Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 31364
автор: passionario

Те птицы, что пели о трупах

саммари: Хуайсан, наверное, и правда был глупым. Он видел, что любовь в глазах брата настолько густая и тёмная, что бросает на него тень, знал, что тот готов отдать ему её целиком, но одинокий испуганный ребёнок внутри всегда хотел большего, хотел забрать то, что есть, и то, чего нет.
предупреждения: горизонтальный инцест; canon divergence; porn with some plot: присутствуют кинки в количестве, в том числе сомнофилия и асфиксия
I. Весна священная

Хуайсан накинул поверх ночного платья плащ, подбитый светлым мехом, и зябко поёжился. Зима выстудила стены крепости, заковала внутри камня холод. Хуайсан не любил ни холод, ни мрачную крепость. Больше всего ему нравился зимний сад, совсем заброшенный после смерти госпожи Не; недавно в нём цвели сливы под снегом, и теперь ещё на ветвях можно было увидеть увядшие бутоны.

Меховой плащ Хуайсану подарил брат. Они вместе были на той охоте, но ни один выстрел Хуайсана не достиг цели — слишком дрожала рука, и стрелы, едва отлетев, падали в снег.

Брат же поразил кабана, и потом огромного волка. Чтобы добить его, Минцзюэ спешился и подошёл к подыхающему зверю. Смерть показалась Хуайсану милосердной, а кровь на снегу — слишком яркой. Стрелы и нож не повредили шкуру, и брат отдал её мастерам, а после принёс Хуайсану плащ, тяжёлый и очень тёплый. Теплее было только в его руках.

Нужно было выйти из купален и дойти до своих покоев. Едва Хуайсан ступил за двери, холодный воздух пробрался под широкие рукава и тронул мокрые волосы, и он поспешил вернуться во влажный жар купален, но наступил на край плаща и начал падать.

Падения не случилось — его поймали за капюшон, неприятно дёрнув, но после подхватили на руки и прижали к себе.

— Тебе нужно больше тренироваться, — укорил брат. Сейчас, когда они были наедине, осуждение из его голоса ушло. — Снаружи холодно, ты же простудишься.

Минцзюэ ничего не стоило удержать Хуайсана одной рукой, а второй натянуть капюшон ему на голову. После он снова прижал его к себе и понёс в покои.

Хуайсан боялся того, кто должен был унаследовать орден Цинхэ Не, Чифэнь-цзюня, но не своего старшего брата. Минцзюэ заменил ему и отца, и мать. Первому было некогда им заниматься, вторая сгинула на женской половине замка и зачахла там среди серого камня.

Комнаты были жарко натоплены, и Хуайсану сразу стало невыносимо душно. Выпутавшись из мехов, он бросил плащ у входа. Тонкая ткань ночного платья прилипла к вспотевшей коже и намокла там, где рассыпались влажные волосы.

Минцзюэ взял Хуайсана за руку и потянул к туалетному столику, усадил перед зеркалом. Гребень в его руках выглядел странно — красивая безделушка, она не шла к суровому лицу. Но в движениях Минцзюэ не было и тени сомнения; никто в целом мире не смог бы причесать Хуайсана так же хорошо, как и брат.

Он смотрел на них в тёмном отражении: вот брат опускает гребень и тянется убрать вьющуюся после воды прядь от щеки, вот подбирает следующую, ускользнувшую с плеча, и касается влажного следа губами; потом он выпрямляется, вновь берёт гребень и продолжает до тех пор, пока волосы Хуайсана не высыхают.

Закончив, Минцзюэ достал из рукава ленту. В зеркале успела отразиться радостная улыбка Хуайсана, когда он стремительно обернулся обнять брата. Тот часто баловал его, но редко дарил подарки — даже такие простые, как эта шёлковая лента с незатейливым цветочным узором.

Подарок упал, на мгновение забытый за нежным поцелуем.

— Спасибо, — Хуайсан робко улыбнулся и подобрал ленту, вложил обратно в ладонь Минцзюэ, и тот собрал его волосы в хвост.

Щёки Хуайсана горели. Он сглотнул, но брат как ни в чём не бывало поднялся и отошёл к столику и разлил чай, а потом поманил пальцем.

В детстве Хуайсан часто сидел у него на коленях, а теперь — между них, впитывая спиной тепло.

— Я распорядился купить этот чай специально для тебя. Он очищает и укрепляет тело, — Минцзюэ поднёс к губам Хуайсана чашку, и тот послушно отпил.

Чай горчил, и Хуайсан потянулся к сладостям, но брат положил ладонь ему на живот и заставил откинуться обратно, прижал к себе теснее. То, как постепенно разрастались — или может стирались — границы их физической близости, заставляло Хуайсана постоянно хотеть большего.

Минцзюэ кормил его сам, чередуя сладости и поцелуи, и не дал съесть слишком много, хотя Хуайсану и хотелось ещё. Он обиженно надулся, но Минцзюэ уже встал. Так, сверху вниз, в полумраке комнаты, он выглядел зловеще, будто кто-то чужой пытался украсть его место в душе Хуайсана.

Но разве злодей мог бы потом отнести его в постель? Разве злодей остался бы с ним на ночь, не давая достичь цели холоду, что пробирался в комнату, стоило жаровням остыть? Разве злодей гладил бы его волосы и шептал ласковые слова?

Хуайсан накрыл ладонь Минцзюэ своей — она казалось такой маленькой; он и сам был ещё мал, недостаточно силён, чтобы удержать их в этом маленьком уютном мире. Однажды, возможно…

— Спи, — велел Минцзюэ и поцеловал его в лоб. — Я разбужу тебя на утреннюю тренировку.

Он не разбудил; Хуайсан сам проснулся ещё до рассвета и лежал в кольце тёплых рук, разглядывая лицо брата. Ему редко это удавалось.

Жизнь в ордене Цинхэ Не старила даже обладателей золотого ядра. Каждый день будто молот наносил новый удар, придавая форму. Кто-то ломался, кто-то занимал своё место среди сильнейших этого мира. Во сне с лица Минцзюэ сходило всё лишнее, оставляя Хуайсану только его брата.

— Пора вставать, — прошептал он.

Минцзюэ вздохнул, размыкая руки, и потянулся.

Холод забрался под одеяло.

***

Свой день рождения Хуайсан проводил один. В замке лишь старая нянька да некоторые из кухонной прислуги относились к нему тепло — в детстве он часто прибегал на кухню выпросить сладкую булочку и играл там у большой печи.

Из множества детей их отца в живых остались лишь Минцзюэ, идеальный сын от законной жены, и сам Хуайсан, дитя наложницы. Прочие сыновья и дочери, которым здесь всё равно никто не был бы рад, умерли или в младенчестве, или в раннем детстве. Хуайсан даже помнил некоторых из них, но детские лица сливались в его памяти в одно нечёткое пятно.

Иногда ему было жаль, что они умерли — может, кто-то из них смог бы стать товарищем в детских играх, кто-то ещё, кроме Минцзюэ был бы к нему добр. Хуайсан мечтал о сёстрах, чтобы можно было болтать о живописи, поэзии и рассматривать их безделушки. Братьев забрал бы отец. Кажется, у госпожи Не было ещё трое детей помимо Минцзюэ; дети же и забрали её жизнь — она умерла от родильной горячки. Не выжил и ребёнок. Насколько знал Хуайсан, Минцзюэ не был даже самым старшим. Прочие пять или шесть покойных братьев и сестёр были от наложниц.

Орден Цинхэ Не основал мясник, мечтавший возвыситься. Среди прочих великих орденов они, наверное, более других почитали боевые искусства и силу тела, а не совершенство духа. Традиционно главы орденов выбирали спутниц из именитых семей или же соединяли жизнь с боевыми подругами. Выбрав первый вариант, отец собрал к нему цветник — подобно императору, ему хотелось сильной крови, сыновей, но в итоге всё ушло в Минцзюэ.

Хуайсан же иногда слышал за спиной презрительные пересуды. Он не был талантлив в боевых искусствах или заклинательстве, но умело обращался с кистью и музыкальными инструментами. Шептались, что девушкой он бы принёс семье больше пользы — главное, выбрать достойного жениха. Порой Хуайсан тоже думал, что так вышло бы куда удобнее — тогда брат мог взять его в жёны, и они остались вместе навсегда. Ведь так иногда делалось, почему нет?

О своей матери Хуайсан мало что знал. Говорили, у неё было нежное лицо и красивые волосы, и что ростом она не отличалась. Она умерла от болезни или тоски, Хуайсан точно не знал. Она не особенно им интересовалась — кажется, любила лишь господина, и когда он забыл о ней после рождения сына, зачахла.

После ужина Хуайсан взял лампу и пробрался на женскую половину. Старая нянька объяснила ему, где покои его матери. Хуайсан не интересовал её, а она — его, но всё же. После смерти госпожи Не отец перестал брать новых женщин в замок. Женская половина была в запустении; из некоторых павильонов доносились голоса и горели свечи в окнах, но никто не обратил на Хуайсана внимания.

Подсвечивая себе путь лампой, Хуайсан нашёл покои матери и вошёл. Луна была яркая, и через круглые окна комнату заливал холодный свет. Здесь не было ничего интересного; слуги исправно убирались, но ничего не тронули. Возможно, однажды тут поселится кто-то новый, а возможно красивую резную мебель вынесут, и комнаты переделают под казармы.

Хуайсан поставил лампу на туалетный столик и стал медленно обходить комнату, открывал ящики и шкафы. Там по-прежнему были платья, и Хуайсан вытащил одно — нежно-зелёное, расшитое бусинами и серебром, оно красиво переливалось в лунном свете. Он приложил его к груди и посмотрел на своё отражение: красиво, но бледно. Он доставал платья одно за другим, пытаясь угадать, какое было у матери любимым и как она выглядела в них. Убирала ли она волосы в сложные причёски или предпочитала простоту?

Украшений у его матери было мало, но Хуайсан нашёл несколько вееров, и один забрал себе, спрятав в рукаве. Жалко было оставлять его в этом склепе.

На столике, рядом с набором для письма, лежало несколько рисунков — животные, цветы, портрет отца и, наверное, её собственный. Хуайсан забрал и его тоже, вернулся к себе и долго рассматривал. Он никогда не считал себя похожим на отца, значит, у него было её лицо? У виска такая же вьющаяся прядь, и округлые щёки. Может, она себе льстила, а может — и не она вовсе, но больше сходства Хуайсан не нашёл.

Через несколько дней вернулся Минцзюэ — он сопровождал отца на совет орденов, а после навещал Цзэу-цзюня в Облачных Глубинах. Они подружились, когда брат учился там, и с тех пор оставались хорошими друзьями; да других у него и не было. Тот год, что Минцзюэ провёл в Облачных Глубинах тяжело дался Хуайсану, и теперь он считал каждый день до возвращения, тайком плакал, если брату случалось задерживаться.

Он встретил его во дворе, вышколенно поклонился, приветствуя. Минцзюэ хлопнул его по плечу и неслышно сказал: “Позже”. Это короткое обещание заставило сердце биться чаще.

С собой брат привёз копии книг, новости с совета глав кланов. Отец отбыл туда месяц назад и до сих пор гостил в Башне Золотого Карпа, а вот Лань Цижень уже вернулся. Хуайсана не заботили ни политика, ни отец, поэтому он пропустил все новости мимо ушей.

За ужином место главы клана занял Минцзюэ; ему шло куда больше, чем отцу. С возрастом тот становился жёстче, его ци выходила из-под контроля и порой застила разум. Такое случалось почти с каждым в их ордене, и Хуайсан даже радовался, что его умения так скромны. Он не сойдёт с ума и не умрёт, но вот брат… Минцзюэ казался воплощением силы, и ему была уготована яркая жизнь, но её конец может оказаться страшен.

Хуайсан потряс головой, отгоняя дурные мысли, но совсем потерял аппетит и едва ли притронулся к еде. Всегда можно позже сбегать на кухню и поесть в тишине и уюте. Бывало, какой-то служка замечал, что он не ест, и у себя в покоях Хуайсан находил поднос, укрытый тканью.

Как можно тише он ускользнул из обеденной залы.

Минцзюэ сказал — позже, значит, он придёт к нему. Хуайсан переоделся в простое ночное платье и приказал принести любимого вина брата. Потом распустил волосы и перевязал заново — лентой, что подарил Минцзюэ. Когда он завязывал бант, пальцы слегка дрожали. Отчего же? Нет причин для волнения, только вот они были порознь весь месяц совета, и ещё визит в Облачные Глубины — внезапное приглашение, узнав о котором Хуайсан провёл бессонную ночь в слезах. Не будь этой дополнительной поездки, брат вернулся бы до его дня рождения, и они провели тот день вместе, как делали почти каждый год.

Стоило двери отвориться, как Хуайсан вскочил и кинулся навстречу. Они встретились на полпути: Минцзюэ подхватил его и поднял в воздух, заразительно улыбаясь.

— С днём рождения.

В ответ Хуайсан только обнял его руками и ногами, пряча лицо на плече. Сердце стучало так быстро, что стало трудно дышать, но все тревоги разом отступили.

Минцзюэ, придерживая его, дошёл до стола и сел, и даже тогда Хуайсан не отпустил его. На затылок легла рука, и брат погладил его по волосам, поцеловал в макушку. Тогда Хуайсан наконец поднял голову и улыбнулся.

— Что же ты плачешь, — мягко укорил Минцзюэ.

Обхватив его лицо руками, он осыпал его поцелуями, и тревога и тоска окончательно разжали хватку на сердце Хуайсана. Он засмеялся и поймал очередной поцелуй губами, а потом повернулся боком и налил Минцзюэ вина. Тот отпил, а потом поцеловал его снова; и так после каждого глотка, пока чарка не опустела.

Вино, что предпочитал брат, было крепким, и иным хватало пары чарок. Но так, каплями и лаской, Хуайсан пьянел даже быстрее.

Чарка наполнилась вновь, и между вином и поцелуями вплелись тихие разговоры. Хуайсан рассказывал, как проходил каждый его день, какие книги он прочитал и что нарисовал, а Минцзюэ — что видел в дороге, как утомительно долго гостить в Ланьлин Цзин и что Хуайсану наверняка понравятся природа и тишина в Облачных Глубинах, но не их порядки.

Его отъезд туда был делом давно решённым, права выбора у Хуайсана не было. Он ждал его также равнодушно, как ждут смерть, осознавая её неизбежность, и также страшился.

К третьей чарке Хуайсан совсем захмелел от их близости, захмелел и осмелел. Жар волнами прокатывался по телу, но дарил не приятную расслабленность и истому, а нетерпение и возбуждение. Развязав пояс, Хуайсан потянул руку брата вниз, туда, где он сам касался себя лишь пару раз. Оставаясь наедине, они часто целовались, но никогда брат не позволял себе большего. Возможно, считал, что Хуайсан ещё слишком мал, но ведь он уже не ребёнок!..

— Что же ты, — Минцзюэ свободной рукой приподнял голову Хуайсана за подбородок, — уверен?

— Да, — слабо шепнул Хуайсан. Он дёрнул плечом, и халат сполз, а потом и вовсе упал на пол за его спиной, оставив Хуайсана обнажённым.

Минцзюэ отнял руку и положил ему на бедро, провёл ладонью до колена и обратно. Потом потянулся развязать ленту, и волосы Хуайсана рассыпались по плечам. Брат поцеловал его — не нежно и медленно, как раньше, а жадно, точно ждал этого момента, этой просьбы, и теперь всё это выплеснулось из него. Хуайсан задрожал под его натиском, но лишь теснее прильнул, отдаваясь. Вскоре Минцзюэ отстранился, встал — прямо так, бережно удерживая его в руках, и дошёл до кровати. Положив Хуайсана, он разделся, быстро как настоящий солдат, и от этого короткого видения Хуайсан задрожал ещё сильнее. Он не раз видел брата в купальнях, но это всё было не то. Никогда раньше Минцзюэ не раздевался, чтобы быть с ним, никогда не смотрел таким тёмным взглядом.

Закончив, он лёг рядом, провёл пальцами по шее Хуайсана к ключицам и ниже, к соскам. Казалось, что от его прикосновений на коже остаются следы, точно Минцзюэ рисовал на теле Хуайсана карту.

— Почему ты опять плачешь, — брат перекатился, накрыв его своим телом. Его вес успокоил, заставил мир вокруг остановиться. Как будто Хуайсан был блуждающей по волнам лодкой, а потом внезапно рулевой сбросил якорь.

Минцзюэ поцеловал за ухом, в щёку. Собрал губами слёзы.

— Всё хорошо, — прошептал Хуайсан. Так, лёжа под братом, чувствуя животом его возбуждение, он был абсолютно счастлив. — Это лучший подарок. — Он понял, что опять плачет. Выдавил: “Прости”, и закрыл ладонями лицо.

— Глупый, — Минцзюэ чуть отстранился. На этот раз он касался его руками и губами, легко щекотал под рёбрами — знал, как Хуайсан боится щекотки, и заставил его открыться, съежиться от смеха. — Поймал, — шепнул Минцзюэ.

Хуайсан, наверное, и правда был глупым. Он видел, что любовь в глазах брата настолько густая и тёмная, что бросает на него тень, знал, что тот готов отдать ему её целиком, но одинокий испуганный ребёнок внутри всегда хотел большего, хотел забрать то, что есть, и то, чего нет.

— Забирай, — Хуайсан потянулся взять брата за руку, сплёл их пальцы. Кожа Минцзюэ обветрилась от долгих тренировок на солнце, высохла и загрубела, а руки Хуайсана оставались белыми, с тонкой кожей, на которой слишком легко появлялись мозоли и ссадины.

Минцзюэ только спокойно улыбнулся и сел на пятки, широко раздвинув колени, притянул к себе Хуайсана и положил его ноги к себе на бёдра. Так Хуайсан видел его твёрдый член, да и сам был бесстыдно открыт. Неужели это сделал он? Заставил брата вожделеть также, как вожделел сам? На короткое мгновение Хуайсан подумал, как бы брат взял его — целиком, соединил их тела, как соединяются мужчина и женщина.

Потом Минцзюэ чуть качнулся, обхватил оба их члена ладонью, и Хуайсан застонал, выгнулся, толкаясь в горячую влажную ладонь — когда только брат успел?... Это было слишком для первого раза; все прикосновения, скопившиеся под кожей, все поцелуи, нежность и жадность в глазах брата, — всё это взорвалось в сознании, и Хуайсан обмяк, излившись в ладонь брата и на свой живот. Через ресницы он наблюдал, как Минцзюэ ласкает себя, не отводя от него взгляда. Потом вдруг он сменил положение, будто хотел поймать Хуайсана в клетку из своего тела — встал над ним, опершись рукой на матрас у головы, задвигал второй рукой быстрее. Вскоре на грудь Хуайсану брызнуло его семя, смешалось с его собственным.

Отдышавшись, Минцзюэ лёг рядом и притянул Хуайсана в объятия. Какое-то время они медленно целовались, и Хуайсан был словно в полусне. Осознание произошедшего никак не приходило, точно было больше него, слишком значимое, чтобы вот так просто поверить.

Кажется, потом Минцзюэ обтёр его и уложил под одеяло. Короткая разлука вновь вызвала слёзы, хотя Хуайсан уже с трудом держал глаза открытыми. Но Минцзюэ вернулся, накрыл собой, заставляя забыть всё плохое.

— Я ведь даже не отдал тебе подарок, — сказал утром Минцзюэ. Хуайсан лежал головой у него на груди, слушая мерные удары сердца.

— Потом.

Рука Минцзюэ скользнула по боку Хуайсана вниз, и сердце под щекой вдруг забилось быстрее.

***

Чаще всего, когда Хуайсана отправляли в библиотеку переписывать тексты различных учений, он мечтал, читал непотребные, как их называл учитель, книжонки, или рисовал. У него набралось уже несколько шкатулок с рисунками — цветы, животные и люди хаотично мелькали на листах бумаги. Чаще всего встречалось лицо Минцзюэ; наверное, оттого, что его Хуайсан знал лучше всех.

Последнее время он рисовал его чаще, тоскуя, что у них всегда лишь ночи и иногда — предрассветные сумерки. Хуайсану бы хотелось быть с братом чаще — завтракать вдвоём, проводить весь день и вечер. Всё время.

Ему бы хотелось знать все его выражения лица, когда на него падает солнечный свет, а не только отблески лампы.

Хуайсан раздражённо смял лист, потом разгладил — на него холодно смотрел Чифэнь-цзюнь.

Сперва это была нежная братская привязанность. С раннего детства Хуайсаном никто не занимался кроме няньки и слуг — пускай он и выжил, но был маленьким и болезненным ребёнком, и тем самым сразу подвёл ожидания отца. И тогда в его жизнь вошёл Минцзюэ: утешал после грубых тренировок, утирал слёзы и приносил безделушки.

Хуайсан помнил их первый поцелуй — лёгкий, почти случайный. Сухое прикосновение губ, утешительный приз после очередного разочарования отца. С тех пор запреты падали, не выдерживая натиска чувств, что рвались наружу.

Порой Хуайсан с ужасом думал: что будет, если идеальный Минцзюэ отвернётся от него, выбросит, потому что он может опорочить его? Станет навсегда Чифэнь-цзюнем. Но потом Хуайсан вспоминал всю ту нежность, что отдавалась ему без остатка, и тёмные глаза, жажда обладания в которых побеждала разум.

Он опустил голову на сложенные на столе руки и прикрыл глаза.

Вот уже десять дней прошло с той ночи, когда они отмечали его день рождения, и, стоило Хуайсану вспомнить о ней, как все прикосновения Минцзюэ начинали гореть на коже и под ней; жаль, не осталось следов. Хуайсан хотел повторения, но брат был занят — отец вернулся, и у них постоянно были совещания, а гонцы метались между великими орденами.

Поговаривали, что Цишань Вэнь что-то затевают. Пускай, думалось Хуайсану, что они не поделили, старые книжки?

Когда в библиотеку заглянула служанка, Хуайсан спросил, где сейчас отец и брат. Старший господин уехал в город, обсудить посевы, а младший собирался зайти в библиотеку, должно быть, проверить ваши успехи в учёбе.

Хуайсан распорядился принести закуски и напитки и более не тревожить их, пока не позовут. Это была вся его жизнь — готовиться ко встрече и запоминать каждый её миг.

Он подобрался и разложил вещи на столе аккуратно, раскрыл книгу и начал копировать текст, даже не читая его. Таким его и застал Минцзюэ — прилежный ученик склонил голову, но не плечи.

— Брат, — Хуайсан тут же отложил кисть и поднялся, чтобы поприветствовать должным образом.

Ночью он больше молчал, отдавал себя Минцзюэ, как тот отдавал ему себя. Но днём они были другими, и вот Хуайсан, разливая чай, отчитывался о своих скромных успехах. Сегодня учитель особенно похвалил его игру на флейте, и он бы хотел освоить струнные. Минцзюэ кивнул и напомнил про ученичество в Облачных Глубинах, ведь там самые лучшие мастера во всей Поднебесной. Глаза Минцзюэ горели гордостью; ему нравилось, когда у Хуайсана всё получалось.

— Надеюсь, ты всё-таки сможешь поехать, — на лицо брата вдруг набежала тень.

— Поеду, если тебе так хочется, — кротко ответил Хуайсан.

Наверное, Минцзюэ думал об ордене Цишань Вэнь, но неужели может случиться война? Уже несколько веков единственной угрозой были демоны, духи и мёртвые, а вовсе не живые. Они научились бороться с этим, неужели стоит рушить всё ради — чего?

Так глупо.

— Этого хочу не я, ты же знаешь, — лицо Минцзюэ смягчилось. Его рука накрыла ладонь Хуайсана.

“Так оставь меня здесь, с собой”, — слова, которые хотелось сказать, но которые Хуайсан никогда не скажет.

Он посмотрел на их руки, на опущенные уголки губ Минцзюэ. Видел тени под глазами, беспокойство, что съедало его изнутри. Хуайсану хотелось успокоить его, отогнать тревоги, но как? Он сглотнул и медленно отнял руку — Минцзюэ встревоженно посмотрел на него, но не шелохнулся. Непонятно откуда взялась смелость. Хуайсан развязал пояс, снял верхнее платье. Сглотнув, встал и потянул за завязки нижнего платья; распахнул его, но не снял, скованный пристальным взглядом Минцзюэ.

— Что ты делаешь? — тихо спросил тот.

— Не знаю, — честно ответил Хуайсан. — Отца нет, я приказал, чтобы нас не беспокоили, — добавил он и наклонил голову, спрятав лицо за волосами. Что сильнее — он или осторожность?

Хуайсан сел на колени Минцзюэ, сжал коленями его бока — точно лошадь объезжал, но нрав у брата был более вздорный, — и потянулся поцеловать, но в последний момент замер и качнулся назад. Одежда распахнулась сильнее и сползла до локтей.

Они рассматривали друга в дневном свете, точно впервые. Внезапно Хуайсан захотел одеться обратно — чувствовал себя жалким и неуклюжим. Минцзюэ наверняка не раз видел прекрасных танцовщиц в лёгких развевающихся платьях, изящных и обученных искусству соблазнения. Кажется, в Башне Золотого Карпа такие развлечения были делом обыденным. Куда ему до них…

— Невозможный, — прошептал Минцзюэ. Левую ладонь он положил Хуайсану между лопаток и, придерживая, уложил на пол и навис над ним. Правой накрыл рот. От его ладони пахло выдубленной кожей, что обтягивала рукоять Бася.

Вышло совсем не как в прошлый раз, всё было быстро и сумбурно. Они были в одежде, Минцзюэ тёрся пахом о его пах, и Хуайсану даже через ткань чудился жар его тела. Он раздвинул колени шире, чтобы Минцзюэ было удобнее, и выгнулся под ним, лихорадочно дышал в ладонь, давясь всхлипами.

Разрядка вышла быстрой — Хуайсан вслушивался в шорохи их одежды, в сбившееся дыхание Минцзюэ и отдалённые шаги и голоса за стенами библиотеки. Это было так опасно и так хорошо, что он потерял сознание, а когда пришёл в себя, брат уже натянул ему на плечи платье, завязал пояс и теперь играл с прядкой волос.

— Никогда больше так не делай, — в его голосе звучала просьба. Они оба знали, что она противоположна словам. Ещё одна стена рухнула.

Хуайсан запоминал покрытое испариной лицо: расслабленный рот, опустевшие глаза медленно наполняются лаской. Он поймал руку, что играла с его волосами — та самая, что закрывала его рот, что накрыла его ладонь на столе, — и поцеловал.

— Мне нужно идти, — с сожалением произнёс Минцзюэ. — Увидимся за ужином.

Хуайсан сел и потянулся к нему, но не успел — брат уже встал и стремительно вышел, плотно задвинув за собой двери.

Стук деревянных рам вывел из оцепенения. Хуайсан оделся и чуть ли не бегом вернулся в свои покои, чтобы привести себя в порядок, а потом сел за стол и взял кисть.

***

После тёплой весны лето выдалось холодным и дождливым. Замок отсырел, из каждого угла тянуло холодом и пахло плесенью.

Хуайсан стал чаще проводить время на кухне — она оставалась самым сухим и уютным местом. Отец, погрузившись в заботы ордена, совсем позабыл о нём. Всё чаще Хуайсан позволял себе пропустить урок, и его никто не искал и не ругал, не чудо ли.

По ночам с гор наползал туман, иногда задерживаясь до полудня, и Хуайсан полюбил валяться в постели до обеда. Нянька приносила ему завтрак, иногда и обед. Когда становилось в конец скучно, он брал лошадь и спускался в город. Беспечно гулял по улицам, брал фрукты с прилавков — молодому господину никто не смел отказать. Это наверху, в замке, он был неудачником, сюда же слухи не доползли; орден Цинхэ Не был слишком горд, чтобы признать такую откровенную неудачу.

За два месяца Хуайсан купил себе три веера и коллекцию непристойный книг и листал их в библиотеке вместо древних трактатов. Истории запретной и плотской любви манили больше уроков нравственности и послушания. Для этого у него будет обучение в ордене Гусу Лань — там три тысячи правил, кажется, даже в монастырях жить проще.

В очередной раз Хуайсан коротал время в чайной, дожидаясь, пока кончится дождь. Там его и нашёл Минцзюэ — вошёл, заполнив собой всё пространство, и редкие посетители все склонились как один. Вот, подумал Хуайсан, наш будущий повелитель.

— Горячего вина, — коротко бросил Минцзюэ и подошёл к его столу. Сказал совсем тихо: — Мне сказали, что ты совсем забросил занятия, — и Хуайсан мгновенно устыдился.

Они мало виделись всё лето: Минцзюэ ездил между орденами с отцом. Приходил иногда к нему посреди ночи, неожиданный и такой желанный, и обычно просто спал, пока Хуайсан, подобрав под себя ноги, любовался им и стерёг покой. Он приучил себя не тосковать так сильно, но всё равно одиночество мучило его.

— Прости, — Хуайсан потупился. Часть его раскаяния была притворством, часть — правдой. — Я всё наверстаю, — добавил он.

Минцзюэ только хмыкнул. Принесли вино. Он распорядился забрать чай и пододвинул к Хуйасану чаhre с исходящим паром вином, щедро приправленным специями. Оно показалось слишком сладким, и в итоге пил только Хуайсан, а Минцзюэ смотрел на деревянные ставни и слушал дождь.

Капли ещё мерно стучали, когда Минцзюэ кинул на стол пару монет и поднялся. Хуайсан отставил недопитую чарку и поспешил за ним.

Дождь уже не лил так сильно, как когда Хуайсан спешно бросился искать укрытие, но такой, мелкий и настойчивый, угнетал даже сильнее. За последние несколько дней проливных дождей дороги сильно размыло, и из замка Хуайсан пришёл пешком — ему было некуда торопиться, и с утра голубое небо обещало хорошую погоду.

Но Минцзюэ повёл их к конюшням; не дойдя до них совсем немного, неожиданно взял Хуайсана за руку и свернул в узкий переулок. Вокруг не было ни души, а когда Минцзюэ обнял его — и для души в теле места оказалось слишком мало.

Хуайсан обнял в ответ.

— Может, останемся в городе на ночь? — спросил он вдруг. Лихорадочно попытался придумать причину. — Дорога…

— Хорошо, — не дослушав, согласился Минцзюэ.

Он сняли две комнаты и оплатили купальню, приказав нагреть побольше горячей воды и принести сухую одежду.

В купальне никого не оказалось: то ли хозяин разогнал всех, чтобы господ не тревожили, то ли им просто повезло. Хуайсана это мало интересовало — в отличие от большой деревянной ванны, наполненной горячей водой. Он потянулся снять одежду, но Минцзюэ перехватил его руку. Раздел его сам, а после отступил, осмотрел с ног до головы, будто собирался… Хуайсан покраснел и поспешил проскользнуть мимо, забрался в ванну и подтянул колени к груди. Раздались шаги, шаркнул по полу табурет, и Минцзюэ пропустил через пальцы его волосы. Он вымыл их, как мыл в детстве, но теперь вместо хихиканья Хуайсан едва сдерживал стоны.

Когда Минцзюэ закончил, Хуайсан взялся за бортики и встал, намереваясь уступить ванну, но Минцзюэ обнял его за талию, поцеловал в бедро, а потом подал руку, помогая вылезти, и потянул на своиколени, усадив лицом к себе, и их возбуждённые члены прижались друг к другу. Завороженно Хуайсан уставился вниз. Минцзюэ не давал ему прикасаться к себе, но сейчас, когда Хуайсан опустил руку, промолчал. Осмелев, Хуайсан обхватил член ладонью, поражаясь его размеру — пальцы едва смыкались. Вспомнил, как касался его Минцзюэ, и попробовал повторить. Постепенно плоть под его неумелой лаской увеличилась и стала твёрже, а дыхание Минцзюэ сбилось.

— Довольно.

Брат приподнял Хуайсана и усадил так, что его член лёг Хуайсану между ягодиц, а потом поцеловал, с силой толкнув язык ему в рот. Минцзюэ был непривычно груб; его пальцы больно впились в бока, и Хуайсан заёрзал, пытаясь облегчить хватку. Минцзюэ застонал ему в рот — неожиданный звук, заглушённый поцелуем, — но его руки расслабились и скользнули ниже, огладили ягодицы и подтолкнули.

От этой бессловесной просьбы Хуайсан задохнулся, дёрнул головой назад и поймал взгляд — чёрное желание плескалось точно ночной океан во время прилива. Дальше всё было просто; он двигался, подчиняясь рукам Минцзюэ. Его собственный член тёрся о живот брата; и Хуайсан дрожал и кусал губы, чтобы не издавать лишних звуков. В голове путались картинки из непристойных книг, и Хуайсан кончил, представив, как Минцзюэ берёт его, заполняет собой. Он обмяк, прижавшись к груди брата, и положил голову ему на плечо, наслаждаясь непривычной близостью.

Через истому он почувствовал, как пальцы вновь впиваются ему в ягодицы — наверное, потом останутся синяки, — и Минцзюэ замер, а потом расслабился тоже.

Какое-то время они лениво целовались и перешёптывались о пустяках. Когда пар в купальне начал остывать, оседая на коже прохладой, они спешно домылись, взяли в корзине у двери сухую одежду и вернулись в одну из комнат, что сняли.

— Я хотел причинять тебе боль, — Минцзюэ гладил следы, оставшиеся от его папьцев на бедре Хуайсана. Они лежали на боку, лицом друг к другу. Упали на кровать, не раздеваясь, но край халата задрался и сбился, оголив ногу и бедро. Возможно потому, что Хуайсан специально незаметно поправил его и ослабил пояс.

— Ничего, — он улыбнулся. Ему даже нравилось — напоминание об этом удивительном дне.

Минцзюэ спустился ниже и коснулся каждого красного следа губами, а потом перевернул Хуайсана на спину, развязал пояс и провёл ладонью по груди. Потянул за сосок, наклонился и легко укусил. Следующий укус пришёлся над ключицей, а потом — на плече. Укусы сменили губы и язык, потом — пальцы, и вновь зубы.

На член легла горячая рука, и Хуайсан всхлипнул, всё ещё чувствительный после прошлого раза. Минцзюэ, точно издеваясь, продолжал ласкать его, даже когда Хуайсан излился ему в ладонь и мог только беспомощной мотать головой, не находя в себе сил оттолкнуть его.

Потом Хуайсан ненадолго задремал, измотанный наслаждением; когда проснулся, через ставни ещё светило солнце. Он лежал головой на груди у Минцзюэ, как и всегда, когда они спали вместе. Кожу приятно покалывало от оставленных на ней следов.

— Думаю, нам всё-таки стоит вернуться в замок, — произнёс Минцзюэ, заметив, что Хуайсан проснулся. — Завтра я должен ехать в Пристань Лотоса.

Это было так несправедливо и так жестоко с его стороны. Хуайсану хотелось заплакать, потому что его слёзы расстраивали брата также сильно, как его самого — эти частые отъезды.

Но Хуайсан обещал, что будет хорошо себя вести.

— Надеюсь, дожди не застанут тебя в дороге, — проговорил он.


II. Моё лето — там, где ты

На исходе лета, незадолго до очередной поездки в Облачные Глубины, Минцзюэ заявил, что берёт Хуайсана с собой. Отец отнёсся к этому решению благосклонно — сказал, что так у младшего сына будет шанс научиться чему-то полезному и набраться опыта, но Хуайсан пропустил всё это мимо ушей.

Его завораживала идея вырваться из земель, принадлежавших Цинхэ Не, и отправиться смотреть на мир. Он почти нигде не бывал; с собой берут тех детей, которыми гордятся.

Было решено ехать верхом. Уровень владения ци не позволял Хуайсану преодолевать большие расстояния на мече, и он настоял, что не хочет излишне утруждать брата. От сопровождения они отказались. Это дружеская поездка, напомнил Минцзюэ отцу, Лань Сичэнь хотел познакомиться с Хуайсаном и ждал их на ночную охоту, ни к чему торжества.

В иное время хватило бы и трёх дней, но после дождливого лета дороги пребывали не в самом лучшем состоянии, и Минцзюэ решил выехать заранее.

За первые несколько часов пути Хуайсан решил, что дороги вовсе не так уж плохи — последние десять дней погода стояла солнечная. Мог ли Минцзюэ просто… соврать? Такая мысль казалась почти святотатством, но Хуайсан не мог перестать коситься на него.

— Ты устал? Хочешь есть? — спросил Минцзюэ, поймав один из его взглядов. Хуайсан покраснел и помотал головой.

Может ли так быть, что брат хотел провести с ним больше времени вдали ото всех? Хуайсан вцепился в поводья, пытаясь незаметно делать дыхательные упражнения, что успокаивали дух.

Только они двое и больше никого. Может, они останутся в гостинице по пути не только на одну ночь....

Когда солнце вошло в зенит, Минцзюэ решил сделать привал. Хуайсан, непривычный к долгим поездкам, был только рад. К счастью, это была оживлённая торговая дорога, и то то и дело попадались места для стоянок и колодцы.

— К вечеру мы будем в городе, — Минцзюэ развернул маньтоу и подал Хуайсану. — А завтра будем проезжать через два.

Жуя свой простой обед, Хуайсан никак не мог перестать думать о том, что у них почти в два раза больше времени, чем нужно. Может, ничего не будет, если они приедут раньше, и брат это знает? Может, всё это пустые домыслы и надежды?

— Дороги в отличном состоянии, даже удивительно, — осторожно проговорил он, когда они уже ехали дальше.

— Какая удача, — невозмутимо ответил Минцзюэ.

Слишком спокойно. Хуайсан сглотнул, больше не пытаясь отогнать навязчивые фантазии. К вечеру он так устал, что, когда они добрались до гостиницы, без сил сполз в руки брата. Отчаянно хотелось, чтобы и до комнаты его отнесли так, нежно прижимая к груди, но они были не дома. С гордо поднятой головой Хуайсан поднялся по лестнице, едва заметно опираясь на руку Минцзюэ.

В комнате их уже ждала наполненная ванна и ужин, и он, не удержавшись, радостно хлопнул в ладоши.

— Искупайся сперва, это поможет снять усталость.

Минцзюэ поцеловал Хуайсана в макушку. После помог раздеться и на руках донёс до ванны, опустил в горячую воду. Вскоре окаменевшие мышцы и правда расслабились, и Хуайсан, сомлев в тепле, начал клевать носом.

Он не знал, сколько прошло времени, когда Минцзюэ потянул его из воды и завернул в нагретое полотенце.

По-прежнему сонный, Хуайсан не стал утруждать себя переодеванием и сел за стол прямо так; полотенце сползло, укрыв его по пояс, но в комнате было достаточно тепло.

Еда уже остыла, да и есть особенно не хотелось, но Хуайсан заставил себя съесть суп и пиалу риса и запил всё сладким вином.

Когда он закончил, Минцзюэ перенёс его на кровать — полотенце осталось лежать на полу, — и устроил под одеялом. Хуайсан уснул, едва голова коснулась подушки, и даже не заметил, как потом брат лёг рядом и прижал его к себе.

Разум, распалённый дневными фантазиями, заполнил сон Хуайсана видениями голых сплетающихся тел: вот он лежит, широко раздвинув ноги, пока Минцзюэ ласкает его бёдра, подбираясь всё ближе к проходу, потом тянет голову Хуайсана к своему паху, а дальше он уже на животе, и Минцзюэ трётся членом между его бёдер и ласкает его спереди...

После особенно яркого видения Хуайсан проснулся, отчаянно хватая ртом воздух. Он весь вспотел, распластанный по телу брата — лежал у него на груди, просунув одну ногу меж его. Возбуждение прокатывалось по уставшему телу почти неприятно.

Хотелось избавиться от него, чтобы потом лежать в сладкой неге и ждать завтрак. Кто же знал, что поездка на самом деле выйдет такой утомительной! От обиды Хуайсан чуть не заплакал.

Его член упирался Минцзюэ в бедро, и Хуайсан сглотнул, а потом заскользил вдоль тела брата, не желая отстраниться, но и отчаянно нуждаясь в разрядке. Он тёрся о ногу брата, стыдясь себя — вёл себя как пёс, унюхавший течную суку. На поясницу вдруг легла ладонь и поднялась к лопаткам. Хуайсан поднял голову — Минцзюэ смотрел знакомыми чёрными глазами. Едва заметно кивнул и спустил ладони Хуайсану на бёдра, чуть согнул ногу в колене, усиливая нажим и приближая финал. Излившись, Хуайсан безвольно сполз рядом и спрятал лицо в простынях.

— Я смотрю, ты устал меньше, чем я думал, — Минцзюэ сел рядом и начал перебирать его волосы. — Значит, мы сможем продолжить наш путь.

— У нас полно времени, почему бы нам не остаться здесь, — пробубнил Хуайсан и повернул голову. Улыбнувшись, Минцзюэ наклонился и поцеловал прядь его волос.

— В городе, куда мы должны прибыть к ночи, есть хорошая гостиница с горячими источниками. Думаю, тебе там понравится. Мы сможем задержаться там на несколько дней.

Откуда-то нашлись силы; Хуайсан подскочил и бросился к брату на шею. Они упали, смеясь, и Минцзюэ обнял его в ответ.

— Но можно мы ещё немного полежим? — Хуайсан улыбнулся той застенчивой улыбкой, которая с детства помогала ему выпрашивать сладости, игрушки и позже — отлынивать от уроков.

— Конечно, — Минцзюэ поцеловал кончик его носа. — Но нужно выехать засветло. Хорошо, что разбудил меня рано, — он усмехнулся.

Такую усмешку — улыбку даже, немного ехидную и азартную, и при этом полную любви, — видел только Хуайсан. Даже грядущий день, который нужно будет провести в седле, внезапно окрасился яркими красками.

В животе вдруг заурчало, и они засмеялись снова.

Переложив Хуайсана обратно, Минцзюэ поднялся; на бедре у него размазалось семя, и Хуайсан покраснел. Как ни в чём не бывало, Минцзюэ накинул нижнее платье.

— Лежи, я распоряжусь про завтрак.

Оставшись один, Хуайсан подтянул колени к груди и зажмурился. Фантазии, растаявшие в утренних сумерках, вернулись. Подобные сны, заполненные видениями плотских утех, оборванные от незнания и оттого ещё более утомительные, приходили к нему не первый раз. Возможно, раз они будут далеко от дома, случится что-то большее? Даже думать об этом было невыносимо.

Хуайсан нашёл кувшин воды, сделал несколько глотков, а после оттёр бёдра и оделся. День будет долгим.


***

Второй день пути дался Хуайсану легче. Он по-прежнему чувствовал себя усталым, но это была та усталость, после которой приходит привычка.

Дорога стала более оживлённой: у подножия гор, где в облаках прятался орден Гусу Лань, растёкся вдоль озера большой город, из которого во все стороны тянулись повозки с товарами. Узнавая одежды Цинхэ Не, путники почтительно приветствовали их, и Хуайсан впервые ощутил гордость за свою семью. Для этих людей он не был неудачником, но ехал по правую руку от Не Минцзюэ, свирепый взгляд которого представлял его вместо слов.

На обед они остановились в небольшой таверне. Едва унесли посуду и подали чай, как к их столику слетелись местные красавицы. Хуайсан наблюдал за ними со смесью веселья и зависти, читая на лице брата скуку и осуждение. Подобное бесстыдство и наглость Минцзюэ не любил.

Его жена должна, наверное, быть подобна хозяйке Пристани Лотоса, сильной и гордой, или же наоборот — матери Хуайсана, незаметной красивой тени. Странным образом думать об этом волновало, но ревности Хуайсан не ощущал. Женщина или мужчина не смогут отнять у него Минцзюэ, думал он, другого брата отец им не подарит.

Птичий щебет прервал неожиданно громкий стук чашки. Минцзюэ поднялся, кивком велев Хуайсану следовать за ним, и быстро вышел, не утруждая себя прощанием. Торопливо поклонившись расстроенным девушкам, Хуайсан поспешил за ним.

Какое-то время они ехали молча. Хуайсан видел, что брата что-то вывело из себя, но не решался спросить. Они вообще мало разговаривали, больше сообщая друг другу через прикосновения и взгляды — слова так не могли, не вмещали того, что Хуайсан хотел открыть брату.

— Всё в порядке? — наконец, решился спросить он.

Минцзюэ холодно посмотрел в ответ:

— В следующий раз не глазей на девиц, точно впервые очутился в весёлом квартале.

Хуайсан от неожиданности выронил поводья, растерявшись. Неужели Минцзюэ подумал, что он любуется девушками? Неужели эта тяжесть в нём была ревностью?

— Брат, — Хуайсан подобрал поводья и приблизился, тронул Минцзюэ за рукав, — брат, всё не так! Я вовсе не глазел на них, я смотрел на тебя.

— Нет, — Минцзюэ нахмурился, но руку не убрал. Значит, больше не злился. — Ты…

— Я следил за тем, как они пытаются завлечь тебя, потому что это было смешно. Прости меня, я не хотел показаться невоспитанным.

Минцзюэ только кивнул, и они тронулись дальше.

— Однажды, — заговорил вдруг Минцзюэ, — отец женит тебя и отдаст в другой орден, чтобы упрочить наше положение.

— Тогда тебе нужно стать главой ордена прежде, чем я достигну брачного возраста, — легкомысленно ответил Хуайсан. В нём не было сыновьей почтительности — слишком рано отец признал его неудачей и выкинул на двор, точно щенка.

Этого щенка, обиженного и испуганного, отчаянно одинокого, подобрал Минцзюэ и согрел на груди. Хуайсан отдал ему свою судьбу, и до воли отца ему не было дела.

— Не говори так, — возразил Минцзюэ, но тон его был задумчивым.

На небе уже были звёзды, когда они добрались до гостиницы. Она разительно отличалась от обычных дорожных таверн: роскошное здание больше походило на дворец, окруженный садами, в которых проглядывали крыши беседок и гостевых павильонов. Хуайсан заметил несколько человек в богатых одеждах, которые неспешно прогуливались между роз.

У ворот их встретили, забрали лошадей и вещи, и слуга провёл их через сады к одному из отдельных павильонов.

— Когда ты говорил про источники, я не думал… — Хуайсан замолчал, не зная, что сказать.

Минцзюэ взял его за руку и потянул за собой, раздвинул двери в дальней части павильона и вывел к источнику, над которым клубился пар. Маленький задний двор, был обнесён высоким забором. В воздухе густо пахло осенними цветами и вечерней прохладой.

— Здесь не будет никого, только ты и я, — Минцзюэ отпустил руку Хуайсана только чтобы заправить прядь волос ему за ухо и обнять. Потом он склонился и поцеловал его. — Ты хочешь сперва искупаться или поесть?

Оцепение спало с Хуайсана, и он потёрся щекой о грудь Минцзюэ. Запах пота и долгого дня в пути перебивал аромат цветов, но Хуайсан понимал, что после купания его потянет в сон.

Ужин подали четверо слуг. Хуайсану уже случалось бывать на знатных пиршествах, но никак не ожидал, что у него будет своё собственное. Они поели быстро. Слугам, убиравшим посуду, Минцзюэ велел не тревожить их, пока не позовут. Хуайсан поднялся одновременно со стуком закрывающихся дверей и развязал пояс. Он раздевался медленно, не сводя взгляда с брата, и остановился совсем, залюбовавшись, когда Минцзюэ тоже начал снимать одежду. Всё тело Хуайсана разом стало мягким и тяжёлым.

Обнажённые, они вышли на веранду. Удивительно, но холодно Хуайсану не было — пар от источника приятно нагревал воздух, а предвкушение вытеснило все прочие мысли.

Минцзюэ посадил Хуайсана на низкую скамейку и зачерпнул воды, взял тряпку и мыльный шарик. Он начал со ступней, постепенно поднимаясь выше. От вида его склонённой головы у Хуайсана перехватывало дыхание, а от нежности и тщательности, с которой брат мыл каждый участок его тела, затвердел член. Когда Минцзюэ встал и обошёл Хуайсана, намотал волосы на руку, открывая шею, прикусил мочку уха, Хуайсан задрожал, едва сдерживая стон, а потом Минцзюэ второй рукой погладил его член, и Хуайсан выгнулся, кончая, и обмяк.

Как ни в чём не бывало, Минцзюэ вновь протёр его живот, а потом поднял на руки и опустил в источник. Накопленная усталость отступила, давая место сладкой истоме.

Сквозь полуопущенные ресницы Хуайсан следил, как брат быстро моется: от каждого движения мышцы перекатывались под влажной кожей, а член уже налился кровью, дразня воображение. Вот Минцзюэ равнодушно приподнял его, проводя мочалкой между ног, и Хуайсан задрожал, представив, как повторяет это, встаёт перед братом на колени и берёт член, тяжёлый и горячий, руками или ртом.

Опустившись в воду, Минцзюэ устроил Хуайсана между ног, спиной к груди. Пока губы Минцзюэ скользили по плечу, руки блуждали по телу, более откровенные, чем обычно: играли с сосками, легко щекотали под рёбрами и опускались к члену, вновь твёрдому. Спиной Хуайсан чувствовал возбуждение брата, и пытался двигаться, чтобы тоже доставить удовольствие хоть так, но слишком ослаб.

— Не бойся, — предупредил вдруг Минцзюэ.

Он перекинул одну ногу Хуайсана через своё бедро, раскрывая его. Тому хотелось сказать — глупый, как я могу бояться. Одна рука погладила бедро, опустилась ниже. Минцзюэ потёр вход, легко массируя. Второй рукой обхватил член Хуайсана и только тогда толкнулся пальцами внутрь.

Вымотанное лаской и расслабленной от горячей воды тело так легко приняло вторжение, что Хуайсан почувствовал разочарование. Но потом Минцзюэ начал ласкать его изнутри, сперва совсем немного, почти неуверенно, а когда Хуайсан застонал и сполз по его груди ниже, насаживаясь сильнее — стал жёстче.

Жар внутри и снаружи заставил голову плыть, и Хуайсан закрыл глаза, чтобы мир перед глазами не кружился. Ощущений было слишком много. Слишком хорошо.

— ...А-Сан, — вдруг пробился через туман голос. Как же редко его называли так! — А-Сан, — Минцзюэ легко похлопал его по щеке. — Ты совсем перегрелся.

Тело стало пустым и лёгким. Хуайсан обиженно захныкал, не понимая, когда всё закончилось и было ли на самом деле. Может, ему всё привиделось. Может...

Тело Минцзюэ вдруг пропало, и Хуайсан заплакал, неожиданно испугавшись. Но Минцзюэ просто выбрался из воды, подобрал полотенце и поднял Хуайсана на руки, укутав его. Голова не прекращала кружиться.

Минцзюэ вернулся в павильон. Они устроились посредине одной из кроватей, достаточно большой, чтобы спать там втроем, не то, что одному. Минцзюэ вновь устроил Хуайсана у себя на груди, обнимая за плечи. Перебирал его волосы и что-то говорил, но Хуайсан почти не слышал.

Отчаянно борясь со сном, он приподнялся, поцеловал Минцзюэ, заставив его замолчать, и довольный опустился. Подтянул колени ближе, стараясь стать как можно меньше, уместиться на теле брата целиком, и закрыл глаза.

Во сне его обнимали и перебирали волосы, целовали в щёки и лоб. Чужое дыхание щекотало шею и забиралось в уши словами любви. Руки гладили по спине вдоль позвоночника. Он ёрзал и подставлялся под ласку, и потом руки скользнули между ягодиц и дальше, внутрь.

Было так хорошо и спокойно; правильно. От неожиданной вспышки удовольствия Хуайсан вскрикнул и, резко проснувшись, встретился взглядом с Минцзюэ. Тот улыбнулся и поцеловал его в губы, вытащил пальцы и огладил ягодицы Хуайсана. Стоило подумать, что он вот так вот трогал его во сне, как возбуждение, до этого плескавшееся тихими волнами, превратилось в шторм.

— Доброе утро, — прошептал Хуайсан и потянулся за новым поцелуем. Хотелось, чтобы болели губы, чтобы на теле остались следы. Хотелось провести вот так ведь день; они ведь за этим приехали сюда?

Минцзюэ подтянул его выше, запустил руку в волосы, заставляя запрокинуть голову, и начал целовать шею, прикусывая кожу. Он был откровеннее и сильнее, брал своё, но Хуайсан хотел отдавать ещё больше. Осмелев, он потянул вторую руку Минцзюэ обратно, положил себе на ягодицу и сам оттянул вторую.

Пальцы вернулись внутрь, сразу три, и Хуайсан опустился обратно на грудь Минцзюэ, захлёбываясь в ощущениях. Брат двигал рукой жёстко и быстро, растягивая его больше, чем это наверное было возможно. Хуайсана трясло, он кусал губы и тянулся за очередным поцелуем, на который не хватало дыхания. Потом Минцзюэ добавил четвёртый палец, и Хуайсан вцепился в простыню, мотая головой. Минцзюэ остановился, давая ему привыкнуть, осторожно поглаживал изнутри.

— Ты такой красивый, — поцеловал его в угол рта. Щёку, висок, макушку. — Такой красивый и смелый, — Минцзюэ развёл пальцы и толкнулся глубже, потёр там, откуда по телу трещинами, ломая его, разбежалось удовольствие, больше, чем Хуайсан мог вместить. Он вскинулся, не то пытаясь убежать, не то насадиться сильнее, и кончил.

Безвольно растёкся по груди Минцзюэ, всхлипывая.

— Что ты, — брат осторожно убрал руку, обнял его и начал чуть покачиваться вместе с ним, точно новорожденного успокаивал.

Хуайсан знал, что плакса, но ничего не мог с собой поделать. Он плакал от страха, радости, любви. Когда-то стыдился своих слёз, но потом Минцзюэ убедил его, что это глупо. Брата расстраивали слёзы, потому что он хотел, чтобы Хуайсан был счастлив, и не выносил, когда сам становился причиной слёз. Боялся причинить боль.

Минцзюэ уложил Хуайсана рядом и отвёл волосы от его лица, утёр слёзы.

— Прости, — Хуайсан жалко улыбнулся. — Мне было очень хорошо, — прошептал он.

— А-Сан. —- Минцзюэ редко называл его так, и каждый раз выходил особенным. Как вчера или сейчас. — Ты самое важное, что есть у меня.

Какое-то время они целовались — едва заметные прикосновения губ, от которых сердце наконец-то перестало рваться из груди, а слёзы высохли.

Успокоившись, Хуайсан положил ладонь на живот Минцзюэ, не решаясь опустить её ниже. Твёрдый член скользил по его бедру, и Хуайсану хотелось его коснуться, но он отчего-то он не решался.

Но Минцзюэ сам накрыл его ладонь своей и потянул вниз, как до этого сам Хуайсан просил о ласке. В прошлый раз он торопился доставить удовольствие, а теперь скорее исследовал. Кожа под ладонью была нежной и горячей, а плоть — удивительно твёрдой. Хуайсан не знал, что ему лучше сделать, и только медленно поглаживал, завороженный контрастом своей светлой кожи на тёмном члене; удивительно красиво, точно его рука была предназначена для этого.

Потом Минцзюэ налил ему в ладонь масла, сомкнул пальцы поверх ладони Хуайсана и направил его движения. Когда в ладонь выплеснулось семя, Хуайсан чувствовал себя так, словно… словно…

В его маленьком мире, лишённом больших радостей, мире, который сосредоточился на Минцзюэ, не было ничего, что могло бы описать его чувства.

Минцзюэ перекатился, придавив к постели, и снова поцеловал. Лёжа под ним, задыхаясь и вздрагивая от каждого прикосновения, Хуайсан чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Минцзюэ что-то шептал, спускаясь губами ниже и раскрашивая Хуайсана красными пятнами. Потом сел на пятки, и Хуайсан, лишившись тепла, обиженно потянулся следом, но Минцзюэ мягко толкнул его обратно, положил бёдра Хуайсана себе на колени.

— Хочу посмотреть на тебя, — попросил он.

От голода в его глазах возбуждение сделалось почти болезненным, подхлестнуло, и Хуайсан неуклюже задвигал рукой по своему члену, не сводя с лица брата взгляда. Той самой рукой, которой ласкал Минцзюэ. Его семя смешалось на ладони с маслом, и это только сильнее возбуждало.

Минцзюэ вдруг подтянул Хуайсана ещё ближе, обхватил оба их члена. Хуайсану совсем немного было нужно, и вот уже к семени Минцзюэ добавилось и его тоже. Завороженный, он поднёс ладонь к лицу и лизнул. Отчего-то подумалось, что на вкус как мёд. Губ коснулись пальцы, надавили, проскальзывая в рот, и Хуайсан покорно облизал их, млея от мысли, что они были внутри него. Смотрел после, как блестящими от слюны пальцами Минцзюэ ласкает себя, хотел тоже, но всё тело сковала сладкая истома.

Они долго лежали, переговариваясь; Минцзюэ обнимал его со спины, почти рассеянно касаясь груди и шеи, дразнил неожиданно чувствительные соски. Приятно ныли следы от зубов и губ на коже, и Хуайсан собирался потом долго сидеть у зеркала, впечатывая в память каждый.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем они решили смыть с себя следы любовных утех. Минцзюэ вновь тщательно обтёр его, нежно проводя тряпкой по коже, и на этот раз Хуайсан тоже помыл его. Начал со спины; на плечах остались едва заметные следы от его ногтей, и он залюбовался ими на мгновение. Потом обтёр грудь и опустился вымыть стопы.

Стоя перед братом на коленях, Хуайсан сходил с ума от мысли, что может взять в рот его член, всё ещё напряжённый.

— Можно? — он сглотнул, умоляюще глядя из-под ресниц. Прижался щекой к жёстким волосам внизу живота и потёрся. Минцзюэ легко погладил его по волосам.

— Я боюсь, — неожиданно признался он, — что не смогу остановиться и сделаю тебе больно.

Глупый, думал Хуайсан, целуя его живот. Ты можешь делать мне больно, только ты, ведь на самом деле это и не боль вовсе.

Он целовал и облизывал член, а потом обхватил его губами — совсем немного, только головку. Подержал во рту, привыкая дышать, и попробовал взять глубже, но Минцзюэ оттолкнул его.

Глаза у него сделались совсем жуткие.

— Потом, — бросил он и ушёл обратно в павильон.

Выходило, что Хуайсан был смелее своего брата хоть в чём-то. Но обида всё равно растравила душу и вызвала новые слёзы — никогда прежде Минцзюэ не отталкивал его.

Когда он зашёл обратно, Минцзюэ не было. Хуайсан натянул на плечи одеяло и подобрал под себя ноги, терзаясь сомнениями и страхами.

Слёзы, едва высохшие, полились снова, но тут двери раздвинулись, впуская в павильон яркий солнечный свет. Брат вошёл, а за ним слуги несли подносы с едой и сундук.

Дождавшись, пока они вновь остануться одни, Минцзюэ поспешил к нему, подвёл за руку к сундуку. Внутри была новая одежда, украшения и веер. Хуайсан доставал подарки, не веря свои глазам. Это были не цвета Цинхэ Не — здесь не было места для них, да и дома такую красоту бы тоже никто не оценил.

Минцзюэ одевал его сам, заворачивая в слои ткани, точно величайшую драгоценность. Чтобы обуть его, встал на колени, поцеловал над щиколоткой и только тогда надел сапоги. Волосы уложил Хуайсану наверх, открыв шею; даже высокий воротник полностью не смог скрыть оставленные им следы, и Минцзюэ довольно улыбнулся Хуайсану в зеркале, поцеловал одну отметку.

Они сели за стол.

— Не хочу, чтобы ты испачкался, — проговорил Минцзюэ, поднося палочки ко рту.

Хуайсан смог съесть совсем немного; слишком перевозбудился и переволновался. Голова шла кругом.

Они вышли прогуляться в сады. За ночь и утро в их отдельном павильоне Хуайсан успел забыть, что они всего лишь в гостинице. Будто они не сделали остановку по дороге в Облачные Глубины, а приехали с визитом в Башню Золотого Карпа, так здесь всё было роскошно.

Некоторые узнавали брата и подходили выразить своё почтение. Хуайсана же явно никто не знал, но многие провожали взглядами. Невольно вспомнилось, как накануне Минцзюэ ревновал его к случайным девушкам в таверне.

— Давай вернёмся, — прошептал Хуайсан, когда они остановились у пруда. — Я устал.

— Как скажешь, — Минцзюэ поднёс его руку к губам и поцеловал. Рядом никого не было, но Хуайсан затрепетал от ужаса и предвкушения.

Пока их не было, сменили простыни. Да и в любом случае, у них было две кровати. Хуайсан опустился спиной на одну, согнул ноги в коленях. Парча и шёлк задрались, обнажая его почти по пояс — штаны Минцзюэ на него надевать не стал.

— Иди ко мне.

— А-Сан. — В голосе Минцзюэ слышались тоска и голод, те же, что пожирали изнутри самого Хуайсана. Минцзюэ сел между его разведённых коленей и погладил нежную кожу на внутренней стороне бедра. Толкнулся в него пальцами и быстро задвигал рукой, доводя до исступления. Хуайсан метался в своих роскошных одеждах, выгибался, насаживаясь сильнее, и просил ещё.

— Возьми меня, — простонал он, когда стало казаться, что даже четырёх пальцев, так мучивших его наслаждением, недостаточно — ведь так они соединяются неправильно, не до конца.

— Потом, А-Сан, — Минцзюэ прижался лбом к его лбу, заставив замереть за мгновение до разрядки. — Медленнее. Дыши, вот так. Успокойся.

Могло бы быть так, что его смелый брат боялся?

Хуайсан поднял дрожащую руку и погладил его по щеке; они поменялись местами, теперь он утешал Минцзюэ, надо же. Тот положил голову ему на грудь. Какое-то время они лежали, а потом Минцзюэ вновь начал двигать рукой, но медленно, будто задумчиво, оставляя Хуайсана на краю пропасти. Когда он наконец упал в неё, простонав имя брата, Минцзюэ поднялся, развязал штаны и сомкнул пальцы на члене. Стоя над Хуайсаном, он ласкал себя и излился, забрызгав семенем его лицо и драгоценные одежды.

Раздевал его Минцзюэ даже дольше, чем одевал — целовал каждый появляющийся участок кожи, и заставил кончить ещё два раза, прежде чем снял всё. Третий раз ему даже нечем было кончать: Хуайсан смотрел, как он, положив его ногу себе на плечо, водит пальцами по его лодыжке, подстраивая движения собственной руки под его ритм, и потом долго содрогался. Всё тело горело.

Привычно уже Минцзюэ отнёс его к источнику. Они просто сидели, наслаждаясь горячей водой, а потом просто легли спать — Хуайсан на груди Минцзюэ, так тесно, как только мог. Когда-нибудь он насытит чудовище внутри себя, а может раньше его уничтожит голод Минцзюэ; это было неважно.

***

Сон, короткий, лишённый видений, постоянно прерывался и только утомлял. Проснувшись в очередной раз, Хуайсан вздохнул, наслаждаясь близостью Минцзюэ. Ворочаясь, он скатился на бок, но его всё равно держали, прижимали ближе.

Хуайсан осторожно выпутался из рук и одеял и отошёл справить нужду и попить воды. Накинув плащ, вышел на веранду и умыл лицо теплой водой. Посидел, слушая предрассветную тишину; небо уже светлело, но россыпь звёзд ещё можно быть различить.

Умиротворение природы вокруг захватило его и успокоило разум, пребывавший в горячке из-за последних дней. Над забором вспорхнула маленькая птица, названия которой Хуайсан не знал, но вдруг отчаянно ей позавидовал. Такая кроха свободна делать, что хочет — улететь или остаться. И она знала направление своего полёта сердцем.

Своё Хуайсан тоже знал, но у него не было свободы ступать по нему.

Он вернулся обратно. Вставая, он откинул одеяло и не стал укрывать Минцзюэ, и сейчас замер у кровати, разглядывая тело брата. Он был могучим воином, больше практиковал боевые искусства, а не духовные. Рядом с ним только их отец мог сравниться в мощи, а куда уж Хуайсану с его тонкими руками и узкими плечами.

Взгляд Хуайсана скользил от лица, сейчас такого расслабленного, к шее и плечам. На левом предплечье давняя охота оставила шрам. Минцзюэ, полный юношеской самоуверенности, вышел один на один с диким кабаном, и тот клыками вспорол ему руку. Маленького Хуайсана жутко испугала увиденная тогда картина: безжизненный и залитый кровью Минцзюэ на носилках. Тогда Хуайсан рыдал почти весь день, пока не выбился из сил и нянька не влила в него вина с сонными травами.

Или вот ниже, под рёбрами, опасный след, который у иного воина мог отнять жизнь. Его Минцзюэ получил, закрыв собой Хуайсана на его первой ночной охоте. Воспоминания об этом горчили.

Взгляд опустился ниже. Даже во сне Минцзюэ не отпускало возбуждение — увеличившийся член поднимался над бёдрами. Хуайсан дал плащу медленно упасть на пол и опустился рядом, чтобы посмотреть ближе. Возможно ли, что брату снился он? Губы закололо, и собственный член Хуайсана потяжелел. Вспомнил, как вчера проснулся с руками Минцзюэ в теле, и задрожал от предвкушения.

Он перекинул волосы через плечо и, придерживая их одной рукой, наклонился, легко коснувшись губами головки. Кожа был такой нежной и гладкой, что Хуайсан не удержался, лизнул — вкус горчил, как воспоминания, но эта горечь была приятной и желанной.

Постепенно он опускался, не сводя взгляда с лица Минцзюэ, ловил каждое подрагивание ресниц, боясь, что брат может вновь оттолкнуть. Ему нравилось чувствовать его плоть во рту, просто держать её так. Взяв в рот сколько мог — едва ли половину, — Хуайсан замер, осторожно сглотнув лишнюю слюну. Он ничего не делал, но член под губами увеличивался и твердел, и вместе с этим росло возбуждение Хуайсана.

Подумалось, сколько он сможет так просидеть. Проснётся ли Минцзюэ раньше? Хуайсан попробовал было опустить голову ещё ниже, но не смог, горло сжалось, и выступили слёзы. Он на мгновение выпустил член изо рта, чтобы устроиться поудобнее — лёг между ног брата и снова сомкнул губы.

Сколько он провёл так времени, Хуайсан не знал. Иногда он пытался двигать головой, надеясь, что сквозь сон Минцзюэ получает такое же удовольствие, как вчера сам Хуайсан. Иногда он пугался, думая, что слишком плох и лучше просто ждать, пока брат не проснётся и не направит его.

— Что ты делаешь? — после сна голос у Минцзюэ казался особенно низким и хриплым. Он положил ладонь на щёку Хуайсана. Тот чуть качнул головой, отказываясь отстраняться. Ещё раз попробовал взять глубже, но опять подавился, и тогда Минцзюэ всё-таки оттолкнул его. — Иди ко мне.

Хуайсана уложили выше. Рука почти привычно легла на ягодицы, нежно поглаживая.

— Ты выглядишь слишком развратно, — пробормотал Минцзюэ, трогая опухшие губы.

— Прости меня, — Хуайсан зажмурился.

— Глупый, — Минцзюэ поцеловал его в лоб. Его пальцы скользнули в рот Хуайсану. — Оближи, — попросил он.

Сердце застучало быстрее; Хуайсан послушно лизал, пока брат не отнял руку. После Минцзюэ сел, прижимая его к себе одной рукой. Пересадил спиной к груди и вновь лёг, а потом подтянул к себе за бёдра, усаживая на грудь. То, с какой лёгкостью он управлял его телом, заставляло Хуайсана задыхаться от нетерпения.

Рука легла на поясницу, надавив, и он опустился. Член покачивался перед его лицом.

— Руками или ртом, как тебе хочется, — мягко сказал Минцзюэ. Сам он развёл ягодицы Хуайсана и поцеловал проход, пощекотал его языком. Хуайсан вскрикнул, не в силах пошевелиться, только беспорядочно скользил губами по бедру Минцзюэ, глуша стоны. Потом внутри оказались пальцы, а рука сжала член, но двигать ими Минцзюэ не стал, как и Хуайсан до этого. — Ну же, — подразнивая, он чуть прикусил ягодицу Хуайсана, а потом зализал укус.

На этот раз Хуайсан ласкал его и руками, и губами — не брал в рот, но целовал и облизывал, посасывал точно засахаренные сладости, а Минцзюэ иногда шевелил в нём пальцами, но не более. Когда на лицо брызнуло тёплое семя, Хуайсан слизал всё, что мог. Его вновь потянули, а потом уже Минцзюэ взял его член в рот, и Хуайсан зажал себе рот руками, чтобы не закричать. Он кончил в тот же момент, почти сойдя с ума от влажного жара и языка, толкнувшегося в щель.

Он безвольно скатился рядом на матрас, положив голову на бедро Минцзюэ. Тот игрался с его волосами.

— Ты самое драгоценное, что у меня есть, — прошептал вдруг брат.

Ты — всё, что у меня есть, подумал в ответ Хуайсан. Он не стал произносить этого вслух, зная, что, озвученная, эта правда испугает их обоих.

После они любовались рассветным небом в объятиях друг друга, нежась в тёплой воде и наслаждаясь медленными ласками — больше продлённая близость, чем действительный способ выплеснуть напряжение.

Вдруг раздался звук открываемых дверей и торопливые шаги. Хуайсан испуганно выскользнул из рук Минцзюэ, отстраняясь на приличное расстояние.

На веранде показался слуга и тут же упал на колени, распластавшись в поклоне. Было видно, что он в ужасе — ещё бы, Минцзюэ выглядел так, словно готов убить голыми руками.

— Нижайший просит прощения, — залепетал слуга. — Но Цзэу-цзюн прибыл из Облачных Глубин и просит о срочной встрече.

Минцзюэ вышел из воды, не стыдясь своей наготы, и прошёл мимо слуги. Хуайсан думал, что никогда в жизни этот маленький человек не сможет рассказать, каково ему было в эти краткие мгновения.

Хуайсан думал, брат оставит его и поспешит на встречу, но тот вышел, чуть нахмурившись. Одежды Хуайсана были перекинуты через его руку.

— Поторопись, я не хочу заставлять Лань Хуаня ждать.

Так и сказал — Лань Хуань, по первому имени, и будто бы сделался сам Чифэнь-цзюнем. Но потом помог Хуайсану одеться — в чистые одежды клана Не, не в новые роскошные, ведь они были испачканы и выглядели слишком вызывающе — и причесал его. Целомудренно поцеловал в лоб, и они вышли.

Лань Сичэнь ждал в дальнем саду — в беседке на берегу пруда, усаженного лотосами. Перед ним стояли чашка, исходившая ароматным паром, но мраморная неподвижность подсказывала, что он её не касался.

— Приветствую, — Лань Сичэнь поднялся и поклонился, наполнившись жизнью.

Хуайсан прежде не видел его близко, и теперь рассматривал украдкой: лицо, красивое и чистое, точно гладь горного озера, и улыбка такая добрая, но при этом искренняя. Не все умеют так улыбаться.

Они сели вокруг стола.

— Прошу прощения, что нарушил ваш отдых. — Значит, он знал, что они задержатся тут! Хуайсан невольно покраснел, потупив взгляд. — Но пришло сообщение от твоего отца. Он просит вернуться в Цинхэ Не, как только ты передашь нам брата.

Хуайсан вздрогнул и посмотрел на Минцзюэ, но тот поднял руку, пресекая вопросы.

— Что ещё?

— Твой отец пишет, что вскоре орден Цинхэ Не посетит лично Вэнь Жохань, и просит тебя быть рядом и наготове.

— Что значит, передашь меня? — не выдержал Хуайсан. Он даже не пытался скрыть обиду в голосе. Так вся эта ласка, вся эта смелость, потому что Минцзюэ хочет бросить его, оставить в Облачных Глубинах — много раньше, чем обещал.

— Потом, — отрезал Минцзюэ. — Я отправлюсь немедленно.

Хуайсан вскочил и топнул ногой, как в детстве — это всегда работало, брат брал его на руки и утешал, а сейчас смотрел точно на капризное, неразумное дитя.

— Возьми меня с собой. Я не попрощался с отцом, как должно, а потом поеду в Облачные Глубины, — Хуайсан уцепился за соломинку.

Я не попрощался с тобой, потому что в мире не хватит слов, чтобы утешить боль в сердце от такого предательства и разлуки.

— Минцзюэ, — Лань Сичэнь коснулся плеча брата. — Полно, неужели ты и правда не рассказал? Это жестоко.

— Мы разберёмся сами, — брат встал, и его тень заглушила добрую улыбку Лань Сичэня. — Пойдём, нужно собрать вещи.

Он шёл так быстро, что Хуайсану то и дело приходилось бежать. Он неуверенно оглянулся назад, но беседка уже скрылась за кустами.

В павильоне было темно и тихо. Минцзюэ дождался, пока Хуайсан войдёт и захлопнул двери с такой силой, что чуть не сорвал их. Потом вдруг сгрёб Хуайсана в объятия, сжав так, что ещё чуть-чуть — и сломает рёбра.

— Прости меня. Я не хотел, я думал, есть время.

Он всё извинялся и извинялся, а потом заплакал, и это разбило Хуайсану сердце.

Брат никогда не плакал.

Подняв дрожащую руку, Хуайсан утёр его слёзы.

— Позволь мне вернуться. Потом я уеду, честно, когда скажешь, но не вот так, — с мольбой в голосе попросил он.

Минцзюэ поцеловал его ладонь.

— Если бы я мог, то увёз тебя туда, где никто нас не потревожил бы.

— Тогда это был бы не ты, — мягко возразил Хуайсан, чувствуя, что эта злая правда состарила его на несколько лет. Он хотел этого — быть только вдвоём на краю мира, кто же не захочет? Но это глупая мечта, и Хуайсан знал это, поэтому без сожаления её отпустил. — Ты слишком честный и храбрый. Ты не смог бы оставить наших людей. Ты хочешь защищать их и восстановить справедливость. Это делает тебя тобой. Я люблю тебя таким и не смогу жить, если украду это у тебя.

Опустив руки ниже, Минцзюэ поднял его в воздух и поцеловал — тоска сочеталась с жадностью, будто он прощался уже сейчас. Они целовались так долго, что у Хуайсана занемели губы, язык, а в грудь разрывало желанием сделать вдох.

— Позволь мне поехать с тобой, — повторил он, когда они отстранились.

— Хорошо, — Минцзюэ опустил его и переплёл их пальцы.

Домой они вернулись на мече, и брат держал Хуайсана всю дорогу гораздо теснее, чем того требовала безопасность.


III. Заалели листья клёнов

Белые с алыми знамёна реяли над лагерем, что орден Цишань Вэнь разбил у стен крепости.

— Сколько же их, — нахмурился Минцзюэ. Хуайсан чувствовал, как он напрягся и невольно прижал его к себе ещё ближе.

И впрямь для дружественного визита не слишком ли много людей взял с собой Вэнь Жохань?

— Иди в свои комнаты и жди, пока я не позову, — прежде чем расстаться велел Минцзюэ. К ним уже спешили послушники. — Никуда не ходи один.

— Господин! — Их обступили, и Хуайсан поспешил скрыться из толпы. Спускаясь по лестнице, он услышал: — Вэнь Жохань привёз с собой старшего сына и почти тридцать человек заклинателей… Слуги…

Хуайсан пошёл к себе длинным путём: через задний двор и кухню. Ловил на себе недоумённые взгляды. Выходит, все знали, что он должен уехать в Облачные Глубины. И как только отец и брат смогли это скрыть? Какое ребячество, право слово, и это ещё его постоянно обвиняли в детском поведении.

На кухне Хуайсан взял корзинку с паровыми булочками.

— Вечером будет большой пир, юный господин, — поделилась кухарка, провожая его.

— Вот как.

Хуайсан осмотрел суетившихся слуг. И правда, было куда оживлённее обычного. Несмотря на весь свой воинственный настрой, даже их отец не смел раньше времени повернуться спиной к Вэнь Жоханю, что за лицемерие.

Коротая время, Хуайсан перебирал свои вещи, думал, что мог бы взять с собой в Облачные Глубины. Книги? Любимый веер? Флейту? У него было так мало вещей, если подумать, вполне в духе монашеского ордена.

Забавно, ведь Хуайсану нравились красивые безделушки — просто когда пришёл срок, оказалось, что всё это ему абсолютно безразлично. Среди его вещей выделялись лишь те, что дарил Минцзюэ, остальное он мог выкинуть, разбить или раздать без сожаления.

Брат пришёл, когда сгущались вечерние сумерки.

— Мы скоро будем, — сказал он сопровождавшим его людям и захлопнул перед ними двери.

В несколько шагов он пересёк комнату; Хуайсан едва успел подняться, а брат уже стоял рядом. Взял его руку и поцеловал кончики пальцев.

Он снял с Хуайсана простое ученическое платье и помог облачиться в парадные одежды юного господина Не. Как странно, ещё два дня назад Минцзюэ одел его в драгоценности, парчу и шелка, превратив в драгоценную картину, и после они занялись любовью. А теперь Минцзюэ одевал его для высокого приёма, чтобы их отцу не было стыдно за своего младшего сына.

Хуайсан отогнал эти мысли; ни клан Цишань Вэнь, ни презрение отца не значили ничего, когда Минцзюэ так ласково его касался. И хотя в его прикосновениях не было ничего возбуждающего, но щёки Хуайсана горели.

Закончив с волосами, Минцзюэ поцеловал его в лоб. Наставлял, пока они шли в большой зал:

— Не говори, пока к тебе не обратятся. Ты должен будешь сидеть далеко от Вэнь Жоханя или Вэнь Сюя, но не глазей на них лишний раз. Я сказал отцу, что негоже оставлять тебя в Облачных Глубинах в такое время, не переживай насчёт этого.

Хуайсан и без того не собирался говорить, но послушно кивал и улыбался пустой улыбкой, которую придумал для отца. Она казалась вежливой и искренней, немного глупой. С такой улыбкой никто и не ждал ничего от него.

В зале для пиршеств пока были только заклинатели из их ордена. Хуайсан и Минцзюэ заняли свои места подле отца. Это словно был знак — следом в зал вошли люди из Цишань Вэнь.

Вэнь Жохань, человек с красивым холодным лицом, занял место по левую руку от отца. Его сын, про которого говорили, что он единственный достойный соперник Минцзюэ, Хуайсану не понравился совсем — в нём не было того величия, что нёс в себе его отец, а лишь высокомерие. Вэнь Сюй смотрел на всех вокруг сверху вниз и так недовольно, будто ему было неприятно находится с ними всеми в одном зале.

Пиршество затянулось за полночь. К счастью, на Хуайсана никто не обращал внимания. Он уже совсем засыпал, когда отец объявил о завтрашней ночной охоте и предложил расходиться, дабы набраться сил.

Минцзюэ проводил Хуайсана обратно в комнаты — точно боялся, что того подкараулят где-нибудь Вэни.

— Тебе нужно отдохнуть. Ты привёз нас сюда и выпил много вина за ужином, — Хуайсан потянулся расстегнуть застёжку плаща, но Минцзюэ остановил его, потянулся сам.

Кажется, одевание и раздевание сделалось у них ритуалом.

Отбросив плащ, Минцзюэ подвёл Хуайсана к зеркалу, обнял со спины.

— Не езжай завтра на охоту, — попросил брат. После медленно развязал пояс, потянул верхние одежды с плеч.

— С удовольствием.

Хуайсан смотрел в отражении, как из-под одежды показывается его кожа, расцвеченная следами, что оставил на нём Минцзюэ. Вскоре он остался только в штанах и сапогах, и тогда Минцзюэ вновь встал перед ним на колени и помог разуться. Взял Хуайсана за руку и сел, прижав к себе.

— Я сделаю всё, что ты захочешь, чтобы ты простил меня.

— Я не злюсь, — прошептал Хуайсан и положил голову ему на плечо.

— Пока Вэни здесь, обещаешь делать всё, что я прошу? — Минцзюэ так тревожился из-за этого — не похоже на него, но это беспокойство грело сердце.

— Я буду делать всё, что ты говоришь, даже когда они уедут.

Они посидели так ещё немного, а после Минцзюэ перенёс Хуайсана в постель и ушёл. Оказалось, что за те жалкие несколько дней, что они провели вместе, Хуайсан привык к постоянному присутствию брата рядом, и одиночество неожиданно напугало его. Он долго плакал и довел себя до головной боли, а потом ворочался, пока с улицы не донёсся звук горна, собиравшего людей на охоту.

Только когда все звуки стихли, Хуайсан ненадолго забылся сном, но кошмар, которого он не смог вспомнить, стоило ему открыть глаза, только усилил головную боль.

Потом в комнату ворвалась старая нянька со стеклянными глазами:

— Господина ранили на охоте.

Сердце остановилось; Хуайсан вспомнил все разы, когда Минцзюэ был ранен, но ради такого нянька бы не стала…

Заметив его шок, она поправилась:

— Вашего отца, молодой господин. Он в очень тяжёлом состоянии. Возможно… — её губы задрожали, и нянька закрыла лицо руками.

Только сейчас Хуайсан подумал, как она стара. Поговаривали, что когда-то она была заклинательницей — больше занималась целительством, но после смерти мужа оставила этот путь и сделалась няней их отца. Когда же он вырос и завёл своих детей — и их няней тоже. Наверное, она единственная из живых в замке, кто действительно любила отца.

— Я должен его увидеть.

Хуайсан говорил про отца, но думал про Минцзюэ. Хочу его увидеть, знать, что он жив, что с ним всё в порядке.

Но право же, как смешно — не так давно он в шутку бросил, что Минцзюэ нужно стать главой ордена поскорее. Точно у Хуайсана была власть решать, кому жить, а кому умирать. Ах, если бы.

Он быстро оделся и поспешил к покоям отца, как почтительный встревоженный сын, но его не пустили. Вышел Минцзюэ и шевельнул губами: “Потом”.

— Пришлите за мной, когда он очнётся, — велел он вслух.

Брат привёл Хуайсана в зимний сад, сейчас пустой. Они сели на скамейку под раскидистым клёном.

— Пока он без сознания. Тебе не стоит этого видеть, — произнёс Минцзюэ. Лицо его посерело; наверное, он отдавал отцу свою ци. — Всё так сложно, А-Сан, почему именно сейчас.

Видеть Минцзюэ таким растерянным и не иметь власти утешить его — это было жестоко. Хуайсан осторожно взял его за руку и переплёл их пальцы; простой невинный жест, ведь брат может взять брата за руку?

— Всё будет хорошо, — прошептал Хуайсан, зная, что ни Минцзюэ, ни он сам в это не верят.



***



Может, не будь в отце столько ярости и обиды, он прожил бы дольше, но вместе с раной они прикончили его всего за полгода. Его затянувшаяся агония отравляла замок, не давая нормально дышать.

В Цинхэ Не собирались люди с пламенными сердцами, и в замке редко бывало тихо, но осень и зима прошли в пугающей тишине. Серость камня переходила на лица людей.

О поездке в Облачные Глубины на время забыли. Хуайсан навещал отца, читал ему и играл, впервые заслужив если не родительское тепло, то улыбку, пусть и вытолкнутую отчаянием.

Некоторые пытались наживаться на их трагедии. Одних вешали на деревьях на пути к замку, других — оставляли на кольях, как назидание.

Признавать скорую смерть отец отказывался. Да и кто бы такое принял? Он был ещё молод и силён, но его ядро разрушалось изнутри. К концу зимы трещины перешли на кожу, изрезав её чёрными линиями.

Смотреть на него такого, слабого и искорёженного, было неприятно, но Хуайсан всё равно приходил каждое утро и оставался до вечера. Не чувствовал горя, но всё равно иногда рыдал в руках Минцзюэ, уставая от тоски и безысходности.

В брате что-то будто надломилось. Он никому не рассказывал, что было на злосчастной охоте, даже Хуайсану. Особенно ему — не хотел беспокоить, тем самым только сильнее пугая. Их близость свелась к простым объятиях и редким поцелуям. Но они стали проводить больше времени вместе. Даже смешно.

— Думаю, недолго осталось, — однажды вечером позвал их главный целитель. — Возможно, пара дней. Его ядро почти разрушено.

Шёл четвёртый день весны, когда отца не стало — даже в смерти его лицо было яростным, полным отрицания. Он не сдавался до последнего вздоха, и Хуайсан, пускай и не любил отца, как никогда восхищался силой его воли.

Хуайсан стал первым, кто поклонился Минцзюэ, приветствуя его новым главой ордена. Опустился на колени и коснулся лбом пола, а рядом поверх одеяла покоилась почерневшая рука.

Минцзюэ поднял его, смотря с той же яростью в глазах, с какой умирал их отец:

— Только не ты.

Тогда Хуайсан поцеловал его ладонь.

Мавзолей уже был готов; жуткая тайна, не покидающая стены замка, последняя обитель каждого из них. Хуже всего было то, что их отец не нуждался в этом. Его сабля была разбита, и, может, вся её злость и впиталась в тело отца, не дав ему выздороветь.

Как же много стыдных тайн в тот год появилось в гордом и честном ордене Цинхэ Не.

Скопившиеся в воздухе отчаяние и боль выплеснулись над их землями страшной грозой. Лило так, что потоки воды сбивали с ног. Удары молний уничтожили несколько пристроек и десятки деревьев.

— Холодно. — Хуайсан кутался в свой волчий плащ, но сырость пробиралась даже под него.

Он тенью прошёл за Минцзюэ в его покои и теперь зажигал свечи и лампы. Безликая комната смягчилась от тёплого жёлтого света.

— Подойди, — хрипло позвал Минцзюэ, и Хуайсан приблизился.

Брат развязал плащ, и тот тяжело упал, укутав его ноги подобно тому, как лиса оборачивает тело хвостом. Хуайсан задрожал, оставшись в белом траурном одеянии, а потом заплакал. Неискреннее горе и накопленные с годами обиды выходили из него, делая тело лёгким.

Когда он успокоился, Минцзюэ привлёк его к себе, тут же согрев своим теплом.

За стенами надрывался ветер, круша всё, что мог, но здесь, в руках Минцзюэ, ничто не могло добраться до Хуайсана.

Потом они погрели немного вина и выпили. Так странно, подумал Хуайсан, грея ладони о чарку, их отец умер. Он никак не мог осознать эту мысль — а может, давно принял смерть, и теперь не понимал, почему только сейчас и все остальные её признали.

От вина Минцзюэ немного отошёл; ожил. Он потянул Хуайсана к себе, устроил между колен и обнял одной рукой. Теперь они пили из одной чарки: Минцзюэ делал глоток и целовал Хуайсана. Вино текло по подбородку, оставляя багровые пятна на белых одеждах.

В траурные одежды Хуайсан облачался сам и сам же их снял, нарушив привычный ритуал. Встал, показывая себя — замёрзшего и ждущего, без единого следа на белой коже. Буйство стихии на улице скрадывало все звуки, но Хуайсан слышал только тишину, которая заполнила его сердце страхом.

Но вот Минцзюэ пришёл в движение — поцеловал выступающую тазовую косточку, погладил бедро. Его дыхание потекло по коже, отгоняя холод. Горячий рот накрыл член, и крик Хуайсана потерялся в раскате грома. От агрессивной ласки колени подкашивались, и он уцепился за плечи Минцзюэ, чтобы не упасть.

Когда Хуайсан уже был близок, Минцзюэ выпустил его член изо рта. Плавным движением поднялся, поднимая Хуайсана в воздух — тот машинально обвил руками его шею, — и понёс к кровати, удерживая за ягодицы.

Уложив его на покрывала, Минцзюэ разделся сам и замер. Они рассматривали друга словно впервые, и одно заставляло дрожать от предвкушения. Хуайсан не выдержал первым, сел и потянулся к Минцзюэ, но тот мягко остановил его, сжав плечо. Сел рядом на пятки, широко раздвинув колени — член, ещё не до конца твёрдый, лежал на бедре, и Хуайсан завороженно наклонился, поцеловал головку и обхватил губами горячую плоть. Минцзюэ зарылся пальцами в его волосы, легко подталкивая вперёд. Хуайсан попробовал повторить то, как ласкал его сам Минцзюэ, млея от ощущения того, как твердеет член во рту. Застонал, когда Минцзюэ толкнулся в него сразу двумя пальцами и задвигал рукой, не давая времени привыкнуть, и вскоре добавил третий. Хуайсан замер и только стонал, задыхаясь от наслаждения, но не желая выпустить член изо рта. Он вскидывался на каждое движение и тёрся бёдрами о покрывало, ища облегчения. Стоило Минцзюэ добавить четвёртый палец, и ощущение заполненности стало невыносимым. Хуайсан обмяк, плавая в тумане удовольствия.

Минцзюэ мягко переложил его голову себе на бедро, не прекращая двигать рукой внутри. Хуайсана переполняла благодарность — странное, почти неуместное сейчас чувство, но иначе он не мог это описать. Расслабленный и слишком чувствительный, он не переставал стонать, дрожа от того, как раскрывалось его тело. Когда Минцзюэ убрал руку, Хуайсан протестующе замотал головой, смаргивая слёзы.

— Хочу видеть тебя, — Минцзюэ утёр его слёзы, — но может быть больно.

Сил говорить не было, и Хуайсан только кивнул. Боль в руках брата превращалась в пытку удовольствием.

Минцзюэ уложил его на спину и подложил под бёдра подушку. Развёл ноги Хуайсана шире и уложил коленями себе на бёдра, потом погладил тонкую кожу на внутренней стороне, коснулся раскрытого прохода. Из-под полуопущенных ресниц Хуайсан жадно следил, как Минцзюэ сжимает свой член и направляет вниз, в него, одновременно подтягивая Хуайсана ещё ближе.

Он вошёл одним движением до конца, и Хуайсану показалось, что даже гром не смог заглушить его крик. Боль пульсировала в теле вместе с радостью; он чувствовал себя даже не полным — целым. Минцзюэ не двигался, только гладил его живот — там, где под кожей угадывались очертания его члена. От этой простой ласки Хуайсана затрясло, и Минцзюэ наклонился к нему — член вошёл ещё глубже, хотя казалось, больше уже некуда. Поцелуй поймал зарождающийся крик, превратив его в стон. Брат легко целовал его лицо, плечи и шею. Рука с живота поднялась выше, ущипнула сосок. Вторая поглаживала член. Эти едва ощутимые прикосновения успокаивали, заменяли всё неприятное сладкой истомой, и постепенно Хуайсан привыкал к ощущению чудовищной заполненности.

Когда Минцзюэ наконец начал двигаться, Хуайсан закричал опять, не зная, как ещё справится с захлестнувшими его эмоциями. Он чувствовал себя беспомощным перед силой, которой был брат — такой, с которой не могла сравниться даже гроза, поглотившая мир за стенами. Хватило всего нескольких толчков, чтобы Хуайсан выплеснулся себе на живот.

Как и до этого, Минцзюэ не остановился, и Хуайсан, ещё не пришедший в себя после разрядки, теперь ощущал его толчки особенно сильно. Даже стонать сил не осталось — он лишь открывал рот в беззвучном крике каждый раз, когда Минцзюэ задевал то место внутри, от которого по телу Хуайсана волнами, ломая его, расходилось удовольствие. Весь мир словно поблек, забылся, оставив их наедине.

Вдруг Минцзюэ вышел из него, оставив пустым и растерянным. Хуайсан попытался найти голос, чтобы спросить, но Минцзюэ уже касался его — перевернул на живот, шепча что-то на ухо, погладил по затылку, поцеловал в плечо. Приподняв его бёдра, вошёл снова. Теперь он двигался быстро, вбиваясь в Хуайсана так, что тот ездил грудью по покрывалу. Колени разъезжались; собственное возбуждение сделалось уже мучительным. Потом Минцзюэ толкнулся в него особенно резко и замер, изливаясь внутри.

Какое-то время они оставались так. Хуайсан мелко дрожал и, кажется, плакал. Не разъединяясь, Минцзюэ лёг на бок и обнял его. Его пальцы играли с натёртыми сосками, трогали обмякший член. Его собственный по-прежнему оставался твёрдым, продлевая их близость, пока он наконец не закинул одну ногу Хуайсана себе на бедро, вновь раскрывая его, и вышел. Хуайсан посмотрел вниз, туда, где из раскрытого покрасневшего прохода вытекало семя. Хотел потрогать, но не смог поднять руку, и теснее прижался к брату.

— Нужно как следует вымыть тебя, — пробормотал Минцзюэ, целуя его за ухом.

— Потом, — пробормотал Хуайсан. Голос, тихий и хриплый, потерялся в очередном раскате грома.

Темнота забрала его, но там его по-прежнему удерживали горячие сильные руки, не давая потеряться.

Когда Хуайсан очнулся, гроза по-прежнему бушевала. Всё тело ныло, между ног неприятно саднило. Минцзюэ прижимал его к себе, а его твёрдый член упирался в бедро.

Сможет ли Хуайсан принять его снова так быстро? Представив это, Хуайсан сглотнул. Он по-прежнему чувствовал себя раскрытым. Наверное, если он совсем немного переменит положение…

— Как ты себя чувствуешь? — Минцзюэ сел рядом, отвёл волосы с лица Хуайсана.

— Хорошо, — шепнул тот. Ему правда было хорошо; воспоминания о том, как Минцзюэ брал его, переполняли, заставляя желать повторения.

— Не ври мне, — мягко укорил Минцзюэ.

Вместо ответа Хуайсан потянулся к нему, сжал член и направил себе в рот. Глядя на брата из-под ресниц, он опускал голову ниже, пока не взял почти половину — больше по-прежнему не выходило. Там, где не мог взять в рот, ласкал пальцами. Хуайсана завораживал этот процесс, но ещё больше — то, что Минцзюэ не двигался, позволяя ему делать всё, что вздумается. Только в последний момент надавил на плечо Хуайсана, заставляя выпустить член изо рта, и кончил ему на лицо, а потом провёл большим пальцем по губам, размазывая семя. Хуайсан потянулся вслед за его рукой, но Минцзюэ улыбнулся:

— Теперь — мыться.

Он встал, накинул халат и вышел распорядиться, чтобы никого не было в купальне. Закутав Хуайсана в простыню, отнёс туда на руках — не позволил идти самому, да и вряд ли бы Хуайсан смог преодолеть сейчас весь путь.

То, что Минцзюэ позволил им такую близость здесь, в замке, дарило робкую надежду.

В бассейне они устроились почти привычно: Хуайсан между ног Минцзюэ с его пальцами внутри. Только теперь его не растягивали, а мыли. В горячей воде Хуайсана вновь начало клонить в сон.

Он не помнил, как они вернулись в комнату, но когда он проснулся в следующий раз, гроза наконец-то стихла.

***

Возглавив Цинхэ Не, Минцзюэ с головой погрузился в дела. Он требовал, чтобы Хуайсан не забрасывал занятия — требовал Чифэнь-цзюн, глава ордена Не, а не сам Минцзюэ, и Хуайсан покорялся его воле, не желая тревожить брата лишний раз в тяжёлое время. Знал, что тот переживает смерть отца куда болезненнее, чем он сам.

Политика, прежде казавшаяся Хуайсану скучной, начала вызывать интерес. Он задавал вопросы, больше случайные, пытаясь понять, что и как.

Брат хотел держать его в золотой клетке, холить и лелеять, и иногда показывать с гордостью. Хуайсан не был против — комфортная жизнь нравилась ему больше ночной беготни по лесам Поднебесной. Ещё больше он жаждал стать для Минцзюэ такой же опорой, какой он был для него. Стать партнёром в совершенствовании Хуайсан вряд ли когда-то сможет — даже обучение в Облачных Глубинах, что по-прежнему висело над ним грозной тучей разлуки, вряд ли улучшит его навыки. Но ведь у Хуайсана были и другие таланты.

Отложив дешёвые книги, он взялся за трактаты о тактике и политике, и с удивлением обнаружил, что в иных любовных историях ничуть не хуже, но куда понятнее описываются способы плести интриги.

Но всё это Хуайсан делал лишь в те часы, что Минцзюэ носил маску Чифэнь-цзюня. Снимая её, он вновь становился тем братом, которого Хуайсан так любил. Он осмелел настолько, что пробирался в покои Минцзюэ по ночам, если брата не было в замке. Тоскуя без него каждую секунду, Хуайсан кутался в его одежды и ласкал себя, перебирая в памяти моменты их близости, и иногда засыпал прямо так, с рукой на члене, укрытый только краем халата.

На следующий день после того, как Минцзюэ впервые взял его, Хуайсан едва мог ходить и провёл день в постели, прижимаясь к брату. Тот велел слугам не беспокоить его; и верно, молодой господин потерял отца, нужно уважить его горе.

Но горе Минцзюэ забылось, едва Хуайсан, попытавшись встать, упал ему в руки, всё ещё переживая силу его желания. Тогда брат уложил его обратно и долгие часы нежно разминал мышцы, целовал всего и перебирал волосы. Когда Хуайсан, измученный медленной лаской, потянулся к его члену, желая снова ощутить его внутри, заполнить чудовищную пустоту, Минцзюэ уложил его на подушках и взял член Хуайсана в рот, а после, когда Хуайсан лежал ослабший после удовольствия, изо рта напоил вином с сонными травами.

После их первого раза Минцзюэ не часто брал Хуайсана до конца — чаще ласкал его руками или языком, или тёрся членом между бёдрами. Но постепенно Хуайсан привыкал принимать брата и уже не чувствовал прежней слабости — хотя ему нравилось эта слабость, нравилось чувствовать Минцзюэ даже тогда, когда они разъединялись. И всегда после соития брат становился невозможно нежным и не отпускал Хуайсана от себя долгие часы.

Минцзюэ вообще больше нравилось самому доставлять удовольствие, чем принимать его. Но когда Хуайсан тянулся к нему любопытными руками, направлял, показывая. То, как тело Минцзюэ отзывалось на эти робкие неуклюжие ласки, наполняло Хуайсана гордостью.

Иногда Минцзюэ приносил в свои покои свитки, что не успевал просмотреть днём, и тогда Хуайсан просил читать ему вслух. Он сворачивался между его ног и брал член в рот. Ему нравилось просто лежать так, привыкая к ощущению твёрдой плоти во рту; Хуайсан мечтал взять Минцзюэ в рот до конца. Брат перебирал его волосы одной рукой и гладил щёки, и его голос всегда оставался ровным. Только когда он заканчивал с документами, Хуайсан начинал сосать.

Они постоянно занимались любовью, а Хуайсану всё было мало, и казалось — Минцзюэ тоже, ведь он так неохотно отпускал его от себя. Месяцы между смертью отца и его днём рождения прошли как в тумане, будто один бесконечно долгий день.

— А-Сан, — в зале, переполненном членами клана, обращение показалось Хуайсану слишком дерзким и откровенным. Как признание. — Через пять дней ты отправишься на обучение в орден Гусу Лань. Мы и без того отложили отъезд, но больше тянуть нельзя. Всё уже устроено

— Как прикажет старший брат, — Хуайсан низко склонился, пряча слёзы.

Он знал, что этот день настанет, но, оказывается, убедил себя, что Минцзюэ оставит его подле себя — ведь каждый раз было так тяжело разомкнуть объятия.

Золото — мягкий металл, и клетка Хуайсана рассыпалась, оставив его совсем беззащитным.



***



Он взял с собой волчий плащ, книги и два веера. Смотрел, как грузят сундуки на повозку, и думал: как мало я оставлю после себя. Вещи отправляли заранее, чтобы к приезду Хуайсана уже всё было готово.

— Я сам отвезу тебя, — брат подошёл неслышно и положил руку ему на плечо. Он стоял совсем близко, высокий и надёжный. — Сегодня вечером.

Сердце сжалось.

— Как прикажет старший брат, — повторил он, зная, что это заденет Минцзюэ, но ничего не мог с собой поделать.

Щеки коснулась ладонь — лёгкая, едва заметная ласка.

— Мы отправимся на мече, так что оденься тепло.

И Минцзюэ ушёл.

Вечером они вновь встретились во дворе. Хуайсан стоял лезвие Бася, и ему казалось, что он уже никогда не вернётся. Что брат оставит его в Облачных Глубинах, а последние месяцы были прощальным подарком, сладким и жестоким.

Но потом Минцзюэ развернул его и обнял, держал всю дорогу — пока они не приземлились в уже знакомой гостинице.

В темноте павильона Хуайсан рыдал в руках брата, пока тот укачивал его. Минцзюэ тихо смеялся и гладил его по волосам.

— Неужели ты думал, что я так просто отошлю тебя, даже не попрощавшись? — Он целовал мокрые щёки, хотя Хуайсан и пытался отвернуть лицо. — Глупый.

Хуайсан и правда был глупым, раз поверил, будто брат откажется от него. Утомившись от рыданий, он уснул, прижавшись щекой к плечу Минцзюэ.

Просыпаться было хорошо — он лежал на груди брата, пока широкая ладонь медленно скользила по спине, оставляя горячий след, а вторая покоилась на ягодицах. Животом Хуайсан ощущал твёрдый член.

— Доброе утро, — Хуайсан обнял Минцзюэ за шею и поцеловал.

От поцелуев очень скоро стало жарко. Член Хуайсана налился кровью, и Минцзюэ перекатился, устраивая его под собой, обхватил оба члена и задвигал ладонью. Вскоре Хуайсан выгнулся, выплёскиваясь ему в руку и растёкся по простыням.

Влажные от масла и семени пальцы раздвинули его ягодицы и толкнулись внутрь. Хуайсану нравилось, когда Минцзюэ брал его сразу после оргазма: все чувства обострялись, сводя с ума, а тело, расслабленное после удовольствия, легко раскрывалось.

Минцзюэ готовил его совсем недолго, и вот уже закинул ноги Хуайсана к себе на плечо и направил член внутрь. Он двигался быстро и сильно, и совсем скоро Хуайсан ощутил внутри влажное тепло. Минцзюэ осторожно опустил его ноги на кровать, и склонился и жадно поцеловал, не давая восстановить дыхание.

Какое-то время они лежали, согретые первой близостью. Потом Минцзюэ перевернул Хуайсана на живот, поднял бёдра и снова вошёл — на этот раз он двигался медленно, и Хуайсан невольно начал подаваться навстречу его толчкам, насаживаясь сильнее. С криком он выплеснулся второй раз, судорожно сжимая член внутри. Минзцюэ замер и излился следом. Давая Хуайсану время прийти в себя, он поглаживал его поясницу и вышел, когда Хуайсан наконец расслабился. По бёдрам потекло семя.

Потом они устроились в источнике. Хуайсан ёрзал и хихикал от лёгких дразнящих прикосновений — Минцзюэ водил пальцами по рёбрам, тёр соски и губами прихватывал мочки ушей и тонкую кожу на шее. В Облачные Глубины Хуайсан прибудет, расцвеченный яркими красными и фиолетовыми пятнами.

Отдохнув, он развернулся в руках Минцзюэ и опустился на его член — хотел успеть так много, как только сможет. Минцзюэ поглаживал его между лопаток. Хуайсан поёрзал, чувствуя, как послушно его тело расслабляется, принимая член брата. Было хорошо сидеть вот так просто, совсем как в те разы, когда Минцзюэ читал ему.

— Отнеси меня обратно в постель, — попросил Хуайсан, обняв его за шею.

Ладони от лопаток опустились ниже. Поддерживая его за ягодицы, Минцзюэ осторожно поднялся, и Хуайсан скрестил ноги за его спиной. Всё его тело было напряженно, и мышцы ныли почти неприятно — и в то же время от мысли, как они выглядят со стороны, Хуайсана потряхивало от возбуждения. Он был будто распят, и от каждого шага Минцзюэ член внутри двигался, растягивая его ещё сильнее.

В павильоне Минцзюэ медленно встал на колени, по-прежнему удерживая Хуайсана на весу. Тот дрожал и постанывал ему в плечо, сжимаясь. Минцзюэ сжал ягодицы Хуайсана, насадил его глубже, и Хуайсан только слабо вскрикнул. Эта поза сделала его открытым как никогда раньше и беззащитным — он мог только цепляться за плечи брата, содрогаясь от боли и удовольствия. Также медленно Минцзюэ опустился на пятки. Его ладони скользнули выше, и Хуайсан наконец расцепил руки, отдавшись на милость брату. Тот уложил его спиной на кровать и задвигался. Хуайсан совсем потерялся в ощущениях. Прежде у них было время, а теперь — нет, и Минцзюэ словно обезумел в своей страсти. Задыхаясь и плача, Хуайсан только слабо обнимал его, думая, верно, о том же — через четыре дня они расстанутся кто знает, насколько.

Минцзюэ вдруг вышел из него, переместился выше, встав над Хуайсаном на колени, и потёрся головкой о его губы и, когда Хуайсан взял его в рот, кончил. С непривычки Хуайсан подавился, но Минцзюэ держал его голову, пока Хуайсан не проглотил всё, и только тогда отстранился; отвёл с его лица влажные волосы и поцеловал в лоб.

Минцзюэ лёг рядом и привлёк Хуайсана к себе, положил ладонь ему на бедро.

— Отдохни немного, А-Сан. — Минцзюэ накинул на них край простыни.

— Потом, — упрямо пробормотал Хуайсан и потянулся рукой к члену брата.

Даже излившись, Минцзюэ оставался твёрдым. Хуайсан трогал его, пока брат не задышал чаще, не подхватил его под ногу и не вошёл. Толчки болезненно отдавались во всём теле, и Хуайсан, снова плача, думал: как я буду жить без этого?

Раз за разом они сплетались в объятиях. Когда не оставалось сил принимать член Минцзюэ, Хуайсан брал его ртом. Брат укладывал его на себя и целовал бёдра, или же сам брал его в рот, повторяя ласки самого Хуайсана и усиливая их. Хуайсан плакал и стонал, одновременно измученный удовольствием и больной от него. Живот потяжелел от семени, между ног было мокро, а всё тело казалось хрупким и мягким в руках брата.

Эти четыре дня они мало спали и почти не ели. В очередной раз Хуайсан пришёл в себя на веранде. Минцзюэ обтирал его влажной губкой. Хуайсан чувствовал себя странно пустым и положил руку на живот — брат успел очистить его и там.

— Пора, А-Сан, — Минцзюэ помог ему сесть и поцеловал в лоб. — Тебе нужно отдохнуть, прежде чем предстать перед советом ордена Гусу Лань.

— Нет, — Хуайсан замотал головой. — Нет, нет, нет.

Минцзюэ дал ему выплакаться и умыл. Смазав Хуайсана целебной мазью, принёс обратно и уложил под одеяло.

Впервые они спали здесь порознь.



***



В Облачных Глубинах Хуайсану неожиданно понравилось, а невиданная прежде свобода быстро вскружила голову. Новые учителя были не строже предыдущих. Скромная библиотека Хуайсана, спрятанная на дне сундука, быстро разошлась по рукам, и он завёл себе новых — первых даже — друзей. Никто здесь не смотрел на него сверху вниз, кроме, пожалуй, Цзин Цзысюаня — но тот всех считал ниже себя.

В совершенствовании Хуайсан продвигался медленно, но делал большие успехи в каллиграфии и музыке. Даже Лань Цижэнь, суровый настолько, что Хуайсан его боялся, похвалил его работы.

В день приезда Хуайсана в небе был лишь тонкий серп луны; с тех пор она успела округлиться и вновь пойти на убыль — и только тогда Хуайсан получил письмо из дома.

Брат писал, что навестит его, и вложил послание для Цзэу-цзюня с просьбой отпустить Хуайсана на несколько дней. Прочитав письмо, Хуайсан нарушил сразу несколько правил, высеченных на скале: не бегать, не шуметь. Наверняка ублажать себя, глядя на резкие иероглифы, тоже было нельзя, но Хуайсан ничего не мог с собой поделать. Ему чудился запах рук Минцзюэ от бумаги. Скучая, он часто плакал по ночам, кутаясь в меховой плащ. Иногда ласкал себя, но не находил в этом успокоения, как когда-то дома, когда Минцзюэ отлучался на несколько дней.

Многие ученики сбежались посмотреть на знаменитого Чифэнь-цзюня. Хуайсан стоял в толпе, думая, что каждый должно быть слышит бешеный стук его сердца. Он смотрел на брата — высокий, с суровым лицом и широкими плечами, он походил на воина из легенд. Редко Хуайсан смотрел на брата чужими глазами, но теперь он видел то, что видели другие: глава ордена Цинхэ Не, прославленный воин. Хуайсан хотел его так, что возбуждение сделалось почти болезненным.

За обедом кто-то пошутил, что брат сломает Хуайсану ноги за плохие успехи в учёбе. Я не смогу ходить, подумал Хуайсан, но совсем по другой причине. Эта дерзкая мысль заставила кровь прилить к щекам.

После обеда Минцзюэ задержался на чай с Лань Цижэнем и Цзэу-цзюнем. За Хуайсаном он пришёл, когда раздался гонг к ужину.

Вместе они вышли за ворота; не говоря ни слова, Минцзюэ встал на меч и притянул в объятия Хуайсана.

Знакомый павильон освещало множество свечей. Хуайсан коснулся пальцами лепестков цветов в одной из ваз — вся комната была ими заставлена, и воздух заполнял сладкий аромат. Остановившись в центре комнаты, в самом ярком месте, Хуайсан развязал пояс. Медленно разделся, чувствуя, как Минцзюэ пожирает его глазами, а потом опустился спиной на кровать и раздвинул ноги. Пока брат раздевался, не сводя с него тёмного взгляда, водил ладонью по члену, давно твёрдому, и выплеснулся, стоило Минцзюэ сесть рядом и накрыть его ладонь своей.

Пока брат готовил его, Хуайсан держал его плоть во рту и ласкал языком, млея от восторга. Это длилось недолго; они оба едва ли могли терпеть. Минцзюэ уложил его обратно на спину, и Хуайсан сам подхватил себя под колени, раскрываясь. Боль от проникновения прогнали нежные прикосновения и поцелуи. Минцзюэ гладил его щёки и губами собирал слёзы, целовал шею и соски. Постепенно Хуайсан привык и расслабился, захныкал, прося больше.

Минцзюэ двигался плавно, выходил почти до конца, дразня, и потом сильно толкался обратно, заполняя его до упора. Хуайсан кончил ещё дважды, прежде чем его заполнило семя Минцзюэ — просто от радости близости.

В ту ночь брат был неутомим, брал его снова и снова в разных позах, пока Хуайсан весь не оказался покрыт потом и семенем, своим и чужим, внутри и снаружи. Он содрогался от удовольствия, которое волнами проходило по телу, даже когда изливаться было больше нечем, и он мог лишь стонать и выгибаться.

Сейчас между ними не было отчаяния последнего раза. Хуайсан купался в нежности и обожании, с которыми его касался Минцзюэ, и задыхался от любви, которая заполняла всё его тело.

Лишь к рассвету они, измотанные страстью, успокоились. Лёжа в руках Минцзюэ, Хуайсан сонно делился тем, что делал долгие дни разлуки, как скучал, и Минцзюэ говорил, что скучал тоже, повторял это снова и снова, прогоняя тоску из сердца Хуайсана.

Их отдых был коротким. Едва проснувшись, Хуайсан погладил возбуждённый член брата. Облизав его, опустился сверху и задвигал бёдрами, сам не веря своей смелости. Минцзюэ гладил его бёдра и член. Утолив первый голод, они быстро позавтракали и вернулись в постель. Теперь Минцзюэ усадил Хуайсана себе на грудь и ласкал его языком и пальцами, пока тот стонал вокруг его члена.

Когда сил не оставалось, они лежали, лениво трогая друг друга и обмениваясь долгими поцелуями.

Два дня закончились быстро, слишком быстро.

— Погоди, — сказал Минцзюэ, когда Хуайсан подобрал с пола свои одежды.

Из сундука он достал рубаху и штаны из тонкого шёлка, но даже такая лёгкая и дорогая ткань неприятно ощущалась на чувствительной коже. Хуайсан смыл с себя пот и семя, но пройдёт ещё много времени, прежде чем его тело забудет настойчивые ласки.

— Я не могу без тебя, — Хуайсан заплакал бы, но слёзы тоже закончились.

— Я буду навещать тебя так часто, как только смогу, А-Сан, — Минцзюэ поцеловал его в макушку.

Рука об руку они вышли во двор и взмыли в небо.

Минцзюэ оставил его у ворот, коротко хлопнул по плечу и вновь поднялся в воздух. К нему уже спешили друзья, радостно размахивая руками.

Хуайсан заставил себя прогнать печаль с лица и улыбнулся.


IV. Вьюгой нас укроет

Обычно ученичество в ордене Гусу Лань длилось год. Но шла уже вторая зима пребывания там Хуайсана, и его успехи в совершенствовании оставались весьма скромными. Ему всегда нравилось читать, да и библиотека ордена Гусу Лань была куда обширнее Цинхэ Не, но Хуайсану совсем не нравилось заучивать, и занудные уроки Лань Цижэня вызывали у него только зевоту.

Шептались о том, что возможно будет война. Когда в Облачные Глубины прибыли ученики из Юньмэн Цзян о войне заговорили, едва ли понижая голос. Но вместе с ними в Облачные Глубины прибыло и веселье; Хуайсан быстро подружился и с наследником Юньмэн Цзян, и с его названным братом.

За закрытыми дверями своих комнат они устраивали маленькие пиры, на которых “Улыбка Императора” лилась рекой. Как Вэй Ин раз за разом умудрялся проносить в Облачные Глубины сосуды с алкоголем, оставалось загадкой. Он нравился Хуайсану больше прочих учеников — не смеялся над ним, как многие, и даже помогал с учёбой. Пожалуй, среди всех учеников в Облачных Глубинах, он стал его самым близким другом.

Скромная библиотека на дне сундука Хуайсана почти разошлась по рукам и истрепалась, и тогда он сам взялся за кисть. Легко было изображать страсть, которую пережил сам. В рисунки выплёскивалась его тоска и желание близости. Иногда Хуайсан забывался, и из-под его кисти появлялись образы Минцзюэ и его самого. Такие рисунки Хуайсан сжигал, чтобы их никто не нашёл.

Брат старался навещать его каждую полную луну, но всё чаще его задерживали дела. Тогда он отправлял письма и даже иногда присылал небольшие шкатулки с подарками. Друзьям Хуайсан врал, что там внутри книги или просто безделушки, которыми Минцзюэ награждает его за редкие успехи в учёбе. Обычно там и правда бывали милые вещицы — новая “корона” для волос, вышитый пояс или лента для волос. Но однажды Минцзюэ прислал запертую шкатулку. В письме, помимо обещания скорой встречи, брат дразнил сюрпризом и велел в следующий раз взять подарок с собой.

Несколько недель спустя, когда они оказались в гостинице, Минцзюэ обнял Хуайсана со спины и вложил ключ ему в ладонь.

— От этой шкатулки и от тех, что будут, если тебе понравится, — прошептал он, чередуя слова с нежными поцелуями. Руки его уже распахивали одежды Хуайсана.

Как-то они добрались до постели и упали, смеясь. Часть одежды потерялась по пути, но ключ Хуайсан сжимал в руке, и даже сумел открыть шкатулку, хотя Минцзюэ делал всё, чтобы его отвлечь. Внутри, на подушке из тёмно-зелёного шёлка, лежали крупные бусы из тёмного нефрита со светлыми прожилками и то, что напоминало вырезанный из камня мужской член и кольцом у основания.

— Чтобы тебе было не так одиноко.

Скользкие пальцы Минцзюэ уже растягивали Хуйайсана и стесняться было глупо, но он всё равно залился краской, когда представил, что может использовать это… да ещё и в Облачных Глубинах.

— А это мы можем использовать сейчас, — Минцзюэ достал бусы и положил их на бедро Хуайсана. — Тебе идёт этот цвет.

Всего бусин было десять. Нить заканчивалась золотым колокольчиком, который мелодично позвякивал, стоило Хуайсану чуть пошевелиться. Он видел подобное в книгах, но даже в самых смелых фантазиях не мог предположить, что брат купит это для него.

— Я бы очень хотел, — тихо сказал Хуайсан. Он подобрал бусы и погрел их в ладонях.

— Если тебе не понравится, я прекращу.

Минцзюэ улыбнулся и опрокинул Хуайсана на покрывала. Долго целовал, прежде чем убрать руку и взять бусы.

Каждая бусина была не шире, чем фаланги пальца, поэтому после того, как брат подготовил его, принять их внутрь было легко. Тяжело оказалось справиться с нахлынувшими ощущениями — все вместе бусины не заполняли Хуайсана так, как член брата, но они двигались внутри неравномерно, непредсказуемо и давили на самое чувствительное место. Хуайсан никак не мог расслабиться и, пытаясь найти удобное положение, ёрзал и выгибался, отчего колокольчик между его ног беспрестанно звенел.

Минцзюэ лежал рядом на боку, лаская одним только взглядом — он всегда любил наблюдать, как Хуайсан изучает его подарки.

— Прекрасная музыка, — Минцзюэ погладил Хуайсана по щеке. Скользнул ладонью вниз груди и сжал член. Хуайсан охнул и вскинул бёдра, радуясь этой простой ласке. — Не останавливайся, — попросил Минцзюэ.

Он ещё пару раз провёл кулаком по его члену, а потом склонился и взял в рот.

Продержался Хуайсан недолго. Когда он пришёл в себя, то уже сам толкнул брата спиной на постель и, краснея от настойчивого звона, устроился между его ног. Удивительно даже, что он ещё мог смущаться… От привычной тяжести во рту стало спокойнее. Прочие ощущения забылись, пока Хуайсан старательно сосал — Минцзюэ требовалось куда больше времени, чем ему, и хотя обычно они наслаждались медленными ласками, сейчас нужно было успеть как можно больше.

Едва Хуайсан вобрал член брата до конца, тот снова толкнулся в него пальцами, двигая бусины внутри. Вздрогнув всем телом, Хуайсан застонал вокруг члена и от особенно резко движения пальцев внутри вновь излился. Пока он ласкал Минцзюэ ртом, тот забавлялся с бусинами — медленно вытягивал, дразня и открывая его сильнее, и отчего-то это Хуайсана изводило больше, чем принимать их, но потом Минцзюэ заталкивал их обратно, заставлял перекатываться внутри и вновь вытягивал.

Вдруг, не дав Хуайсану довести дело до конца, он отстранил его от себя и перевернул на спину, вытащил из него бусы и отбросил их в сторону. Звон затих, но уже через мгновение комната вновь наполнилась звуками. Минцзюэ вошёл в Хуайсана сразу до упора; тихие стоны и шёпот, вздохи и шорох одежды и покрывал, и наконец крик, когда Хуайсан кончил в третий раз за этот вечер.

После они использовали второй подарок Минцзюэ — это было совсем не то, но лучше, чем собственные пальцы Хуайсана.

С тех пор на почти каждую встречу Минцзюэ старался подготовить что-то новое или совершенно бесстыже присылал это в Облачные Глубины, если не мог приехать сам.

Наконец Минцзюэ принял решение забрать его из Облачных Глубин — и Хуайсан был так рад, что даже умудрился наконец сдать экзамен Лань Цижэню.

Несмотря на это из Облачных Глубин Хуайсан всё равно уезжал, не особо обременив себя знаниями, но зато в сундуках его скрывались иные сокровища: пробка из яшмы, которой Хуайсан мог подготовить себя, чтобы брат мог сразу брать его, и кольцо с драгоценными камнями, что не давало ему кончить без позволения, и ещё несколько искусственных членов — больше первого, но все они не могли сравниться с самим Минцзюэ.

В Цинхэ Не все только и говорили, что о войне, а на пиру, что Минцзюэ устроил в честь возвращения Хуайсана, зашла речь в том, что ему нужна сабля. Но Хуайсан даже не сформировал золотое ядро…

— Зачем мне сабля, если у меня есть ты, — капризно протянул он, стоило им остаться наедине.

— Ты должен уметь себя защитить, А-Сан. Даже ты должен понимать, что война неизбежна.

Война, война, война. Все говорили о войне как о чём-то уже случившемся, что нельзя изменить или предотвратить, и это злило Хуайсана больше всего. Не лучше бы было придумать, как избежать войны? Но ведь как иначе все эти гордые заклинатели покроют своё имя бессмертной славой…

Вскоре состоялось Собрание заклинателей в Безночном Городе. Минцзюэ поехал туда один, оставив Хуайсана в Нечистой Юдоли, и с ним отряд их лучших лучников. Хуайсана не привлекали боевые состязания, хотя и стрелял он куда лучше, чем владел мечом, но туда же должны были прибыть его друзья, и вот их он уже с радостью бы повидал. Но брат заявил, что неприлично брату главы Ордена прибыть на такое соревнование и не участвовать в нём…

С Собрания Минцзюэ вернулся мрачный и сразу же уехал вновь. Хуайсан же вернулся к своему обычному распорядку в замке: много спал, читал, иногда тренировался и тосковал. Когда ему вздумалось прогуляться до города, стража не выпустила его за ворота — оказалось, Минцзюэ запретил выпускать его из замка.

В день, когда Хуайсан заметил, что в дальнем дворе на давно высохшем сливовом дереве появились листья и даже бутоны, пришла весть из Безночного Города: Вэнь Жохань требовал прислать к ним учеников изо всех кланов, дабы обучить их достойно и взрастить новое поколение заклинателей.

Минцзюэ как раз вернулся в замок за несколько часов до этого. Когда он прочитал письмо, его лицо побелело от злости. Хуайсану подумалось, что ещё немного — и брат помчится к Безночный Город и вызовет Вэнь Жоханя на поединок.

Вместо этого он вдруг тихо сказал:

— Ты не поедешь.

Он повторял это потом ночью, сжимая Хуайсана в объятиях; ты не поедешь, я не отпущу тебя, я уберегу тебя.

В день, когда лучшие молодые заклинатели Цинхэ Не отправились к Безночному городу, сливовое дерево зацвело.

***

Хуайсан считался наследником своего брата до тех пор, пока у него не появятся свои дети. Поэтому он всё же отправился в Безночный Город и увёз с собой безымянную саблю, которую у него тут же отобрали; невелика потеря для того, кто даже не видел её без ножен.

Вэнь Чао заставлял зубрить дурацкие писания своих предков, и после тысяч правил Облачных Глубин это показалось Хуайсану ерундой. Куда сложнее он находил сдерживать смех каждый раз, когда Вэй Усянь высмеивал очередную глупость, что приходила в голову Вэнь Чао или его наложнице.

Вскоре после прибытия в Безночный Город Хуайсан узнал о сожжении Облачных Глубин, и наконец ненависть брата к ордену Цишань Вэнь нашла отклик и у него в душе. Он вспоминал горы и утренние туманы, чистые реки и щебетание птиц, и как они всегда умудрялись веселиться и шуметь, несмотря на строгие запреты. Он вспоминал, как иногда в свободные часы сидел у пруда и речки и расписывал бумажные веера, и как они с Минцзюэ гуляли под деревьями, когда брат приезжал его навестить.

Сюда он не писал ему писем, и никому не писали.

Когда Вэнь Чао погнал их, без оружия, загонять для него чудовище, Хуайсан жутко перепугался. Он не был воином и не стеснялся это признавать, хотя и происходил из ордена Цинхэ Не. Они чудом спаслись благодаря Вэй Усяню, Лань Ванцзы и Цзян Чэну — плавал Хуайсан, если честно, неважно. Прошло ещё несколько дней напряжённого ожидания, и вести о произошедшем разлетелись по всей Поднебесной.

Главы орденов забирали своих детей; забрал Хуайсана и брат — причины все изобретали разные, Минцзюэ же ничего не сказал и потребовал вернуть ему брата немедленно. Безымянная сабля осталась в Цишань Вэнь.

Обратно в Нечистую Юдоль они ехали верхом, но это вовсе не походило на давнее путешествие в Облачные Глубины — хотя бы потому что, что их сопровождал отряд лучших воинов Цинхэ Не.

— Я не должен был отпускать тебя туда, — сказал Минцзюэ, когда они наконец остались наедине после возвращения в замок.

От долгой дороги Хуайсан устал, но беспокойные мысли не отпускали его. Никогда прежде ему не было так страшно, но только сейчас, когда он был дома, Хуайсан внезапно понял, что мог умереть там, в пещере, или кто-то из тех, с кем он был близок. Только сейчас ему по-настоящему стало страшно, и он понял, что плачет.

— Теперь ты в безопасности, — Минцзюэ привлёк его к себе и обнял.

Он держал его в руках, как когда-то в детстве, пока Хуайсан не выплакался и не заснул.

Пришла весть, что Вэй Усянь и Лань Ванцзы спаслись из пещеры.

— А что с Облачными Глубинами? — спросил тогда Хуайсан.

Он сидел, облокотившись на рабочий стол Минцзюэ, и перекатывал по столу яблоко из стороны в сторону, чтобы занять чем-то руки. Все эти дни его не отпускала тревога. В замке готовились к войне, говорили о войне и ни о чём больше. Заклинатели из Цишань Вэнь навсегда превратились в псов.

— Дома можно отстроить вновь. — Минцзюэ не поднял взгляда от донесения, которое просматривал. — Книги переписать, но людей не вернёшь. Но можно вернуть обиду и добавить многократно.

— Есть ли вести от Цзэу-цзюня?

Минцзюэ сжал губы и молча качнул головой. Он тревожился за своего друга не меньше, чем Хуайсан переживал за своих. Лань Сичэнь пропал после пожара, его отец погиб, его брата забрали в орден, уничтоживший его дом.

Хуайсан не мог даже представить, что чувствовал бы на месте Лань Сичэня. Тот всегда казался таким добрым и спокойным, не в пример своему строгому немногословному брату. Но он был таким же сильным, как Минцзюэ, все это говорили. Только сохранит ли он свою добрую улыбку?

— Что будет, когда начнётся война? — спросил Хуайсан.

Минцзюэ отложил донесение и посмотрел на него долго и печально. Он выглядел усталым и будто бы стал выглядеть старше.

— Это не твоя забота, А-Сан.

— Это моя забота, если ты собираешься на войну. — Хуайсан поднялся, обогнул стол и сел рядом с братом, взял его за руку. — Я хочу помочь тебе, чем могу.

— Будь в безопасности, — Минцзюэ приподнял его голову на подбородок и поцеловал в лоб. — Это сохранит мои мысли и сердце в мире, даже если всё вокруг будет в огне.

За нежными объятиями война оказалась забыта, пускай и ненадолго.

Но ещё через несколько дней в Нечистую Юдоль дошли вести о резне в Пристани Лотоса. Главу Юньмэн Цзян и его жену убили, их дочь спаслась у родственников, а Цзян Чэн и Вэй Усянь пропали. Орден Цишань Вэнь объявил награду за их головы.

Минцзюэ был в такой ярости, что Хуайсан испугался, что у него начнётся искажение ци. Чудом он смог его успокоить, а после долгие ночные часы позволял сжигающей брата ненависти переплавляться в страсть и выплёскиваться на него. Они не сомкнули глаз до рассвета, и, собираясь утром на совещание со старейшинами Цинхэ Не, Минцхзюэ не переставал извиняться за свою грубость и несдержанность. Хуайсан отпустил его с лёгкой улыбкой; сохрани моё сердце, попросил его брат, и он намеревался выполнить эту просьбу.

Хуайсан стал чаще ходить тренироваться, отдавая предпочтение стрельбе, а не упражнениям с мечом. Теперь его дни были наполнены рутиной и тревогой. Иногда он приходил на совещания и слушал доклады разведчиков, которых Минцзюэ расслылал для сбора информации и поисков Лань Сичэня.

В день сожжения Пристани Лотоса стояла полная луна. С тех корона успела сменится месяцем, а потом округлиться вновь, и тогда в ворота замка постучал Лань Сичэнь. Он мало походил на того себя, каким помнил его Хуайсан — в простых чёрных одеждах, с запавшими щеками и убранными волосами. Только некогда белая лента, их державшая, выдавала в нём нового главу ордена Гусу Лань.

Хуайсан видел, как сразу унялась тревога в сердце брата.

Лань Сичэнь попросил о помощи, и позже Хуайсан думал, что война началась в этот самый момент. Не когда Цишань Вэнь начали захватывать мелкие ордена и жечь Великие, но когда Не Минцзюэ сказал, что они помогут Гусу Лань и Юньмэн Цзян.

Они отбыли в Облачные Глубины — то, что от них осталось; Хуайсан поехал тоже.

Дальше всё вышло очень красиво. Цзян Чэн — теперь уже Цзян Ваньинь — ждал там, и его слова и жажда мести зажгли пламя, которое вскоре охватило всю Поднебесную.

Хуайсану казалось, что вместе с ней горят и дни его беззаботного детства и юности, превращая его в кого-то, кем он ещё не был готов стать. Их всех.

Не в силах больше выносить крики и чужую ненависть, Хуайсан выскользнул наружу и начал бесцельно бродить, осматриваясь. Многое было утрачено безвозвратно, но часть построек уцелела. Ручьи по-прежнему текли, а птицы щебетали. Облачные Глубины впервые наполнились множеством звуков и криками, которые всем прощали.

— Ты останешься здесь, А-Сан. — Брат нашёл его под деревом, недалеко от дома, где когда-то жил Хуайсан. От самого дома осталась лишь стена и обгоревшие обломки. — В замке слишком опасно, и я не могу взять тебя с собой.

— Я понимаю, — тихо ответил Хуайсан. — Я совсем бесполезный, да?

— Нет, — Минцзюэ взял его руки в свои и поцеловал. — Ты самое драгоценное, что у меня есть. Ты должен быть там, где безопаснее всего.

Дома сгорели, но стены, окружавшие Облачные Глубины, устояли. Да и кто вернётся сюда, в место, где ничего не осталось, кроме нескольких стариков?

Они расстались через несколько дней. Хуайсан вышел провожать — и брата, и Цзян Чэна, и всех прочих. Гадал, сколькие из них не вернуться, и не плакал до тех пор, пока уже за полночь пришёл в комнатку, где ему предстояло жить.

К утру слёзы высохли, и ещё до завтрака Хуайсан нашёл Лань Цижэня.

— Я хочу изучать лекарское мастерство. Я… — он помедлил, — я устал быть бесполезным.

На лице сурового старика мелькнула тень одобрения.

— Хорошо. Нам понадобится любая помощь, а на войне лекарей всегда не хватает. Но Чифэнь-цзюнь хочет, чтобы ты не забрасывал и своё совершенствование.

— Я справлюсь, — упрямо поджал губы Хуайсан.

С тех пор, если он не был на уроках Лань Цижэня — старик вёл их так, будто бы в мире совсем ничего не изменилось, — или не помогал разбирать завалы, он проводил время среди стариков-лекарей, которые не отправились на войну. Сперва было тяжело — не тяжелее, говорил Хуайсан сам себе, чем сражаться. В Облачные Глубины привозили раненых, и он учился чаще на практике, чем теории. Сперва его мутило от запаха крови, он отворачивался от особо жуткого вида ран, но вскоре привык. Даже удивительно, как быстро он смог приспособится к новой жизни.

Писем не было — только краткие донесения. Первую весточку от брата Хуайсан получил, когда Лань Сичэнь прибыл в Облачные Глубины и привёз с собой безымянную саблю. В записке Минцзюэ уместились лишь строгость — он наказал возобновить тренировки, — и короткое “люблю” с широким росчерком подписи. Повертев саблю в руках, Хуайсан так и не заставил себя вытащить её из ножен, спрятал на дне сундука с одеждой и заспешил в лазарет.

Он написал ответное письмо и, страшно смущаясь, попросил Лань Сичэня передать при случае. Не удержался и спросил, как там брат. Все уже знали, что свирепый Чифэнь-цзюнь убил сына Вэнь Жоханя и превратил его отрубленную голову в знамя победы, но Хуайсана больше интересовали глупые мелочи — не ранен ли он и как себя чувствует в целом.

Прежняя добрая улыбка вернулась на лицо Цзэу-цзюня. Он заверил, что всё в порядке; война, сказал он, не продлится долго, а у Не Минцзюэ появился способный помощник.

Но отчего-то тревога в сердце Хуайсана совсем не утихла.


***


Вэй Усянь вернулся, и никто не мог остановить его армию мертвецов. Он покрыл славой имя ордена Юньмэн Цзян, что точно феникс возродился и поднимался всё выше в небо с каждой победой. Лань Цижэнь недовольно поджимал губы, читая новые донесения. Хуайсан видел его досаду и беспокойство, потому что где-то там были Лань Ванцзы и Лань Сичэнь, и все они сражались, пока Облачные Глубины служили приютом тяжело раненым воинам, старикам и детям.

Теперь Хуайсан носил простое платье, местами уже залатанное, и убирал волосы под лоскут ткани, чтобы не мешали. Наконец-то у него что-то получалось, и любая похвала, даже будь это короткий одобрительный кивок, радовала Хуайсана невероятно. Когда они разбирали сгоревшие павильоны библиотеки, то смогли отыскать среди обломков часть книг, что уцелели во время пожара. Те из них, что были посвящены врачевательству, Хуайсану позволили забрать к себе в комнату, и он читал их по ночам, порой засиживаясь до утренних сумерек. Часто он спал едва ли один большой час за ночь или не спал вовсе.

И иногда, посреди полоскания кровавых бинтов или приготовления простой каши, Хуайсан думал — чтобы сказал брат, застань он его таким? Похвалил бы или был недоволен, что Хуайсан отказался от уготованной ему с рождения участи и выбрал такую бесславную для ордена Цинхэ Не стезю? Конечно, в их ордене, который более других почитал грубую силу, и лекарей было немало, но Хуайсан видел, как к ним относились — почтительность шла из необходимости, а не из уважения.

Ни разу за всю войну Минцзюэ не приехал в Облачные Глубины; Хуайсан и не ждал, но вместе с тем не мог перестать надеяться и мечтать.

Лань Сичэнь появлялся и исчезал, и не всегда Хуайсан успевал передавать весточки или получал их сам.

Лишь один раз Лань Сичэнь передал ему маленький свёрток. Развернув его, Хуайсан нашёл письмо и несколько сухих цветков. “В твой день рождения мы уже будем гулять в нашем саду”. Сердце забилось быстро-быстро, и Хуайсан сморгнул слёзы.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Вы скоро встретитесь, — улыбка Лань Сичэня была светлой и искренней. — Вот увидишь, осталось совсем немного.

— Спасибо, — повторил Хуайсан, потупившись. Он осторожно свернул лоскут и убрал свёрток за пазуху. — Мне пора идти, меня…

— Конечно, — Лань Сичэнь чуть поклонился. — Благодарю за твою усердную работу, А-Сан. Дядя очень хорошо о тебе отзывается, и старейшины считают, что тебе следовало раньше начать изучать искусство врачевания, чтобы они могли передать тебе больше знаний… Твой брат будет очень горд.

— Не говорите ему, пожалуйста, — испугался вдруг Хуайсан. — Я… я лучше сам.

— Как скажешь. Торопись, но не беги, — на лице Лань Сичэня мелькнула лукавая улыбка. — Береги себя.

— Вы тоже, Цзэу-цзюнь.

Поклон Хуайсана вышел недостаточно почтительным для прощания с главой ордена, но он и правда спешил. Сегодня он должен был учиться делать противоядия.

Ночью он вновь достал свёрток и развязал его. Тронул хрупкие лепестки, обвёл пальцем размашистые иероглифы. Каллиграфия Минцзюэ очень походила на него самого — резкая, с мелкими брызгами туши и широкими мазками. В маленькой шкатулке у Хуайсана уже хранились несколько записок, таких же коротких, и каждую он помнил наизусть. Но ни одна из них не значила для него столько же, сколько эта. Цветы и обещание… Хуайсан перечитывал письмо снова и снова, до тех пор, пока всё его тело не загорелось.

Он и сам не заметил, как положил ладонь на пах и начал поглаживать себя — не делал этого ни разу, с тех пор, как покинул Нечистую Юдоль. Потом представил, как Минцзюэ сжимает кисть, быстро пишет — и в мыслях Хуайсана эта же рука сомкнулась на его члене. Воспоминания, перемешанные с фантазиями, захватили его; Хуайсан развязал пояс и задвигал рукой, как в его мыслях ею двигал Минцзюэ, и вскоре излился себе в ладонь.

После он вышел на улицу, набросив на плечи волчий плащ — единственная роскошь, от которой он не смог отказаться. Обнял колени и положил на них подбородок. Посмотрел наверх — после нескольких дней затяжных дождей небо наконец-то прояснилось.

Даже дышать будто стало легче.

— Но мы хотя бы смотрим на одни и те же звёзды, — прошептал Хуайсан. Нет в мире силы, которая смогла бы отобрать у него эту малость.


***


Как бы не порицали Вэй Усяня за то, что он ступил на тёмный путь, его армия, которой не требовались ни отдых, ни пища, которой не страшна была сама смерть, подступала всё ближе к Безночному Городу.

Когда Хуайсан представлял это, ему становилось одновременно жутко и волнительно. Даже несколько мертвецов на ночной охоте пугали его, но целая армия? Но ведь эта армия подчинялась одному лишь человеку и никому больше, и, сколько его знал Хуайсан, Вэй Усянь никому на самом деле не желал зла. Хуайсан мог понять желание отомстить за смерть своей семьи — даже он сам преисполнился ненависти к Цишань Вэнь, хотя долгое время это было ему чуждо.

— Не Хуайсан, — Лань Цижэнь строго посмотрел на него. — Сосредоточься. Итак, в этот период…

Хуайсан перевёл взгляд на книгу перед ним, взял кисть, чтобы скопировать отрывок, но вдруг у него потемнело перед глазами, а пальцы сами собой разжались. Кисть упала и сбила стоявшую на краю тушечницу. Задыхаясь, Хуайсан смотрел, как расплывается по полу чёрное пятно.

Что-то было не так, что-то далеко…

Лань Цижэнь приблизился и опустился рядом, взял Хуайсана за запястье, считая пульс.

— Тебе стоит отдохнуть. Ступай.

В другое время неожиданная доброта старика удивила и порадовала бы, но сейчас Хуайсан никак не мог вспомнить, как нормально дышать. Сердце колотилось, а руки дрожали. Он с трудом поднялся и вышел на улицу; небо, ещё недавно ясное, вновь заволокли тучи.

Это была не слабость или усталость; брат, подумал Хуайсан. Там, далеко, что-то случилось.

Вдруг мимо Хуайсана кто-то торопливо прошёл внутрь. Раздались голоса, удивлённые и громкие. Хуайсан встревоженно поднял голову, вслушиваясь, но не мог разобрать слов.

Вскоре Лань Цижэнь вышел на улицу; его сопровождал Лань Сичэнь, заметно встревоженный. Хуайсан поспешно поднялся и поклонился.

— Если ты настаиваешь, — старик поджал губы и отошёл.

— А-Сан, у меня есть новости. Орден Цишань Вэнь заманил Не Минцзюэ и его людей в западню и сумел пленить их. Их увезли в Безночный город.

Хуайсан беззвучно зашевелил губами, чувствуя, как тяжесть на сердце возвращается. Руки, которые он всё ещё держал в почтительном приветствии, задрожали.

Не Минцзюэ и Вэй Усянь — вот два человека, доставившие больше всего проблем Вэнь Жоханю. Каждый из них убил одного из его сыновей и сотни, даже тысячи членов ордена Цишань Вэнь и всех, им присягнувших.

Следующие слова Лань Сичэня Хуайсан услышал — понял — не сразу.

— А-Сан… А-Сан, не волнуйся, — Лань Сичэнь тронул его за плечо. — У меня есть человек возле Вэнь Жоханя, так мы узнавали о их перемещениях…

— Но что, если он умрёт?

Хуайсан произнёс эти слова, безумные, злые, самые страшные в его жизни и даже тогда не смог заплакать. Внутри всё словно заледенело, и там, откуда обычно легко лились слёзы, теперь была лишь холодная пустота.

— А-Сан, — Лань Сичэнь похлопал его по плечу. — Мы спасём твоего брата. Не волнуйся. Скоро всё закончится, и ты отправишься домой.

— Я хочу туда, — Хуайсан сглотнул. — Возьмите меня с собой. Не как воина, как лекаря… Я не буду бесполезным, — прошептал он тихо-тихо.

— Возьми мальчика с собой, — неожиданно поддержал его Лань Цижэнь. — Я говорил, не нужно ему сообщать, просто отправить с отрядом в орден Цинхэ Не.

— Нет, я… Я рад знать. Мне надоело, что от меня всё скрывают и отсылают меня подальше, — Хуайсан нашёл в себе силы виновато потупить глаза и ещё раз поклонился, на этот раз Лань Цижэню. — Благодарю вас за всё, учитель.

— Идите. Путь неблизкий, а твоё владение ци оставляет желать лучшего.

Хуайсан торопливо сбегал в свои покои и вытащил саблю — пускай он терпеть её не мог и плохо владел ци, но всё-таки его умений хватало на то, чтобы проделать путь по воздуху. Он надеялся.

Помедлив несколько секунд, он всё же достал из шкатулки свёрток с высохшими цветами, надёжно спрятав его на груди, и бегом кинулся обратно. Некому было даже отругать его за такое неподобающее поведение, и… Мысли хаотично неслись, не задерживаясь ни на чём надолго — что угодно, лишь бы не думать о том, что брат, возможно…

Нет. Хуайсан глубоко вздохнул и заставил себя улыбнуться ожидавшему его Лань Сичэню. Тот передал ему шёлковый мешочек, затянутый шнуром с бусинами из резного белого нефрита.

— Подарок тебе от старейшин. Они сказали что здесь всё, что может понадобиться в первую очередь.

— Я…

— Позже будет время, чтобы вернуться и выразить благодарность должным образом. Нам нужно спешить.

Дорогу Хуайсан запомнил плохо; был слишком сосредоточен на контроле ци и том, чтобы не думать. Да и смотреть вниз было жутковато — он впервые видел, что сделала война с Поднебесной. Уцелевшие убогие деревеньки чередовались с выжженными полями, над которыми кружили вороны и торчали пики с рваными знамёнами и сгнившими головами.

Когда на горизонте показался Безночный Город, уже темнело. Хуайсан выдохнул с облегчением. Последние часы тревога и страх, которые он старательно отгонял, рвались наружу, мешая сохранять голову ясной.

Лань Сичэнь приземлился на расстоянии от крепостных стен, на опушке леса.

— Здесь мы должны встретиться с моим связным… Если через несколько часов его не будет, ты отправишься за помощью к ордену Юньмэн Цзян.

Чтобы занять себя чем-то, Хуайсан начал разбирать содержимое мешочка: воистину, старейшины оказались даже слишком щедры. Внутри нашли не только многочисленные снадобья и чистые бинты, но и с десяток книг. Под конец Хуайсану на колени выпало письмо. “Надеемся, этот ученик продолжит достойный путь и завершит обучение. Данные книги помогут на пути совершенствования. Орден Гусу Лань будет рад принять обратно ученика, если таково будет его желание”.

— Я рад, что ты смог найти свой путь, — Лань Сичэнь улыбнулся. — Любому воину, даже такому великому, как твой брат, необходим талантливый лекарь.

— Он не такой уж неуязвимый, каким все его мнят, — пробормотал Хуайсан, вспоминая шрамы на теле Минцзюэ.

Прошло ещё несколько томительных часов. Луна скрылась за тучами как раз тогда, когда на поляну, где они укрылись, выбежал человек и тут же кинулся к Лань Сичэню.

— Он там, в лесу… — Незнакомец пытался отдышаться и одновременно махал рукой в сторону лесной чащи. —- Он ранен, но совсем обезумел.

— Всё хорошо. А-Сан, это познакомься, это Мэн Яо, наш шпион в ордене Цишань Вэнь и человек, который спас твоего брата.

— И ещё, — вдруг хрипло выплюнул Мэн Яо. — Я убил Вэнь Жоханя. Отправь сообщение… Им нужно штурмовать город.

— Подождёт. Нужно отыскать Не Минцзюэ. А-Сан…

Но Хуайсан уже бежал — не разбирал дорогу, не замечал ветки, что хлестали по лицу и цеплялись за одежду. Где-то здесь был его брат, и впервые в жизни Хуайсан мог действительно помочь ему. Он сдержал обещание и остался цел, и теперь был черёд Минцзюэ сдержать своё и отправиться с ним домой гулять под цветущими сливами.

Лёд внутри растрескался, и вырвавшийся наружу поток будто нёс Хуайсана вперёд, шептал ему направление.

И он нашёл, но брат кинулся не к нему, а к Лань Сичэню и Мэн Яо, которые как оказалось всё это время следовали за ним. С занесённой саблей Минцзюэ бросился на Мэн Яо, но Лань Сичэнь загородил его собой.

— А-Яо на нашей стороне. Он спас тебя. Это он прислал мне все те письма… Пожалуйста, — говорил Лань Сичэнь голосом ласковым, точно уговаривал ребёнка отдать сладости и подождать до ужина. Мэн Яо скорчился за его спиной, не проронив ни слова.

Хуайсан же остался позади, растерянный. Он не знал, какие отношения связывали их, но его Минцзюэ и правда был на грани безумия. После всех убийств на войне… Его сабля…

— Брат, — Хуайсан подошёл и обнял Минцзюэ со спины, совсем не обращая внимания ни на занесённую саблю, ни на ярость, от которой даже воздух будто вибрировал. — Брат, пожалуйста. Всё закончилось, пойдём домой.

Он говорил и говорил, не разжимая рук, уговаривал и просил, звал, и плакал, потому что одежда под его ладонями вся пропиталась кровью из множества ран, что нанесли Минцзюэ.

Медленно брат опустил руку с саблей. Его напряжённая спина расслабилась, и его вырвало тёмной кровью. Он весь обмяк в руках Хуайсана, и они вместе опустились на траву. Хуайсан устроил его голову на своих коленях и потянулся к запястью, чтобы посчитать пульс, но Минцзюэ первым перехватил его руку, стиснув пальцы до боли.

— Что ты здесь делаешь… — Он выплёвывал слова вместе с дурной кровью. — А-Сан… ты должен быть...

— Тише. Всё хорошо. Война закончилась. Тебе нужно отдохнуть. Я помогу, — прошептал Хуайсан, успокаивающе поглаживая брата по щеке.

— Чудесный сон, — пробормотал Минцзюэ. Его веки опустились, и он потерял сознание.

Хуайсан даже обрадовался этому — не нужно было какое-то время беспокоиться, что брат вновь впадёт в неистовство, и он успеет заняться его ранами. Тревога разом отступила.

— Его нужно перенести в лагерь. Пока я обработаю раны, но ему нужен отдых. Цзэу-цзюнь…

— Я всё устрою, — кивнул Лань Сичэнь. — А-Яо, тебе лучше пойти со мной. Пока будет лучше, если тебя не будет рядом, когда Минцзюэ очнётся.

Как они ушли, Хуайсан уже не слышал, как до этого не замечал того, что они его преследовали. Сняв верхнее платье, он расстелил его на траве, после аккуратно переложил туда Минцзюэ и раздел его до штанов. Он промыл часть ран из фляги, которая была у него с собой, а потом нашёл поблизости ручей и наполнил её вновь.

Когда их нашёл отряд людей — в цветах Цинхэ Не и Юньмэн Цзян — уже рассвело. Хуайсан давно уже закончил, и теперь просто сидел подле брата, сжимая его руку и непрестанно следя за его пульсом.

— Молодой господин, — один из воинов поклонился.

— Перенесите его в лагерь. — Хуайсан расправил плечи, чувствуя себя внезапно гораздо старше, чем когда покидал Нечистую Юдоль полгода назад. — А когда он окрепнет, мы отправимся домой.


V. Цветы сливы

Следующие несколько дней Хуайсан помнил плохо — они все слились в один, бесконечный и пугающий. Минцзюэ не приходил в сознание, и Хуайсану оставалось только следить за тем, чтобы раны его оставались чистыми и заживали. Он боялся уснуть и вообще покинуть шатёр, и почти всё время проводил возле койки брата, то и дело беспокойно проверяя его пульс.

Лекари в лагере сперва смотрели на него свысока, но потом смирились и даже подобрели. Может, Лань Сичэнь им что-то сказал. Может, просто махнули рукой — ведь все в ордене Цинхэ Не знали, как тепло братья относятся друг к другу.

Несколько раз заходил Лань Сичэнь, и один раз даже привёл Мэн Яо — видимо, надеялся, что если Минцзюэ очнулся, они смогут поговорить. Но они не дождались: война официально закончилась, и Хуайсан распорядился собираться домой. Некоторые были недовольны, шептались, что нужно ещё выследить оставшихся псов… Хуайсан, разозлившись, резко ответил, что честь эта по праву принадлежит орденам Юньмэн Цзян и Гусу Лань — ведь те пострадали больше всех.

Никто не смог возразить, и через несколько часов лагерь Цинхэ Не снялся с места. Хуайсан отправил вперёд нескольких гонцов, чтобы к их прибытию успели подготовить замок: всё ещё оставались раненые, которым сразу понадобится уход, да и запасы еды следовало пополнить, ведь замок давно стоял полупустой.

Устроившись в повозке, где спал Минцзюэ, Хуайсан чувствовал себя вымотанным от необходимости на время занять место главы ордена больше, чем от всех бессонных ночей.

Он не хотел засыпать, но вскоре мерное покачивание повозки всё-таки убаюкало его; проснулся он от внезапного толчка, всё ещё чувствуя себя усталым.

— Привет, — раздался вдруг тихий голос. Хуайсан охнул, обнаружив, что Минцзюэ очнулся и держит его за руку. — Где мы?

— Едем домой, — Хуайсан переплёл их пальцы. — Война закончилась.

— Хорошо, — Минцзюэ вновь прикрыл глаза, но руку не отнял. — Я плохо помню, что было…

— Тебя тяжело ранили, и у тебя начались проблемы с ци от переутомления и потери крови. — Хуайсан накрыл второй рукой его запястье, вновь проверя пульс. — Но теперь всё хорошо. Твои раны почти зажили, а разум должен был отдохнуть.

Это всё проклятые сабли и война, и убийства. Когда-то Минцзюэ нарисовал ему обидную картину: только они вдвоём, далеко отсюда, живут мирной жизнью и никто им не мешает. Как жестоко было с его стороны подарить Хуайсану даже короткий миг этой мечты.

— Лань Хуань? — спросил Минцзюэ.

— Он остался в лагере. Сказал, что навестит тебя, когда всё закончится.

Про Мэн Яо Минцзюэ не спросил. Вместо этого похлопал по койке рядом и улыбнулся:

— Иди сюда. Я так давно тебя не видел.

Хуайсан пересел к нему, и Минцзюэ рукой обвил его талию, притягивая ближе, и уложил себе на грудь.

— Твои раны… — запротестовал было Хуайсан, пытаясь приподняться.

— Ты сказал, они почти зажили, — Минцзюэ поцеловал его в лоб. — Я так скучал по тебе, — поцелуй в нос, — по тому, чтобы держать тебя в руках, — в губы, — и чтобы ты всё время был рядом. Не вынесу, если ты снова надолго уедешь, — пробормотал Минцзюэ, прежде чем поцеловать его в губы ещё раз.

И Хуайсан тут же отпустил мысль о том, чтобы вернуться в Облачные Глубины закончить обучение. Он может ездить туда с Минцзюэ, если тому вздумается поехать… Позже, всё это они решат позже.

— Я думал, что ты там, совсем один, и что я не успею добраться, если вдруг на вас нападут…

— Со мной всё хорошо. Я обещал тебе, помнишь?

Теперь уже Хуайсан первым потянулся за поцелуем, сам не веря, что это не сон, что они лежат вместе, и сердце Минцзюэ ровно бьётся, и вот уже оба их сердца бьются как одно. Они долго целовались, и потом, когда Хуайсан уже задыхался — от любви, от нежности, от облегчения, что всё наконец-то закончилось, — Минцзюэ сказал: “Не плачь”, и тогда Хуайсан понял, что он и правда плачет. Слёзы, что не могли пролиться всё это время, наконец катились по щекам, и пустота внутри теперь стала другой — лёгкой-лёгкой, а потом Минцзюэ сильнее прижал его к себе и погладил по спине, и эта пустота наполнилась его прикосновениями, его теплом, заземлила и успокоила.

Минцзюэ говорил и говорил, и Хуайсан вновь уснул так, положив голову ему на плечо и чувствуя себя самым счастливым человеком на всё свете.

Когда он вновь проснулся, то обнаружил себя на узкой койке, где прежде был устроен Минцзюэ. Повозка не двигалась; Хуайсан выбрался из-под одеяла, которым его укрыли, и вышел наружу. И верно, они устроили привал. Охранявший повозку солдат указал Хуайсану, где найти брата, и после этого Хуайсан разрешил ему оставить пост и найти себе еды.

Минцзюэ был в своём шатре — вместе с советниками он стоял вокруг стола с картой, и они о чём-то переговаривались. Хуайсан тихо сел в углу, чтобы не мешать.

— ...Закончим на этом. Через несколько дней мы будем в Нечистой Юдоли, и тогда можно будет как следует оценить весь ущерб. Все свободны. Хуайсан, подойди.

Когда советники брата покинули шатёр, Хуайсан приблизился, и его тут же обняли и усадили на колени.

— Ты хорошо выспался? Мне сказали, ты совсем не отходил от меня несколько дней и не спал… Прости меня, — Минцзюэ погладил его по щеке. — Ты слишком бледный. Нам нужно съездить на источники, чтобы ты восстановил силы.

И ведь это Минцзюэ был ранен и только возвращался с войны.

— Со мной всё хорошо.

— Советники говорили, ты обучился лекарскому искусству, да ещё и весьма грозно раздавал приказы в лагере, — Минцзюэ лукаво улыбнулся. — Я так горжусь тобой, А-Сан.

— Я хотел помочь. Я думал… — Я думал приехать к тебе, но вы выиграли войну раньше.

— Я бы не пустил тебя. — Брат прекрасно знал, о чём он думал. — Я бы сходил с ума, зная, что нас могут атаковать в любой момент, и тогда я тебя потеряю. То, что ты в безопасности, помогало мне двигаться вперёд.

В отличие от нежных поцелуев в повозке этот вышел почти грубым, словно Минцзюэ так говорил Хуайсану: даже не думай.

— А теперь расскажи мне, чем ты занимался всё это время, — правой рукой Минцзюэ обнял Хуайсана за талию, а левой принялся играть с его волосами. Он уже будто совсем оправился, будто они уже были дома, в его рабочей комнате… — Или ты хочешь есть? Ты спал почти два дня, тебе следует поесть.

Он вдруг перехватил второй рукой Хуайсана под коленями и пересёс его на кровать в углу шатра.

— Я принесу еды, и тогда ты всё мне расскажешь.

Глаза у Минцзюэ сделались тёмные и голодные. Как же давно Хуайсан не видел его таким, как давно не чувствовал себя таким желанным и счастливым.

Он хотел было сказать, что потерпит, но тут его живот заурчал. Хуайсан покраснел, а Минцзюэ усмехнулся:

— Скоро вернусь.


***


Первые дни после возвращения Минцзюэ занимался рутинными делами, накопившимися за время его отсутствия. Утром и перед сном Хуайсан проверял его раны, но даже те, что вызвали у него наибольшее беспокойство, уже почти зажили. Может, и шрамов не останется — их и без того хватало.

Цзинь Гуаншань устраивал роскошный пир для победителей, и только их хотел там видеть. Нрав главы ордена Ланьлин Цзинь был известен всем, и Хуайсан ничуть не удивился и не расстроился тому, что он там нежеланный гость. Так даже было спокойнее, только вот Минцзюэ задержался в Башне Золотого Карпатам почти на десять дней.

В его отсутствие Хуайсан читал книги, что ему подарили наставники из Гусу Лань — знания, описанные в них, много превосходили основы, уже им изученные. До наступления темноты Хуайсан предпочитал читать в беседке в саду. Только вернувшись домой, он вновь заметил движение жизни вокруг. Когда они покидали замок, сухое сливовое дерево зацвело впервые за много лет. Сейчас же лепестки уже опали, и летнее буйство красок постепенно уступало место алым клёнам. Запоздало Хуайсан осознал, что пропустил свой день рождения, и вдруг понял, что ту записку с высушенными цветами брат должно быть отправлял, чтобы поздравить его — даже во время обучения в Облачных Глубинах Минцзюэ забирал его и проводил с ним время в этот день.

Наконец Минцзюэ вернулся из Башни Золотого Карпа Минцзюэ, донельзя мрачный, и тут же распорядился собрать отряд, что отправится в Пристань Лотоса — ордену Юньмэн Цзян была нужна вся помощь, которую они могли предложить. Хуайсан вспоминал рассказы Вэй Усяня и Цзян Чэна о том, как там красиво в период цветения лотосов, и ему почти хотелось поехать тоже — но он не был приспособлен к подобной тяжёлой работе, да и не нашёл бы в себе сил добровольно покинуть дом. Может, однажды они поедут вместе с Минцзюэ — даже если лотосы уже отцветут, Хуайсан будет рад и этому.

К вечеру, когда Минцзюэ покончил с делами, Хуайсан пришёл к нему в покои. С собой он принёс мешочек с успокаивающими травами, которые незаметно бросил в огонь. В воздухе разлился тонкий аромат, и Минцзюэ поднял голову от бумаг, которые читал, улыбнулся и поманил к себе. Когда Хуайсан приблизился, брат утянул его к себе на колени, устроив спиной к груди, и обнял одной рукой, рассеянно погладив по животу. Все эти дни после того, как Минцзюэ очнулся, он словно не мог выпустить Хуайсана из рук — будто не верил, что он не мерещится ему, будто не находил в себе сил отпустить.

— Я почти дочитал, — Минцзюэ прижался губами ко лбу Хуайсана. — Подожди немного.

— Хорошо.

Хуайсан положил ладонь поверх руки Минцзюэ на своём животе и прижался щекой к его плечу, чувствуя блаженное умиротворение. Постоянное беспокойство осталось за дверями этих комнат, не в силах проникнуть сюда.

От тепла и запаха трав веки Хуайсана потяжелели, но спать он не хотел.

— Прости, что заставил ждать, — Минцзюэ приподнял его голову за подбородок и нежно поцеловал в губы. Потом погладил их кончиками пальцев и попросил: — Оближи.

Сердце застучало быстрее; послушно Хуайсан сомкнул губы вокруг его пальцев и начал посасывать их, всё ещё не открывая глаз. От рук Минцзюэ пахло дублёной кожей и потом, а кончики его пальцев совсем загрубели. Хуайсан проводил по ним языком и дрожал, представляя, как они будут ощущаться на его теле.

— Довольно. — Минцзюэ отнял руку, а потом обхватил запястье Хуайсана и поднёс его руку к своему рту. Точно также облизал пальцы Хуайсана, а потом развязал его пояс и стащил с него штаны. Накрыл руку Хуайсана своей и направил вниз. Шепнул на ухо: — Хочу сделать это вместе.

Краснея и дрожа, Хуайсан толкнулся в себя пальцами и следом в него проникли пальцы Минцзюэ. Они так давно не занимались любовью, что это было болезненно, и Хуайсан всхлипнул и задрожал, зажавшись. Но второй рукой Минцзюэ уже поглаживал его член, а его губы нежно скользили по шее и щеке, и вскоре Хуайсан расслабился. Тогда Минцзюэ чуть покачал рукой, растягивая Хуайсана, и потом направил ладонь Хуайсана, проникая в него глубже, пока они не погрузили пальцы до основания.

— Вот так, — шептал Минцзюэ между поцелуев. — Ты такой молодец.

Потом он чуть отстранил их руки и толкнулся обратно, и так несколько раз прежде чем Хуайсан почувствовал, как в него проникает ещё один палец. Он чувствовал себя таким заполненным и открытым; счастливым. По щекам катились слёзы, которые Минцзюэ собирал губами.

— Тише, тише, — он отнял руку с члена Хуайсана и повернул его голову к себе, жадно целуя, забирая воздух и способность думать.

— Пожалуйста, — Хуайсан ухватился пальцами свободной руки за предплечье брата. — Пожалуйста, — простонал он, когда Минцзюэ особенно резко толкнулся пальцами и развёл их внутри, массируя чувствительные места.

— Потерпи, — Минцзюэ поцеловал его в лоб и вернул вторую руку на член. — Ещё немного.

Но даже когда Хуайсан выгнулся, выплёскиваясь ему в ладонь и толкаясь бёдрами на их пальцы до упора, Минцзюэ не сжалился над ним. Он лишь ненадолго убрал руки, чтобы перенести Хуайсана на кровать. Уложив его щекой себе на бедро, Минцзюэ направил ему в рот свой член, а сам вновь погрузил в него пальцы — как будто всю ладонь сразу — и быстро задвигал рукой. Сил сосать у Хуйасана не было, и он просто держал член по рту, постанывая вокруг его, и разве что поглаживал языком, пока брат медленно изводил его удовольствием большим, чем Хуайсан мог сейчас вынести.

Когда он излился во второй раз, Минцзюэ вытащил из него ладонь и зарылся пальцами в его волосы и заставил приподняться. Удерживая голову Хуайсана в одном положении, он быстро задвигал бёдрами, толкаясь глубже в его горло. Вскоре рот Хуайсана наполнило тёплое семя, и Минцзюэ отстранился, всё ещё возбуждённый.

Сглотнув, Хуайсан опустился на кровать и перевернулся на спину, с трудом удерживая глаза открытыми. Минцзюэ лёг рядом и нежно поцеловал его. Он почти рассеянно водил рукой по своему члену, и Хуайсан потянулся погладить тоже, но брат перехватил его за запястье и поднёс ладонь к губам.

— Отдыхай. Больше некуда спешить.

— Я не хочу спать, — упрямо возразил Хуайсан, хотя глаза закрывались неотвратимо. — Поговори со мной, — попросил он.

— Хорошо.

Минцзюэ ещё раз поцеловал его ладонь, а потом переплёл их пальцы. Он говорил и говорил, и Хуайсан заснул в счастливом мире, заполненном звуком любимого голоса.

Давно он не спал так спокойно и беспечно, и давно пробуждения его не были такими же сладкими. Минцзюэ ласкал его неторопливо и нежно, едва касаясь губами и пальцами, но оттого Хуайсану только хотелось большего. Не открывая глаз, он поймал руку брата и потянул её себе между ног, мечтая наконец получить то, в чём ему отказали ночью.

— Доброе утро, любовь моя.

Хуайсан резко распахнул глаза от этого обращения, задыхаясь от переполнявших его чувств. Любовь брата заполнила его до краёв, и каждая капля была так драгоценна, что Хуайсан боялся пролить хоть каплю, тяжелея всем телом от каждой секунды разделённой близости. Он потянулся поцеловать, и Минцзюэ перекатился на спину, увлекая Хуайсана к себе на грудь. Он целовал его глубоко и долго, пока его руки блуждали по телу Хуайсана и иногда дразняще проскальзывали между ягодиц, пока Хуайсан сам не разорвал очередной поцелуй и не посмотрел полными слёз глазами.

— Сделай это сам, — попросил Минцзюэ, поглаживая его поясницу. — Как ты хочешь.

Тогда Хуайсан сел на его бёдрах и приподнялся на коленях. Обхватив член брата, он направил его в себя и начал опускаться, не сводя взгляда с лица Минцзюэ. Тот переместил ладони на его бёдра, помогая, но не останавливая, и когда Хуайсан опустился до конца, Минцзюэ вдруг сел и заключил его в объятия.

— Наконец-то ты дома, — прошептал Хуайсан, прижавшись щекой к его плечу. Сколько раз ему казалось, что нет человека счастливее него? И каждый такой раз превосходил предыдущий просто от того, что они были вместе.

Хуайсан не знал, сколько они так просидели, слившись воедино и не расцепляя рук, но потом Минцзюэ опустил его спиной на кровать, подхватил под колени и задвигался, медленно и неспешно, совсем как ласкал, пробуждая ото сна. Хуайсану казалось, что это длилось так долго, что он успел несколько раз провалиться в сон и снова из него выскользнуть, когда Минцзюэ иногда сбивался с размеренного ритма и толкался резче — а может он делал это нарочно, чтобы вырвать Хуайсана из дрёмы, чтобы Хуайсан задыхался и возвращал взгляд на его лицо. На лице Минцзюэ он читал такое обожание, что у сердце переполнял бешеный восторг.

Никто из них ещё не достиг пика — сейчас целью было единение, желание пробыть вместе как можно дольше.

Поэтому когда в двери вдруг резко застучали, Хуайсан испуганно охнул и заметался, не зная, что делать. Минцзюэ замер, удержал его за талию и рявкнул:

— Что?

— Владыка… прибыли…

— Подождёт.

— Это посланники от ордена Ланьлин Цзинь и Гусу Лань. Они настаивают на встрече.

Минцзюэ выругался и выскользнул из Хуайсана. Склонился и поцеловал.

— Прости, А-Сан. Я постараюсь недолго. Поспи ещё.

И вот так он ушёл, оставив Хуайсана растерянным и обиженным, и замёрзшим от внезапного липкого страха. Между ног тянуло, а возбуждённый член опал. Хуайсан перекатился на живот и зарылся лицом в простыни, вдыхая запах, оставшийся на них — его собственный и Минцзюэ, смешавшиеся в один.

Короткая паника прогнала всю сонливость, которая в нём ещё оставалась, и Хуайсан, провалявшись немного, встал, оделся и направился к себе. У него появилась одна занятная идея, но для этого сперва нужно было найти сундук, который когда-то он привёз из Облачных Глубин — тот самый, где он хранил все подарки брата.

Кто знает, сколько Минцзюэ будет занят, а Хуайсану хотелось скорее закончить то, что они начали утром. Найдя среди маленьких шкатулок ту, где хранилась изящная вещица, которая помогала подготовиться к соитию или не дать ему закрыться, Хуайсан смазал её маслом и погрел в ладонях, а затем осторожно ввёл в себя. Поёрзал, приспосабливаясь, но после Минцзюэ игрушка казалась едва заметной.

Спустившись во двор, он узнал, что с делегацией Гусу Лань в том числе прибыл Лань Цижэнь и попросил узнать, нельзя ли встретиться с Хуайсаном. Только заверив посланника, что он с радостью побеседует с учителем, Хуайсан понял, в каком… положении будет это делать, и густо покраснел, радуясь, что посланник уже убежал.

Смущение это впрочем быстро прошло, стоило Хуайсану подумать, как отреагирует брат… Он тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли и направился отдать распоряжения, чтобы в его любимую беседку подали чай и закуски.

Если бы несколько лет назад кто-то сказал Хуайсану сказал, что он будет беспечно пить чай и говорить с Лань Цижэнем, Хуайсан бы решил, что этот человек выжил из ума. Но, привыкнув к обществу старика за эти годы, Хуайсан к нему даже привязался. Он научился вести себя тихо и почтительно, как подобало хорошему ученику. А то, что именно в Гусу Лань Хуайсан нашёл своё призвание, смягчило сердце Лань Цижэня — кажется, из всех своих учеников с такой же теплотой он относился только к племянникам, и от этого Хуайсану было даже неловко.

Прощаясь, Лань Цижэнь ещё раз заверил его — в Облачных Глубинах буду рады принять его для дальнейшего обучения. Покраснев, Хуайсан пролепетал, что хотел бы пока остаться с братом в трудное время… Старик покивал, поглаживая бородку, но улыбка, чуть тронувшая тонкие губы, была доброй.

Хуайсан проводил Лань Цижэня обратно в главный двор, где посланники уже собирались отъезжать.

— Что случилось? — спросил Хуайсан, подойдя к брату.

— Вэй Усянь, — коротко ответил Минцзюэ. — Не забивай пока голову. О чём вы говорили с Лань Цижэнем?

— Он приглашал меня в Облачные Глубины, — Хуайсан вновь вспомнил об игрушке внутри своего тела и покраснел. — Когда ты освободишься?

— Я уже закончил. Прогуляйся со мной, А-Сан, — Минцзюэ повернулся и пошёл в сторону заброшенных садов, где обычно бывал только Хуайсан. — Не беспокойте нас, — бросил брат на ходу.

Когда они прошли круглые ворота, отделявшие сады от основной части замка, Минцзюэ взял Хуайсана за руку и переплёл их пальцы, поднёс к губам и поцеловал.

— Прости, что оставил тебя так утром. Я бы хотел отдавать тебе всё время, что у меня есть.

— Ты не виноват. Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.

Хуайсан потянул Минцзюэ за собой вперёд. Все цветы уже облетели со сливового дерева, но оно стояло, покрытое яркой зелёной листвой, полное жизни.

— Много лет оно оставалось сухим, а этой зимой неожиданно вновь зацвело. Это был добрый знак.

Хуайсан погладил шершавый ствол, а потом, робея от собственной смелости, распахнул верхние одежды и развязал пояс, позволив упасть штанам к своим ногам. Выступил из них и смущённо улыбнулся:

— Я использовал один из твоих подарков…

— Негодный мальчишка, — Минцзюэ усмехнулся, но на его лице читался жадный голод.

Скинув верхнее платье, Хуайсан подошёл к стене и повернулся спиной, чуть расставив ноги. Обернулся, закусив губу, но Минцзюэ уже шёл к нему. Погладил по бедру и покачал игрушку внутри, а потом резко выдернул и отбросил в траву.

— Тебе нужно быть очень тихим.

Зашуршала одежда, и вот уже Минцзюэ сжал бёдра Хуайсана, потёрся членом между его ног и одним плавным движением вошёл до упора. Хуайсан выдохнул с облегчением, наконец-то чувствуя себя полным. Минцзюэ перекинул его волосы вперёд, оттянул воротник нижней рубашки и поцеловал туда, где шея переходила в плечо.

— Тихо, А-Сан, — прошептал он ему на ухо, прежде чем начать быстро вбиваться в его тело; редко он бывал так груб, но сейчас, после долгой разлуки, это только больше возбуждало. Хуайсан кусал губы, сдерживая стоны и крики, а потом Минцзюэ вышел из него, перевернул к себе лицом, приподнял, прижав к стене спиной, и вновь опустил на свой член. — Держись за меня, — велел он.

Теперь одной рукой Хуайсан цеплялся за его плечо, а второй зажимал себе рот. Когда он был уже совсем близко и отчаянно сжимался вокруг Минцзюэ, тот накрыл его рот своим, ловя крик, и Хуайсан выгнулся, выплёскиваясь себе на живот. Внутри него тоже было влажно, и Минцзюэ по-прежнему удерживал его на весу.

— Думаю, нам стоит пойти в спальню, — Минцзюэ легко поцеловал Хуайсана, а потом приподнял, всё-таки снимая его в себя, и поставил его на землю.

На дрожащих ногах Хуайсан подошёл к своей оставленной на траве одежде, чувствуя, как из раскрытого прохода течёт семя. Понадеялся, что на тёмных одеждах ничего не будет заметно, пока он будет идти через замок. Минцзюэ помог ему одеться, и Хуайсан покраснел, заметив, что на одежду брата тоже попало его семя. Неловко он утёр белёсые капли рукавом.

— Не забудь свою игрушку, А-Сан, — Минцзюэ чуть сжал его пальцы и первым вышел из сада.


***


Церемония, на которой Минцзюэ, Лань Сичэнь и Мэн Яо, носивший теперь имя Цзинь Гуанъяо, стали названными братьями, прошла быстро и без излишних торжеств. На этот раз Хуайсана пригласили, и он первым поприветствовал всех троих, низко склонившись. Все они теперь будто стали роднёй и ему тоже — но и прежде Хуайсан глубоко уважал Лань Сичэня, а к Цзинь Гуанъяо в его сердце теплилась благодарность за спасение брата, которую Хуайсан никогда не сможет облечь в слова. Он надеялся, что постепенно, год за годом, сможет вернуть этот долг.

Ненависть к ордену Цишань Вэнь ещё не успела остыть, а Цзинь Гуаншань уже разжёг в людях новое пламя, превратив Вэй Усяня из героя-спасителя в демоническое отродье. Но Хуайсан видел вину своего друга только в том, что он не подчинялся чужим приказам — но Вэй Усянь всегда был таким, весёлым и непочтительным к вековым традициям, но в то же время верным другом и всегда приходил на помощь.

Людям всегда нужно кого-то бояться, думал Хуайсан. Когда Вэнь Жохань пал, Вэй Усянь с его Тигриной печатью и армией мертвецов поднялся слишком высоко. Цзинь Гуаншань не мог позволить кому-то даже помыслить о том, чтобы бросить тень на его снежные пионы.

С совещаний Минцзюэ возвращался хмурый и злой. Цзян Чэн, занявший место отца, не имел его авторитета. Он пытался отстоять приёмного брата, но всё зашло слишком далеко. Когда Вэй Усянь вывел стариков, женщин и детей из лагерей Ланьлин Цзинь и занял гору Илинь, они подрались — Хуайсан слышал, что всё закончилось очень плохо и даже послал с очередным отрядом, который Минцзюэ направил в Пристань Лотоса, ларец со снадобьями для них.

Но потом оказалось, что Вэй Усянь возвратил к жизни одного из Вэней, обратив его в лютого мертвеца, сильнее всех, какие когда-либо ходили по земле. Вэй Усянь утверждал, что он разумен и никому не причинит вреда, но управлять им мог только он сам, и страх, так и не покинувший людей после войны, превращал их в послушное стадо, искренне верующее во все новости, что разносили из Башни Золотого Карпа.

Хуайсан оставался в Нечистой Юдоли, поэтому не знал всего, что происходило. Он слышал, как шептались их люди и иногда брат что-то рассказывал, но в последнее время он был немногословен. Теперь их время вместе было заполнено объятиями, тихими вздохами и стонами, и часто Хуайсан просыпался, когда Минцзюэ в очередной раз уже давно покинул замок.

Иногда он думал, что стоит всё-таки отправиться в Облачные Глубины. Но потом брат возвращался и запирался с ним в комнатах, и Хуайсан понимал, что никогда не сможет оставить его. Возможно однажды его сердце успокоится. Война одновременно заставила Хуайсана повзрослеть и сделала его более слабым.

— Это всё плохо закончится, — сказал однажды Минцзюэ. Хуайсан лежал щекой у него на груди, пока брат накручивал прядь его волос на палец. — Вэй Усянь слишком дерзок.

— Он мой друг, — пробормотал Хуайсан. — Он никому не причиняет вреда, оставьте его в покое. Что хорошего есть на Илинь? Они никому не мешают там.

— Дело не в этом, А-Сан.

— В чём тогда? В том, что он не подчиняется Ланьлин Цзинь? Но он сам из Юньмэн Цзян.

— Уже нет, А-Сан.

— Я не верю в это, — Хуайсан сел и подтянул колени к груди. — Он никому не сделал ничего плохого. Просто он никому не подчиняется, и поэтому его боятся.

— Всё не так просто.

— Ты говоришь, что всё не так и всё сложно, но не объясняешь так, чтобы я мог понять. Я не такой глупый, я могу понять, но ты ничего мне не говоришь!

Хуайсан вскочил с кровати и беспокойно зашагал из угла в угол. Сердце бешено колотилось; они почти никогда не ссорились и никогда вот так вот Хуайсан не пытался противостоять брату. Он одновременно гордился собой и чувствовал себя ужасно глупо.

Минцзюэ сел тоже и молча наблюдал за ним, и от этого беспокойство Хуайсана только усиливалось. Наконец он подошёл к столу и налил себе немного вина. Его рука дрожала, когда Хуайсан поднёс чарку к губам, и немного выплеснулось и потекло по груди и подбородку.

Только тогда Минцзюэ встал и подошёл к нему со спины и обнял так сильно, что Хуайсану стало тяжело дышать. Опустевшая чарка выпала у него из рук и покатилась по полу.

— Не тревожься об этом, А-Сан.

Губы Минцзюэ коснулись виска, щеки, и Хуайсан задышал чаще. Одна ладонь брата скользнула по его груди выше и накрыла ключицы.

— Не тревожься ни о чём, — прошептал Минцзюэ.

Его рука переместилась ещё выше, легла на горло Хуайсана. Он наклонился, слизывая вино с его губ и подбородка, а потом чуть сжал пальцы, не давая Хуайсану нормально дышать. Тревога сменилась страхом, и Хуайсан попытался дёрнуться, вырваться, но даже одной рукой брат легко удерживал его.

— Тише, тише, — шептал он, целуя приоткрытые губы и похищая ещё больше драгоценного дыхания. — Не бойся. Расслабься.

Иногда Минцзюэ ослаблял хватку, но стоило Хуайсану попытаться сделать глубокий вдох, как он снова сжимал его горло. Голова кружилась, а сил совсем не было, и Хуайсан только дрожал в руках брата, цепляясь за его руку на своей груди, единственное, что удерживало его от того, чтобы упасть.

Наконец, когда он уже почти потерял сознание, Минцзюэ подхватил его на руки и вернулся на кровать. Он устроил их как обычно — уложил Хуайсана себе на грудь, утёр слёзы и нежно поцеловал.

— Успокоился? — спросил он.

Хуайсан хотел было ответить “нет”, но вдруг понял, что тревога и страх и правда ушли, оставив его голову пустой, а тело — лёгким и взбудораженным. Словно вместе с дыханием Минцзюэ забрал и его злость и обиду. Словно знал, что это успокоит.

Он кивнул, и Минцзюэ поцеловал его снова, на этот раз долго и настойчиво, снова не давая ему дышать, и тогда Хуайсан расслабился окончательно.

— Спи, — Минцзюэ укрыл их одеялом. — Спи и ни о чём не тревожься, А-Сан.


***


На этот раз Минцзюэ отсутствовал дольше обычного. Без него дни Хуайсана становились похожими один на другой, точно он попал в замкнутую петлю, но это не тяготило и не утомляло, как когда-то в детстве. Больше никто не заставлял Хуайсана практиковаться в боевых искусствах, а безымянная сабля навсегда, он надеялся, была заперта на дне сундука, а сам сундук — надёжно спрятан на женской половине, в комнате его матери.

Единственное, что действительно связывало Хуайсана с его родителями: пустая комната, полная красивых вещей, и сабля, похороненная под платьями.

Сперва пришла весть, что Вэй Усянь вышел из-под контроля, а следом прибыли тела, которые требовалась похоронить как подобает.

— Их убил его ручной пёс, — выплюнул один из заклинателей, что сопровождали трупы. — Господин отправился с другими проучить его.

Хуайсан расправил плечи, чувствуя, как из сердца холод растекается по всему его телу. Орден Цишань Вэнь они тоже когда-то решили “проучить” — и где теперь могучий орден? Вэй Усянь же был совсем один… Он мог обратить себе на помощь все трупы, но даже он однажды устанет. Хуайсан слышал, что те, кто вставали на тёмный путь, сходят с ума… Может после всех кошмаров, после всех потерь, через которые прошёл Вэй Усянь, он просто… устал, и ум его потерял обычную ясность. Но никто не хотел понять его и услышать.

В этом они были похожи.

Хуайсан распорядился о похоронах и заперся в библиотеке — нашёл все книги, в которых описывался тёмный путь и даже осмелился написать письмо Лань Цижэню с просьбой посетить Облачные Глубины, дабы изучить некоторые вопросы… Хуайсан наказал доставить послание и привезти ответ как можно быстрее и, глядя глядя вслед улетающему гонцу, он думал, что может ещё не всё потеряно.

Вскоре тела убитых заклинателей похоронили с почётом — даже в их предгорье сейчас стояла чересчур жаркая погода, и Хуайсан отказался ждать возвращения Минцзюэ.

Теперь, когда брат отсутствовал, Хуайсан занимал его место во время общих трапез. Ему не хватало простоты кухни, того, как звуки приготовления пищи там поглощали все остальные, оставляя его в уютном одиночестве — в главном зале же тишина была совсем иной. Мало кто в их ордене воспринимал Хуайсана всерьёз. Когда-то это совершенно не заботило его, но теперь ему хотелось большего — хотелось стать опорой брату, взять часть забот на себя, но даже то, что он изучил лекарское мастерство не помогло.

Ещё через несколько дней после похорон Хуайсан как раз заканчивал завтрак, когда двери в зал с грохотом распахнулись.

На пороге стоял Минцзюэ, и даже издалека Хуайсан видел, что он весь покрыт кровью и едва стоит на ногах.

Он вскочил и бросился к брату, едва не упал на лестнице, но успел как раз вовремя: Минцзюэ выронил саблю и дрожащими пальцами вцепился в рукава его одеяния.

— Наконец-то они все мертвы, А-Сан.

— Хорошо, и теперь тебе нужно отдохнуть, — тупо кивнул Хуайсан. Слишком озабоченный пока состояние брата, он ещё не мог обработать и осознать, что тот хотел ему сообщить.

Хуайсан прижал пальцы к запястью Минцзюэ, проверяя его пульс — брат был вымотан и слаб от собственной ярости, почти как тогда в лесу, под стенами Безночного Города.

— Если ты не отдохнёшь, то погибнешь, — Хуайсан махнул рукой, подзывая людей, и распорядился подготовить купальни и принести носилки, но тут Минцзюэ отпустил его и оттолкнул.

— Я дойду сам, я не калека.

— Но ты ранен и весь в крови, и… — уговаривая брата, Хуайсан вновь приблизился к нему, и тот вдруг отвесил ему пощёчину.

В зале повисла тишина. Множество раз все слышали, как Минцзюэ грозился сломать младшему брату ноги или кричал и буйствовал, но он никогда не наказывал его на самом деле. Всё, что доставалось Хуайсану — лишь сердитые слова, которые наедине сменялись обожанием, балованием и ласками.

Хуайсан замер на месте. Щека горела, но но просто стоял и смотрел на Минцзюэ. Удивительно, но глаза его оставались сухими, только жгло их также, как и место удара. Любовь, которую ему подарил брат, тяжело плескалась внутри.

Минцзюэ долго молчал, а потом потянулся к нему и сжал его пальцы.

— Брат осмотрит мои раны. Пришлите в купальни всё необходимое. Пойдём.

Хуайсан молча развернулся, позволив своим пальцам выскользнуть из ладони Минцзюэ, и пошёл прочь из зала.

В купальнях он раздел брата, по-прежнему сохраняя молчание. Вся его одежда пропиталась кровью. Хуайсану казалось, что он держит в руках каменные глыбы, а не ткань.

— Прости меня, — наконец проговорил Минцзюэ. — Я не хотел.

— Ты глава ордена, а я проявил непочтение, — Хуайсан опустился на колени и снял с ног брата сапоги. — Это я должен извиняться.

— Прекрати. А-Сан, посмотри на меня, — Минцзюэ наклонился и перехватил его за запястья. Его руки по-прежнему мелко дрожали, и Хуайсан послушно поднял взгляд. Глаза у Минцзюэ были чёрные и запавшие, полные боли и тоски. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — тихо ответил Хуайсан и вновь высвободил руки. Минцзюэ не стал его удерживать.

Бережно Хуайсан вымыл брата и обработал его раны — когда он смыл грязь и кровь, их оказалось совсем немного, больше царапины, чем что-то серьёзное. Минцзюэ выглядел так, будто искупался в кровавом озере, но на самом деле он просто был сильно вымотан, а его ци — крайне нестабильна. Проклятое наследие их ордена отпечаталось на его измождённом лице.

— Я закончил. Тебе следует хорошо отдохнуть, а потом — посвятить время медитациям.

Хуайсан повернулся было, чтобы уйти, но Минцзюэ удержал его, поймал его за руку и прижался губами к запястью.

— Прости меня, прости, прости.

Он повторял это снова и снова, пока Хуайсан не опустился и не обнял его, заверяя, что он вовсе не злится. Он и не злился. Он сам не понимал, что чувствует — пожалуй, такую же чудовищную усталость, какая сковала всё тело Минцзюэ, только у Хуайсана устало не тело.

— Мне жаль, что твой друг погиб, — тихо сказал Минцзюэ.

И тогда Хуайсан всё-таки заплакал.


VI. Наше лето не любит ложь

Пожалуй, Хуайсан — да и многие сейчас — мог поделить свою жизнь на три периода: до войны, война и после войны.

Другое дело, что иногда он затруднялся определить чёткие границы этих периодов. Ведь в ордене Цинхэ Не война началась задолго до того, как сожгли Облачные Глубины или устроили резню в Пристани Лотоса — война пришла в жизнь Хуайсана, когда Вэнь Жохань стал причиной смерти его отца. Годы, что Хуайсан провёл в Облачных Глубинах, оказались куда счастливее, чем он мог изначально подумать, но даже над ними висела мрачная тень.

А закончилась война вовсе не тогда, когда Хуайсан увёз брата от стен Безночного Города домой, но когда они проснулись, каждый в своей комнате, в мире, где Вэй Усянь был мёртв.

Все в ордене Цинхэ Не праздновали очередную победу несколько дней, и всё это время Хуайсан не покидал своих покоев. Брат несколько раз приходил к нему, но даже его Хуайсан пускать отказался.

Он не обманывал, когда говорил, что не злится на брата — он не злился за пощёчину, но боль и горькая обида всё равно разъедали сердце.

Лишь когда замок наконец стих, Хуайсан покинул свои комнаты и нашёл брата в его покоях. Минцзюэ пил, глядя на горящий очаг; на столе перед ним было несколько открытых кувшинов. В душной комнате сильно пахло вином.

Он обернулся на звук шагов Хуайсана, и на его лице появилась слабая улыбка, полная робкой надежды — совсем не то выражение, которое привык видеть Хуайсан.

— Посидишь со мной? — тихо спросил Минцзюэ.

Молча сев рядом, Хуайсан начал внимательно разглядывать брата: тот разделся до штанов и нижней рубахи, и его волосы, обычно стянутые в высокий хвост, сейчас свободно рассыпались по плечам. Он выглядел усталым и будто бы больным, и Хуайсан тронул его за предплечье:

— Ты позволишь?

— Конечно.

Хуайсан положил пальцы Минцзюэ на запястье и закусил губу. За прошедшие дни состояние брата едва ли улучшилось, если не стало хуже, и чудо, что он всё ещё был в сознании.

— Ты спал?

— Неважно, — Минцзюэ потянулся было к нему, но уронил руку обратно на стол. Будто боялся коснуться Хуайсана и прогнать его. Будто думал, что он видение. — Я так рад, что ты пришёл.

— Тебе нужно отдохнуть. Пойдём в постель, — Хуайсан переплёл их пальцы и встал, потянув брата за собой. Его ладонь показалась Хуайсану неприятно горячей, как бывает от лихорадки.

Когда Минцзюэ устроился в постели, Хуайсан нерешительно замер.

— Тебе нужно поспать. Я могу приготовить отвар…

— Просто побудь со мной, пока я не усну.

— Хорошо.

Хуайсан скинул обувь и верхнее платье и осторожно лёг рядом с братом на край кровати. Больше они не разговаривали, и постепенно дыхание Минцзюэ стало ровным и глубоким. Хуайсан ещё раз проверил его пульс — немного, но состояние брата начало улучшаться.

Он встал и прошёл к окну, распахнул тяжёлые ставни, впуская в комнату свежий ночной воздух и выгоняя винный дух. После собрал пустые кувшины на поднос, отнёс на кухню и набрал свежей воды.

Замок, гудевший непрерывно несколько дней, затих и будто бы замер — даже часовых разморило. Одна смерть принесла людям невероятное облегчение, и все расслабились; понимание этого горчило. На Хуайсана никто не обращал внимания, будто он был не более чем неровной тенью на стене.

Вернувшись в покои Минцзюэ, Хуайсан обтёр его лицо и промокнул пересохшие губы. Погладил кончиками пальцев гневные морщинки на лбу, сохранявшиеся даже во сне — пройдёт ещё несколько дней, прежде чем Минцзюэ действительно придёт в себя.

Сабли, гордость и проклятие Цинхэ Не, забирали у своих владельцев больше, чем обычные духовные мечи. Сабли были жадными и требовали крови, и чем больше они получали, тем прожорливее становились. Минцзюэ и так не отличался спокойным нравом, а теперь, когда он пролил крови, должно быть, больше, чем любой другой член ордена — да что уж там, любой другой заклинатель… Хуайсан сглотнул. Должен быть способ сдержать его ярость и дать ей иной выход, способ, где Минцзюэ не станет очередным безумцем, запечатанным в гробнице со своей саблей.

Хуайсан слишком сильно любил его, чтобы потерять вот так просто. Брат был его всем — Хуайсан любил его всю жизнь, с тех пор, как обрёл способность мыслить. Наивная детская привязанность росла вместе с ним, пока наконец, подобно мощным корням деревьев, что, прорастая через стены, крушат их, не поглотила целиком.

День за днём наблюдая за спящим братом, Хуайсан думал, что Минцзюэ словно был для него саблей. Ему всегда казалось, что он нуждался в брате куда больше, чем тот нуждался в нём. Но теперь сон Минцзюэ мгновенно успокаивался, стоило Хуайсану сесть рядом и взять его руку и поделиться своими крохами энергии. Та жадность, которая всегда была в глазах Минцзюэ и его прикосновениях, теперь терзала его разум вместе с яростью Бася, и Хуайсан был готов отдать всего себя, лишь бы ему стало лучше.

На этот раз без сознания Минцзюэ пробыл даже больше, чем после ранения в Безночном Городе. Когда он наконец очнулся, Хуайсан только задремал, устроившись на полу у кровати и положив голову на скрещенные перед собой руки.

— Прости меня, — ласковые пальцы отвели упавшую на глаза чёлку, и Хуайсан сонно моргнул. Минцзюэ похлопал по кровати рядом: — Иди сюда.

— Как ты себя чувствуешь? — Хуайсан схватил его за руку. Он проверял каждый день, чуть ли не ежечасно, но это всё было не то. Сейчас же брат и правда был в полном порядке.

Минцзюэ сел, прислонившись спиной к изголовью и перехватил и вторую руку Хуайсана, потянул на себя, заставляя забраться на кровать.

— Бывало и лучше. Думаю, ещё несколько дней отдыха и медитации пойдут мне на пользу.

Хуайсан оседлал колени Минцзюэ и переплёл их пальцы.

— Цзэу-цзюнь и наставник Лань приглашают нас в Облачные Глубины, — сказал Хуайсан, и Минцзюэ кивнул, поглаживая внутреннюю сторону его запястья большим пальцем. — Я бы очень хотел поехать.

— Тогда мы поедем, — Минцзюэ высвободил одну руку и заправил прядь волос Хуайсану за ухо, а потом прижал ладонь к его щеке. — Я сделаю всё, что ты захочешь. Всё, что ты попросишь.

— Я хочу, чтобы тебе стало лучше, — Хуайсан чуть повернул голову и поцеловал пальцы Минцзюэ, а потом провёл по ним языком и вобрал их в рот.

Такому безумию он был готов с радостью отдаться.


***


Минул год с войны, и жизнь в будто бы совсем вернулась в норму. Когда сошли снега, и мир начал вновь наполняться яркими красками, в Башне Золотого Карпа устроили пышную свадьбу. Злые языки шептались, что как бы и эта не обернулась трагедией, как прошлая, ведь пара выглядела такой счастливой.

Хуайсан поехал с Минцзюэ — за прошедшие месяцы он успел подружиться с Цзинь Гуанъяо. Они обменивались письмами, и Цзинь Гуанъяо даже отправлял ему небольшие подарки, зная о слабости Хуайсана к красивым вещам. “Здесь этого в избытке”, — писал он, отправляя очередной расписной веер.

Они прибыли за несколько дней до начала торжеств. Минцзюэ требовалось обсудить что-то с главами других орденов, а свадьба наследника Ланьлин Цзинь была отличным поводом собрать множество людей без излишних хлопот.

Пока брат был занят, Хуайсан гулял по пышным садам и читал книги. Им отвели роскошные покои — много богаче, чем даже главные залы в Нечистой Юдоли.

На следующий день после приезда он получил приглашение на чай от госпожи Цзинь и невероятно удивился, но конечно же согласился.

Слуги проводили его в одну из дальних беседок, утопавшую в цветах на берегу пруда, где Хуайсан вежливо склонился, приветствуя хозяйку и её спутниц. Прежде ему не доводилось лично общаться с властной госпожой Башни Золотого Карпа, но он слышал, что смерть любимого сына и его жены она переживала очень тяжело, хоть и не показывала этого. Рядом с ней была установлена переносная колыбель, где должно быть дремал Цзинь Жулань.

В хорошенькой девушке с лёгким румянцев Хуайсан угадал Цинь Су, невесту Цзинь Гуанъяо, стало быть вторая гостья — её мать или иная старшая родственница.

— Прошу, присаживайтесь, — госпожа Цзинь жестом указала на свободную подушку. Едва Хуайсан сел, к ним заспешили слуги разлить чай и подать угощения.

Все знали, что госпожа Цзинь не выносит напоминаний о похождениях своего мужа и терпеть не может Цзинь Гуанъяо, но невеста его видимо пришлась ей по душе. У Цинь Су были прекрасные манеры. Она говорила тихо и спокойно и расспрашивала Хуайсана о музыке и живописи, а после робко призналась, что это она хотела познакомиться с ним до торжеств, ведь Цзинь Гуанъяо так тепло отзывался о нём… В ответ Хуайсан поспешил заверить, что тоже слышал только хорошее.

В итоге расстались они вроде бы довольные друг другом. Хуайсану даже разрешили потрясти игрушкой перед Цзинь Жуланем, который радостно тянулся к нему крошечными ручками. Когда-то маленькие дети ужасно пугали Хуайсана, а теперь он даже умел принимать роды сам, как повернулась судьба.

Вечером перед свадьбой Хуайсану принесли сундуки с новой одеждой.

— Их сшили здесь, но в наших цветах.

Новые одежды походили на те первые нарядные, которые Минцзюэ когда-то подарил Хуайсану, но более строгие; взрослые. Хуайсан долго рассматривал вышивку и крошечные драгоценные камни, которыми украсили воротник и рукава.

Когда унесли посуду после ужина, они заперли двери и теперь наслаждались одиночеством. Переодевшись в ночное платье, Хуайсан устроился между ног Минцзюэ и прижался к нему спину. Тот обнял его одной рукой за талию и зарылся лицом в его волосы, поцеловал в макушку.

— И ещё вот, — Минцзюэ вложил в руку Хуайсана маленький мешочек. Развязав шёлковый шнур, внутри он нашёл золотые серьги с каплями из тёмного нефрита.

— Очень красиво, — Хуайсан осторожно переложил серьги на стол. — Но…

— Их никто не увидит, — вторая рука Минцзюэ скользнула под нательную рубашку Хуайсана и ущипнула за сосок. — Только я, — шепнул он и снова потянул, а потом помассировал.

— Ах, — Хуайсан закусил губу, когда рука брата с его талии опустилась ниже, под пояс штанов и обхватила член.

— Но только если ты хочешь. — Минцзюэ целовал его шею, а его руки неспешно дразнили грудь и член. Как Хуайсан мог чего-то не хотеть от него?

— Да, да… Ах!

Хуайсан выгнулся и развёл ноги шире, когда Минцзюэ провёл рукой по его члену вниз, между ног и толкнулся пальцами внутрь. Его движения были медленными и размеренными, не в пример тому, как вторая рука безжалостно дразнила и мучила соски Хуайсана.

— Сделай это, — не выдержал наконец Хуайсан и схватил брата за запястье, давая себе краткую передышку.

— Как скажешь, любовь моя, — Минцзюэ последний раз поцеловал его в плечо и убрал руки. — Давай перейдём на кровать.

Когда Хуайсан скинул рубашку и лёг, Минцзюэ сел рядом и зажёг несколько свечей.

— Тебе нужно лежать очень тихо, — Минцзюэ погладил Хуайсана по щеке. — Я не хочу навредить тебе.

— Никогда, — Хуайсан вздохнул, глядя из-под ресниц, как брат греет длинную иглу в трепещущем огоньке.

После короткого и насыщенного удовольствия тело Хуайсана было мягким и расслабленным, и он рассеянно поглаживал свой член, продлевая истому. К тому же после бурной ласки его соски и без того ныли и были излишне чувствительными — должно быть, Минцзюэ сделал это специально.

— Тихо. — Брат положил Хуайсану ладонь между ключиц. — Не двигайся.

За мгновение до того, как проткнуть сосок иглой, Минцзюэ сжал шею Хуайсана, перекрывая воздух, и боль затерялась между короткой вспышкой паники и возбуждением.

— Первый готов. — Минцзюэ вставил серьгу и поцеловал Хуайсана в губы, стёр большим пальцем выступившие слёзы. — Потерпи.

— Мне не больно, — Хуайсан почти не лукавил.

Второй раз показался ему ещё быстрее, и вот с ним остались только лёгкое ноющее ощущение и золотые серьги с нефритом. Хуайсан приподнялся на локте, глядя на себя сверху вниз.

— Ты такой красивый, — Минцзюэ нежно погладил его грудь вокруг сосков. — Пора спать, завтра будет долгий день.

Но, противореча своим же словам, он уложил Хуайсана обратно на кровать и встал над ним на колени, направив ему в рот свой член, а сам обхватил ладонью член Хуайсана. Многого им обоим не этот раз и не потребовалось, и вскоре они всё-таки улеглись.

Утром, когда Минцзюэ одевал Хуайсана напротив большого зеркала, тот никак не мог перестать смотреть на своё отражение. Слои одежды скрыли серьги, даже намёка на украшение не осталось, но так было даже хуже — Хуайсан обнаружил, что стал слишком чувствительным. Должно быть, когда всё заживёт, будет чуть легче, но всю свадьбу от возбуждения он был будто в трансе. Едва закончилась торжественная церемония, и гости стали расходиться кто куда погулять, пока накрывали столы для дальнейшего пиршества, Минцзюэ затащил его в тёмный альков и овладел им прямо там, в месте, где их могли легко застать.

Никогда прежде они не смелели настолько. Хотя и Минцзюэ зажимал ему рот, чтобы Хуайсан не издал ни звука, и отсутствовали они совсем немного, потом, сидя на пиру и ощущая в себе брата, Хуайсан радовался, что яркий румянец можно списать на вино.


***


Цзинь Гуанъяо стал в Нечистой Юдоли частым гостем. Эти визиты заполняла музыка, в которой Хуайсан узнавал мелодии, что играл и Лань Сичэнь, когда они гостили в Облачных Глубинах.

Минцзюэ не говорил с Хуайсаном об этом, но тот видел, что брата тревожит то, как сильно на него влияет его сабля. Хуайсана печалило, как они сходились и расходились в таком: вот Минцзюэ доверяет ему и разделяет с ним свои невзгоды и вот уже оберегает от любых тревог, словно Хуайсан всё ещё несмышлённое дитя.

Визиты Цзинь Гуанъяо радовали Хуайсана. Он всегда привозил ему маленькие подарки: новый веер, книга или просто красивые безделушки. Он никогда не смотрел на Хуайсана свысока за его увлечения, поддерживал его интерес к лекарскому искусству и даже иногда находил в библиотеке Ланьлин Цзинь интересные старинные рецепты и переписывал их для Хуайсана. Он стал первым другом Хуайсана со времён ученичества в Облачных Глубинах — и, наверное, сейчас был его единственным другом.

Ещё теперь Хуайсан чаще сопровождал брата в поездках. Это не было тем побегом, о котором они когда-то мечтали, но всё же, когда Минцзюэ, будто задумавшись, на людях касался его плеча или запястья, сердце Хуайсана замирало от ужаса и восторга.

В одном из таких путешествий они встретили Сяо Синчэня, третьего из учеников Баошань Саньжэнь, что покинули её гору. Его благородные устремления и помыслы пришлись Минцзюэ по душе, и он пригласил Сяо Синчэня и его спутника погостить в Цинхэ Не.

Минцзюэ же представил их другим орденам, хотя слава Сяо Синчэня и Сун Цзычэня уже много опережала их. Всем было интересно посмотреть на ученика знаменитой Баошань Саньжэнь. Ещё многих забавляла и увлекала мысль о том, что Сяо Синчэнь намеревался основать собственный орден и отказаться от родственных уз. К чему, говорили одни, их ведь и без того так много. Другие же клялись вступить в него как только появится такая возможность.

Но все ордены были основаны кем-то, думал Хуайсан, наблюдая, как брат тренируется во дворе вместе с их гостями. Гусу Лань основали монахи, Цинхэ Не — мясник. Кто-то когда-то был первым, но это было давно. Люди привыкли к сложившемуся порядку вещей. Более того, многие основывали свои небольшие ордена — люди ссорились, их пути менялись.

Вот и Хуайсану полагалось бы быть во дворе вместе со своей саблей, но вместо этого он читал под деревом очередную книгу, присланную из Облачных Глубин. В родном ордене ровесники по-прежнему смотрели на него насмешливо и называли бесполезным, но, стоило кому-то проявить хоть каплю непочтительности к нему на глазах у Минцзюэ, и гнев его был ужасен.

Больше одной полной луны пробыли Сяо Синчэнь и Сун Лань в Цинхэ Не, но их пути в конце концов разошлись. Они простились добрыми друзьями, и Минцзюэ заверил, что им всегда будут рады в его доме.

Вскоре до них дошла весть о резне в ордене Юэъян Чан. Это потрясло всю Поднебесную — некоторые даже шептались, что, возможно, это проклятый дух Вэй Усяня начал мстить за свою смерть. Следом Сяо Синчэнь вызвался расследовать это дело. Минцзюэ распорядился докладывать ему обо всём, что становилось известно, и обещал оказать всяческую помощь расследованию.

В эти дни его настроение сделалось непредсказуемым. Хуайсан заваривал ему успокаивающие травы и давал снотворное зелье, но это плохо помогало — во сне Минцзюэ метался по постели, и только в руках Хуайсана иногда мог найти покой.

Очередь принимать ежегодное собрание заклинателей в этом году досталась ордену Ланьлин Цзинь — Гусу Лань и Юньмэн Цзян по-прежнему занимались восстановлением своих орденов, а Минцзюэ и вовсе намеревался пропустить собрание. Он на дух не переносил Цзинь Гуаншаня и думал посвятить это время медитациям, но в последний момент ему доложили, что Сяо Синчэнь нашёл подозреваемого и везёт его в Башню Золотого Карпа.

Сидя за небольшим столом, приставленным к рабочему столу Минцзюэ, Хуайсан вдруг почувствовал слабость — совсем как тогда, когда Минцзюэ взяли в плен во время войны.

— А-Сан, всё хорошо? — Минцзюэ сжал его пальцы. — Подайте воды. Что с тобой?

— Всё хорошо, — Хуайсан потряс головой, а потом решительно сказал: — Я поеду с тобой.


***


Собрание не задалось с самого начала. Сяо Синчэнь утверждал, что в убийствах повинен совсем ещё юный заклинатель, которого не так давно орден Ланьлин Цзинь принял в ученики — разумеется, они не хотели такого пятна на своей репутации.

К обеду первого дня в зале уже было невозможно находится; казалось, от громких жарких споров даже воздух раскалился. Хуайсан обмахивался веером, а когда объявили перерыв, не стал дожидаться, пока брат власть накричится на Цзинь Гуанъяо, и вышел в сад.

Споры шли до глубокой ночи, и в итоге все разошлись, недовольные друг другом.

Ордену Цинхэ Не отвели те же покои, что и в прошлый раз. Может, Минцзюэ всегда тут оставался, Хуайсан не знал.

Они поужинали, едва ли сказав друг другу несколько слов за весь вечер, а потом брат увлёк его к кровати. Накопленное за день раздражение выплеснулось на Хуайсана. Минцзюэ до утра не давал ему уснуть и сам, должно быть, спал едва ли час, прежде чем ушёл на новое собрание.

К обеду Хуайсан проснулся, чувствуя себя сносно, и тоже отправился в зал суда. За минувшее утро ничего не изменилось. Со своего места Хуайсан видел мрачного брата — сегодня тот был немногословен, а вот Цзинь Гуаншань пел сладко. Вчера вместо него говорил в основном Цзинь Гуанъяо.

Когда собрание объявили оконченным, Хайсан подошёл было, чтобы поприветствовать Цзинь Гуанъяо, но Минцзюэ поймал его за руку и потащил прочь.

— Это невежливо, — шутливо ругал брата Хуайсан по дороге. — Мы не должны проявлять такое непочтение… Ай!

Они завернули в какой-то переулок между хозяйственными постройками, и Минцзюэ прижал его спиной к стене. Одна его рука забралась под верхние одежды Хуайсана и дёрнула пояс штанов.

— Нас могут увидеть, — испуганно выдохнул Хуайсан, дрожа.

— Шшш, — Минцзюэ прижал палец к его губам.

Потом он торопливо развязал свой пояс, чуть приспустил штаны и подхватил ногу Хуайсана под коленом, раскрывая его сильнее. Толкнулся, погрузившись сразу до конца. После целой ночи бурной страсти тело Хуайсана легко приняло его, пускай он и чувствовал дискомфорт.

— Держись за меня и будь тихим, — велел Минцзюэ.

Хуайсан едва успел обвить руками его шею, когда Минцзюэ начал двигаться, быстро и резко. Удовольствия в этом было мало, больше взбудораженность от того, что их могут застать в любой момент, и осознание того, насколько смелым в своей жажде стал Минцзюэ. Но в итоге Хуайсан излился и обмяк в руках брата раньше, чем тот успокоился.

— Прости, любовь моя, — Минцзюэ покрывал лицо Хуайсана короткими поцелуями, не выпуская из рук. Его член, по-прежнему твёрдый, заполнял Хуайсана вместе с его семенем.

— Пойдём в комнаты, — Хуайсан спрятал лицо у Минцзюэ на плече.

Он мелко дрожал, и, когда Минцзюэ снял его с себя и поставил, едва не упал. К счастью Минцзюэ обнял его за талию одной рукой, помогая устоять на ногах, и привёл их обоих в относительный порядок. В сумерках они вернулись в свои комнаты, и рука Минцзюэ не покидала талии Хуайсана.

В углу комнаты за ширмой приготовили ванну. Вода успела подостыть, но Хуайсан всё равно с наслаждением в неё забрался. Минцзюэ сел рядом на низкий табурет и начал расчёсывать его волосы. Закончив, он собрал их лентой в высокий хвост, а потом погрузил руку в воду, погладил Хуайсана по бедру и сжал мягкий член. Губы Минцзюэ коснулись плеча, поднялись поцелуями по к уху.

— Вода едва тёплая, — прошептал он Хуайсану на ухо.

Хуайсан повернул к нему голову и улыбнулся. Комнату освещали лишь несколько свечей, и их тёплые огоньки смягчали лицо Минцзюэ и бешеный голод в его глазах.

— Тогда отнеси меня в постель.

Минцзюэ взял полотенце и, когда Хуайсан встал, подрагивая от прохладного ночного воздуха, завернул его, поднял на руки и перенёс на кровать. Сперва Минцзюэ просто растирал его, но он знал все места, от прикосновений к которым Хуайсан быстро терял волю. Когда Минцзюэ сел между его разведённых ног и, подхватив под коленями, потянул на себя, вновь погружаясь в его тело, Хуайсан только тихо всхлипнул. Войдя до конца, Минцзюэ погладил Хуайсана по животу, где угадывались очертания его члена, и потом его руки скользнули выше, начали теребить серьги в сосках. С тех пор, как Минцзюэ их проколол, Хуайсан стал куда чувствительнее; стоило брату потянуть чуть сильнее, и он выплеснулся себе на живот. Капли семени попали и на руки Минцзюэ.

Он поднёс пальцы ко рту и облизал их. Глядя на брата сверху вниз, Хуайсан задрожал снова — на этот раз от предвкушения.

Эта ночь мало отличалась от предыдущей. Минцзюэ был неутомим и ни на секунду не отпускал от себя Хуайсана, иногда только давал ему передохнуть и скользил членом между его бёдер. Они и заснули так, слившись, переплетясь руками и ногами. Потом сквозь сон Хуайсан почувствовал неприятное тянущее ощущение, затем пустоту и холод. Он повернулся, потеряв Минцзюэ, но тот обнял его поверх одеяла и поцеловал в лоб.

— Спи, не тревожься ни о чём. Я скоро вернусь.

Второй раз разбудил Хуайсана тоже Минцзюэ. Глаза его были темны от гнева, а на щеках пылал румянец. Стало быть, результатов пока не было..

— Я принёс тебе немного еды.

Минцзюэ поставил поднос ему на колени и снял крышку. Лёгкая каша, бульон и травяной чай. Хуайсан чувствовал себя настолько вымотанным после двух прошедших ночей, что не чувствовал голода, только слабость, но знал, что нужно поесть.

Он выпил бульон и справился с кашей, а чай попросил оставить.

— Как продвигается дело? — рискнул спросить он.

— Ты ничего не пропускаешь, — Минцзюэ забрал поднос и переставил его на стол. — Я приказал принести в твою комнату ещё горячей воды, чтобы ты мог умыться.

— Спасибо, — Хуайсан улыбнулся.

Им отвели смежные комнаты, но своей он не пользовался. Брат ушёл, и Хуайсан, провалявшись ещё немного, всё-таки встал и накинул ночную одежду — будет неловко, если слуги застанут его в таком положении; на его теле цвели отметки их бурной старсти. Он привёл постель в порядок и перешёл к себе, вытащил из сундуков чистую одежду и приготовил её.

Скоро несколько слуг притащили вёдра с водой и наполнили ванну. Хуайсан привёл себя в порядок и на этот раз решил не идти в зал, а просто подождать в садах рядом с павильоном, где проходили собрания. Там он встретил нескольких учеников из Ланьлин Цзинь, с которыми когда-то дружил в Облачных Глубинах. Конечно же, разговор быстро перешёл на обсуждение ситуации вокруг Сюэ Яна.

— Чифэнь-цзюнь так страшен в гневе, — пожаловался один из приятелей Хуайсана. — Но наш глава ведь…

— Тихо, — перебил его другой. — Не болтай лишнего.

— Брат согласится только на казнь, — Хуайсан вздохнул.

— Тогда эти собрания затянутся надолго, — фыркнул тот, что не должен был болтать лишнего.

— Посмотрим, — туманно протянул другой. Ещё через несколько пустых реплик они распрощались и убежали.

Хуайсан же подошёл к дверям в зал и прислушался: спор внутри шёл на повышенных тонах, но вскоре прозвенел гонг к окончанию. Зашумела мебель и десятки шагов, и Хуайсан торопливо отошёл от входа, чтобы ни с кем не столкнуться. Первым вышел Цзинь Гуанъяо. Уголки его губ были опущены, но стоило ему увидеть Хуайсана, как он заулыбался.

— А-Сан, я смотрю, что наши глупые споры быстро тебе надоели, но я совсем тебя не виню. Я могу прислать несколько книг, чтобы тебе было чем заняться, пока ты здесь.

— Благодарю, — Хуайсан коротко поклонился. — Но не стоит, я привёз книги с собой. Вы сейчас заняты более важными делами.

— Если ты вдруг всё прочитаешь до того, как мы закончим, наша библиотека всегда открыта для тебя. Когда…

Договорить Цзинь Гуанъяо не успел — из зала вышел Минцзюэ и наградил кровного брата таким мрачным взглядом, что Хуайсану даже стало неловко.

— Я мог бы сыграть тебе, — тихо предложил Цзинь Гуанъяо.

— Не стоит, — резко отказался Минцзюэ. — Пойдём, — велел он Хуайсану.

— Может, стоило согласиться? — робко спросил Хуайсан, когда они отошли. Мелодии, что играли Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо, действительно помогали усмирить нрав Минцзюэ и утихомирить гневную жажду крови его сабли, а теперь, когда Цзинь Гуаншань делал всё, чтобы вывести его из себя…

— Не хочу видеть его лицо сейчас, — Минцзюэ втолкнул Хуайсана в комнату и запер дверь.

После быстрого ужина они вернулись в постель. Хуайсан сам спустился поцелуями по груди брата и накрыл ртом его член и провёл так, кажется, несколько часов, как когда-то давно, когда Минцзюэ отказывался брать его иначе.

На следующий день Цинь Су пригласила Хуайсана отобедать с ней и передала ему несколько книг, которые Цзинь Гуанъяо всё-таки успел найти для него. Она была чудо как хороша — светилась от счастья даже больше, чем в день свадьбы. Глядя на неё, Хуайсан и сам не мог сдержать улыбку и невольно думал, выглядит ли он также. Так ли заметна его любовь?

Когда он вернулся, Минцзюэ уже ждал его — смурнее обычного, он нетерпеливо ходил по комнате и заключил Хуайсана в объятия, едва тот подошёл к нему.

— Где ты был?

— Меня позвала на обед госпожа Цинь, — Хуайсан обнял брата в ответ. — Прости, что так задержался.

— Главное, что ты здесь.

Минцзюэ переместил ладони на его ягодицы и слегка сжал их, а потом и вовсе поднял Хуайсана, удерживая его на весу одной рукой. Он донёс его до кровати, медленно раздел, а потом устроился между ног Хуайсана и толкнулся в него языком. Сколько, подумал Хуайсан, будет проходить этот нелепый суд? Сколько ещё продлится эта мука бесконечным наслаждением?

День за днём ничего не менялось, и скоро Хуайсан практически перестал покидать их комнаты. Теперь из одежды он только накидывал ночное платье или расшитый халат, свободно завязывая пояс — Минцзюэ мог вернуться в любой момент и взять его на полу или за столом, или где он ловил Хуайсана в свои объятия. Часто Хуайсан засыпал или терял сознание, пока Минцзюэ продолжал бешено вдалбливаться в него, и просыпался от новых резких толчков. Он плохо различал, день сейчас или ночь — в его мире осталось лишь время, когда Минцзюэ возвращался и брал его.

Будто лишь в теле Хуайсана он мог ненадолго найти успокоение.

На самом деле Минцзюэ не был грубым или жестоким — не больше, чем обычно, и Хуайсану нравилось это, но там, где раньше были нежность и забота, теперь остались лишь равнодушие и злость, растравленная дурным влиянием сабли. Когда Хуайсан, изнемождённый и чувствительный от бесконечных ласк настолько, что каждое прикосновение делалось болезненным, начинал плакать и умолять о передышке, Минцзюэ целовал его и говорил нежные слова, но эти мгновения длились недолго, а его похоть лишь росла.

Спал Минцзюэ тоже плохо — стоило ему выпустить Хуайсана из рук, как его разум захватывали кошмары.

Однажды, когда очередной бурный всплеск страсти сменился медленной пыткой: излившись внутри Хуайсана, Минцзюэ не отстранился, а устроил его у себя на груди и скользнул внутрь ещё и пальцами, — он вдруг заговорил:

— Блудливый пёс просто чего-то хочет от этого ублюдка. — Минцзюэ одной рукой поглаживал волосы Хуайсана, а другой — его тело изнутри, ещё больше раскрывая проход. По бёдрам Хуайсана текло семя. — Будь ублюдок девкой, я бы понял, ради чего это всё, но он что-то замышляет, иначе проще было бы давно устроить казнь, чем продолжать этот фарс.

Хуайсан с трудом улавливал смысл его слов — мысли в голове ни одной не осталось, особенно когда Минцзюэ добавил третий палец, но всё-таки попытался сосредоточиться.

— Я слышал, он гений, — слабо шепнул он и застонал, когда Минцзюэ вытащил из него пальцы и начал массировать мышцы, растянутые вокруг члена. — Говорят… Ах… Что он практикует тёмный путь...

— Вот оно что, — Минцзюэ вдруг перекатился, уложив Хуайсана животом на кровать, и вышел из него. Вскоре место члена заняла яшмовая пробка.

Хуайсан захныкал. Лежать так было неприятно — после бесконечных часов, дней даже, занятий любовью его живот потяжелел и округлился, переполненный семенем, а пробка не давала ему вытечь. Но Минцзюэ уже лёг рядом, перевернул Хуайсана и устроил его голову у себя на груди. Он то ласково поглаживал его бедро, то поднимался ладонью выше на живот и массировал его, отчего Хуайсан дрожал и всхлипывал.

Потом брат поцеловал его в висок.

— Спи, любовь моя.

Тон, которым Минцзюэ это сказал, вдруг жутко напугал Хуайсана.


***


Прошло ещё несколько дней; может, недель, Хуайсан не был уверен. Его сознание опустилось на самое дно, укрылось под затопившими его чувствами Минцзюэ. Хуайсан будто пытался стать как можно меньше, чтобы принять больше, чтобы из брата выплеснулось всё лишнее, чтобы не осталось в нём ничего, что может ему навредить. Тело его стало послушной куклой в руках Минцзюэ, раскрашенной следами рук и зубов; он был весь мягкий, послушный и удобный. Любимый, шептал Минцзюэ, и Хуайсан улыбался и выгибался в его руках, и сам просил взять его снова, и снова, и снова.

Когда-то его пугала пустота в душе; теперь непривычной стала пустота в теле, и Минцзюэ позаботился и об этом тоже.

Но однажды полумрак покоев наполнил яркий солнечный свет. Кто-то открыл окно, и в комнату ворвалась утренняя прохлада, вытесняя густой от тяжёлого дыхания и запаха разгорячённых тел воздух. Хуайсана искупали и причесали, одели в нежный шёлк и шуршащую парчу.

Минцзюэ поцеловал его в лоб и взял его руки в свои, чуть сжал и отпустил. Вместе они вышли на улицу; Хуайсан покорно следовал за братом, всё ещё не до конца понимая, что происходит — не в силах был вырваться из той уютной темноты, в которую его погрузила ярость, так долго терзавшая Минцзюэ.

Когда они уже седлали коней, к брату подбежал невысокий заклинатель в цветах, которые Хуайсан не смог узнать. С поклоном он быстро затараторил:

— Цифэнь-цзюнь, вы просили сообщить, если будут новости. Цзинь Гуаншань отменил казнь...

— Ублюдок! — взревел Минцзюэ так, что его верный конь испуганно заржал и встал на дыбы.

— Казнь заменили пожизненным заключением, — испуганно добавил заклинатель.

Минцзюэ выругался и ударил стену так, что та проломилась под его кулаком. От этого всего с Хуайсана начало спадать оцепенение — его сытое успокоение нарушила тревога.

— Брат!..

Он потянулся к руке Минцзюэ, но тот уже побежал — куда за таким угонишься. Заклинатели Цинхэ Не заголосили, кто-то бросился следом за своим главой. Хуайсан тоже заспешил.

Он нашёл брата на вершине главной лестницы. Ему стоило больших трудов туда подняться, но кажется он успел вовремя. Лицо брата искажала ненависть, какую Хуайсан прежде замечал в нём только к ордену Цишань Вэнь. Теперь же она была направлена на Цзинь Гуаншаня и Цзинь Гуанъяо.

— Он обещал!

— Ты не понимаешь…

— Я не собираюсь понимать. Ублюдка должны казнить, — выплюнул Минцзюэ. Бася пока не покинула ножен, но он так сильно сжимал рукоять, будто это была шея человека, чью судьбу они решали так долго.

— Скажи мне, как ты решаешь, кто заслуживает смерти? — спросил вдруг Цзинь Гуанъяо. Он встречал гнев Минцзюэ удивительно спокойно и совершенно не боялся его; это завораживало. — Твои нормы определения вины столь безупречны? А что, если я убью одного во имя сотен, добро перевесит зло на твоих весах? Или я по-прежнему буду заслуживать смерти? Великие свершения требуют жертв.

— Тогда почему ты не принесёшь в жертву самого себя? — Минцзюэ едва сдерживался, Хуайсан видел это. Брат продолжил: — Считаешь себя выше их? Считаешь, что чем-то отличаешься от них?

Цзинь Гуанъяо долгое время пристально смотрел на него, а затем сказал:

— Считаю, — он поднял голову и посмотрел Минцюэ в глаза. Хуайсану показалось, что он видит на его лице тень торжества и ликования: — Я и они, безусловно, — мы отличаемся!

— Ах ты… — вспыхнул Минцзюэ.

Дальше всё произошло так быстро. Давняя благодарность и дружба толкнули Хуайсана вперёд, и он закрыл собой Цзинь Гуанъяо от удара брата. Его отшвырнуло к сторону и он кубарем слетел с лестницы, совсем как когда-то юноша, тогда ещё звавшийся Мэн Яо. К счастью, Хуайсан потерял сознание раньше, чем достиг её подножия.

— Лекаря!.. И носилки! А-Сан, А-Сан!

Голоса доносились будто через толщу воды. Кто-то настойчиво звал его и бережно держал, но боль приглушала все чувства. Он не чувствовал рук и ног...

— Он открыл глаза. Как ты мог, брат, это бесчеловечно. Перенесите его обратно в комнаты, сейчас ему нужен покой.

Он открыл глаза? Но вокруг было темно. Хуайсан вздохнул, и это отдалось новым приступом боли. Он сдался ей и вернулся на дно, туда, где было тепло и безопасно, туда, где он чувствовал себя любимым.

Потом оказалось, что он пробыл в забытье почти десять дней, и всё это время Минцзюэ не отлучался от него ни на миг.

“Прости меня,” — хотел сказать Хуайсан, но губы спеклись, и он просто не то захрипел, не то застонал. Казалось, такая боль не пройдёт никогда, но Минцзюэ уже потянулся и приложил к его губам влажный лоскут, а потом зажёг благовония. Запах трав наполнил лёгкие, успокаивая истерзанный ум.

Минцзюэ устроился рядом; прежде он бы уже коснулся, но теперь словно боялся — потянулся к руке Хуайсана, но потом положил её себе на колено.

— Прости меня, прости, прости.

Глаза у него были совсем красные, красные и сухие. Хуайсану вновь захотелось извиниться.

— Прости.

— Полежи со мной, — попросил Хуайсан. Боль отступала, и теперь он заволновался: что с Цзинь Гуанъяо, где они вообще. Всё потом.

— Не хочу потревожить тебя. Прости меня, А-Сан, я так виноват. Если бы ты умер… — Минцзюэ захлебнулся своими словами, и Хуайсан понял, что брат плачет.

— Нет, нет, — он потянулся и сам тогда взял его за руку. — Я не оставлю тебя. Мы обещали. Иди ко мне.

Говорить было тяжело, и эта короткая речь отняла все силы. Но Минцзюэ наконец лёг, оставив между ними расстояние; руку правда не отнял, Хуайсан слабо потянул, как робко тянул в детстве, когда хотел объятий или просто побыть вместе.

Послушно Минцзюэ придвинулся и наконец коснулся Хуайсана сам — легко поцеловал в лоб и шепнул:

— Я бы умер вместе с тобой.

В нём совсем не осталось злости, вдруг понял Хуайсан; только страх и боль, и любовь. За всем этим всегда оставалась любовь.

— Поехали домой, А-Сан, — тихо сказал Минцзюэ и погладил его по щеке. — Я так устал.

Хуайсан только улыбнулся и прижался щекой к его плечу.

Домой, туда, где весной вновь зацветёт сливовое дерево.
цитировать