намерением, хотя ты, конечно, знаешь это и так.

Алие оставалось только озадаченно моргнуть.

— Я не понимаю, о чём ты, — призналась она.

Ирулан смерила её пронизывающим взглядом:

— Разве? Твоему дружелюбию должна быть причина.

Алия сперва не поняла, а когда поняла — сердито вспыхнула:

— Навигатора учить ходить по пустыне легче, чем говорить с тобой, клянусь! Разве твоя книжка не была предложением мира?

— Была, — согласилась Ирулан. — Но это ты со мной враждовала, а не я с тобой. Неужто один жест полностью переменил твоё мнение?

Перед мысленным взглядом Алии встали годы — те, что она провела одна, и те, что им вместе ещё предстояли.

— Нет, — негромко сказала она. — Не только один жест.

Ирулан всё так же внимательно смотрела на неё, и на её лице рождалось понимание. Не того, конечно, что именно видит Алия: для этого в пище Ирулан было слишком мало пряности, у неё даже глаза до сих пор не посинели. Но того, что она что-то видит.

— Я никогда не хотела ссориться ни с тобой, ни с Полом, — сказала принцесса. — И я буду рада дружбе с тобой. Хотя, — она склонила голову, — я надеялась, что наша дружба, быть может, уже началась? Не все твои уколы были так уж ядовиты.

— Ты начинаешь постигать суть фрименской дружбы, — ответила Алия немного сухо, потому что слова Ирулан напомнили ей о другом: та всё ещё надеялась завоевать любовь Пола, хотя бессмысленность этой затеи была очевидна с самого начала. Даже без всякого предвидения.

Ирулан, конечно, уловила её тон, но в честь их новообретённого мира не стала об этом говорить. Вместо этого она произнесла:

— Кстати о хождении по пустыне… Я столько лет живу на Арракисе, но так этому и не научилась. Ты можешь мне показать?

Алия для вида фыркнула, с демонстративным сомнением оглядывая принцессу, которая родилась и всегда жила в окружении воды.

— Много толку из тебя, конечно, не выйдет, — проворчала она. — Но чему-то я тебя научить смогу, наверное. Будь готова сегодня после службы.

Улыбка Ирулан была тёплой и прекрасной.

— Я буду готова, — пообещала она.



В пятнадцать, уже изводя себя постоянными приёмами пряности для более глубоких трансов, Алия вдруг поняла простую вещь: выискивая лучший путь для Пола, она ни в одном из тысяч будущих не видела себя старухой. Да что там старухой — она нигде не видела себя старше тридцати, а часто не доживала и до этого. Многим её сверстникам показалось бы, что этот возраст наступит ещё очень не скоро, но не Алии, привыкшей помнить сотни чужих прожитых лет.

В первый момент она почувствовала только досаду — какое несвоевременное откровение, когда нужно думать совсем о другом, ведь трон Пола шатается под ним!

Во второй момент ей стало горько: значит, она, не по своей воле нёсшая на себе столько бремени, в награду заслужила лишь рано оборвавшуюся жизнь.

В третий момент она вспомнила об Ирулан.

…вот, получается, и вся история любви. В передышке между заговорами и опасностями, кончившаяся от внезапного удара (Алия не могла увидеть точно, что случится, но в тенях ей мерещился блеск ножа). Годы обретения пролетят быстрее, чем годы ожидания. А когда всё кончится, Ирулан снова останется одна, теперь по-настоящему зная, что такое потерять самого дорогого человека в жизни. Не свою мечту о Поле, нет, по-настоящему. И будет нести это знание ещё долго, потому что Арракис продлевает ей жизнь, и время едва влияет на её лицо и тело.

Алии вдруг стало не хватать матери. Обычно она сердилась на леди Джессику за то, что та покинула планету, бросив её и обязанности Преподобной матери, но сейчас ей хотелось поговорить с ней. Что она сделала бы, знай заранее, что её жизнь с герцогом Лето оборвётся так рано? Алия не хотела искать ответ в памяти, которая досталась ей с Водой Жизни, она хотела услышать это от самой Джессики. Но та была далеко, на Каладане, и не собиралась возвращаться ещё очень долго.

А потом Алия начала злиться и на Ирулан. Несмотря ни на долг перед Полом, ни на дружбу с самой Алией, та ведь уже вступала в заговоры против них, словно Бене-Гессерит могли ей дать что-то, кроме пустых обещаний.

Но это чувство быстро прошло. И осталась скорбь — Алия знала, как горевала её мать о её отце, испытывала сама, стоило коснуться её воспоминаний, и для Ирулан она такого не желала. Не лучше ли просто не любить, чем потом лишиться части себя? Алия хотела быть великодушной, хотела быть милосердной для той, кого любит.

Она хотела заставить Ирулан её ненавидеть.

…И было ещё одно.

Мутное пятно, которое расплывалось в будущем перед смертью Алии и не давало ей её увидеть… Алия догадывалась, что это такое. Догадаться было несложно: ей столько раз твердили об этом с момента её рождения и даже до него.

Одержимость. Она всё-таки станет той мерзостью, которой так боялись все Бене-Гессерит.

Алия была горда, как все фримены. Она не хотела показывать свою слабость никому, менее всего — принцессе с бене-гессеритской выучкой, которая написала книжку о том, что уж Алия-то мерзостью не станет. И лучший способ добиться, чтобы Ирулан не увидела, — это оттолкнуть её подальше заранее.

Возможность представилась раньше, чем она хотела. Будущее само ложилось под ноги, а Алии оставалось только смириться и ступить на него.

— Обман — один из инструментов правителя, — услышала она слова Ирулан на очередном Совете, и дальнейшее было уже не остановить.
— Я не сказала бы лучше, дорогая невестка, — с издёвкой рассмеялась Алия. И, чтобы закрепить эффект, добавила: — Жаль, тебе никогда не стать ни правителем, ни настоящей женой правителя.
Взгляд Ирулан обжёг её, как непреобразованная Вода Жизни обжигает внутренности, и Пол тоже посмотрел с неудовольствием: не следовало так говорить, не следовало оскорблять Ирулан, которая всё-таки способна доставить много неприятностей, если её к тому вынудить.
Во рту самой Алии осталось кислое послевкусие сказанного, а уж для Ирулан это вовсе должно было звучать как внезапный отказ от их дружбы. Хотя почему внезапный — разве она не подозревала, что во дворце известно об её участии в заговорах?

Алия намеренно придала лицу холодное и высокомерное выражение. Пусть Ирулан знает, как неожиданно и смертельно жестокой она может быть.
И всё же так было лучше. Теперь однажды Ирулан скажет себе: Алия всегда меня презирала, это отступило ненадолго, а после вернулось. Но я переживала вещи много хуже, переживу и это.

А сама Алия теперь сможет все силы бросить на помощь Полу. Всё так, как должно быть.
Привкус на её языке стал привкусом корицы так исподволь, что она и не заметила.



За гхолой Дункано Айдахо Алия следила с болезненной тщательностью.

Не по тем причинам, по каким могло показаться окружающим, тому же Стилу, ворчавшему, что ей нужен мужчина. Ей была нужна женщина, и только одна женщина, но она запретила себе даже думать о том, от чего отказалась.

Но гхола привлекал её внимание и не потому, что она ждала предательства, как говорила.

Хотя она ждала, конечно. Предательство в эти дни исходило из любой тени.

И всё же — он был почти как предрождённый. Ещё худшая насмешка над жизнью, чем предрождённый. Ментат с лицом мертвеца и эхом чужой памяти, он завораживал Алию. Она ждала, что из него получится, потому что чувствовала: получиться может многое. Не только потому, что она не могла увидеть в прорицательском трансе напрямую. Она надеялась, что благодаря ему разгадает, как избежать ловушек Другой памяти. Если уж гхола, от которого все ждут проявления его прежней личности и одновременно боятся, что им завладеет программа, несомненно вложенная тлейлаксу, сумеет отыскать свой путь, то, возможно, и она сумеет тоже? Вселенная видывала и большие чудеса…

Но эти цели и стремления казались слишком мелкими, слишком эгоистичными, когда кольцо врагов вокруг Пола сжималось сильнее с каждой минутой. Он лишился глаз, хоть 88888888и сохранил зрение, и Алия чувствовала, как их с братом время утекает сквозь пальцы, и ненавидела то, что никак не может это предотвратить, во сколько меланжевых трансов себя ни вгоняй.

Хорошо, что они с Ирулан перестали разговаривать. Алия не хотела представлять, какие слова сорвались бы у неё сейчас с языка. Возможно, такие, по сравнению с которыми оскорбление на Совете показалось бы милой дружеской шуткой.

А потом Чани умерла, и Пол, едва узнав своих детей, ушёл в пустыню, как и положено слепцу.



Алия и раньше не могла напрямую видеть брата в видениях будущего — как и любой провидец, он был скрыт от взора себе подобных. Но часто она угадывала его присутствие по влиянию, по поступкам окружающих, и всегда у неё при этом становилось тепло на сердце, даже если Пол касался её видения лишь косвенно.

Теперь там, где был Пол, зияла уродливая чёрная дыра. Пропасть, от которой веяло ледяной стужей, и столько вариантов будущего просто перестало существовать. Алия оплакивала их, как погибших в утробе детей, и отчасти это было не метафорой: во многих из этих видений она видела младенца у себя на руках.

Не все видения, где младенец существовал, исчезли. Эти варианты будущего ещё были для неё открыты. Но Алия сейчас была равнодушна к ним — она горевала по брату, которого знала ещё до своего рождения. Она уходила в трансы всё глубже, словно они могли вернуть ей Пола, и искала лучший путь, зная, что теперь ответственность за империю перешла к ней, и все спросят с неё за это, спросят со Святой Алии, Девы Ножа. И никто не подумает, что ей всего-то пятнадцать лет.

Она едва не умерла, приняв для очередного транса слишком много Пряности.

Дункан нашёл её очень вовремя.

Дункан, гхола и не гхола, вспомнивший прежнего себя и соединивший свои личности в новую, лучшую, правильную. И всё это для того, чтобы не предать дом Атрейдесов.

— Ты нужен мне, Дункан, — сквозь слёзы сказала Алия. — Я оттолкнула ту, кого люблю, и у меня так мало поддержки теперь, когда Пола нет.

Она не назвала имя, но Дункану даже не пришлось ничего объяснять. Он понял и так.

— Я готов выступить преградой между тобой и твоими врагами, — серьёзно сказал он. — И всем, с чем ты сталкиваться не хочешь. Ты хочешь, чтобы я стал твоим телохранителем, ментатом или мужем?

— Мужем, — уцепилась за эту мысль Алия. — Даже если только на словах. Я хочу, чтобы все видели и знали: ко мне доступа нет.

Дункан странно посмотрел на неё и сказал:

— Не стоит лишний раз наказывать тех, кто не виноват в произошедшем.

— О ком ты? — вздёрнула подбородок Алия. — Все виновные уже наказаны. Все менее виновные… раскаялись. Или я не разрешила принцессе Ирулан воспитывать детей Пола из любви к нему, которую она вдруг почувствовала?

Звенящая обида в её голосе выдавала больше, чем ей хотелось. Но Дункан ответил только:

— Я говорил про тебя, Алия.



Глядя и вперёд, и назад, Алия с досадой понимала, что она — наибольшая фрименка из всех Атрейдесов, по крайней мере из тех, кто доступны её взору. Даже Пол был больше герцогом, чем Муад’дибом, а его дети, её племянники, уже сейчас смотрели на мир понимающими глазами тех, кто впитали память всех своих предков.

Но в памяти Алии стояла ещё и бесконечная череда Преподобных матерей Арракиса, тех, кто готовили фрименов к пришествию Квисац Хадераха и при этом всё плотнее врастали в их культуру, становясь её неотъемлемой частью. В крови Алии больше Пряности, чем когда-либо было у её матери, несравненной леди Джессики, которая не вернётся на Арракис, пока окончательно не потеряет синеву в глазах.

Алия могла преобразовать Воду Жизни, даже не просыпаясь. И никогда не забывала правила жизни фрименов, суровые, как жизнь на Арракисе до Пола.

Она любила брата и никогда не сомневалась в его Джихаде, но всё-таки при нём многие фримены стали мягче, утратили броню, ковавшуюся веками. Слишком много воды было теперь — на планете и в их телах.

Алия понимала, чем это грозит. Даже заговор, о котором Пол знал, лишил их столь многого, так чем обернётся заговор, который она не увидит вовремя? Нет, империя, которую унаследуют дети Пола, должна была быть неподвластна любым угрозам.

— Мы должны вернуть себе силу, — твёрдо сказала она Дункану. — Фримены всегда были несокрушимы благодаря своим традициям. Пришло время об этом вспомнить.



На некоторое время она практически выпустила Ирулан из виду. Нет, конечно, они встречались на Совете, и, разумеется, Алии докладывали о том, как Ирулан воспитывает Лето и Ганиму, но сверх этого не было больше ничего. Ни разговоров в дворцовом саду, ни вылазок в пустыню, ни обсуждений книг. Алия пыталась убедить себя, что вовсе не скучает по этому, что не простила Ирулан за участие в заговоре, но внутренняя правда приходила к ней в каждом меланжевом трансе. И в какой-то момент Алия перестала прятаться от знания: Пол показательно отталкивал Ирулан в том числе для того, чтобы она стала заговорщицей. Потому что это продлило жизнь Чани, которая иначе умерла бы много раньше или оказалась бы в клетке до конца своих дней.

И сейчас Алия шла по стопам брата, хотя ей это ничего не приносило, кроме горя.

«Не наказывай себя», — сказал ей Дункан, верный Дункан, стоявший на страже её трона и, как мог, её рассудка. Алии хотелось ему верить, но если всё было так, как он говорил, то почему же умерли те, кого она любила? Она старалась принимать меньше Пряности, чтобы не наткнуться на молчаливое осуждение Дункана (и не почувствовать из-за этого раздражение самой), но без Пряности видения давали слишком мало ответов.

С досады Алия возрождала к жизни всё больше фрименских ритуалов, и хотя новое поколение ворчало, что их время прошло, те, кто отдали больше всего воды Джихаду, были довольны. И Алию это радовало.

Она почти привыкла к своей новой рутине, когда Ирулан снова безрассудно её нарушила.

Снова без приглашения явившись к Алии, на этот раз — прямо в её личные покои.



— Кажется, мне стоит выгнать всю мою охрану, — произнесла Алия, увидев гостью, сидящую у окна. Дневной свет придавал больше тепла алебастровой коже Ирулан.

— Не вини их, — откликнулась та. — Тебе ли не знать, что выучке Бене-Гессерит очень мало что можно противопоставить.

— Да, — сухо сказала Алия. — И мне ли не знать, что Бене-Гессерит всегда останется Бене-Гессерит, как бы ни утверждала обратное.

— Странные для тебя слова, — спокойно заметила Ирулан. — Разве Преподобных матерей породили не Бене-Гессерит? И разве история твоей собственной матери не опровергает то, что ты говоришь?

Их взгляды скрестились. Алия знала, что от того, как завершится эта встреча, зависит многое в её дальнейшей судьбе, но она бесконечно устала от попыток отвоевать себе лучшее будущее.

— Я знала, что ты заговорщица, — произнесла она, прислоняясь к стене. — Мы все это знали.

Глаза Ирулан, так и не приобрётшие синевы ибад, потемнели:

— А я ведь так старалась это скрыть. Удивительно, как я уцелела.

— Пол так хотел.

— И всё? — Ирулан встала и шагнула ближе, пытливо заглядывая в лицо Алии. — Мне казалось, наша дружба для тебя что-то да значила сама по себе. Я вот всегда её ценила. С тех пор как ты ещё ребёнком приходила отвлекать меня от написания книг.

Алия без веселья фыркнула:

— Всё-таки «ребёнком», да? Я никогда не была ребёнком. И надеялась, что ты это разглядела.

Ирулан помедлила, но потом сказала:

— Алия, ты обладала знаниями и опытом, который мало кому доступен. Но вначале ты всё-таки была ребёнком, который играл с этими знаниями и опытом, как твои сверстники играли в куклы. Надеюсь, моё мнение тебя не слишком задевает.

Оно Алию задевало, конечно. Но она склонила голову, признавая право Ирулан так говорить. Потому что…

— Я на Совете задела тебя сильнее.

— Да, — не стала спорить Ирулан. — И, признаться, я пришла поговорить об этом. Потому что нам не стоит враждовать. Я воспитываю Лето и Ганиму, а ты Регент при них — гораздо лучше нам будет объединить усилия против наших врагов. Которых ты, несомненно, не раз видела в своих трансах.

— Видела, — Алия отвернулась. — Пол тоже с тобой не враждовал. Но объединять усилия с тобой ему не пришлось.

— Ты не Пол, — сказала ей из-за спины Ирулан, и, несмотря на все свои дары, Алия не смогла понять, упрёк это или комплимент. — И я хотела, чтобы ты знала: я тебя прощаю.

Алия сглотнула, радуясь, что принцесса не видит её лица. Оно наверняка выдавало слишком многое.

— Почему? — спросила она стену. — Мои слова были жестоки. А тебе не идёт жертвенность.

— Это не жертвенность, а рациональность, — с досадой заметила Ирулан. На мгновение над плечом Алии стало тепло — словно чужая ладонь его почти коснулась, но всё-таки отдёрнулась. — Я не обладаю таким развитым предвидением, как у тебя, но я тоже училась. Ты чувствовала какую-то опасность и хотела меня оттолкнуть, чтобы защитить. Я права?

Алия резко повернулась к ней обратно, и даже шёпот голосов в её голове на несколько секунд поражённо смолк.

— Как ты узнала?!

— Значит, я права, — удовлетворённо улыбнулась Ирулан. — Хорошо. А то я уже начала думать, что совсем перестала разбираться в людях. На самом деле твои мотивы не так уж сложно было разгадать. Всего-то требовались холодная голова и немного терпения. Признаю, и то, и то я обрела не сразу.

— Я всё равно хотела проклинать тебя, — сквозь комок в горле выдохнула Алия. — Когда умерла Чани и Пол… ушёл. Хотела винить тебя и только тебя и кричать тебе об этом.

Улыбка Ирулан стала ломкой, как стекло.

— Я тоже хотела себя проклинать. Глупо было вступать в этот заговор. Даже если в конечном счёте Пол использовал его себе на пользу, как мог.

— Да, — Алия низко опустила голову. — Только это и примирило меня… со всем.

— И со мной? — принцесса теперь стояла совсем рядом, и Алия сама могла коснуться её, если бы захотела.

Она очень, очень хотела.

— Какую опасность ты видела, Алия? — спросила Ирулан, когда та промолчала. — Может быть, мы сможем справиться с ней вместе.

На этот раз она всё же положила руку на плечо Алии. И, увы, одного этого прикосновения хватило, что Алия резко, как пружина, распрямилась и почти отпрыгнула в сторону.

— Никто тут не справится, кроме меня! — выпалила она. Проклятие мерзости всегда было слишком болезненной темой. — И ты не понимаешь, что предлагаешь и чего хочу я! Уходи!

Ирулан пыталась что-то сказать, но Алия не желала слушать.

— Уходи! — махнула она рукой. — Уходи, а то я заставлю! Уходи!

Будущее рассыпалось осколками, а в голове звучал издевательский смех, но она ничего больше не сказала, пока принцесса, гордо выпрямившись, не вышла за дверь.

А когда это наконец произошло, Алия послала за Пряностью. Потому что любые видения были сейчас предпочтительней реальности.



Не сразу Алия заметила, что опора на опыт прежних жизней иногда выходит ей боком. Казалось бы, помощь в разоблачении заговорщиков неоценима: всегда найдётся кто-то, кто видел именно таких, и поймёт, что окружающие ведут себя подозрительно, раньше самой Алии.

Да. Множество личностей, чью память впитала Алия, видели практически всё.

И практически любая манера поведения казалась им подозрительной, потому что хотя бы один раз в истории сотен веков за такой скрывался заговор.

А в тех, на кого она указывала, измену искали так настойчиво, что не могли не найти.

Осознав это, Алия немедленно отказалась от опыта прошлого и снова прибегла к видениям будущего. Не настолько, впрочем, чтобы забывать о настоящем: после окончания Джихада слишком многие остались не у дел, и нужно было заботиться о том, чтобы накормить их и научить приносить новую пользу Империи. Алия всё реже вспоминала о ребёнке, которого видела в грёзах, потому что теперь этих детей у неё было множество, даже если они и казались взрослыми мужчинами и женщинами. Хорошо, что в основном это были фримены. Плохо, что даже фримены не слишком понимали, как перестраивать общество теперь, в относительно мирное время, и в то же время не предавать традиции.

Иногда Алия забывала есть и спать, решая государственные вопросы, и это ещё при помощи Совета и Дункана. Как только Пол со всем этим справлялся? У него, конечно, была Чани, и Алия до зубовного скрежета завидовала брату, когда это вспоминала. Дункан очень помогал, но это было не то же самое, и Алия старалась не смотреть в зеркала, где отражалось осунувшееся лицо с горящими лихорадочным огнём глазами.

Меланжевые трансы начинали становиться не только способом узнать угрозы, которые готовило будущее, но и единственным отдыхом.

— Всё могло быть по-другому, — не выдержав, как-то пожаловалась она Дункану, когда он ожидал окончания действия Пряности, сидя рядом с Алией на кровати. Алия сама ещё не совсем вернулась, не совсем вышла из перекрёстков временных линий, и видения не желали её отпускать. — Всё должно было быть по-другому, — поправилась она спустя бесконечно много минут. — И мне некого винить, кроме себя. Я так долго всё знала... но когда наш момент настал, я оттолкнула её. И она вряд ли даже поняла, что это был за момент.

— Ты никогда не называешь её по имени, — прозвучал голос Дункана, и Алия удивилась: обычно он молчал, позволяя ей выговориться.

— Ты знаешь, о ком я, — с упрямым ребячеством ответила она.

— И всё-таки.

Произнести имя значило облечь несбыточную мечту в слова. Придать реальность потере того, что так и не началось.

— Принцесса Ирулан, — выдохнула Алия, бесстрашная фрименка Алия, которая не боялась потерь. — Я не смогла сказать ей, что люблю её, и теперь пожинаю плоды этого выбора.

Её волос коснулась ладонь. На удивление неуверенно, хотя Дункан уже гладил её раньше по волосам. Алия всё ещё плыла по незримым волнам Пряности и потому просто подалась навстречу, отмечая, что мир вокруг пока неустойчив, и ей даже показалось, что с кровати кто-то встал и на кровать кто-то сел, хотя ладонь всё так же лежала на её голове.

— Я не смогу соперничать с памятью о Поле, — горько заметила Алия. — Я хочу, чтобы он вернулся, и я ревную к нему, а ведь ему Ирулан даже никогда не была нужна. Не так, как мне.

Пальцы в её волосах сжались, и Алия вяло отмахнулась:

— Осторожно, больно же... И я говорю правду. Она нужна мне, нужна бесконечно, нужна больше, чем вода и Пряность, вместе взятые...

— Почему ты мне просто этого не сказала? — сдавленно произнёс новый голос, совершенно не похожий на голос Дункана. Очень женский голос.

Алия открыла глаза и увидела склонённое над ней лицо Ирулан.

— Я думала, что ты Дункан, — только и сумела сказать она.

Принцесса улыбнулась уголками губ, хотя глаза у неё были огромные и тревожные.

— Да, он хотел, чтобы ты так думала. Он меня привёл, и я не понимала, зачем, но решила дать тебе последний шанс. Но, Алия... поверь мне, я не подозревала о твоих чувствах. И я не знаю, что тебе сейчас ответить.

Вся тяжесть Вселенной наваливалась на Алию, не давая ей даже привстать на кровати.

— Ты можешь ответить, что я не Пол, — негромко проговорила она. — Что ты будешь верна его памяти. Что невозможно влюбиться в кого-то, кто рос на твоих глазах.

— Помолчи, — Ирулан обхватила её голову ладонями, нагибаясь ближе, почти касаясь лбом лба. Она казалась старше обычного, не так, как предрождённая, но так, будто Пряность никогда не продлевала ей молодость. — Даже если ты слышала от меня эти слова в видениях, сейчас мы не в них. А ты ещё не пришла в себя. Мы поговорим, когда придёшь, обещаю, но пока что — просто помолчи.

Алия не стала возражать, потому что тогда эти руки могли исчезнуть, а они были самым лучшим, что когда-либо где-либо существовало. И отталкивать Ирулан уже больше не было смысла, потому что правда и так должна была или соединить их, или разлучить навсегда.

И окончательный выбор не принадлежал Алии. Он никогда ей не принадлежал.

Покорившись судьбе, она снова смежила веки и сама не заметила, как заснула.



Следующие недели казались нереальными даже Алии, а она часть их уже видела во время транса: Ирулан с упрямой настойчивостью заняла почти всё её время. Она была рядом на Совете и после. В тронном зале и при трапезах. Минуты отдыха Алия стала неожиданно проводить с племянниками, так что и там Ирулан оставалась неподалёку. Только Храм и дарил одиночество, но сейчас оно тяготило Алию, и она считала секунды до того, как кончится служба.

— Ты понимаешь теперь, надеюсь, что твою ношу можно разделить на несколько человек, — сказала ей Ирулан, и Алия опустила ресницы, не зная, чувствовать ли стыд или обиду. — Я могу помочь. Дункан может помочь. Положись на нас, и вместе мы справимся.

Дункан.

С ним она разговаривала в тронном зале.

— Ты же понимаешь, что я могу изгнать тебя за твою выходку? — спросила она, сидя прямо и неподвижно. — Не пристало, чтобы с регентшей обращались как с ребёнком.

Его лицо было холодной маской ментата, но в глазах жило пламя.

— Иногда самый лучший путь — самый короткий, — сказал он. — Я думал только о твоих интересах, Алия.

— Я знаю, — она наклонила голову. — И всё-таки.

— Ты способна отказывать себе в счастье ради других, — он был так же непреклонен, как и она. — Это черта всего дома Атрейдесов. Но не все жертвы нужны. Если Ирулан тебя примет, ты станешь только сильнее.

"Если". Он тоже знал, конечно: хотя принцесса окружила Алию своим присутствием, она не говорила о любви, только о дружбе. Что само по себе было ценно, но каждая клетка кожи Алии изнывала от желания. Видения, которые грезились ей с детства, наконец становились явью, и всё же она опасалась сделать неосторожный шаг, который всё разрушит.

Вспомнилось давнее непонимание, что неужели это и называется любовью? Оглядываясь назад, Алия даже готова была согласиться с тем ребёнком, которым была.

Но ступать на цыпочках вокруг чего-то никогда не было ей свойственно. Поэтому не так много времени прошло прежде, чем она пришла в зал, где занимались близнецы, и решительно взяла Ирулан за руку, увлекая её наружу.

— Лето и Ганиме нужен присмотр, — запротестовала принцесса.

Алия качнула головой:

— Лето и Ганима учатся писать на языке, который увидели в памяти предков, и в ближайшие часы им ничего другое интересно не будет. А мне нужно получить от тебя ответы.

Ирулан всё же посмотрела на двери зала:

— Мы могли бы поговорить и при них, они вряд ли поймут…

Алия громко фыркнула.

— Предрождённые? Вряд ли поймут? — с иронией переспросила она. — Я вижу, ты совсем забыла, какой была я.

Неожиданно всё внимание принцессы перенеслось на неё. Ирулан изучала её, словно не видела каждый день, и под пристальным взглядом Алии даже сделалось немного неуютно, но она с вызовом вздёрнула подбородок, готовая дать отпор чему угодно.

— Я думаю, я стараюсь забыть, — негромко и очень спокойно заметила Ирулан. — Да и ты бы не захотела, чтобы я думала о тебе как о ребёнке, выросшем на моих глазах.

— Я уступлю эту роль детям Пола, — усмехнулась Алия. Но потом стала серьёзней: — И всё же мне нужно спросить. О нём, о Поле. Я не собираюсь соперничать с памятью о нём. Мёртвые всегда идеальны. А ты и так уже рассказала о своей великой любви к нему, когда брала на воспитание близнецов.

Взгляд Ирулан словно пронизывал её насквозь.

— Ты защищаешься от меня так, словно я нападаю. Всё ещё не доверяешь мне?

Застигнутая врасплох, Алия чуть не отпрянула.

— Нет, я… доверяю, — пробормотала она, с удивлением понимая, что это правда. — Все заговоры уже в прошлом, я знаю.

— Хорошо, — смягчилась Ирулан. — Потому что если нет доверия, о чём ещё может идти речь? — она взяла руку Алии, поднесла к губам и поцеловала. — И не стоит держать зла на брата. Ты его любила, и я его любила. Это не умаляет того, что происходит между нами сейчас. Но я понимаю, что тебе хочется уверенности. Мне в моей жизни её тоже часто хотелось. Так что, думаю, сегодня я перееду к тебе. Дункан ведь возражать не будет?

— Не будет, — с широко распахнутыми глазами ответил Алия, даже не пытаясь реагировать на остальные слова принцессы.

— Вот и прекрасно, — кивнула та. — А сейчас, прости, я всё же вернусь к Лето и Ганиме. Всё-таки маленьких детей лучше надолго одних не оставлять, мало ли что они придумают. Даже предрождённых. Особенно предрождённых, у них выбор больше.

Она давно уже исчезла за дверьми, а Алия всё стояла на месте и смотрела ей вслед, прижимая к себе груди руку, которую коснулись губы Ирулан.

Потом она улыбнулась. Медленно, с пониманием.

— Я, кажется, слишком много решала за тебя, и ты ответила мне той же любезностью. Что же, честно, Ирулан, честно. Я согласна на твои условия игры.

По коже руки шли мурашки, и Алия знала, что это будет замечательная игра.

Лучшая в её жизни.



Всё-таки знать что-то по видениям и проживать в реальности было совсем не одним и тем же. В первый раз, когда Алия проснулась от тепла чужого тела рядом и, открыв глаза, увидела одну из редких улыбок Ирулан, совершенно преображавших её лицо… она почувствовала себя такой счастливой, какой никогда не чувствовала до этого. Принцесса полулежала, облокотившись на подушку, и смотрела на неё, и рукав её лёгкого одеяния ниспадал, обнажая молочно-белую кожу. Ни холодности, ни отстранённости не было в этих чертах, и момент навсегда запомнился Алии своей интимностью, даже если они с Ирулан и не касались друг друга.

Но после, понемногу… они начинали касаться. Лица, рук, волос.

Когда Ирулан первый раз поцеловала Алию, она пробормотала, выдыхая:

— Я давно что-то иногда предчувствовала… Пусть я не провидица, но невозможно просто так жить посреди Пряности с моей выучкой. Но я не понимала, что именно предчувствую и удивлялась самой себе.

Алия же почти забыла о Пряности и порой даже пропускала службы в Храме. Она с удовольствием на время отказалась бы и от ведения государственных дел, но Ирулан строго пожурила её, когда она об этом проговорилась, и вместо этого предложила помочь.

Она умела это. Помогать. Даже её любимые сочинения тут приносили пользу, потому что она анализировала и анализировала те темы, за которые бралась.

Когда она была занята близнецами, её сменял Дункан, и однажды Алия не выдержала и попеняла ему, что для ментата у него слишком самодовольный вид. Словно вот-вот скажет: «А я ведь говорил».

Это было самое прекрасное время в жизни Алии, то, на которое она почти не надеялась. Поцелуи становились чаще, и вскоре они с Ирулан уже делили ложе не только для сна. Даже голоса притихли, оставляя её в покое. И никакое несбывшееся будущее не омрачало настоящее.

И всё же… Алия была предрождённой на Арракисе, где Пряность насыщала воду и воздух почти что в буквальном смысле. И она, Дева Ножа, отвечала за империю. Месяцы личного счастья не прошли незамеченными для её врагов, зато сама Алия почти пропустила покушение на себя, и спасла её только быстрая реакция Дункана, сбившего с ног убийцу в миг, когда он должен был нанести удар. Алия стояла над телом, тяжело дыша, хотя сама не успела даже шевельнуться; но её до смерти перепугало, что она не видела этого нападения заранее. И не знала, что, помимо неё, опасность угрожала ещё и детям Пола.

Не прошло и часа, как она отправилась в Храм — и в меланжевый транс. Реальность жестоко напомнила Алии о её долге, и Алия вняла предупреждению. Благодаря Пряности заговор предстал перед ней, как на ладони.

Наутро голоса кричали ей так громко, что она не слышала слов Ирулан, только читала их по губам.

Принцесса беспокоилась, и оправданно. Но Алия никогда не принадлежала себе полностью и тем более не могла принадлежать кому-то ещё, даже тем, кого любила.

Пол завещал ей народ, империю, детей, идею. Она не могла его подвести. Как не могла предать род Атрейдесов, чьей главной целью всегда было служение людям.

— Я слышу тебя, — солгала она Ирулан. — Я буду стараться ограничить своё употребление Пряности. Но для того, чтобы мы все остались в живых, оно мне необходимо, и тут ничего не изменить.

Это тоже было ложью.

Но в тех вариантах будущего, где линия её жизни обрывалась в мутном пятне позже всего, она хоронила Ирулан и Дункана много раньше.

И выбор сейчас казался лёгким. У Пола он был тяжелее: он жертвовал годами жизни Чани ради её свободы. Алия всего-то жертвовала собой.

Да, так было гораздо легче.



Так было совершенно не легче.

Когда комнату затопляли лучи утреннего солнца, и Ирулан будила её лёгкими, почти невесомыми касаниями, Алия смотрела на неё, теряясь от нежности и не зная, что сказать.

Даже не зная, что спросить, а ведь ей часто хотелось спросить, услышит ли она когда-нибудь о чувствах принцессы. Хотя она знала, почему та молчит, знала её: сказав во всеуслышание один раз, Ирулан боялась повторить те же слова другой, чтобы не навлечь беду.

Беда всё равно ждала их. И в хорошие дни Алия относилась к этому почти философски: разве так нельзя сказать про кого угодно? А ведь далеко не всем достаются годы счастья, которые ты можешь провести рядом с той, кого любишь. Не всем знакомо счастье, когда родное лицо озаряется улыбкой при виде тебя. Не все протягивали руку и чувствовали тепло другой руки, переплетая пальцы и не отпуская очень, очень долго.

В хорошие дни Алия смеялась, вспоминая, как в детстве видела сцены, разворачивающиеся в настоящем, и не могла по-настоящему оценить, как же ей повезло.

В плохие дни она порой презирала себя за то, что отвлекается на эту мишуру вместо того, чтобы без остатка посвятить себя Империи. А ведь там было, чему себя посвящать. Терраформирование уже поменяло климат большей части Арракиса, и фримены забывали, что они фримены, как она ни напоминала им, как ни возрождала к жизни традиции, которые умерли ещё задолго до рождения Стилгара. И на это осмеливались роптать — сначала тихо, потом громче, а потом нашёлся тот, кто стал говорить об этом, перекрикивая утренние службы Алии. В первый раз, когда он объявился, он застал её врасплох: она не видела его во время транса, а значит, он тоже был провидцем. Но в его словах, обличающих Джихад и Муад-диба, слышались знакомые отголоски, и Алия застыла, хотя её охрана ждала знака, чтобы схватить наглеца.

Проповедник говорил как Пол. Прошедший пустыню и смерть, отрёкшийся от своей Империи Пол, который за что-то разгневался на сестру.

И после первого потрясения — Алия разгневалась в ответ.

Какое он имел право?

Даже если это был Пол, особенно если это был Пол, он ушёл, он бросил её, как бросила леди Джессика, но что важнее — он бросил Империю, которую Алия хранила, железной рукой подавляя заговоры и бунты.

И сейчас он осмеливается что-то говорить против неё?

Некоторое время она питалась едва ли не одной Пряностью, пытаясь по косвенным признакам узнать личность Проповедника, не зная, рассердится ли больше, если её догадка подтвердится или если не подтвердится. Ярость бурлила в ней в любом случае, усиливаясь при каждом новом явлении пустынного отшельника, и много голосов из глубин генетической памяти вторили ей. По обе стороны наследия Алии было много владетельных гордецов, не допускавших посягательств на то, что они считали своим, и Алия соглашалась с ними, чувствуя, что только они её и понимают.

Близнецы смотрели пристально и настороженно. Ирулан озабоченно просила её поберечь себя. Дункан расчётливо предлагал не обращать внимания на Проповедника, не давать этим силу его словам.

Только её предки и понимали, каково Алии. Ведь груз был не на близнецах, Ирулан или Дункане. Лето и Ганима могли расти в спокойствии дворца, превращаясь из детей в подростков, Ирулан могла не знать, что дом Коррино снова возжаждал вернуть себе трон, и её младшая (никогда не жившая на Арракисе и потому, право слово, выглядевшая уже как старшая) сестра собирает сторонников, а это значит, что с ней придётся что-то делать.

Алия с радостью освобождала их от ноши, которую не пожелала бы и себе. Вот только бы они ещё не мешали её нести!

Она и так устала. Уже слишком устала.

Позже Алия не смогла бы сказать, наверное, в какой момент она стала привечать один голос из памяти больше других. Возможно, в том числе потому, что этого «позже» было слишком немного. Но голос говорил ей то, чего ей не хватало: легко всем пытаться что-то ей объяснить, когда они не на её месте. Ни дети Пола, ни Ирулан, ни Проповедник, ни Дункан. Окончательные решения всегда за ней, и были за ней с пятнадцати лет, что они вообще понимают? Пол, если это он, просто трусливо сбежал от ответственности. А ведь он должен был видеть будущее ещё лучше, чем она.

Алия хотела видеть будущее лучше Пола. Лучше Квисац Хадераха, пусть сама мысль о таком казалась смехотворной. И над ней смеялись — голоса её предков, юные и старые, мужские и женские, так что Алии оставалось только сжимать зубы и рваться вперёд.

Когда его необъятная фигура заслонила все картины перед глазами, заодно закрыв её от смеющихся, Алия испытала мгновенное облегчение.

Его — того, кто говорил с ней всё это время. Барона Владимира Харконнена, которого она убила много лет назад. Её деда по материнской линии.

Единственного, кто мог успокоить гвалт, воцарившийся в её голове. И обещал сделать — разумеется, в обмен на то, что теперь она станет слушать его и только его.

В конце концов, почему бы и нет?

Алии просто хотелось, чтобы её похвалили за то, как долго она сопротивлялась неизбежному.



Торгуя душой, Алия совсем забыла: никто не обещал ей, что одной только её души хватит. Советы барона принимались почти бездумно, а ведь за Алией стояла Империя, которую она нарекла Маадинатом, за Алией стояли те, кто ей доверяли. И пусть она злилась на них за то, что они её не спасли, смерти бы она им не пожелала.

А ведь существовали участи и хуже, чем смерть. Особенно для тех, кто были вокруг неё.

Но Владимир Харконнен всё рассчитал верно: несмотря на официальный брак и неофициальную любовь, Алия вела практически полумонашеский образ жизни. Фрименское воспитание и стремление принести пользу с помощью своего дара лишили её многих удовольствий, и плотская любовь была одной из них. Даже ложась в постель с Ирулан, Алия продолжала подсчитывать, сколько Пряности они добудут на территории, где ещё остались пустыни, и по какой цене и с кем можно будет на Пряность договориться.

Старый барон умело направлял руку внучки, и она стала требовать изысканные кушанья и напитки, гневаясь, если их доставляли во дворец недостаточно быстро. Ткани для одежды стали ещё роскошнее. И, конечно, когда подвернулся случай, барон толкнул Алию в объятия Джавида, нашёптывая непристойности о том, что сделал бы с красивым мальчиком на её месте.

За всем этим Алия почти пропустила приезд матери. Он был очень важным событием по многим причинам и по многим же причинам Алия не хотела, чтобы он состоялся. Она бы предпочла скрыться в глубинах своего сознания, оставить Харконнена вместо себя, но он не хотел так рисковать и спрятался первый; так что Алии пришлось встречать мать почти без всякой поддержки. И почти без всякого влияния.

Леди Джессика могла бы помочь. Хотя бы помешать такому стремительному падению, предотвратить ошибку с Джавидом.

Но Алия не вынесла бы презрительного взгляда от матери, подтверждающего: она никудышная дочь, заслуживавшая, чтобы её бросили в пятнадцать лет один на один с непосильной задачей. Поэтому сейчас она молчала и улыбалась, демонстрируя только силу и никакой слабости.

Вот только понимание в глазах леди Джессики стало хуже презрения.

— Я хотела бы никогда не рождаться в этой семье, — проронила Алия при Ирулан тем вечером, но ушла раньше, чем её попросили объяснить свои слова. Впрочем, может быть, Ирулан и не требовалось объяснений.

Но леди Джессика прибыла и не обрушилась с разоблачениями. После этого барон окончательно осмелел, и теперь Алия слышала его постоянно, уже не зная, лучше это или хуже хора голосов, который сопровождал её до этого. У Харконнена на всё было своё мнение, и он был готов без устали убеждать Алию его принять, зная, что в конце концов так и будет. И она соглашалась. На усиление стражи. На то, чтобы железной рукой подавить протесты. На Ирулан.

На Ирулан?..

Алия почти пришла в себя, почти стряхнула с себя чужую волю — настолько выражение лица Ирулан её отрезвило.

Их разделяла широкая кровать, и Алия знала, что смотрела сейчас на принцессу со звериной похотью, и шёпот барона затихал в ушах: «Слишком стара и слишком горда, ненавижу бене-гессеритских ведьм, но одну я как-то сломал, внучка, так давай же сломаем вторую…».

Ирулан застыла в боевой позе, готовая дорого продавать свои честь и жизнь, и Алия загнанно дышала, сжимая и разжимая кулаки, ничего не говоря, зная, что больше не имеет права что-то сказать…

Она не стала останавливать принцессу, когда та проскользнула мимо неё к выходу из спальни.

И прокляла её имя, когда на следующий день Ирулан вместе с близнецами сбежала в пустыню.

Прокляла. Но не удивилась.



Алия никогда не боялась смерти. Ни своей, ни чужой. Страшило её другое: невыполненный долг, нарушенные обещания.

Если бы не это, старому барону, возможно, пришлось бы труднее. Если бы не лежавшая на плечах Алии ответственность, она, возможно, просто приняла безумие как финальный этап жизни, которая и так не могла оказаться долгой. Если бы не имя «Атрейдес», Алия оставила бы империю Пола Ирулан и не стала бы даже думать, не вернёт ли так дом Коррино себе трон — через интриги, через своевременные убийства.

Но Алия была тем, кем была. И потому загнала себя в ловушку, но загнала хотя бы себя одну. Ирулан, Лето, Ганима, леди Джессика — все ускользнули, даже если до последнего казалось, что Лето не смог.

Кто действительно не смог — это Дункан Айдахо. Остатки души Алии уже онемели к тому моменту, и она даже слезы не проронила о гхоле, которому была обязана столь многим. Но это уже не было её виной.

Вот об унижении Венсиции Коррино она бы плакать не стала никогда. Младшая сестра Ирулан получила по заслугам и отделалась, в общем-то, легко.

(Стань Ирулан регентом, её ждала бы быстрая смерть от рук сестры, заявившей бы права на ту же должность.)

Но как же мало её коснулась смерть Пола! Пусть Алия и похоронила его много лет назад, пусть её горе давно подёрнулось пеплом, она должна была почувствовать больше.

…и именно эта мысль стала её первой путеводной нитью к свободе. Когда-то Харконнен обещал ей покой, и цена не показалась чрезмерной, не когда голову разрывали тысячи голосов. Но — Алия Атрейдес не просила безразличия. И уж точно она не просила злорадства, а только оно и угадывалось за пологом тишины, который опустился на неё со смертью брата.

Не только тишины. Алию от реального мира словно отделял вся известная Вселенная. Глаза, руки, язык больше ей не принадлежали, а сама она съёжилась в крохотном уголке своего сознания, словно была здесь гостьей. Этого стоило ожидать, правда, стоило, и всё же Алия изумилась, поняв, как много отвоевал у неё барон.

И собирался отвоевать ещё и жизнь Лето. Совсем недавно Алия уже считала племянника погибшим, но он всё-таки выжил; теперь ей давали возможность это исправить.

Его прямой уверенный взгляд стал второй путеводной нитью.

Она могла его убить, убить Лето, убить сына Пола и воспитанника Ирулан. Он бы пытался её остановить, но за её спиной были многие годы тренировок, и неизвестно, кто вышел бы победителем.

Алия никогда не встречала этой сцены в своих трансах: слишком много провидцев здесь было, даже Полу она не открылась бы. И его дети, значит, тоже не знали, что сейчас произойдёт.

На ничтожно короткий миг они были абсолютно свободны от судьбы. И старый барон тоже это понимал и хотел воспользоваться: только здесь и сейчас он мог убить Лето Атрейдеса. Смотревшего на сестру отца таким прямым и уверенным взглядом.

Голова Алии дёрнулась, как от пощёчины. Она не могла. Не могла. Хоть она и не воспитывала этих детей, они росли под её присмотром, и она не могла предать их доверие и последнюю память о Поле и Чани. Не могла и пальцем тронуть кого-то из тех, кто, предрождённые они или нет, иногда так забавно напоминали Ирулан манерой речи или жестами, потому что это Ирулан вырастила их, это Ирулан проводила с ними всё время, что она не проводила с Алией. Вопреки крови и предназначению — Лето и Ганима всегда немного останутся детьми Ирулан.

Ирулан.

Алия рванулась из того уголка сознания, в котором была заточена, и память о Поле и Лето дала ей сил, но не ради них она боролась за то, чтобы лицо, тело, мысли снова принадлежали ей в полной мере.

Она не могла победить раз и навсегда. Сделка была давно совершена, и душа продана; так просто ничего не отменялось. Но в этот миг свободы от судьбы Алия пусть ненадолго, но в полной мере снова вдохнула воздух с привкусом Пряности — и ощутила тяжесть кинжала в руках. Все смотрели на неё и ждали исхода, но она прикипела взглядом к Ирулан, наконец видя её своими глазами и не через завесу чужого влияния.

Только ради этого стоило умереть.

Мысль встретила яростное сопротивление. Не Алии — она-то давно знала, что до преклонных лет ей не дожить. Но барон Владимир Харконнен бесновался, не желая упускать второй шанс, и руки занесли кинжал вовсе не для того, чтобы ударить себя, и Алия чуть было опять не лишилась контроля.

Но нет. Она смотрела на Ирулан и знала, что больше не позволит никому диктовать ей свою волю. И Ирулан тоже читала это в её глазах, потому губы её скорбно сжались. Кто-то другой на её месте закричал бы, пытаясь остановить Алию. Но не ледяная принцесса из дома Коррино, так же прекрасно знающая, что такое долг.

Алия перевела взгляд на Лето. Улыбнулась.

Боль от удара кинжала означала только, что свободу Алии уже никто не успеет отнять.

— Алия!..

И случилось прекрасное: ледяная принцесса всё же оказалась рядом, подхватила оседающее тело, устроила голову у себя на коленях. Алия с нежностью вспомнила, как так же лежала на этих коленях много лет назад, признаваясь в своей якобы безответной любви.

— Всё было предначертано, — шепнула она. — Но между ликами судьбы мы получили больше, чем многие…

На ресницах Ирулан дрожали слёзы.

Вокруг было слишком много людей, чтобы говорить о чём-то личном. Вокруг вершилась история, и ей не было дела до чьих-то чувств.

— Я буду писать о тебе, — тихо произнесла Ирулан. — О тебе не станут вспоминать с ненавистью. Тебя поймут.

Алия улыбнулась снова. Невыносимо тянуло опустить веки, и крики барона Харконнена затихали вдали.

— Если будешь помнить только ты, — язык уже плохо слушался, но Алия заставила себя договорить, — мне будет достаточно.

— Я буду помнить, — пообещали ей откуда-то сверху, и как хорошо, что уплывающее сознание успело это услышать и понять.

Всё было предначертано. И всё же то, что получилось в итоге, они сотворили сами.

Алия ощутила прилив гордости. Что бы ни случилось, она сумела уберечь Империю Атрейдесов и стать свободной, как и подобает фрименке. Её вода не исчезнет в пустыне напрасно.

Последним исчезло тепло обнимающих её рук. И именно такого Алия себе и пожелала бы, именно это было прекраснее всего и стоило почти всего на свете.

Уйти так было легче лёгкого, как заснуть после долгого и плодотворного дня в собственном доме, среди своей семьи.

И Алия ушла.
Элентари2021.10.10 12:21
Дюна, Дюночка! Читала еще в школе и ничерта не помню, так что очень многое было открытием в вашем фике) Но зато посмотрела фильм, протащилась как удав, и ну вы понимаете, пройти МИМО ДЮНЫ на небукере - фантастика, сынок (с)
Сразу скажу, что фик очень понравился. Эти все временные линии и завихрения в мозгах Алии - доставили и впечатлили.

впечатленияЯ правильно поняла, что впервые девочка увидела принцессу (и мы видим ее пов) в 4 года, а потом идет скачок к 11 годам?
Переход от 11 к 15 уже четко понятен, но первый я немного не просекла.

Мне понравились немного заносчивые (можно сказать что фрименские) суждения Алии об имперских вещах) И император для нее перепуганный вместе с такими же обосравшимися перепуганными сардаукарами))) И императорская принцесса ненастоящая, потому что глаза у нее не синие, фуфу)))
Хотя "перепуганные сардаукары" погладили мое раненое после фильма сердечко)

Но если от Ирулан всегда будет пахнуть заговорами, то что должно остановить нож Алии?

А потом нож Алии превращается в нож для Алии, верно? Она сначала видит оружие, как способ устранить некую угрозу, а потом постепенно этот нож превращается в угрозу ей самой (видения заговоров, убийц). А в самом конце злосчастный нож становится тем, чем должен был стать. Алия сама себе и судья, и заговорщик, и убийца, и защитник.
Очень красиво, скажу я вам. Всё закольцевалось и наложилось друг на друга.

Вообще вот это восприятие времени, которое как волна или как ковёр, оно заворожило просто! Это так здорово и жутковато читать! Как это:

Расти, когда в твоём уме ты жила взрослой жизнью сотни раз (и сотни же раз умирала от старости)

Или вот когда девочка думает, что ей всего лишь 11 лет, но она уже множество раз прожила все жизни с другим человеком, гораздо старше ее... ААААА! Не могу сдержать чаячих криков восторга!

И не единожды она выходила в коридор одновременно с Ирулан, стараясь подстроиться под её походку,
Забавный момент) Прямо видишь как эта девочка почти вприпрыжку рядышком несётся, вернее, старается размашисто и солидно топать)))))

И снова вернусь ко временным линиям и профдеформации Алии из-за этого. Например, момент, когда Алия понимает, что она глоток свежего воздуха для Ирулан, понимает, насколько принцессе тяжело и одиноко и во дворце, и в ордене Бене-Гессерит, только её книги и остаются друзьями. Но они молчат, это всего лишь её слова и мысли, не живые люди. И вот девочка себя корит:
Алии было стыдно, что у неё ушло столько времени, чтобы это понять.
Но она ребенок, хотя постоянно забывает об этом. Видения видениями, а житейский опыт и умение считывать сложные социальные связи между людьми картинками не нарабатывается) Но видно, что, в отличие от близнецов, родившихся уже после неё, опыта в воспитании такой вот Предрождённой у Сестёр НОЛЬ) Поэтому и набили шишки. Которые учли в дальнейшем в воспитании следующего поколения Предрожденных, кмк.

Естественно, ты покажешь Полу, да он наверняка это и сам увидел в будущем
Иэххх! Вот эти все временные линии завораживают в тексте.

«Чего ты хочешь от меня? — хотелось спросить ей. — Мне одиннадцать лет. Я знаю, что ты станешь любовью моей жизни, и я могу рассказать тебе истории из тысячей жизней, похожих и не похожих на наши. Но мне только одиннадцать лет. Ты не увидишь во мне будущую возлюбленную, даже если твоя рука, передававшая мне книгу, дрогнула, коснувшись моей. Пока что я могу стать тебе только подругой».
Это самый. Самый. Офигенный момент. Просто стяг, развернувшийся в центре текста. Лет ми лав ю, автор. Я тут скончалась как личность и началась как восторженный укроп))))
А дальше это меня добило окончательно:

Перед мысленным взглядом Алии встали годы — те, что она провела одна, и те, что им вместе ещё предстояли.
Где. Где тут плачущий белый котик на боку? В самое сердечко, автор, просто вот удар ножа.
Честно говоря, даже не знаю, как вернуться обратно в приличный формат отзыва с моноклем, а не крики укропа и чайки XDD
Ладно).

Хотя, хочу сказать, что, конечно, мило читать, как девочка осуждает не синие глаза Ирулан. Но! Когда читаешь, как 15-летка упарывает себя наркотой ради более глубоких трансов (хотя она и так уже сильнейшая Предвидящая, почти не уступающая Полу), то это вызывает несколько нервную реакцию современного человека с современной моралью) Потому что у принцессы нет синих глаз ибад, но у неё и нет ТАКИХ ПРОБЛЕМ из-за меланжа, дева!)

Годы обретения пролетят быстрее, чем годы ожидания.
Боже мой, автор. Это прекрасно. И так горько!..

И мне нравятся постоянные параллели между любовными союзами Джессики и Лето, Пола и Чани, девочка постоянно опирается на них, чтобы понять свою будущую жизнь с Ирулан.
И мне, например, очень близко откликается параллель Джессики и герцога, в кино их пара крайне душевно зашла (и пара, и взаимоотношения). Поэтому прямо кошки на сердце скребут, когда читаешь, что годы вместе окажутся куда короче, чем годы врозь (до и после любви). Ужасно.

Вот так сидишь, читаешь, ловишь спойлеры))) И местами девочку жалко, потому что реально ещё соплячка. А потом как Алия задвинула, что империя будет несокрушима, как встала на дыбы, и только думаешь: "ой!". Походу, дева решила устроить тоталитаризм похлеще Джихада Пола!)

Хотя дальше её мотивация более чем хорошо поясняется. Страх за близких, нежелание их хоронить слишком рано, опять же, ориентация на опыт старшего брата и его махинации с заговором и прочим "он жертвовал годами жизни Чани ради её свободы". Но всё равно постоянное ощущение, что Алия идёт неправильно, она где-то сильно косячит. И в фике всё сильнее перманентно нарастающий ужас от настоящего.

А ПОТОМ ЯВЛЕНИЕ БАРОНА ХАРКОННЕНА! ААААА!!!!!!! Знаете, местами ор с фика почти как с фильма!) Интриги, ужас и непонятное будущее) Честно, временами уже было волнительно и тревожно читать! Алия так красиво и безысходно скатывается в больную кукушечку и ту самую мерзость, причем сама того не замечая. У Ж А С, кричу я.

Невыносимо тянуло опустить веки, и крики барона Харконнена затихали вдали.

Момент трогательный и печальный, но крики барона рассмешили) Пока девочки прощаются друг с другом на коленях, барон негодует и явно носится, как по горящему дому, в угасающем сознании Алии. Козлина он, конечно, редкостная, но даже чуть-чуть-чуть его жалко). Тоже ведь железной воли мужик был/есть. Он орет, а читатель чувствует некоторые нотки мстительного удовольствия)

На всякий случай, есть маленькая опечатка:
читать дальшеОн лишился глаз, хоть 88888888и сохранил зрение

Что скажу после прочтения) Автор, примите мой лайк и голос!) Крутой фик, додал всё, что можно и нельзя, и прекрасного трогательного фемслэша, и деда-Харконнена, и временных парадоксов и их восприятия! Последнее вообще покорило. Мой вам читательский респект и сирца!

цитировать