Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 3430
автор: yisandra
бета: Siimes

Выбор Мэн Яо

саммари: Во время кампании Низвержения Солнца Лань Сичэнь попадает в плен, и Вэнь Жохань награждает Мэн Яо за верную службу, разделив с ним такую завидную добычу
примечания: «Тонущее благовоние» — насыщенная смолой древесина алоэ с сильным запахом. «Благовоние пурпурной лианы» — лаковое дерево, душистая сердцевина лианы розового дерева (палисандра). Баросская мазь или «мозг дракона» — борнеоская камфора
предупреждения: Изнасилование, вынужденный секс, двойное проникновение, связывание, контроль дыхания, вынужденный оргазм, ПОВ Мэн Яо, тройничок м/м/м, текст в настоящем времени

Мэн Яо простирается у дверей в полном соответствии с внутренними традициями ордена Цишань Вэнь. Мысли его, впрочем, весьма далеки от почтительности: у него нет ни единой хорошей версии, для чего главе ордена внезапно понадобился верный помощник посреди ночи в опочивальне. А если бы такие версии у него и мелькали, то растаяли бы при первом же вдохе.


Мэн Яо вырос в борделе. Он точно знает, как пахнет в комнате, где занимаются разнузданным сексом, как знает и, что нет таких благовоний, которые полностью скрыли бы запах.


Именно так сейчас пахнет в спальных покоях главы великого ордена, последние годы претендующего на то, чтобы стать величайшим, а то и вовсе единственным: живой разгорячённой плотью, потом и семенем — под лёгким флёром тонущего благовония, ладана и пурпурной лианы.


Вэнь Жохань непредсказуем. После гибели обоих сыновей его настроение меняется часто и быстро; опасно предполагать, что он может подумать или пожелать в какой-либо момент. Пока что только выдающаяся моральная гибкость, чутьё и скорость реакции позволяли Мэн Яо всякий раз подстроиться и вовремя изменить собственное поведение, найти правильные слова... Те, кто не сумел приспособиться к нраву владыки, сошли с дистанции и гниют в своих могилах, — ну, самые везучие из них.

Мэн Яо очень хочет жить. У него множество прекрасных планов, каждый из которых предполагает выживание и высокую должность на победившей стороне. Ради этого он уже пошёл на многое и пойдёт на большее, если придётся. На что угодно — в конце концов, какой у него выбор? Нельзя повернуть назад.

Притворяться в постели он раньше не пробовал, но вряд ли это так уж сложно. Он научится.

— Хватит протирать полы, я не для того тебя позвал, — раздаётся над ним низкий вкрадчивый голос. Он звучит весело, но это абсолютно ничего не значит: владыку Вэнь веселят порой странные вещи, ужасающие. — Пойди сюда, А-Яо.

Мэн Яо поднимает голову и быстро оценивает обстановку.

В спальных покоях великого владыки удивительно мало предметов обстановки — только большая кровать, несколько курильниц и единственный низкий стол у окна. Словно здесь ничего не делают, лишь спят и изредка предаются весенним радостям без особых изысков.

Впрочем, пустой комната не кажется — во-первых, кровать с роскошным резным балдахином и впрямь огромна, а во-вторых, Вэнь Жохань обладает способностью распространять давящее ощущение своего присутствия на всё доступное пространство — как дым курильниц.

Сейчас он лежит посреди широченного ложа на боку и с ленивым интересом поглядывает на Мэн Яо, явно ожидая его реакции на то, что сейчас таким небрежным жестом прижимает к себе.

Кого.

Мэн Яо окатывает холодом, на спине проступает пот. На миг ему кажется, что его сердце остановилось.

...Поначалу он внутренне вздрагивал, если среди пленных попадались адепты Гусу Лань — каждый раз, когда видел траурно-белые одежды и лобные ленты. Ушло какое-то время, прежде чем сердце Мэн Яо ожесточилось, и он сделался равнодушным к виду людей, в чертах которых частенько прослеживалось нечто очень знакомое. Ни их оскорбления и проклятья, ни их крики и мольбы его больше не трогали, и он спокойно выпускал на волю ту свою часть, которая по-настоящему наслаждалась чужими страданиями и тем была особенно мила его покровителю. Это давало хорошую почву ощущению душевной близости со стороны Вэнь Жоханя... К тому же — к чему скрывать? — кормить эту часть было приятно.

Он всё равно боялся, конечно. Боялся, что предательство раскроется, и сам он окажется в Огненном дворце в качестве разоблачённого шпиона, боялся каждый день и каждую ночь — но страх этот стал привычен, как часть вдыхаемого воздуха. Воистину, воздух Безночного Города давно уже так пропитался всеобщим страхом, что выдать себя случайным взглядом или дрогнувшим голосом не опасно. Только безумец мог сохранить бесстрашие, находясь так близко к Вэнь Жоханю столь долгое время, а безумцев среди приближённых главы ордена не водилось.

Ещё Мэн Яо боялся, что судьба окажется к нему ещё более жестока, и глава Лань на самом деле попадёт в плен. Что делать в этом случае, он не представлял. Смерть Лань Сичэня давала большую свободу — Мэн Яо просто закрыл бы эту дверь в своей душе и сделал всё, чтобы орден Цишань Вэнь одержал победу. Он постарался бы сохранить благосклонность Вэнь Жоханя, попросил бы какую-нибудь хорошую должность в провинции и жил бы долго и счастливо. Но участвовать или даже просто смотреть на казнь главы Лань — наверняка долгую, унизительную и публичную... Он не был уверен, что сможет.

Лань Сичэнь был его небесным светом и далёкой луной. Когда Мэн Яо представлял его в клетке Огненного дворца, у него всё переворачивалось внутри от тошнотного, вышибающего дух ужаса. Он даже молился несколько раз, чтобы этого никогда не случилось — хотя в богов-то давно не верил.

Правильно не верил — потому что именно Лань Сичэня владыка Вэнь сейчас по-хозяйски прижимает спиной к своей груди.

Мэн Яо никогда не видел главу Лань полностью обнажённым, возбуждённым и раскрасневшимся, и он очень, очень хотел ошибиться, но, к сожалению, память его слишком хороша. Он узнаёт.

Мэн Яо делает шаг к кровати, чувствуя, как привычная любезная улыбка замерзает на губах.

На первый взгляд Лань Сичэнь не выглядит серьёзно пострадавшим, только множество тонких царапин покрывает блестящую от испарины кожу, кое-где украшаясь мелкими бисеринками крови. Такие следы оставляют заточенные ногти Вэнь Жоханя, когда он не хочет всерьёз ранить. Руки Лань Сичэня связаны за спиной, на рёбрах тоже лежит искусная обвязка; Мэн Яо узнаёт верёвку божественного плетения, и становится ясно, почему первый среди своего поколения заклинатель не вырывается — он бы не сумел. Этот тонкий на вид шнур можно рассечь только духовным оружием высочайшего качества.

— Полюбуйся, что за добыча досталась мне сегодня, — произносит Вэнь Жохань и неспешно двигает бёдрами. Лань Сичэнь ответно вздрагивает: сначала напрягаются и тут же расслабляются мышцы ног, потом живота, под верёвкой перекатываются мускулы плеч, и наконец безмолвно приоткрываются губы. Глаза у него полузакрыты, между длинными ресницами дрожит влажная пелена.

Он выглядит разом как стойкий пленник под пыткой, и как человек, которого измотали долгим любовным поединком, ни разу не подарив удовлетворения, — что в определённой степени сходно.

Белая лента с вышитыми облаками дважды обвивает шею, врезаясь в кожу и едва позволяя вдохнуть.

— Добыча и впрямь впечатляющая, — почтительно отзывается Мэн Яо, вновь преклоняя колени, уже у самой кровати. — Великий владыка удачлив.

Вэнь Жохань коротко смеется. Улыбка у него хищная, как и всегда, наивно пытаться что-то прочитать по его лицу.

— А, ну конечно, ты его не узнал! — и издевательски добавляет: — Познакомься с молодым главой ордена Гусу Лань, прославленного праведностью и аскетизмом! — он тянет обмотанные вокруг запястья концы белой ленты на себя, вынуждая Лань Сичэня прогнуться сильнее и почти запрокинуть голову, избегая удушья. — Так и не скажешь, верно? Нам повезло, что глава Лань удостоил нас визитом, теперь мы обязаны принять его со всем возможным гостеприимством!

Он опускает руку туда, где их тела соединяются, и Лань Сичэнь распахивает глаза. Взгляд его затуманен, словно бы невыносимой усталостью, но он встречается со взглядом Мэн Яо, и на миг в нём мелькает узнавание. Белые зубы впиваются в нижнюю губу.

Какая-то детская часть Мэн Яо хочет закричать: «Это не я! Я не предавал тебя! Тебя не должно быть здесь!», но он только улыбается чуть более явственно и вновь низко кланяется.

— Чем же этот ничтожный может послужить уважаемому гостю владыки?

В тоне в самый раз упоения ситуацией и насмешки над побеждённым врагом, чтобы показать, что он подхватил шутку. Мэн Яо каждую секунду ждёт слов разоблачения, но владыка Вэнь только позабавленно говорит:

— Я уже добрый шичэнь ублажаю этого гостя в одиночку, а поскольку ты единственный, кого мне не хочется сжечь живьём, я решил милостиво разделить с тобой это удовольствие. Считай это наградой. Думал ли ты когда-нибудь, что сможешь насадить на свой меч главу великого ордена?

— Как бы этот ничтожный посмел!

— И впрямь, как? — Вэнь Жохань низко, раскатисто смеётся. — Сегодня посмеешь. Лезь сюда, маленький поганец, не заставляй главу Лань ждать!

И Мэн Яо послушно «лезет», точнее присаживается на край кровати и протягивает руку, словно проверяя границы дозволенного, касается тяжело вздымающейся груди и красной обвязки на ней самыми кончиками пальцев. Он сразу чувствует пульсацию золотого ядра, и замораживающий нутро ужас немного отступает: Лань Сичэнь пока что не покалечен безвозвратно, его духовные каналы просто заблокированы, хоть и жёстко. Если допустить, что он каким-то образом сумеет выбраться из этой переделки живым, то, скорее всего, не повесится на ближайшем дереве с прямыми ветвями из-за потери смысла жизни.

Мэн Яо отгоняет эти мысли, ненужные сейчас и опасные, одним пальцем цепляет обвязку над сводом рёбер и поднимает взгляд, чтобы с восхищением посмотреть на Вэнь Жоханя:

— Этот ничтожный слуга в растерянности: вся Поднебесная убеждена, что молодой глава Лань чище горного ручья, однако моему владыке с такой лёгкостью удалось пробудить в нём желание...

Вэнь Жохань самодовольно улыбается, щурит багряные глаза и тянет Лань Сичэня за спутанные волосы на себя — той же рукой, на которую намотана лента.

— Эти Лани все одинаковы! — говорит он насмешливо. — Так упиваются своей праведностью, так избегают любых искушений, что оказываются совершенно безоружными перед собственным телом, когда оно берёт своё. Готов поспорить, глава Лань не только не принимал раньше гостей на своём заднем дворе, но и знать не знал, что слаб к прикосновениям. Даже странно, что я пока не услышал слов благодарности, — как видно, сведения о превосходном воспитании в клане Лань сильно преувеличены!

Лань Сичэнь сжимает зубы и опускает ресницы, но Мэн Яо успевает заметить брызжущий огонь гнева в его глазах, которые привык видеть полными согревающего света.

— Благовония?.. — с очень правдоподобным интересом спрашивает Мэн Яо, отчасти, чтобы отвлечь Вэнь Жоханя, отчасти, чтобы лучше разобраться в ситуации.

— Это было бы слишком просто — и скучно! Нет. Любой стоящий заклинатель, конечно же, прекрасно контролирует своё тело — но только не тогда, когда тело уверенно, что умирает и вынуждено бороться за каждый вздох.

Владыка Вэнь явно очень доволен собой и своей уловкой. В некотором роде, Мэн Яо понимает его чувства: унизить врага, выставив на показ его телесную слабость и жажду, заставив отвечать на ласки без всяких любовных снадобий и хитрых приспособлений — это и впрямь дорогого стоит. С другой же стороны... это Лань Сичэнь. И впрямь чистый, как горный ручей — даже сейчас. Мэн Яо с радостью омыл бы его кровью тысячи человек, если бы это помогло тому не чувствовать себя запятнанным.

Он сглатывает комок из вины, ледяной ярости и нежности и вслух восхищается познаниями и умом владыки Вэнь. Сам Мэн Яо, конечно, никогда бы не додумался до подобного, его идеи более примитивны...

Владыка слушает его с явным удовольствием, время от времени то натягивая, то ослабляя ленту на шее Лань Сичэня, царапая и гладя живот и бёдра. Он берёт его медленными глубокими толчками, с выдержкой, несомненно присущей самым выдающимся совершенствующимся и позволяющей растянуть путь в тысячу шагов на часы.

— Ну хватит, — командует Вэнь Жохань наконец, вдоволь насладившись искусной лестью. — Приласкай главу Лань, он уже заждался.

Мэн Яо наклоняется, аккуратно берёт Лань Сичэня за подбородок и целует в горячие сухие губы, сразу же проверяя языком целостность чужого рта. Его немного — самую малость — успокаивает, что язык Лань Сичэню пока не отрезали, а зубы не вырвали, так что молчит он исключительно в качестве единственного доступного ему жеста протеста.

Это, в принципе, согласуется с лучшими ожиданиями — несмотря на любовь к пыткам, своих наложниц глава Вэнь никогда не уродовал и в принципе не делал с ними ничего, за что в приличном борделе пришлось бы сильно доплачивать. Возможно, иметь на ложе калеку ему было бы попросту неприятно. Хорошо, если так — тогда можно более-менее уверенно ожидать, что по крайней мере с этого ложа Лань Сичэнь поднимется живым и более-менее целым — раненая гордость не в счёт.

Лань Сичэнь не отвечает на поцелуй, но и не пытается укусить. Он открывает глаза, когда Мэн Яо отстраняется, они вновь встречаются взглядами, всего на миг — и у Мэн Яо перехватывает дыхание, потому что во взгляде Лань Сичэня нет обвинения, да и той самой раненой гордости тоже нет. Он смотрит устало, но так, словно не допускает даже мысли, что его могли схватить из-за доноса Мэн Яо.

Словно верит ему.

Мэн Яо кажется, что с него живьём содрали кожу, и хочется заорать от боли. Он прикладывает серьёзные усилия, чтобы никак себя не выдать, когда с улыбкой переводит взгляд на внимательно наблюдающего за ним Вэнь Жоханя.

— Молодой глава Лань совсем не умеет целоваться. Должен ли этот слуга позволить ему получить удовольствие?

— Можешь его подразнить, но не до сияющих пиков, — Вэнь Жохань указывает взглядом на валяющуюся между подушек баночку, пахнущую баросской мазью.

***


Лань Сичэнь красив как небожитель. Затёртое сравнение, но очень точное в данном случае.

Мэн Яо мельком думает об этом, гладя покрытую тёплым потом кожу оттенка императорского белого нефрита — вот только нефрит не умеет вздрагивать от прикосновений, пальцы и зубы не оставят на нём следов всех оттенков розового, он не встретит чужую ладонь горячечным жаром, под которым ходят в рваном дыхании рёбра и бессмысленно напрягаются упругие жёсткие мышцы.

Даже мужское его орудие красиво — крупное и ровное, нежное на ощупь, с гладкой, как лучший шёлк, алой черепашьей головкой, на которой от легчайшего касания скоро выступает драгоценная жемчужная капля.

Мэн Яо в принципе уже давно склонялся к версии, что Вэнь Жохань в своём совершенствовании перешёл ту грань, за которой его едва ли можно назвать человеком, и сейчас наблюдает существенное подтверждение этого мнения — потому что только настоящий бессмертный сумел бы удержаться и не излиться, так долго держа в объятьях тело столь восхитительное и столь сильно жаждущее ласки.

В себе Мэн Яо не так уверен. Несмотря на весь ужас ситуации, которой место воистину в кошмарном сне, Лань Сичэнь так невероятно чувствителен в его руках, что на это невозможно не ответить пылким желанием. Он-то пока не небожитель, обычный живой человек!

Лань Сичэнь — его луна и звёздный свет, и Мэн Яо хочет его так, что бёдра сводит.

Будь его воля — если дать свободу воображению и представить такой невозможный случай, что однажды они бы сплели рукава по обоюдному влечению, — он сделал бы всё иначе. Он бы убедился, что Лань Сичэню удобно, что он полностью понимает, что они делают, и желает этого не только телом.

Но Лань Сичэнь не выйдет живым из Знойного дворца, а возможно, и из этой комнаты. И Мэн Яо тоже — если допустит ошибку.

А он хочет жить. Смерть — ни героическая, ни какая-то ещё — не входит ни в какие его планы. Он хочет выжить, а потом жить хорошо и долго, ради этого он пожертвовал уже многим и сейчас, очевидно, вынужден будет пожертвовать тайным светом своего сердца, который всё равно не спасти.

Разве есть у него выбор?

Участники кампании Низвержения Солнца презрительно называют Вэней «псами», но Вэнь Жохань намного больше походит повадками на кота — те тоже любят играть с добычей, пока та дёргается. Можно надкусить, напугать, выпустить кишки — не ради утоления голода, а просто потому что это забавно. Лучшее, что могут сделать для уменьшения своих страданий пленники Огненного дворца — побыстрее сломаться, ведь пресыщенному хищнику нет интереса играть с падалью. А лучшее, что может сейчас сделать для Лань Сичэня Мэн Яо — помочь ему сдаться и тем приблизить гибель.

Возможно, позже он найдёт способ выкрасть останки несчастливого молодого главы Лань и должным образом похоронить. Возможно, спустя годы Мэн Яо останется последним человеком, который станет зажигать благовония у поминальной таблички с именем Лань Сичэня и оставлять подношения его духу — сейчас он не может позволить себе думать об этом. Думать о чём-либо, грозящем вылиться в глупые, никому не несущие блага поступки.

— Посмотри на себя, — мурлычет Вэнь Жохань и тянет за концы ленты. — Кажется, моего внимания тебя недостаточно, А-Чэнь? Не стану принимать это за оскорбление. Облачные Глубины мне никогда не нравились, но, как видно, твои глубины куда гостеприимней!

Он смеётся низким пугающим смехом и впивается зубами в плечо Лань Сичэня. Тот слепо распахивает глаза, и в этот момент Мэн Яо входит в него.

Неглубоко, и это больно — несмотря на долгое и беспощадное внимание главы Вэнь, несмотря на душистую мазь, этот задний дворик слишком тесен для двоих. Самое время порадоваться, что Мэн Яо, уступающий ростом большинству прославленных заклинателей (включая лежащих с ним сейчас в постели), во всём сложен пропорционально, иначе, надо думать, вовсе ничего бы не получилось.

Он ждёт, сцепив зубы и прижавшись лбом к груди Лань Сичэня, слушая, как тот задыхается над ним. Вкрадчиво гладит закаменевшие мышцы живота, безмолвно уговаривая расслабиться, и, когда это становится возможным, совершает первый толчок, выбивающий у Лань Сичэня громкий прерывистый выдох.

Не стон, но почти.

— Жаль, чопорный зануда Цижэнь не видит сейчас своего любимого воспитанника, — сладко шепчет владыка Вэнь прямо в пламенеющее ухо Лань Сичэня. Тот единственный раз не справляется с собой и пытается бессмысленно дёрнуть ногой, которую Вэнь Жохань придерживает удобно согнутой и прижатой к боку Мэн Яо. Ничего, кроме насмешки, это, конечно же, не вызывает. — Что бы он сказал, если бы узнал, что его бесценного Первого Нефрита имеют вдвоём, а тот так этим наслаждается, что не может даже лежать спокойно?

Говорить о наслаждении, конечно, излишне смело — мало того, что двойное проникновение, несомненно, причиняет страдания, но и такое долгое возбуждение без разрядки также не может не быть болезненным. Мэн Яо двигается медленно, стараясь подладиться под манеру главы Вэнь, и чувствует, что делает Лань Сичэню больно — несмотря на то, как с каждым толчком, размазывая вязкую влагу, трётся о живот Мэн Яо всё ещё напряжённый, тяжёлый янский корень. Лань Сичэнь и весь напряжён, его тело неподатливо сжимается; овладевать им трудно и мучительно приятно.

Мэн Яо знает, что будет страдать в аду всё отпущенное до конца мира время. Он двигается, двигается, теряя остатки самообладания, и с каждым движением понимает, что пытался перехитрить сам себя.

Он не может пожертвовать Лань Сичэнем, своей упавшей звездой, которую нужно лелеять и держать в руках, пока не обуглятся пальцы, но непременно уберечь от падения в грязь. Думал, что сможет, — но нет. Даже если ничего нельзя сделать, даже если нет выбора. Мэн Яо не может просто позволить ему умереть, а сам жить дальше долго и счастливо, утешая свою совесть тем, что обстоятельства вынудили его принять это сложное решение.

В достойной и хорошей жизни, что он видит глазами своей души, — прекрасной жизни под покровительством ордена Вэнь, единственного оставшегося великого ордена, при титуле и всеобщем уважении, — без Лань Сичэня в этой жизни, к которой Мэн Яо стремится больше всего на свете, не будет смысла. Отражение бумажной луны в воде — вот что это было бы, а не жизнь.

Мэн Яо — глупец и безумец, которого ничему не научили жестокие уроки прошлого. Он внутренне признаёт это, лаская нежную кожу изнанки колена и внутренней стороны бедра Лань Сичэня и поднимая голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

Щёки Лань Сичэня цветут нездоровым, горячечным румянцем, из закушенной губы стекает на подбородок струйка крови, брови сведены в выражении непримиримой борьбы с собой. Мокрые слипшиеся ресницы вздрагивают и приподнимаются, и Мэн Яо встречает затуманенный измученный взгляд, в котором всё ещё видно узнавание и принятие.

Лань Сичэнь и теперь не винит его, он ему верит, он ждёт, что Мэн Яо придумает, как им выбраться из этой ужасной ситуации.

Как будто из неё можно выбраться!

У Мэн Яо нет идей. Он может попытаться оттянуть казнь Лань Сичэня на некоторое время, но не более. Попробовать напасть на Вэнь Жоханя — чистое самоубийство, потому что, даже если с божественной помощью (от богов, которых нет!) ему удастся одолеть владыку, ни из покоев, ни из дворца они не выйдут.

Мэн Яо смиряется с неизбежностью собственной скорой смерти — потому что, если Вэнь Жохань прямо сейчас решит, что покалечить или убить Лань Сичэня будет интереснее, Мэн Яо не останется ничего, кроме как совершить невероятную глупость и таки напасть на сильнейшего в мире заклинателя, — и отбрасывает этот факт как незначительный. Когда решение принято, можно думать о другом.

— Ах, это и впрямь... так необычно, — бормочет он, совершенно искренне задыхаясь. — Ничтожный благодарит... ах… владыку... за щедрость...

Вэнь Жохань глядит на него из-за плеча Лань Сичэня со снисходительным одобрением.

— Не сомневаюсь, что ты доволен, — говорит он, ничуть не сбившись с дыхания. — Молодой глава Лань чудесно воплощает всех тех праведных и благородных господ, что прежде пренебрегали тобой, не так ли, А-Яо?

— Бессмертный владыка всё понимает, — почтительно шепчет Мэн Яо, сильнее сжимая бедро Лань Сичэня.
Бессмертный владыка не понимает ни гуя, но знать ему об этом пока рано.

— Этот бесполезный слуга... сожалеет... что не смог… продержаться дольше, — продолжает Мэн Яо, чувствуя нарастающую внутри волну уродливого, почти неприятного удовольствия, готового вознести его к небесам, а затем сбросить в бездну вины и отвращения к себе.

Он позволяет ей себя подхватить, сохраняя, впрочем, достаточно контроля, чтобы как бы случайные движения его бёдер и пальцев подтолкнули Лань Сичэня к болезненной, нежеланной, но необходимой сейчас разрядке.

Изливаясь, Лань Сичэнь остро вскрикивает и стонет, как от раны. Мэн Яо знает, что никогда не забудет этих звуков, даже если потом вдребезги разобьёт себе лоб в покаянных поклонах, но сейчас куда важнее, как разгораются багровые глаза Вэнь Жоханя. Он определённо получил что-то, что разожгло аппетит, и захочет услышать ещё. А значит, у Мэн Яо будет время и, возможно — если несуществующие боги окажутся на их стороне, — хотя бы одна безумная возможность...

Мэн Яо униженно извиняется за нарушение приказа, уже зная, что сейчас ему это в вину не поставят. Может быть, позже, если у владыки испортится настроение.

— Оставь! — Вэнь Жохань прерывает его, с опасной ласковостью проводит рукой по груди безуспешно пытающегося отдышаться с затянутой на горле лентой Лань Сичэня. — Эта слива расцветёт ещё много раз за ночь.

И, обхватив когтистыми пальцами подбородок Сичэня, силой поворачивает ему голову, чтобы поцеловать.

цитировать