Аниме и манга 3-15К;количество слов: 5893
автор: agua-tofana

Не любовь

саммари: Юрка считает, что ханахаки — полное говно. И, надо сказать, он прав.
примечания: Присутствует односторонний Виктор Никифоров/Кацуки Юри.
предупреждения: Ханахаки; нецензурная лексика; невзаимные чувства; открытый финал.
Из Японии Юрка вернулся сам не свой, какой-то тихий и будто меньше ростом, чем на самом деле. Сдулся — первым делом подумал Фельцман, глянув на него. И испугался: неужели ему Юрку поломали? Никифорову он многое прощал, но вот Юрку не простил бы никогда и ни за что. Решил, что поприглядывается, и если что заметит — тогда международных разборок не миновать. Пусть Витька не думает, что если в Японии, то Фельцман до него не дотянется. Не до таких дотягивался, ставил мозги на место.

Но Юрка катался по-прежнему, с чемпионским запалом и лихостью, и огрызался тоже по-прежнему, удерживаясь от мата только с ним и Лилией. С остальными не церемонился: отзвуки резких «нахуй» и «в пизду», казалось, еще долго после его ухода с тренировки метались под сводами катка и в раздевалках. Так что в целом все было в порядке. И все-таки что-то не давало Юрке жить спокойно. Фельцман решил, что подождет еще. Все равно рано или поздно тот не выдержит, придет. Что бы ни говорили по этому поводу, а общего с Виктором у Юрки было очень мало. Это Никифоров мог держать все в себе, несмотря на внешнюю балаболистость, зато потом на льду все это выплескивалось такой волной, такой бешеной энергией, что трибуны вставали, а соперники ложились. Юрке немного этого умения не помешало бы. Но — другой характер, другие мотивации. Фельцман не был бы тренером чемпионов, если бы это не учитывал. К Юрке требовался другой подход: выжидательный, как на охоте. Главное не спугнуть, а там сам придет и расскажет.

И пришел. Задержался после тренировки, делал вид, что коньки перешнуровывает, сам зыркал из-под челки зелеными глазищами так, что вскоре в раздевалке никого не осталось. Никто его, конечно, не боялся по-настоящему за пределами льда, но связываться с агрессивным подростком себе дороже. Не за этим фигуристы на каток приходили.

А вот Фельцман, получается, за этим. За тем, чтобы выслушать, дать добрый совет или подзатыльник. Вот и сейчас чиркал ручкой в блокноте, вроде как работал. Юрка помялся, подошел, сел рядом.

— ДядьЯш.

— М?

— Да положите вы свой блокнот! Специально же остались, ждали, что я подойду.

— Растешь, Юра. — Фельцман отложил блокнот, расправил слегка нывшую — на погоду — спину. — Раньше ты такие вещи не замечал.

— Замечал — не замечал, какая разница, — буркнул Юрка, никогда не признававший поражений даже в мелочи. Не мог он быть хуже, слабее, недогадливее других, просто не мог. — Я спросить хочу. — Он еще помялся и наконец выпалил: — А вы знаете про такую болезнь — ханахаки?

Фельцман воздухом поперхнулся. Он, конечно, от Юрки всего ожидал — но чтоб такого.

— Ты что, заболел, Юр? — холодное предчувствие растекалось по спине, предчувствие подкравшегося глобального пиздеца. — Когда, как, из-за кого?

— ДядьЯш, да перестаньте вы. Все со мной в порядке, — Юрка посмотрел на него, скептически кривя губы, и Фельцман уверился — да, точно в порядке. Не умеет пока Юрка так играть, и хорошо, что не умеет. Его сила в искренности. Лилия не верит, да и еще кое-кто ухмыляется на такие заявления, но Фельцману видней. Он еще докажет всем, что прав.

И все-таки что-то у Юрки произошло. Болезнями просто так не интересуются. Тем более редкими, плохо излечимыми и в его возрасте.

— Так что случилось, Юр?

— Да ничего. Я просто понять хочу. Вот что это такое — ханахаки? Это любовь?

— Это болезнь, Юр. — Иногда Фельцман жалел, что бросил курить. — Любовь — совсем другое. Ханахаки — это осложнение. Ну вот как аппендицит. Кто-то всю жизнь с аппендиксом живет и даже не задумывается, что он есть. А у кого-то вдруг воспаление, боль, а то и перитонит, операция. Почему так? Почему одни влюбляются, женятся и живут счастливо — ну или не сходятся и разбегаются, не суть, — а для других отношения становятся вопросом жизни и смерти? Никто пока не знает.

— Но ведь исследования ведутся?

— Ведутся. Может, когда-нибудь и лечить научатся. Но пока вроде сильно не продвинулись. Ты, Юр, влюбился, что ли?

— Да не я, дядьЯш. — Он сидел полупрофилем, завесившись волосами, оттуда и отвечал. — Ну то есть… Я, может, тоже, но точно не до цветов в легких. Еще чего не хватало — как бы я тогда катался? А мне еще мировое золото выигрывать! Просто узнать хотел. — Он встал, сунув руки глубоко в карманы — гопота дворовая, а не будущий мировой чемпион. — Вы не грузитесь, дядьЯш. У меня катание на первом месте. На втором и третьем тоже.

Фельцман проводил его взглядом. Вроде и поспокойнее стало, а все равно — тревожно. Никогда не угадаешь, что там у человека в голове, что на сердце. Вон Никифоров — чего не хватало? А ни с того ни с сего взял и махнул в Японию, в тренеры к какому-то заурядному одиночнику. Юрка на вопрос, не жалеет ли Виктор, дернул плечом и сказал, что понятия не имеет, как это предательское говно себя чувствует, но что оно очень пожалеет, когда Юрка уведет золото из-под носа его котлеты. И больше ничего объяснять не стал. Про котлету, Фельцман, кстати, так и не понял.

* * *

Разговор с тренером ничего не прояснил, но Юрка не был бы Юркой, если бы не умел добиваться своего. Так что вечером он задал тот же вопрос деду.

Николай Семенович так долго молчал, что Юрка подумал — картинка в скайпе зависла. Но дед откашлялся и спросил то же самое, что и Фельцман. На одном заводе их штамповали, что ли?

— Да все со мной в порядке, вон хоть у тренера спроси, — огрызнулся Юрка. — Я что, не могу чем-то интересоваться просто так, для общего развития?

— Конечно, можешь, Юрочка, — согласился дед. Юрка еще глянул — не издевается ли? Вроде не издевался. — Ханахаки это болезнь, Юр. Ее романтизируют, потому что она связана с любовью. Люди любят романтизировать такие вещи.

— Почему?

— Так проще, наверное. Меньше страшно. «Умер от любви» звучит приятнее, чем «умер от многочисленных разрывов легких».

— По мне так один хрен, — буркнул Юрка. Поймал облегченную улыбку на лице деда — видно, тот уверился, что внук вне опасности, никакой заразы не подхватил. — Ну, а если другой не любит? Вот один все, всем организмом в любви, а другой вроде бы и человек неплохой, и помочь хочет, но по желанию ведь не влюбишься? И чо тогда?

— Не знаю, Юр. — Дед все еще улыбался, но уже задумчиво и даже как-то уважительно. — Сложные вопросы ты задаешь. Может, искреннее желание помочь тоже работает. Там ведь непростая химия замешана. Чувства человеческие из таблицы Менделеева состоят. Может, достаточно и одного настроя на любовь. Не попробуешь — не узнаешь.

— И пробовать не собираюсь, — отрезал Юрка. — Не надо мне такого счастья. И не смотри на меня, как патриарх клана на молокососа, сказал — не надо, значит, не надо!

— Хорошо, Юрочка. А как дела в школе?

— Нормально, — сказал Юрка, понимая, что отвертеться от подробного отчета не удастся, и пожалел, что не спросил что-нибудь еще о симптомах и последствиях. Хотя заставить деда забыть про учебу внука даже с помощью ханахаки было практически нереально.

* * *

На этом Юрка не успокоился и темой интересоваться не перестал. На голубом глазу даже к Гоше пристал — че там было, как это, отчего это. Гошку вообще-то с разговорами про ханахаки старались не трогать, все понимали, что про такое рассказывают только близким и после пятой рюмки, а лезть напролом, срывая границы, не по-человечески. Юрке, как всегда, на правила было насрать.

— Гош, — спросил он как-то, садясь на бортик после тренировки и нависая над расшнуровывающим коньки Поповичем, — чо у тебя там было с этой ханахаки? Это правда так страшно?

Вокруг стало очень тихо, только издалека доносились звуки музыки и чей-то разговор. Попович поднял голову, и секунду всем казалось, что он сейчас толкнет Плисецкого вниз, головой об лед. Но Попович, видимо, что-то разглядел в наглых зеленых глазах и мотнул головой, указывая на сиденье рядом — не орать же всем слушающим на радость.

— Правда, — сказал он. — Ты как будто себе не принадлежишь, Юр. И тебя это радует, тебе от этого хорошо. А без этого — плохо. Так, что сдохнуть хочется. И дышать тоже хочется. А кашель горло рвет. Ну как когда тонешь. Не хватает воздуха. И тому, кто тебя над поверхностью держит, ты до жопы благодарен. Вот прямо всю душу на тарелочке бы выложил. И выкладываешь.

— А ему не надо, да?

— Не надо.

— И как ты вылечился?

— Вообще есть такая операция, трансплантируют новые легкие. Но мне очень повезло. Того времени, что мы были вместе, хватило, чтобы болезнь прошла. Пока без рецидива.

— А чо, так можно?

— Иногда получается. — Попович легко улыбнулся. — Я попал в два процента счастливчиков. Так что мне теперь даже на пьедестал рваться не надо — мне и так в жизни суперприз выпал.

— Ну и дурак, — сказал Юрка, вставая. — Рваться всегда надо, иначе смысл? Везение не по талонам раздают. Может, ты золото мира взять способен, а ты даже не пытаешься, сидишь тут и думаешь, что свой запас везения уже исчерпал.

— С золотом мира у нас вся надежда на тебя, Юр. — Попович тоже встал, забросил в сумку бутылку с водой, салфетки, еще какую-то мелочь. — Ладно, я пойду. И имей в виду — не ко всем можно вот так, с такими вопросами лезть. Можно ведь и в морду получить.

— Можно в морду, а можно — ответ, — нахально заявил Юрка. — Не попробуешь — не узнаешь.

И вот что с ним делать?

* * *

Да ничего. Ничего с ним не было. Все было в порядке. Сидел человек и рыдал на какой-то японской остановке в каком-то крошечном японском городке. На него порой вежливо косились, Юрка мотал головой — все, мол, в порядке, проходите дальше, и продолжал рыдать, с редкими подвываниями и соплями. Никаких сил удержаться не было. Даже мысль о возможных фанатах с телефонами не останавливала. То фанаты, а то — Никифоров. У которого теперь — не жизнь.

Юрка в Японию страшно злой, конечно, прилетел. От Никифорова он всякого ожидал, но чтобы такой подлости… И ничего тот не забыл. Юрка знал, что Никифоров, хоть и выглядит лютик лютиком, внутри прячет стальной механизм. В их профессии иначе никак: либо пашешь по часам, с режимом, графиком, подсчетом калорий, расчетом нагрузок, либо хрен тебе, а не медали и кубки. Никифоров пахал. И Юрке обещал помощь, поддержку и программу. И на тебе — свалил на край света, хлопает лазурными глазками и уверяет, что нихуя не помнит, прости, Юр. Ну не могло такого быть.

Юрка по-всякому попробовал. И орал, и хамил, и котлету котлетой во всеуслышание называл. Никифоров не кололся. Как недоспелый кокос. Юрка уже всякую надежду потерял. А вот потом, после турнира и после «Агапэ», перед отлетом…

Юрка честно ничего такого не собирался. Он в туалет шел, когда свет в кухне обнаружил. Слабый такой, чуть заметный. Ну и поперся, конечно, выяснить, чо происходит, может, помощь кому нужна или просто выключить забыли, зачем зря гореть будет? Зашел, а там на стойке — ночник. Тусклый такой шарик с нарисованной сакурой и Фудзи. А внизу, под шариком, в тени, падающей от стойки, — Никифоров. А перед ним этот их низенький столик с бутылкой виски и стаканом и какой-то хренью маринованной в чашечках. Юрка разозлился — пиздец. То есть он и так бесился, глядя на то, как Никифоров Кацудона облизывает во всех смыслах слова, но смирился уже, думал — ну раз счастливы, так и хрен с ними, не будет он влезать, программу ему и Фельцман такую поставит, что он всех за пояс заткнет. А потом и с «Агапэ» сжился — когда понял, насколько это круто, когда на ноги легла и с душой сроднилась. Так что к возвращению он был готов, но вот это — что? Что за ночные попойки у счастливого любовника и успешного тренера? Юрка подошел и шепотом — спят же все — наорал. Все высказал, что думал. А Никифоров глаза свои поднял — они даже в поганом свете ночника лазурью сияли, честное слово — и только кивнул: мол, садись рядом. Юрка от офигения сел — и тут же понял, что Никифоров практически трезв. Может, шотом закинулся, не больше. И вот это было — совсем уж ни в какие ворота. Потому что пьющего в ночном одиночестве Никифорова Юрка мог представить. Никифорова, загруженного настолько, чтобы сидеть в темноте с полной бутылкой и о чем-то думать, — нет.

— Чо случилось-то? — спросил он максимально грубо, чтобы не нарываться на сопливые жалобы на жизнь. Не умел Юрка такое слушать. А что Никифоров еще мог рассказать?

— Ты когда-нибудь слышал про ханахаки, Юр? — спросил он. Этого Юрка точно не ожидал.

— Ну. Такая любовная болезнь. Кашляешь, и цветочки изо рта лезут. А найдешь вторую половину — все проходит. Мои ангелочки обожают такие истории про меня сочинять. С собой в главной роли. А что?

— На самом деле все не так, Юр. Но вам, пятнадцатилетним, не знать простительно.

Юрка решил не обижаться на тыканье в юный возраст. Никифоров явно собирался озвучить нечто интересное.

— Ты видишь человека и задыхаешься. Думаешь, случайность. Потом начинаешь кашлять. Тебе тяжело дышать, ходить, подниматься по лестнице. Ты не можешь кататься, Юр.

Вот тут Юрке стало немного страшно. Лишить возможности кататься — что ж это за болезнь такая… беспощадная.

— Есть, конечно, трансплантация. — Никифоров, казалось, забыл, что не один, говорил самому себе. — Сначала ждешь подходящие донорские легкие — скорее всего, уже на ИВЛ. Потом операция, период приживления — когда может случиться всякое, реабилитация. И в финале — ты возвращаешься к нормальной жизни, тебе уже тридцать или около того, ты не вставал на коньки год, а то и больше, и твой путь — это в лучшем случае путь тренера или спортивного комментатора. Хотя худшим путем ты пойти не то чтобы очень можешь, потому что пить тебе нежелательно. А тем более травить организм никотином и прочими, более токсичными веществами.

— Значит, ты тогда Кацудона увидел и…

— Если бы мне не пришла в голову мысль спросить, хочет ли он фото, все было бы так, как и должно. Я бы поставил тебе программу, поборолись бы за золото, я бы выиграл…

— Это еще неизвестно.

— Но я с ним заговорил. И все. Жизнь изменилась.

Юрка помолчал. Осмысливал. Он еще не знал, как это — когда жизнь делает крутой поворот.

— А он, ну… он тебя любит?

— Я не знаю, Юр. Он ко мне очень хорошо относится. Я его кумир. Но это не та любовь. И все равно рядом с ним мне намного, намного лучше. Я фактически забываю, что болен. Я могу не думать, что там с моими легкими, сколько в них затаилось этой дряни. Могу кататься. Понимаешь?

— А ты сам его любишь? — Ханахаки оборачивалась каким-то чудовищем. Юрка и не подозревал, насколько эта штука убийственна.

— Юра. — Никифоров посмотрел на него — будто звезды негустой летней ночью. — Я жить без него не могу. И это буквально.

— Пиздец, — сказал Юрка. Впервые в жизни он сочувствовал Никифорову.

* * *

И потом на этапах Гран-при он никак не мог отделаться от мыслей о том, каково это — настолько зависеть от другого человека. Расспрашивал всех, кого считал достойным вопросов, пытался понять, что же это: высшая форма любви? или вовсе не любовь? Успел возненавидеть ханахаки как личного врага и поклялся, что с ним такой херни никогда не случится. Вот просто нет — и все.

А потом с ним случился Отабек.

Юрка сразу, как его увидел, понял: не такой. Не как другие. Было в Отабеке что-то, отличавшее его от всех. А уж потом, когда на байке… когда над парком стояли, пожимая руки… когда «Мэднесс» катали, полмира сводя с ума… вот тут Юрка и понял: мое, не отдам.

Вернулся домой, отметили с дедом золото его фирменными пирожками — специально к Юркиному приезду напек. Наутро Юрка закашлялся.

— Что с тобой? — нахмурился дед.

— Простыл. В Барселоне зима хрен поймешь, вроде тепло, а сквозняки. Потом еще Питером добавило. А у вас в столице морозец. Вот организм и взбунтовался.

— Тогда уезжать погоди, — непререкаемо сказал дед. — Подлечу — поедешь. С Фельцманом я поговорю.

Возражать было бесполезно, Юрка знал. Да и не тянуло возражать — чем плохо отлежаться, отоспаться, пока тебя кормят бульоном и пирожками. Конечно, дед не забудет и молоко с маслом и солью притащить, но фигуристы шпинат с несоленой куриной грудкой жрать привыкли, молоко с маслом на этом фоне почти не пугало. Зато кашель постепенно сошел на нет. Было зашибись как здорово валяться в кровати, смотреть боевики нон-стопом и поглощать хоть и полезную, но не слишком диетическую еду. Юрка думал даже вызвать Отабека по видеосвязи, но решил, что никакие глаза воина не вытянут красную потную рожу и слипшиеся сосульками волосы. Так что ограничивался сообщениями в чат. Рассказал, что простыл, рассказал, чем дед лечит, пообещал звонить, как станет получше. Новостей не появлялось, но перекидываться с Беком ничего не значащими «привет — пока» все равно было круто. Бек, кстати, сказал, что тоже кашляет, и Юрка уверился, что всему виной были промозглые ночи Барселоны. Хорошо, что он в бассейн не пошел, когда Никифоров звал. Тому, похоже, после ханахаки море было по колено. Юрка ненадолго задумался, можно ли подхватить какую-нибудь легочную болезнь, так сказать, «поверх» ханахаки. Если да, то, наверное, это еще обидней. Хотя, если он правильно помнил «Хауса», шанс, что у одного человека одновременно окажется два заболевания, не связанных друг с другом, крайне мал. Хотя Хаус вроде про редкие говорил… Так и не вспомнив, Юрка заснул, не забыв отправить Беку традиционное «Спок!». Это набиралось в секунду и отсылало к «Стартреку». По Юркиному мнению — круто.

Бекино «Доброй ночи, Юра» он обычно обнаруживал уже утром. Засыпал Юрка мгновенно, как засыпают уставшие дети и котята.

* * *

Уже поправившись, приехав в Питер и получив лично от Барановской пиздюлей за набранные килограммы — всего полтора, чо так вопить-то! — Юрка решил поговорить с Отабеком на интересующую его тему. Оказывается, он всех успел достать с ханахаки, кроме лучшего друга. Это требовалось срочно исправить. Юрка устроился на диване поудобнее — ноги на столике, ноутбук на коленях, настроился на долгий разговор, нажал вызов, поймал себя на улыбке до ушей — искренней, счастливой. Он соскучился по Беку. Надо было позвонить раньше.

Бек выглядел не очень хорошо. Юрке показалось, что он похудел, да и кашель все еще не прошел.

— Бек, че за фигня? — спросил он строго. — Тебя там не лечат, что ли? Хочешь, я приеду и всех разъебу?

Бек улыбнулся. Юрка тоже. Ему ужасно нравилась улыбка Отабека, особенно когда она адресовалась только ему.

— Все нормально, Юр, меня очень хорошо лечат, честно. Все будет в порядке. О чем ты хотел поговорить?

— Да есть тут одна фигня, ты, наверно, слышал. Ханахаки называется.

Бек побледнел, его лицо стало странным.

— Юр, ты что, заболел?

— Почему все всегда спрашивают одно и то же? — шутливо возмутился Юрка. — Нет. Просто… я без имен, ладно? Один мой знакомый болен, и я хочу понять, что это такое вообще. И подумал: если кто-то и сможет объяснить, то только ты.

— Правильный выбор, — голос у Отабека тоже звучал странно. Из-за кашля, наверно. — Я, пожалуй, действительно смогу. Что именно ты хочешь знать?

— Все! — выпалил Юрка. Так здорово было снова говорить с Отабеком, смотреть на него, хоть и на экране. — Ладно, больше всего меня интересует, как это связано с любовью. Сдается мне, где-то тут наебка, но я никак не могу понять, где.

— В принципе, правильно думаешь, Юр, — Отабек усмехнулся. — Главное, запомни: ханахаки никак не связана с любовью.

— Но, Бека…

— Слушай. Вирус ханахаки живет в организме, никак себя не проявляя. Возможно даже, что он есть у каждого человека в мире, по крайней мере, так гласит одна из теорий. Но однажды ты встречаешь человека, который вызывает в тебе определенную эмоциональную реакцию. Химический баланс организма меняется, и вирус активируется. Этот момент уже достаточно хорошо изучен, найдено немало подтверждений гипотезы. Понимаешь? Не важно, насколько длителен контакт, какие факторы ему сопутствуют. Ты можешь просто увидеть человека на несколько минут и больше не встретить никогда в жизни. Но если контакт вызвал именно ту комбинацию химических соединений, которая запускает вирус, — ты заболел. Конечно, такие внезапные и сильные вспышки любви к незнакомому человеку фиксируются крайне редко. Обычно люди все же знают, в кого влюбились.

— Охренеть, — честно сказал Юрка. — Откуда ты столько всего знаешь?

— Читал. — Отабек чуть улыбнулся. — Дальше рассказывать?

— Конечно!

— Если механизм заболевания более-менее ясен, то с лечением дела обстоят хуже. Пока подходящего лекарства не нашли. Есть поддерживающие средства, есть операция. Самое загадочное — почему и как присутствие рядом объекта любви облегчает болезнь, а в некоторых случаях приводит к полному исцелению. Понимаешь, возникновение любви — это еще куда ни шло, оно может быть схожим у разных людей. А количество эмоций в процессе общения не поддается измерению. Попробуй вычисли, что влияет на пораженные клетки — поцелуи взасос или ежедневное «доброе утро».

— Я бы поставил на поцелуи.

Отабек снова улыбнулся.

— В общем, любовь как таковая здесь фигурирует только в одном моменте — при возникновении болезни. Дальше все очень запутанно. Я бы сказал так: если человек вылечился от ханахаки с помощью партнера, но они продолжают быть вместе, и это делает их счастливыми — тогда можно говорить о любви. Другие варианты содержат элемент зависимости, а это, на мой взгляд, уже не про любовь.

— Ты очень умный, — восхищенно сказал Юрка. — А ханахаки очень говно. Не хотел бы я в такое вляпаться.

— Так никто не хочет. Ну, кроме подростков, которые считают, что умирать от любви очень круто. Не шипи, к тебе это не относится. Ты особенный.

— Ну вот, даже возмутиться не дал, — протянул Юрка. И тут же, без перехода, сорвалось: — Бек, я соскучился.

Отабек как будто погрустнел. Но темные глаза все равно смотрели тепло, ласково.

— Я тоже, Юра. Ты не представляешь, как.

— Так пиши почаще. И звони. И выздоравливай уже, сколько можно болеть, ну Бек! Я волнуюсь.

— Все будет хорошо, Юр, — Отабек улыбнулся. Он точно похудел — раньше скулы так не выделялись, да и вообще черты лица прорисовались четче. Юрка никак не мог понять, лучше так или нет. Бек и раньше был красивый, а теперь им и вовсе можно было залюбоваться. Фанаты, наверно, текут и тают. Фанатов Юрка не любил — ни своих, ни, тем более, Отабековых. Он был собственником.

— У тебя уже поздно, — спохватился он. — Спи, Бек. Набирайся сил.

— Доброй ночи, Юр. — Отабек еще раз улыбнулся и отключился, но в последний момент Юрка успел услышать, как тот закашлялся. Что же за хрень такая с его лучшим другом?

* * *

Они созванивались еще несколько раз, постоянно переписывались, а потом Юрка узнал, что Отабек не будет участвовать в первом этапе Гран-при. Причем как узнал — из новостей, чисто случайно. Сказать, что он разозлился, было неправильно. Сначала он думал лично прилететь в Алматы и раздолбать Отабека в атомную пыль — предварительно выяснив, какого черта он сливает сезон. Потом поостыл и решил, что сначала позвонит. Матерился он и по телефону распрекрасно, так что Отабеку предстояло узнать весь спектр Юркиного гнева.

— Ты… — начал было Юрка, когда на вызов ответили, и замолчал. Отабек выглядел… плохо. Он так сильно сдал с их последнего видеосозвона, что вопрос о пропуске этапа отпал сам собой. — Бек, что с тобой случилось? Онкология? Или еще какая-то херня? Бек, скажи мне, пожалуйста. Не скрывай. Я же… ну, волнуюсь за тебя. Мы же друзья, Бек.

В груди страшно ныло и вообще было страшно — от того, что Бек сейчас скажет. А вдруг все совсем плохо? Господи, Бек…

— Я не хотел говорить, потому что… Это ханахаки, Юр. — Отабек произнес это спокойно — и тут же закашлялся, прижав руку к груди. А Юрка смотрел на него большими глазами и никак не мог уложить сказанное в голове. Не помещалось.

— Давно? Почему молчал-то? И что теперь делать, Бек? Хочешь, я прилечу? Фельцман, конечно, ворчать будет, но тут за день можно уложиться. Туда-обратно. Хотя от меня толку, конечно… Но я могу!

— Юр, не суетись. — Бек опять улыбался. — Все под контролем. Меня лечат, умирать я не собираюсь. Прилетать не надо, Юр, ты тут все равно ничем не поможешь, только график себе собьешь. Будем созваниваться, я буду за тебя болеть. А не говорил я потому, что знаю, как ты к этой болезни относишься.

Юрка даже подпрыгнул от возмущения.

— То болезнь, а то ты! Бек, чем ты ни болел, ты для меня все равно самый лучший! Я все равно к тебе прилечу, потом, после этапа. Ты обязательно вылечишься, Алматы мне покажешь и еще возьмешь свое золото. Правда же? — Он наклонился, впился глазами в монитор, будто так мог стать ближе к Беку, поделиться своей энергией, своей верой.

— Конечно, Юра, — кивнул Отабек. — Все так и будет.

После их разговора Юрке стало не по себе. Он верил Отабеку — безусловно и безоглядно, и точно знал, что тот не врет, но ощущение недоговоренности торчало в мозгу занозой и никуда не уходило. Несколько дней он пытался понять, что не так, пока после особо выматывающей тренировки его не осенило.

«Бек, можешь щаз позвонить?» — написал он, второпях путая буквы и нажимая не туда. Прошло долгих две минуты, прежде чем прозвучал сигнал вызова.

— Бек, привет! — Юрка уже привык и к больничной пижаме, и к светлым стенам, которые непонятным образом выдавали свою принадлежность к медицинскому учреждению. — Слушай, я тут понял, что о самом главном не спросил! Ну я временами туплю, ты сам знаешь, короче, неважно. Я про то, что — а кто она? Может, с ней можно как-то договориться, чтобы жить вместе, чтобы она интерес к тебе проявляла — мне кто-то говорил, что ответное чувство не обязательно, можно просто искренне желать человеку добра, и все будет норм. Чо, неужели нет совсем никакого шанса сблизиться, совсем безнадежно, да?

По мере его монолога лицо Отабека менялось. Юрка не мог сказать, каким образом, но к концу ему и самому казалось, что он несет отборную чушь. Он, конечно, не подумал, прежде чем вызывать Бека, но ничего критически глупого не ляпнул, так ведь?

— Юр, — сказал наконец Отабек. И голос у него тоже был другим, по-настоящему больным, измученным. «Он ведь все это время бодрился, чтобы меня не расстраивать», — понял Юрка. Ему вообще казалось, что у него будто третий глаз открылся, и вот сейчас он все поймет, до донышка. — Юр, какая «она»? Ты что, так ничего и не понял?

Юрка действительно ничего не понимал. Пялился на Отабека, крутил в голове всякое — абстрактных симпатичных казашек, японок, Милку, Сару, Джей-Джея… И вот на Джей-Джее — понял. Губы онемели, а в глаза будто распорки воткнули — ни моргнуть, ни взгляд отвести.

— Бек, — губы еле шевелились, будто в цементе, — Бек, прости…

— Ты ни при чем, Юра, — у Отабека голос был слабый, но твердый. Такой привычный, родной. Юрка шмыгнул носом. — Ты ни в чем не виноват.

— Так это что, пять лет назад началось? — не понял Юрка.

— Нет, Юр. Тогда просто восхищение было, симпатия. Не та химия. Это когда Джей-Джей позвал на ужин, а ты посмотрел на меня и заговорил. В меня как будто молния попала. В общем, действительно попала, получается.

Он еще и шутит.

— И что теперь?

— Ну раз ты главное знаешь… Теперь операция, вот, жду подходящих легких. Врачи тут очень хорошие, сюда время от времени японцы приезжают опытом делиться, так что лечение ханахаки им не новость. Все получится, Юр.

— Но это же дорого! Бек, вот чего ты молчал? Как ты справляешься вообще? Давай, я тебе денег подкину, у меня еще призовые почти нетронутые, скажи только, куда перевести!

— Пока не надо, — Отабек улыбнулся его порыву. — У меня, Юр, большая семья, они ради своих все сделают. Я же говорю — все хорошо, скоро все закончится. А ты на катке, да?

Вроде бы ничего такого, но Юрка в этом коротком вопросе услышал и тоску, и сожаление, и страх, и отчаянное желание вернуть все как раньше. Выйдет ли Бек еще на лед, сможет ли кататься на прежнем уровне — этого никто не знал. Проклятущая ханахаки.

— На катке, — коротко кивнул он и перевел разговор на другое — потому что тоже боялся. — Слушай, а как же Кацудон с Никифоровым? Это что — вечное Витькино везенье? Как у них так вышло?

— Без везенья не обошлось, — согласился Отабек. Похоже, он тоже был рад более-менее нейтральной теме. — Смотри, во-первых, он знал, в кого влюбился. Не пришлось ездить по королевству и всем башмачок примерять. Во-вторых, Кацуки его знал и любил — как кумира, но это уже много значит. Мог ведь и ненавидеть, к примеру, — за успешность и талант. Не самый редкий случай. В-третьих, оказался не против сближения и, насколько я понимаю, на всех уровнях. А ведь далеко не каждый мечтает жить с кумиром бок о бок, кумиры чаще те, кого обожают издали. Так что Виктору действительно очень повезло. Даже если там нет искренней любви, он все равно получил максимум из возможного. Сорвал джек-пот.

— Везунчик, — хмыкнул Юрка. — Ладно, я в этом году хотя бы золото у него отберу, все поменьше сиять будет. — Он вдруг вспомнил, с кем и в какой ситуации разговаривает. — Бек, но все-таки… Давай, я хоть что-нибудь сделаю, а?

— Вот поэтому я и не рассказывал. Знал, что будешь беспокоиться, дергаться. Юр, у меня есть все необходимое и даже больше. Через несколько дней сделают пересадку — я первый в очереди, дольше не затянется. И все будет хорошо. Ты просто будь, Юра. Катайся, выигрывай свое золото. Я буду рад.

— Ну… ладно, — со скрипом согласился Юрка. — Черт, Бек, ты меня просто ошарашил. Ну как же так.

— Все нормально, Юр. Ну что, до завтра?

— До завтра, Бек.

Юрка собирался как в тумане. Вышел на улицу, посмотрел: люди, поток машин, огни, звуки. И он, как в аквариуме, отгорожен от всего болезнью Бека. Как пережить эти дни до его операции, как вообще теперь быть, почему его затянуло в этот водоворот? Он никогда не хотел себе ханахаки, даже когда считал ее слегка романтичной гадостью, а потом и подавно. Судьба выполнила пожелание. Вот не зря говорят, бойтесь своих желаний, они могут исполниться. Юрку миновало, а по Беку ударило. «Уж лучше бы по мне», — думал теперь Юрка. Даже если бы льда лишился — пусть. На льду вся его жизнь, но Бек дороже. Однако теперь как вышло, так вышло. Юрка принял душ, съел безвкусный ужин, лег и незаметно заснул, продолжая думать об Отабеке, себе и ханахаки. Нездоровый треугольник.

Он проснулся часа через полтора, с готовым планом и четкой решимостью. Посмотрел сайт аэропорта, взял билет на ближайший рейс до Алматы, заказал такси, собрал сумку — механически, так, будто продумал каждую мелочь, каждую необходимую вещь. Проверил свет, газ, окна, перекрыл воду, закрыл дверь на два оборота замка. Пока ехал в такси, написал Фельцману. «Улетел в Алматы. Орать бесполезно. Вернусь вовремя, откатаю как надо. Если не полечу, будет хуже». Отправил. Фельцман по ночам отключает телефон. Прочитает рано утром. К тому времени Юрке уже будет что ему сказать. Самое сложное впереди — попасть в палату к Отабеку. У них там уже глубокая ночь будет, около четырех, наверно. Придется действовать по обстановке. Может, кто-то из родственников дежурит, можно будет поговорить, объяснить, убедить. Можно на дежурного врача попробовать статусом надавить. Раз у них Отабек лечится, значит, про фигурное катание они что-то должны знать, а дружба Героя Казахстана и Русской феи долго была в топе по соцсетям. «Ладно, — подумал Юрка, — справлюсь». Он был собран, решителен и готов ко всему.

Немного расслабился он только в самолете, глядя, как под крылом бегут огни. Откинул голову на спинку и не торопясь, спокойно проговорил про себя то, что привело его в это кресло.

Решения у них почти всегда принимал Отабек. В семи случаях из десяти. А то и в восьми. Юрка не спорил, наоборот, считал, что так и надо. Отабек был умнее, старше, опытнее. А Юрка, хоть и выглядел колючим, как дикобраз, но дураком не был и к чужим мнениям так-то прислушивался. И Фельцмана слушал, и Барановскую, и деда, и даже Никифорова иногда. А Отабека — тем более. И привык, что если Отабек говорит «надо» — значит, действительно надо. А если говорит, что все будет в порядке, значит, беспокоиться не о чем, Отабеку видней.

Взрослому и умному Отабеку самому было всего восемнадцать. По сравнению с пятнадцатью, конечно, недосягаемая высота. Объективно — почти подросток. Тяжело больной и безнадежно влюбленный. Как Юрка вообще мог считать, что в подобных обстоятельствах Отабек примет верное решение? Когда он только о том и заботился, чтобы Юрочке больно не было. Чтобы плохо не было. Чтобы вообще не коснулось. Потому что он Юрку любит — до смерти. И где тут здравый смысл?

А то, что он вчера про Кацуки говорил — это ведь просьба и была. В таком виде, в котором Отабек только и мог попросить. «Юр, а может, и у нас так получится?». Давить не хотел, заставлять, шантажировать дружбой. Поэтому только так, намеком. Хорошо, что до Юрки дошло. Поздновато, но дошло. Он все переиграет, осталось пережить три часа полета. Юрка подумал, устроился поудобнее, натянул плед на плечи и заснул. Без мыслей и сновидений — он все для себя решил, думать больше было не о чем и мозг воспользовался возможностью отдохнуть.

Во время поездки на такси по ночной Алматы Юрка начал волноваться. А если Бек не захочет слушать? А если не согласится? А если?.. Нет, если он Юрку и в самом деле так любит, сдастся рано или поздно. Но Юрка тоже не хотел давить на чувства. Хотел, чтобы Бек сам понял, осознал, что Юрка прав, что это лучший выход. Что хотя бы попробовать — стоит. Несмотря на оплаченную операцию.

Пускать его, конечно, не хотели. Юрка несколько раз привел свои аргументы — сначала дежурной медсестре, потом дежурному врачу, потом подошедшему еще не пойми кому, вроде бы завотделением. До пизды хотелось обматерить всех и рвануть напролом — палату Бека он знал. Пока разберутся, пока охрану вызовут, он уже доберется, а там пусть хоть автогеном его от кровати Бека отрезают. Но это было не по-взрослому и никого не убедило бы. А Юрке требовалось, чтобы в серьезность его намерений поверили: врачи, родственники и, в первую очередь, сам Отабек. Поэтому он держал себя в руках и монотонно повторял одно и то же: я Юрий Плисецкий, лучший друг пациента, известный фигурист, прилетел специально, чтобы повидаться, другого времени до самой операции не будет, прошу войти в положение… Завотделением все-таки вошел — не то впечатлился речью, не то почувствовал, что этот псих не отступит, — велел дать халат и пропустить. Даже подсказал, на каком этаже выйти.

Юрка доехал, вышел из лифта, подошел к палате. Ноги едва держали, руки стали липкими, а в груди, в пустоте, болталось сердце, как сумасшедший мячик. «Не ссы, — сказал он себе, — это же Бек». Постучал и открыл дверь.

Бек проснулся от его стука, зажег лампу у кровати. Юрка привалился спиной к двери и замер.

— Юра? — недоверчиво спросил Бек. — Юрочка?

— Ага, — сказал Юрка, отклеиваясь от твердой поверхности и делая шаг вперед. — Привет, Бек.

— Юра, — повторил тот и закашлялся. И Юрка будто отмер, бросился к нему, обнял — Отабек и правда похудел, прижал к себе, будто впитывая его кашель. Вскоре Отабек успокоился, задышал ровнее. Юрка разжал объятия, сел рядом, на край.

— Ты здесь как? Зачем?

— На самолете, — улыбнулся Юрка.

— А Фельцман в курсе?

— Нет еще, иначе бы уже позвонил и наорал.

Они замолчали, глядя друг на друга. Юрка знал, что начинать придется ему. Он глубоко вдохнул.

— Бек, я… Тебе не надо делать операцию.

— Юра?..

— Нет, подожди. Ты вчера про Кацуки говорил. А чем я хуже него? Никто ведь не знает, чем пересадка кончится, а это риск. Для здоровья риск, и вообще — вдруг тебе нельзя будет кататься, Бек? А я не хочу, чтобы ты без льда, без катания. Я же понимаю, как это… — Губы Юрка закусил, но слезы все равно обожгли веки, поползли вниз. Юрка тоже сполз, на колени у кровати, поближе к Беку, схватился за его руку, как за спасательный круг. — Не хочу так, Бек, не хочу, чтобы ты все терял. Не надо, а?

Ладонь Отабека легла ему на голову, гладила. Юрка ревел уже в три ручья, не стыдясь, не прячась.

— Я даже обещать ничего не могу, но я же люблю тебя, Бек! Пусть не так, как ты меня, пусть как друга, но вдруг все получится? Одному Никифорову с котлетой счастье, что ли? Давай, ты отложишь операцию, и мы попробуем? Переедешь в Питер, Фельцман тебя, конечно, не возьмет, но мы кого-нибудь найдем. Хочешь, у меня жить будем, хочешь, общую квартиру снимем. Заведем кого-нибудь… рыбок, например, с ними гулять не надо.

— Все продумал, да? — в голосе Отабека слышалась легкая усмешка. — Юр, но ты же не знаешь, как это — жить вдвоем, когда один любит, а другой дружит? И я этого тоже не знаю. Может, это будет ад с возможностью стоять на коньках.

— А может, нет? — Юрка слышал интонации, понимал, что это не отказ. Значит, убедит, уговорит попробовать. Слезы подсохли, он шмыгнул, вытер нос рукавом. — Знаешь, как дед говорит? Не попробуешь — не узнаешь.

— Хороший он у тебя, — вздохнул Отабек. — И ты хороший. Я люблю тебя, Юрочка.

Юрка сел поудобнее на жестком полу, утащил к себе ладонь Отабека, вытер ей мокрую щеку. Подумал и прижался к костяшкам губами.

— Ты что делаешь, Юр? — опешил Отабек.

— Пробую, — сказал Юрка. — Еще скажи, что нельзя.

Его отпустило, и хотелось творить всякие мелкие глупости — на крупные сил не осталось.

— Разве тебе запретишь, — сказал Отабек. Он неприкрыто любовался Юркой: зареванным, уставшим и сияющим.

— Нет, конечно, — без сомнений ответил Юрка, укладываясь на захваченную в плен ладонь. — Я тут посплю, а ты никуда не уходи. Я быстро.

Он никогда еще не чувствовал себя настолько там, где надо.
necessary evil2021.10.12 23:46
Вот при том, что я не люблю ханахаки, ваш фик прочитала с огромным удовольствием. Трогательно, здорово и очень верибельно написано. Верю, что все у них будет хорошо :)
Спасибо за прекрасный фик ❤️
цитировать