Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 4187
автор: Mar_mar_mar135
бета: Hartwig Neumann

Поглотившая солнце буря

саммари: Иногда неприязнь - это совсем не то, чем кажется.
предупреждения: юст, односторонняя влюбленность
Впервые Цзинь Цзысюань увидел его, когда в двенадцать лет сопровождал матушку в гости к ее лучшей подруге, супруге главы ордена Цзян. Вообще-то он должен был познакомиться со своей невестой и будущей родней, но судьба обернулась иначе. Невеста Цзин Цзысюаню откровенно не понравилась – мало того, что скучная, как и все юные девицы из хороших семей, так еще и блеклая. Вместо того, чтоб развлечь будущего супруга, она только молча сидела, опустив глаза, напоминая своей бледностью и неподвижностью призрака, а не живого человека. Цзян Ваньинь Цзинь Цзысюаню тоже совершенно не понравился – насупленный, неприветливо цедящий слова, весь словно закаменевший от напряжения, словно ему не развлечь дорогого гостя поручили, а навязали неприятную обузу. Цзинь Цзысюань из вежливости попытался завязать разговор, но невеста так и не заговорила, только нервно мяла край рукава, превращая нежный полупрозрачный расшитый шелк в неопрятную растрепанную тряпку, и то бледнела до бесцветно-желтоватой обморочной бледности, то покрывалась пятнами лихорадочного румянца. На все приличествующее случаю вопросы о местных красотах и традициях отвечал только Цзян Ваньинь, но так немногословно, что разговор получался откровенно вымученным. В общем, невеста была мало того, что странной, так еще и невзрачной, какой-то желтоватой в своем светло-розовом наряде, не то что яркие красавицы, которые всегда вились вокруг отца. Да и брат ее явно не был рад будущему родственнику.

Этот мальчишка ворвался в беседку, одним своим присутствием развеяв царящее там напряжение. Говорят, что Вэни подобны солнцу, но вот кто действительно был солнцем, так это он – яркий, золотисто-смуглый, искрящийся весельем. Он был полон жизни и беспричинной радости и дарил свою улыбку всему миру вокруг, а окружающие не могли не улыбнуться в ответ. Он мотнул головой, отбрасывая с лица пряди, выбившиеся из всклокоченного, небрежно завязанного красной лентой хвоста, и, словно и не существовало церемониала и строгих правил приличия, предложил пойти купаться на реку и соревноваться в сборе семян лотосов.

Цзинь Цзысюань чуть было не согласился – начало осени выдалось весьма жарким, и даже в тени беседки было мучительно душно, нижние одежды неприятно липли к телу, а расшитые золотом верхние казались неподъемно тяжелыми. Но гневно сказанное Цзян Ваньинем «Вэй Усянь» заставило поспешно захлопнуть открытый было для ответа рот. Ведь это именно про него зло говорила матушка, рассказывая, что глава Цзян бесстыдно привел в дом своего ублюдка от какой-то недостойной женщины, заставляя супругу и законных детей принять это отродье как родного. Цзинь Цзысюань, думая о Вэй Усяне, представлял его противным и уродливым, вроде тощего долговязого и кривоногого сына конюха, от которого всегда несло навозом, а его кривые желтые зубы напоминали покосившийся частокол. Ведь не могло быть ничего хорошего в человеке, о котором матушка отзывалась с таким неодобрением, что даже забывала о подобающих благородной даме выражениях.

Но он был совершенно не похож на сына конюха, скорее уж на необъезженного коня – как тот вороной с белой звездой во лбу и длинной шелковистой гривой, которого отцу привезли странные бородатые торговцы с запада. Конь уже который месяц оставался необъезженным – оседлать себя он не давал, вставая на дыбы и поддавая задом, а мотал головой точно так же, как этот человек.

Цзинь Цзысюаню стало обидно и досадно, словно его поманили новой веселой игрой, а в результате заставили неподвижно сидеть и слушать старого зануду-наставника. Хотелось и купаться, и собирать лотосы, и вообще подружиться с таким солнечным и веселым Вэй Усянем, но матушка, взяв Цзинь Цзысюаня с собой в Пристань Лотоса, строго-настрого приказала вести себя достойно и запретила даже говорить с непризнанным сыном главы Цзян. Цзинь Цзысюань вскинул голову, стараясь выглядеть гордо и надменно, и плотно сжал губы, которые пытались постыдно дрожать, словно он, наследник ордена Цзинь, собирался разреветься из-за какого-то почти слуги.

Что ж, никто не сможет сказать, что он, Цзинь Цзысюань, непочтительный сын, презревший волю родителей, – эту встречу он вытерпит, не нарушив правил приличия, покажет, каким должен быть благовоспитанной молодой господин достойного происхождения, но дома он приложит все усилия, чтоб уговорить отца отменить этот брак.

***

С тех пор Цзинь Цзысюань ежегодно видел Цзян Ваньиня и Вэй Усяня, когда те сопровождали главу Цзян в поездках на советы орденов и торжественные охоты. Пусть их и не пускали на сами советы и охоты, но юные адепты из свит различных глав, предоставленные самим себе, сбивались в разноцветные галдящие кучки и совершенно не скучали, соревнуясь и дурачась. Цзинь Цзысюаню было немного завидно и обидно, но не мог же он, забыв о достоинстве и положении, носиться вместе со всеми в измятых и изгвазданных одеждах, кричать и громко гоготать. Но как же хотелось тоже посоревноваться в карабканье по скалам в Цинхэ, полезть в заросли боярышника за ягодами, запускать змеев или ловить вместе со всеми карпов в Ланьлинских прудах. Может, господин отец бы даже не осудил за это, но Цзинь Цзысюаню отчаянно хотелось показаться ему взрослым и разумным, чтоб тот не отмахнулся от него снова, назвав сказанное детскими глупостями, как тогда, в двенадцать, когда он попытался поговорить о своем нежелании сочетаться браком с юной госпожой Цзян.

В этом году Цзинь Цзысюаню исполнилось пятнадцать, и его уже совсем нельзя было назвать ребенком: ведь он получил свой собственный заклинательский меч и в следующем году поедет перенимать многовековую мудрость Гусу Лань, куда, как известно, принимают на обучение только достойных и разумных молодых господ.

Цзинь Цзысюань еще раз посмотрел в бронзовую гладь зеркала, уверившись, что все безукоризненно: расшитые золотом одеяния нигде не измяты, складки ткани лежат идеально ровно, волосы собраны в аккуратный хвост, кожа чуть припудрена, чтоб казаться фарфорово-бледной, а красная точка между бровей не смазалась. Вот так и должен выглядеть благородный господин, а не растрепанным и загорелым, как какой-то простолюдин.

Господин отец был не слишком настроен на серьезный разговор – уже немного навеселе и окружен цветником из дам, которые бесстыдно кормили его кусочками фруктов с рук, но, возможно, хорошее настроение поможет все-таки уговорить его. Главное, не разозлить и не дать повода снова считать себя несмышленым ребенком.

– Цзинь Цзысюань приветствует господина отца, – хоть он и пытался быть изящным, но из-за длины жесткие от вышивки рукава парадного одеяния громко зашелестели, сминаясь и касаясь пола.

– А-Сюань, не стой там, как страж у ворот, подойди ближе. А-Хуа, налей моему сыну вина, – господин отец взмахнул рукой, подзывая. И как ему только удавалось всегда так изящно и естественно справляться с такими длинными рукавами? Цзинь Цзысюань прикладывал море усилий, но все равно умудрялся цепляться ими за предметы обстановки и неловко сминать ткань. Радовало, что господин отец явно был настроен благодушно, иначе бы уже отослал пришедшего невовремя сына.

Цзинь Цзысюань опустился на подушку по другую сторону столика, попытавшись аккуратно и изящно устроить злосчастные рукава. Девушка с пионом в волосах, скорее всего, та самая А-Хуа, перестала липнуть к господину отцу и плавно, словно перетекая, а не идя, приблизилась к Цзинь Цзысюаню и наполнила тонкую фарфоровою чашу вином. Он мысленно порадовался, что пудра скроет румянец: когда девушка склонилась над столом, Цзинь Цзысюань помимо воли приклеился взглядом к впадинке между ее весьма выдающимися яшмовыми холмами, лишь частично скрытыми светло-золотистой тканью платья.

– Пионовое вино в этом году на редкость удачно – лепестки подарили ему не только нежный аромат, но и приятный розоватый цвет, – господин отец словно намеренно не спрашивал ни о чем, снисходительно позволяя собраться с мыслями и побороть смущение.

Цзинь Цзысюань отпил вина, почти не замечая вкуса, поставил чашу на стол и заговорил, стараясь не упустить ни единого из продуманных аргументов:

– Господин отец, я много думал и теперь в некоторой мере сомневаюсь в целесообразности моей свадьбы с молодой госпожой Цзян. Говорят, орден Цзян теряет влияние и сейчас значительно слабее, чем при отце нынешнего главы, ведь Цзян Фэнмянь не только ослабил свой орден, но и опорочил свое доброе имя, приняв в дом своего непризнанного сына. Братья молодой госпожи часто ведут себя недостойно, забывая о приличиях ради развлечений, а сама она крайне слаба как заклинательница, не умеет поддержать разговор и обладает весьма невзрачной внешностью. Я же ваш единственный сын и наследник, который, хоть и молит Небеса, чтоб господин отец еще долгие годы безбедно властвовал над орденом, но когда-то станет главой. А разве такая особа, как молодая госпожа Цзян, может стать в будущем достойной супругой главы великого ордена? – от такой долгой речи пересохло в горле, но Цзинь Цзысюань не стал тянуться к чаше с вином, боясь, что покажется смешным из-за нервно подрагивающих рук.

Господин отец насмешливо приподнял брови, хмыкнул и ничего не говоря взял ломтик персика с блюда. Что ж, он хотя бы не разозлился и не назвал услышанное сразу же детскими глупостями. Это вселяло надежду.

Лишь только прожевав персик и выпив еще чашу вина, господин отец ответил:

– А-Сюань, догадываюсь, что из всего перечисленного больше всего тебя тревожат именно внешность и характер будущей супруги. Поверь, это далеко не главное в браке главы ордена. Супруга должна принести влияние и связи, а в этом молодая госпожа Цзян все еще лучшая из возможных кандидатур, ведь в главных семьях остальных великих орденов нет дев подходящего возраста. И, А-Сюань, ты слишком много слушаешь свою мать. Она пристрастна, ведь Цзян Фэнмянь оскорбил ее дорогую подругу, приняв в дом сына от другой женщины. Это супругу осудят, если цветы абрикоса вытянутся на другую сторону стены, а для мужчины нет ничего зазорного в том, чтоб искать радостей плоти на стороне и расточать ласки другим приглянувшимся цветам. – Девица рядом зарделась и часто задышала, когда он провел пальцами по ее шее и груди до самой границы ткани.

– Думаю, А-Сюань, ты уже достаточно взрослый, чтоб искать цветы и ивы. Завтра я отведу тебя в «Алый пион». Будь готов к часу петуха, я пошлю за тобой слугу. А сейчас покинь меня.

***

В Облачных Глубинах было одновременно легче и тяжелее – легче, ведь строгим правилам приличий приходилось следовать не только привыкшему держаться достойно Цзинь Цзысюаню, но и всей ватаге адептов, которые еще недавно беззаботно носились и дурачились. От этого было не так обидно, а злорадство над наказаниями нарушителей скрашивало скучные будни. Тяжелее же приходилось из-за присутствия Вэй Усяня, которого вообще непонятно почему приняли на обучение – раньше обитель Гусу Лань открывала свои двери только юношам достойного происхождения.

Он продолжал сиять ярким солнцем, чей свет не могли приглушить даже тысячи правил, строгий распорядок дня и ужаснейший зануда Лань Цижэнь. Словно и не было этих годов: он все также незваным вторгался в беседы и разгонял своим искристым весельем царящее в Облачных Глубинах уныние. Хоть они и не виделись почти год, но его было невозможно не узнать – пусть и вытянулся, став уже не мальчиком, а юношей, но растрепанный хвост с красной лентой, золотисто-загорелая кожа и широкая улыбка остались неизменными. Было интересно, почему же он всегда носит красную ленту, если цвет его ордена фиолетовый, но не гоже наследнику великого ордена показывать такую заинтересованность в каком-то почти слуге. Вот и копились вопросы без ответов: почему не приняли в род, если относятся, как к члену семьи? Почему лента красная? Как ему удалось пронести вино в Облачные Глубины? Как ему удается отвечать на все вопросы наставника, если из книг он берет в руки только похабные истории Не Хуайсана? Как ему удается никогда не терять своего света?

Облачные Глубины славились тем, что усмиряли любой, даже самый огненный нрав подобно безмятежному озеру, которое и потушит факел, и поглотит брошенный камень, а порожденные волны и круги на воде быстро затихнут, возвращая озеру его зеркальную гладь и спокойствие. Но только не в случае Вэй Усяня – тот продолжал снова и снова нарушать безмятежность Облачных Глубин. Цзинь Цзысюаню тоже хотелось быть втянутым в этот бушующий вокруг Вэй Усяня водоворот жизни и веселья, но сначала он старался показать себя достойным молодым господином, а потом, услышав, как тот называет в разговоре с Цзян Ваньинем его, Цзинь Цзысюаня, павлином, почувствовал себя униженным и оскорбленным.

Напряжение, злость и досада злым комком копились в груди, мешая дышать и не давая отрешиться в медитации, пока однажды не выплеснулись на свободу.

***

Саднила разбитая скула, грозя разлиться со временем огромным синяком под глазом, но Цзинь Цзысюань продолжал вырываться из рук удерживающих его соучеников. В ушах громко стучало сердце, и он не видел ничего вокруг – только этот скалящийся рот с измазанными кровью разбитыми губами, красными, как у девушек из весеннего дома. Он сам не знал, что сделает, вырвавшись: еще раз ударит, стирая усмешку и заставляя подавиться обидными словами, или вопьется в эти губы поцелуем, укусит, заставит замолчать и ответить.

Но желания так и не стали действиями: пришедшие наставники умело остудили горячие головы и заставили всех разойтись. Почти бегом, забыв о достойном облике и поведении, Цзинь Цзысюань добрался до своих покоев и, прогнав встревоженных адептов Ланьлин Цзинь, захлопнул двери, и даже не сменив закапанных кровью одежд, ничком рухнул на ложе. Сердце колотилось словно где-то в горле, а гнев постепенно затихал, сменяясь паникой и ужасом.

Цзинь Цзысюань совершенно не ожидал, что когда Вэй Усянь толкнет его и прижмет к стене, то ли от чужой близости к его истосковавшемуся по весенним утехам телу, то ли от горячих даже сквозь все слои ткани рук, то ли от пахнувшей на него смеси запахов благовоний, травы и пота к его нефритовому стеблю прильет кровь, словно это не соученик собирался ударить его, а непревзойденная ивовая красавица ластилась, распаляя страсть.

Тогда Цзинь Цзысюань совершенно не думал, что творит, но сейчас ему было страшно и стыдно: он показал себя непочтительным сыном, оскорбив выбранную родителями невесту, безрассудным юнцом, бросившись в безобразную драку, недостойным учеником, затеяв ссору чуть ли не на глазах у наставника.

Цзинь Цзысюань не считал себя обрезанным рукавом, ведь общение с девушками в весеннем доме принесло ему немало удовольствия, но, кажется, начинал понимать, что движет господином отцом, когда он порхает с цветка на цветок. Ведь стоит только закрыть глаза, как перед внутренним взором снова появлялись беззвучно шевелящиеся красные от крови губы Вэй Усяня.

Лгать самому себе глупо и недостойно, и Цзинь Цзысюань вынужден был признать, что совсем не дружбы или не только дружбы хочет он от Вэй Усяня и многое бы отдал, чтоб его невеста хоть немного была похожа на своего сводного брата нравом и внешностью.

Наверное, теперь станет все еще хуже, ведь он сам все испортил, позволив себе сказать много лишнего перед братьями, искренне любящими свою сестру, попрать приличия, оскорбив девушку перед толпой народа. Как же теперь взглянуть в глаза отца, матушки и наставников после такой позорной потери лица?

***

К величайшему удивлению Цзинь Цзысюаня, господин отец даже не осудил его ни до, ни после беседы с наставником и прилетевшим главой Цзян, только устало вздохнул и спросил:

– А-Сюань, и какой же по твоему мнению должна быть идеальная невеста наследника великого ордена?

Цзинь Цзысюань постарался подавить смущение, ведь воображение сразу же подкинуло ему картинку растрепанного Вэй Усяня, бесстыдно облепленного мокрыми из-за ловли рыбы одеждами.

– Сильной заклинательницей, умной и способной управлять орденом в отсутствие супруга, – и после небольшой паузы добавил: – Красивой и смелой.

Господин отец поморщился, усталым жестом сжал переносицу и ответил:

– Мне казалось, что ты все понял еще в прошлую нашу беседу, но, наверное, ты еще слишком юн и горячен. Названные тобой качества достойны жены бродячего заклинателя, но не супруги главы великого ордена. Никто из старейшин ордена Ланьлин Цзинь не позволил бы женщине, не рожденной в ордене, а пришедшей через брак, получить больше власти, чем управление слугами и наложницами. Ведь у любой супруги есть брат, который уже стал или еще только станет главой ордена, и который непременно попытается заполучить побольше благ для своих, если его любящая сестра станет во главе ордена мужа. Это простолюдины могут позволить соединяться власами из-за чувств, а наследник берет в законные супруги не женщину, а влияние, связи и будущую выгоду для своего ордена. Цзяны крепко присосались к одному из рукавов Янцзы, пусть ее русло крайне неустойчиво и через несколько десятилетий может как озолотить Пристань Лотоса, так и снести ее паводком или оставить вдали от реки, но пока через Юньмэн идет торговля. Товары законно или не очень привозят на кораблях в порт, а оттуда их посуху везут в земли всех великих орденов. Родственная связь с Юньмэном – это уменьшение пошлин и цен на чужеземные товары, а Ланьлин Цзинь нарастил свое влияние не на доблестных сражениях с нечистью, а на торговле.

Цзинь Цзысюань пристыженно склонил голову – если так подумать, то молодая госпожа Цзян действительно казалась идеальной невестой.

– Господин отец, я все понял и больше никогда не позволю себе подобных слов. И непременно постараюсь наладить отношение с ее братьями.

Цзинь Цзысюань ожидал услышать отцовское напутствие, но получил в ответ совершенно иное:

– Что ж, судьбе было угодно уберечь тебя от неловких и стыдных попыток склеить разбитое. Юная Цзян Яньли больше не твоя невеста, и ты снова волен устраивать свары с ее братьями. Но как же жаль… Она была бы тебе идеальной женой. Хоть любовь в браке и совершенно не обязательна, но девочка бы любила тебя просто за то, что ты есть и изредка уделяешь ей капли внимания. Она бы безропотно стерпела любые твои увлечения и приложила бы все силы, чтоб не разочаровать, – господин отец устало вздохнул.

– Но я же только раз с ней виделся, и то она промолчала всю встречу только то краснея, то бледнея! – Цзинь Цзысюань искренне недоумевал о причинах подобных выводов.

– Ах, А-Сюань, какой же ты еще наивный… Девочка придумала себе сказку о прекрасном золотом принце и влюбилась в придуманный образ еще до встречи, – господин отец улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное. – И ей совершенно не важно, сколько в тебе недостатков, ведь она закроет на них глаза и будет видеть только свою мечту, своего идеального золотого принца. Сначала она бы закрывала глаза из любви, а потом – из привычки и подспудной боязни изменений, принимая это за супружескую добродетель и смирение.

***

В Вэньском лагере Вэй Усянь все так же ярко сиял, притягивая всеобщее внимание, словно не было ни позорного изгнания из Облачных Глубин, ни будящего бессильного ярость призыва заложников, ни отобранных мечей, ни издевательских заданий. И хоть Цзинь Цзысюаню и отчаянно хотелось быть ближе, стать частью окружающего Вэй Усяня веселья, а то и вовсе украдкой прикоснуться, но он намеренно сторонился, опасаясь выдать свои желания. Сейчас, когда Вэй Усянь был не где-то далеко в Юньмэне, а тут, рядом, и постоянно попадался на глаза, сны совершенно измучили Цзинь Цзысюаня. Если раньше Вэй Усянь приходил в его сны только изредка, оставляя после себя смутное чувство стыда и опустошения, словно все напряжение выплескивалось вместе с семенем, пятная нижние одежды и постель, то сейчас каждая ночь была наполнена его образами: гневно кривящего губы и жарко прижимающегося, ласкающего его подобно ивой девушке, бесстыдно облепленного мокрыми от воды одеждами, а пролившееся семя не приносило покоя.

Когда на злополучной охоте, куда их безоружными погнал этот пес Вэнь Чао, ход в пещеру завалило, Цзинь Цзысюаню отчаянно хотелось остаться и попытаться спасти Вэй Усяня – тот наверняка остался жив, солнце же невозможно погасить какой-то грудой камней и чудищем-черепахой. Но чувство долга гнало его вперед – он не имел права рисковать собой и оставить Ланьлин Цзинь без наследника.

***

Когда началась война, Цзинь Цзысюань ввязался в нее, и хоть господин отец был этому не слишком рад, он выделил войска, позволяя сыну достойно показать себя перед союзниками. Но что бы ни думал глава ордена о его юности, горячности и жажде битв и славы, Цзинь Цзысюань не хотел ни воевать, ни мстить за Облачные Глубины и Пристань Лотоса. Просто надеялся, что Цзян Ваньинь ошибается, и Вэй Усянь все еще жив – а он точно жив, ведь не может такой человек умереть от рук каких-то вэньских псов, – и что он обязательно придет к своим брату и сестре.

Как ни странно, но война сблизила их, и Цзян Ваньинь уже не казался нелюдимым, раздражительным и вечно недовольным, а всего лишь серьезным, тщательно продумывающим детали и беспокоящимся о своих людях. Цзян Яньли перестала быть блеклой и глупой дурнушкой и оказалась милой и скромной девушкой, пытающейся своей заботой облегчить тяготы окружающих. Цзинь Цзысюаню было искренне стыдно за тот скандал с супом, но он никак не мог найти подходящей возможности попросить прощение. Хоть Цзян Яньли, казалось, совсем и не сердилась на него, но слова Цзинь Цзысюаня ее ранили и причинили сильную обиду, заставляя его чувствовать себя в долгу.

В результате Цзинь Цзысюань оказался прав, а Цзян Ваньинь ошибся – Вэй Усянь вернулся. Но если раньше он был ярким и жарким солнцем, то теперь напоминал несущую погибель бурю, которая зло клубится черными тучами и вот-вот утянет все живое вокруг во всепожирающий смерч.

Но даже такие изменения и повинующиеся Вэй Усяню мертвецы не могли отвратить Цзинь Цзысюаня, чья душа пела: пусть он уже не согревает всех вокруг своим весельем, но главное жив, жив, а не кормит ворон где-то на Луаньцзан.

Цзинь Цзысюань поклялся себе, что непременно попытается стать Вэй Усяню другом, если уж судьба дала ему еще одну попытку. Но все старания были обречены на неудачу – Вэй Усянь, словно лютый мертвец или голодный призрак, нацеленный на убийства, казалось, даже не замечал попыток завязать разговор и наладить общение.

***

После окончания войны Цзинь Цзысюань почти забыл о Вэй Усяне, пытаясь хоть как-то поддержать мир в семье, ведь матушка смертельно оскорбилась принятием в семью сына господина отца от какой-то юньпинской куртизанки. Он и сам был не в восторге от нового родственника, но надеялся, что к тому времени, как придется унаследовать орден, брат с его недюжинными хитростью и умом станет надежным советником и правой рукой, всегда поможет принять наилучшее решение, ведущее к вящим славе и богатству для Ланьлин Цзинь. А оставшиеся крохи времени отбирали неловкие попытки ухаживания за Цзян Яньли. Цзинь Цзысюаню постоянно казалось, что он умудряется на пустом месте опозорить себя перед ней, становясь неловким, занудным и косноязычным.

Пусть Цзян Яньли и не была ни солнцем, ни бурей, но она оказалась тихой гаванью, куда прибывает на отдых истерзанный бурей корабль, и Цзинь Цзысюань испытал искреннее счастье, когда она согласилась возобновить помолвку. Он был сущим глупцом, когда не ценил ее тихую нежность, а искал полыхание чувств и яркую страсть. Цзян Яньли хотелось беспрестанно радовать, вызывая на ее губах улыбку, поэтому кроме официальных предписанных ритуалом писем и даров Цзинь Цзысюань постоянно приносил ей какие-то приятные мелочи: шпильки, гребни, ленты, шелковые цветы, подвески для пояса, сладости, и завел привычку прогуливаться по Ланьлинским рынкам в поисках очередных безделиц, которые будут приятны молодой девушке.

***

После свадьбы жизнь стала совсем иной, и лишь выходка Вэй Усяня на пиру заставила Цзинь Цзысюаня ненадолго отвлечься от заботы о молодой супруге, ее здоровье и ребенке, которого она носит. Эта встреча заставила снова вернуться забытые было сны и желания, теперь еще более стыдные от того, что он хотел разделить ложе не просто с мужчиной, а с братом нежно любимой супруги.

Матушка неоднократно говорила ему в детстве, что Цзиней всегда тянет к грязи и пороку и этого не изменить, такова их суть. Не может быть чистых душой потомков у опального вельможи-заговорщика, который поспешно удалился от двора и политики, спасая жизнь и имущество. Пусть отречение от прежних чинов и почти искреннее намерение посвятить жизнь поиску мудрости и даосским практикам и позволили Цзинь Юйши в конце концов не только уберечь самое ценное, но и основать новый заклинательский клан, а со временем и орден, но порядочным человеком это его совсем не делало.

В Вэй Усяне не осталось ни капли былого тепла – кожа из золотисто-загорелой стала фарфорово-бледной, как у пользующейся белилами красавицы или обескровленного трупа, а черты лица еще сильнее заострились и теперь казались хищными и жестокими. Но Цзинь Цзысюаня не отвратила ни клубящаяся вокруг черной бамбуковой флейты тьма, ни безумие, таящееся в ставших красными глазах. Пусть Вэй Усянь и сам скорее напоминал какого-то демона или мстительного призрака, но он по-прежнему оставался желанным, хоть в снах теперь вожделение было густо замешано на крови и убийствах. Если раньше Цзинь Цзысюань видел Вэй Усяня исключительно младшим братом на ложе, то сейчас ему временами снилось, как Вэй Усянь с той же жестокой улыбкой, с которой посылал свое мертвое войско терзать еще живых Вэней, не заботясь об удобстве Цзинь Цзысюаня, берет его прямо на куче шевелящихся трупов. Пусть он просыпался с криком и бешено колотящимся сердцем, но неприятно липнущие от пролившегося семени штаны доказывали, что отнюдь не только страх и отвращение порождали подобные фантазии, но и странное, нездоровое вожделение.

Но со временем душевное смятение улеглось, вытесненное совершенно иной тревогой – близилось время родов. Хотя к их услугам были самые лучшие лекари, Цзинь Цзысюань не мог прекратить думать, как много женщин умирает в родах, а сколько еще от послеродовой горячки. Увы, супруга так и не развила толком свое золотое ядро и здоровьем мало чем отличалась от обычной женщины.

***

Тоска супруги по брату весьма удачно совпала с желанием самого Цзинь Цзысюаня снова увидеть Вэй Усяня и в очередной раз попытаться наладить с ним отношения. Теперь к тому же у него было отличное оправдание: как любящий и почтительный муж он не желает печалить жену разладом в семье и намеревается приложить все возможные усилия, чтобы достигнуть взаимопонимания с ее сводным братом.

Цзинь Цзысюань никогда не рассказывал супруге о своих тайных желаниях, но ему казалось, что она, наверное, была бы единственным человеком, который не осудил его за такое, – слишком уж много нежности и восхищения было в ее голосе, когда речь заходила о Вэй Усяне. Он в ответ никогда не спрашивал, любит ли она того только как брата или и как мужчину тоже. Иногда ему казалось, что Вэй Усянь незримо присутствует третьим в их семейной жизни – приходит во снах к Цзинь Цзысюаню, а может, и к супруге тоже. Не зря именно Вэй Усяню она захотела не только показать свадебный наряд, но и дать выбрать имя для первенца. Цзинь Цзысюань знал об этом, но не препятствовал: ему тоже хотелось стать ближе, получить хоть какое-то право пусть и не греться в лучах, ведь это солнце давно потухло, но безнаказанно прикоснуться к манящей смертоносной буре.

***

Когда в груди вспыхнула острая боль, и кровь хлынула изо рта, Цзинь Цзысюань сквозь наползающую тьму неотрывно смотрел на свою прекрасную и смертоносную бурю и жалел лишь о трех вещах: что не увидит взросления сына, что снова заставит его Яньли плакать, и что не прикоснулся к солнцу, когда оно еще не погасло.
кот Мурр2021.10.04 15:54
Классный юст, стеклянный и светлый (странно звучит, но у меня так)
Нравится Цзысюань, ему веришь и сочувствуешь.
Спасибо, чудесный фик)
Mar_mar_mar1352021.10.04 17:24
кот Мурр, спасибо!
Меня очень радует, что вам понравился фик)
TandMfan2021.10.04 20:01
Мне кажется, что такая версия событий очень неплохо вписывается в канон.
Похрустел стеклищем еще разок, спасибо большое!
Mar_mar_mar1352021.10.04 22:38
TandMfan, спасибо!
Они в каноне так ярко реагировали друг на друга, что у меня закралось подозрение)
цитировать