Аниме и манга 3-15К;количество слов: 9896
автор: Tino Fxi

Неоновый демон

саммари: Иван Гончаров после сложной миссии хочет вернуться к себе как можно скорее. Но возвращаться ему приходится в компании Николая Гоголя, у которого совсем другие планы на этот вечер.
предупреждения: Кроссдрессинг; Сверхспособности
Julian Winding — The Demon Dance
Everybody Loves An Outlaw — Blood On A Rose



Гончаров нетерпеливо побарабанил пальцами по рулю, в тысячный раз, не меньше, окидывая взглядом забитую машинами стоянку. Гоголь уже должен был появиться, но его все не было, и Гончаров уже начинал чувствовать едва ощутимое раздражение. Надо же, рассеянно подумалось ему, все их последние операции были исключительно успешными, и так долго ничего не пробивало кокон безграничного счастья, и даже стало казаться, что так будет всегда — но для этого задания Достоевский вызвал Гоголя. Гоголь работал один и своим свободолюбивым принципам на памяти Гончарова еще не изменил ни разу, но на этом задании пересечься они были должны минимально, что их обоих очень устраивало.

Гончаров мастерски задавил в себе ростки недовольства, очень стараясь сфокусироваться на том, что задание Достоевского важнее всего на свете, и ради желания своего господина он, Иван Гончаров, по умолчанию готов на все, даже если «все» включает в себя взаимодействие с Николаем Гоголем. Совсем уж тесно сотрудничать им все равно не пришлось: у Гончарова была своя роль, у Гоголя — своя, и, вообще-то, Гончаров мог бы уже давно уехать, если бы не два звонка.

Один от Гоголя: слушай, страдальчески вздохнув, пробормотал он в трубку, и Гончаров на этих словах тут же отодвинул телефон от уха, занес палец над сбросом звонка, но Гоголь быстро добавил: ну помоги же, ну что же ты, каменный что ли, я тут в беде, между прочим! — и одновременно с этой наигранной мольбой пошел параллельный вызов, уже от Достоевского. Жди, отрывисто бросил он Гоголю, ставя звонок на удержание. Иван, сказал Достоевский смертельно уставшим голосом, очень тебя прошу, дождись Николая, у него там какие-то сложности в финале — и отключился. Гончаров, не вслушиваясь в безумную версию про то, как Гоголь припарковался в неположенном месте и его машину увез эвакуатор, холодно отсек этот поток заполошных слов: долго ждать не буду, и наконец-то нажал манящую красную трубку.

Сразу стало оглушительно тихо; проблема с машиной явно была надуманной. Гоголю ничего не стоило угнать любую другую машину — но, с одной стороны, Федор просил быть осторожнее, и с другой — когда такие увещевания срабатывали на Гоголе? Неуловимо-волшебное настроение таяло с каждой минутой; сиди теперь, жди, невесть зачем.

Гончаров стянул перчатку, потер висок, на мгновение прикрывая глаза: все големы замерли на своих позициях, слившись со стенами, и Гончаров, быстро переключаясь между ними, нигде так и не обнаружил Гоголя. Затея была пустой: Гоголя можно было заметить только тогда, когда он этого хотел, но нужно было отвлечь себя от этого невыносимо выжидательного состояния.

Он попытался задуматься над новой композицией. Не так давно он придумал одну, очень вдохновившись работами венгерских композиторов, и за месяц усовершенствовал ее настолько, что даже решил показать Достоевскому. Тот быстро пробежался сначала взглядом по нотам, а потом — смычком по струнам виолончели, и позже с улыбкой заметил: это чудесно, Иван, мне так нравится, она такая насыщенная и глубокая, и я сыграю ее еще не единожды; что насчет еще одной? Гончаров обрадовался безмерно, в голове тут же вспыхнул десяток вариаций новой мелодии, но вот уже несколько дней как все не могло сдвинуться с одного места. Достоевский не торопил, но незаконченность задуманного нервировала Гончарова, не давала покоя, но все что-то не складывалось, и Гончаров, сжав переносицу, стер целый нотный ряд по причине его откровенного несовершенства.

Совсем близко зацокали каблуки, и Гончаров отвлекся от экрана телефона, бросил взгляд в зеркало заднего вида: молодая женщина быстро шла к машине — наверное, к припаркованному неподалеку крайслеру. Эта красотка остановила его в самом начале миссии в одном из коридоров томным голосом: потанцуете со мной, мистер? — и с улыбкой поднесла к губам бокал с шампанским. Из зала как раз полилась музыка: Вивальди, они всегда и отовсюду ставят Вивальди из-за его узнаваемости и эффектности, и взгляд непроизвольно задержался на красивой шее женщины. Гончаров тогда прохладно отозвался: извините, я не танцую — и увидел непритворное огорчение в темных глазах. Жаль, искренне отозвалась она, и Гончаров пожал плечами: здесь так много людей, кто-нибудь обязательно согласится, но она среагировала мгновенно: мне не нужен кто-нибудь! Но хоть не стала больше настаивать, развернулась и исчезла в пестрой толпе, как раз вливающейся в зал. Ее Гончаров увидел во второй раз глазами големов, в компании мужчины и женщины, и они двигались в сторону, обозначенную на карте как «сектор комнат для уединения». А после того, как он незамеченным пробрался в серверную, чтобы установить там нужное Достоевскому оборудование, и на обратном пути, заприметив путь отхода через миниатюрный балкон на крышу здания, бросил быстрый взгляд вниз — то снова зацепился за нее взглядом: наверняка из эскорт-агентства, явно с модельным прошлым, слишком уж красивые ноги мелькали в вырезах роскошного платья; обо всем этом подумалось мимолетно — и Гончаров тут же выбросил из головы неуместные мысли.

Но она вдруг поравнялась вовсе не с крайслером, уверенно рванула на себя не те двери, грациозно умостилась на заднем сидении — и Гончаров, обернувшись, отчеканил:

— Извините, но вы ошиблись машиной.

— Уж точно нет, — неприятно улыбнувшись, отозвалась она, и в этом движении губ и прищуре глаз мелькнуло что-то неуловимо знакомое.

Не может быть, подумалось тут же. Кожа лица была неимоверно гладкой, даже легкой тени шрама не было видно — но Гоголь был мастером маскировки, и ему ничего не стоило скрыть что угодно. Над губой притаилась искусственная пикантная родинка, привлекая дополнительное внимание к переливающейся предвкушением улыбке.

— Ты ждёшь, пока нас тут накроют?

Это не мог быть он, Гончаров же видел и тонкую талию, и даже лицо... Гоголь не выдал себя ни единым жестом, и даже после ее — его? — слов в голове заворочалось неверие: подсесть мог кто угодно, его раскрыли, пока Гоголь выполнял свою миссию, настолько преобразиться было невозможно... или возможно?

Но тут женщина, вздохнув, поднесла руку к волосам — но не для того, чтобы поправить их, а чтобы сдернуть прочь, и в тусклом свете салона стало понятно, что под ними другие, настоящие волосы платинового цвета, нещадно стянутые сеткой. Поймав жадный взгляд в зеркале заднего вида, Гончаров хмыкнул: шутка удалась, и он повелся — и ненароком показал свое удивление. Он действительно не ожидал... хотя чего еще можно было ожидать?

Гончаров тронулся с места.

— Я хочу в бар, — сползая на сидении и упираясь коленями в спину водительского кресла, заявил Гоголь все еще высоким, женским голосом. — Составишь компанию красивой девушке?

— Где здесь девушка? — прохладно отозвался Гончаров, и Гоголь беззаботно рассмеялся — и даже смех звучал как-то иначе.

— Ну хоть насчет красивой не стал спорить, уже и на том спасибо! Так что же? Все прошло идеально, сейчас только сфотографирую все эти чертежи и отправлю Федору — он будет ими всю ночь наслаждаться, ему точно не будет дела ни до тебя, ни до меня, а чая ты ему перед уходом заварил целый чайник, и угадай, откуда я это знаю? О, конечно же, спросив об этом у Федора!

Гончаров надолго замолчал, подавляя желание выкинуть Гоголя из машины: затея была бессмысленной, учитывая способности Гоголя к мгновенному перемещению, но думать об этом все равно было слишком приятно.

Гоголь тем временем уже тянул длинную перчатку с руки, высвобождал телефон из серебристого клатча, и сначала пристроил фотографии и документы на сидение, а потом, хихикнув, переложил себе на колени. Гончаров перевел взгляд на дорогу; теперь мысли занимала отнюдь не мелодия, и шансов отвлечься больше не было.

— Я знаю одно неплохое место, — наконец уронил он, и Гоголь, закончив с фотографированием, довольно воскликнул:

— Чудесно!

Может, не стоило везти Гоголя в свой любимый ресторан, но в этот момент ничего другого в голову не пришло. Менее любимый ресторан располагался в самом центре города, а застрять на пути туда в десятибалльной пробке с Гоголем хотелось меньше всего.

— Мы уже близко, — спустя двадцать минут сказал он, и Гоголь с наигранным восторгом отозвался тут же: о, ты такой предупредительный! — и тут же снова пристроил парик на голову, поправляя его то с одной стороны, то с другой, а потом беспечно присвистнул, осматривая громил у входа:

— Не знал, что у тебя пристрастие к лакшери кабакам!

Гончаров вместо ответа распахнул дверь с его стороны, издевательский поднял локоть, думая, что Гоголь окатит его смехом и откажется с едкой шуткой, но тот легко выскользнул из салона машины, вдруг заговорщицки подмигнул и продел руку в предложенный локоть, придвинувшись слишком близко, и запах — духов? одеколона? черт знает, чем он там поливался — накрыл обоняние волнующим, трудноопределимым, приятным ароматом. Было не слишком удобно — на каблуках Гоголь был выше, но сдавать позиции не хотелось.

— Наверное, чувствуешь себя в таких местах особенно приличным джентльменом? — никак не мог угомониться Гоголь, и Гончаров криво улыбнулся — но Гоголь не дал ему ответить, быстро зашептав:

— Давай провернем все на высшем уровне, ладно? Это же так интересно! Мне чертовски жарко в этом парике, но я готов потерпеть!

Меньше всего хотелось ему подыгрывать, но в одном он был прав — это действительно могло быть интересно.

— У меня вечная бронь на столик у окна. Нам направо, — он бросил ключи от машины подбежавшему охраннику, покосился на откровенного веселящегося Гоголя: того явно не смущали чужие взгляды и нарочитая консервативность заведения — или же он виртуозно прикидывался; все как обычно в его стиле, когда невозможно понять, когда он играет, а когда испытывает настоящие эмоции. Возможно, только веселье было неподдельным, но в этом Гончаров тоже был склонен сомневаться.

Гоголь стряхнул на руки метрдотелю свое светлое, отточенное мехом пальто, и уселся за столик, пробежался взглядом по меню.

— Мне бы чего-то покрепче. Знаешь, — доверительно понизив голос и наклонившись к Гончарову, сказал он, — держать себя в руках ужасно утомительно. Вот ты, наверное, так устаешь за весь день, а?

— Не устаю.

Гоголь подпер щеку ладонью, перевел смеющийся взгляд с окна на Гончарова:

— В этом месте ты идеальная мишень, ты ведь в курсе?

Гончаров протянул руку к окну, коснулся пальцем стекла, и оно на миг пошло едва заметной рябью, по цвету слишком напоминающей камень. Щит, который он контролировал своей способностью, не могла пробить никакая из всех существующих пуль, и выдержала бы даже серию артиллерийских залпов; на тренировочном полигоне Гончаров отточил применение этого щита до малейших тонкостей.

— Фантастика, — рассмеялся Гоголь, хлопая в ладоши. — Буду иметь это ввиду, если вдруг решу приласкать тебя пулей, пока ты тут будешь наслаждаться какими-нибудь устрицами.

— Приласкаю тебя ответно, замуровав в скалу, например, — криво улыбнулся Гончаров, и Гоголь наигранно вздохнул:

— Слова, слова!

Официант замер возле Гончарова:

— Вам как обычно? — и, дождавшись кивка, повернулся к Гоголю:

— Чего желает леди?

— Того же, что и ему, — отозвался Гоголь своим обычным голосом, будто позабыв все игривые девичьи интонации. Гончаров едва удержал вздох: заботиться о репутации в этом заведении следовало до того, как он привез сюда Гоголя. Не следовало рассчитывать на то, что Гоголь захочет доводить игру до конца, но втайне он ждал этого: какой-либо мелочи, мимолетного сюрприза, и даже думал, что сможет спокойно отнестись к сюрпризу не особенно приятному. Все, чем он рисковал здесь — это своей репутацией, но всегда можно было выбрать другое заведение или возместить теоретический ущерб в текущем.

— Ты так смотришь на меня, будто так и ждешь, что я начну танцевать на столе, — откинувшись на спинку стула, заявил Гоголь, посматривая весело и зло.

— А ты хочешь это сделать?

— Точно не сейчас, — фыркнул Гоголь, и тут же закинул ногу на ногу, предусмотрительно отдернув скатерть. — И точно не здесь.

Принесли виски; Гоголь довольно заохал, с удовольствием втянул воздух над бокалом, прикрыв глаза. Он отвлекся на виски, и можно было его еще немного поразглядывать — слишком уж непривычно он выглядел в этой маскировке, а тогда, при недолгой встрече в коридоре, Гончаров не стал слишком уж его рассматривать. В машине смотреть на него в зеркало заднего вида было сложно: Гончаров то и дело сталкивался с чужим взглядом, да и вообще было лучше следить за дорогой, но сейчас Гоголь сидел напротив, и смотреть на него было так естественно.

Его шею ласкало длинное каре каштаново-золотистого цвета, кадык был умело спрятан под атласной лентой, легкомысленно завязанный бантом слева. Косметика изменила его лицо до неузнаваемости: оно будто стало овальнее, что ли, и скуластее. Сколько ему приходилось тратить времени на то, чтобы разобраться во всех этих макияжных тонкостях, даже было страшно думать. Гончаров видел уже конечный результат стараний Гоголя, и даже представить не мог всех этих промежуточных этапов. Гоголь бросил на него насмешливый взгляд поверх бокала:

— Ну а теперь-то что?

— У тебя глаза темные. Непривычно, вот и все, — пожал плечами Гончаров.

Он не знал, о чем говорить с Гоголем, и снова пригубил виски, пытаясь вспомнить, почему вообще решил куда-то отправиться в такой сумасбродной компании.

— У тебя действительно была проблема с машиной?

— Такая досада, — скривился Гоголь, но тут же растянул накрашенные губы в улыбке, — я был в полном смысле дамой в беде, а ты — моим спасителем!

— Ты вовсе не дама, — фыркнул Гончаров.

— Что за невыносимая манера напоминать мне об этом, а?

Мужчина и женщина за соседним столиком то и дело на них косились; вряд ли они услышали, как Гоголь говорит о себе в мужском роде, но их взгляды опасливо касались то Гончарова, то его экстравагантного спутника, и подобное Гончаров обычно игнорировал, но злая веселость, переполнявшая Гоголя, постепенно передавалась и ему — но прежде, чем он подумал о чем-то вызывающем, Гоголь с обычной своей полуулыбкой вдруг уложил ему на колени ногу.

— Каблуки не слишком удобны, — не моргнув глазом, поделился он и засмеялся — а еще ждал, что же Гончаров будет делать.

Под столом всего этого не было видно: плотная скатерть все скрывала, и Гоголь явно вознамерился впечатлять не местных завсегдатаев, а сосредоточиться на Гончарове; что ж. Его улыбка стала шире и безумнее, когда ладонь Гончарова соскользнула под скатерть, погладила лодыжку, плотно обвитую ремешком туфли. Жар кожи ощущался через тонкий капрон; Гоголь на секунду прикрыл глаза от прикосновения к себе.

— Тебе даже идет, — бесстрастно отозвался Гончаров.

— Каблуки? Страдание?

— Все вместе.

Гоголь утопил улыбку в бокале; виски некстати напомнило о его разноцветных глазах. Он выглядел одновременно и привычно, и непривычно, обычная его двойственность обострилась до наивысшей отметки, заставляла всматриваться в него пристальней обычного, акцентировала внимание на разных деталях. Гончаров не помнил, чтобы губы Гоголя были такими пухлыми — рот из-за яркой помады казался одновременно и невыразимо вульгарным, и невыносимо сексуальным, и еще эта родинка... Но самое непривычное было даже не в чрезмерно тонкой талии — как он сделал ее такой, кстати? — а в отсутствии шрама на лице. Если бы он не сел в машину Гончарова, не обнажил свои манеры, не заговорил позже своим настоящим голосом — встреть его в таком виде Гончаров в другой день, скажем, в баре, решил ли бы тогда познакомиться?

Ему нравились волосы потемнее и покороче, а высокий рост раздражал, но что-то было в созданном Гоголем образе такое, что отодвинуло все эти вроде бы важные нюансы на второй план. Думать об этом было странно, и Гончаров сделал еще глоток, не чувствуя вкуса — и вдруг заметил, что виски закончилось, а Гоголь щурит ярко накрашенные глаза, распарывая безумным взглядом из-под непривычно темных ресниц.

Гончаров снова погладил щиколотку, обтянутую тонким ажурным капроном, и провел пальцами по застежкам на туфле: они плотно обхватывали ногу, но и давили, наверное, ощутимо. Он прошёлся ладонью по ноге Гоголя, круговым движением погладил колено, и Гоголь тут же заулыбался рассеянно и довольно: он и укладывал свою ногу на колени Гончарова с одной только провокационной целью, и он всегда получал желаемое.

— Хочешь в место повеселее? — как ни в чем ни бывало спросил Гоголь, перекатывая в ладони опустевший бокал. — Идеальное для снятия напряжения.

— Это далеко?

— Не протрезвеешь по дороге уж точно.

Гончаров хотел было возразить, но очертания зала и неприятная улыбка Гоголя слегка расплылись перед глазами; показывать этого нельзя было ни в коем случае, и продолжать пить — тоже. Терять контроль он не любил в любой ситуации.

Нога Гоголя соскользнула с колен, и Гончаров встал — и Гоголь тут же вспорхнул со своего места, насмешливо бросил: припудрю нос, пока ты расплачиваешься! При случае выставлю тебе счет, тут же отозвался Гончаров. И это будет довольно скоро, учти. Гоголь скабрезно подмигнул ему, развернулся спиной, и взгляд Гончарова тут же пополз по его фигуре.

В его привычном облике не было и тени женского, и как он только смог так сделать, чтобы в нем не осталось и следа мужского? Да, плечи не были узкими, но одежда не акцентировала на них внимание, и само платье было таким, что линия талии так и бросалась в глаза.

Гоголь хмыкнул, когда Гончаров прошел мимо своей машины, требовательно взмахнул рукой, ловя такси: неужели думал, что он будет садиться за руль в таком состоянии? И тем более не было даже и речи о том, чтобы Гоголь вел машину: манера вождения у него была душевынимающей, а с бурлящим в крови виски так и вовсе сумасшедшей; нет уж, лучше такси.

Он ещё мог отследить мысль, когда повез Гоголя в ресторан — но уже не очень понимал, почему согласился на продолжение. Он предусмотрительно сел возле водителя и, покосившись на устроившегося на заднем сидении Гоголя, бросил через плечо:

— Куда ехать?

Гоголь, решив продолжить игру, назвал адрес звонким девичьим голосом и хихикнул вдобавок. Злое веселье так и распирало его, заполняло салон машины, и Гончаров покрутил ручку окна, впуская хоть немного воздуха.

Водитель, услышав адрес, бросил на Гончарова трудночитаемый взгляд: заведение явно было с репутацией обратной тому ресторану, который они только что покинули. Джентльмен в костюме за шесть тысяч долларов вез роскошную спутницу-спутника в одно из самых сомнительных мест в городе.

Гоголь закутался в пальто, достал из дамской сумки телефон, но потом покосился на свои руки в перчатках и убрал его обратно. Гончаров подавил порыв сбросить Достоевскому геолокацию, и вместо этого внимательно смотрел по сторонам, стараясь запомнить дорогу. Он смутно представлял, каким будет это многообещающее продолжение; Гоголь ловко забросил себя-приманку, многозначительно дернул темными бровями, стоило быстро глянуть в зеркало заднего вида; Гончаров тут же отвернулся.

Роскошный центр сменялся пейзажем попроще — и вывесками откровенней, пока не замер перед неоновым кроваво-красным треугольником над входом. Гончаров протянул купюру водителю и покинул салон. Гоголь выскользнул из машины — болели у него ноги или нет, но двигался он все так же уверенно, махнул рукой: ну же! нам сюда! — и, что-то весело бросив охраннику на входе — то ли быструю шутку, то ли кодовую фразу, стал спускаться вниз, ни разу не оглянувшись на Гончарова: то ли был уверен в том, что Гончаров идет следом, то ли ему было все равно, пить в его компании — или в чьей-либо другой. Становилось все жарче, и Гончаров стянул пальто, а следом и пиджак, перебросив их через руку. Невольно расслабил узел галстука, снова перевел взгляд со стены, перечеркнутой неоновой розовой лампой, на спину Гоголя — но взгляд задерживался не столько там, сколько стекал ниже, к то и дело мелькающим в разрезе платья длинным ногам; нужно было отвлечься, снова мимолетно подумалось ему — и забылось тут же.

Музыка постепенно становилась все громче, и Гончаров прикрыл один глаз, пытаясь понять, надолго ли его хватит. Вся его суть восставала против этой изувеченной музыки, но она напрочь выбивала из головы не только мысли о недописанной мелодии, но и любые в принципе; Гоголь толкнул очередную дверь, приглашающе придерживая ее, и Гончаров бестрепетно шагнул в пульсирующую, многократно вспоротую разноцветными огнями душную темноту, погружаясь в эту пародию на музыку, лавируя между танцующих людей.

Гоголь растворился в толпе, и Гончаров испытал колкое облегчение: представления не будет, можно было не ждать чего-то особенного, все это было пустым трепом, и можно было взять выпивку и вернуться потом к себе, в тишину и безмятежность, как вдруг чья-то рука отталкивающе и фамильярно прошлась по плечу, и Гончаров резко обернулся — и оказался лицом к лицу с Гоголем. Он уже был без своего пальто и без парика, и еще исчезла сетка, так безжалостно стягивающая серебро его волос, и от этого стало чуть легче, но не привычней, потому что он до сих пор был в платье, и теперь вдобавок его щеки было хаотично обсыпаны мелкими звездчатыми блестками.

Гоголь, провокационно улыбнувшись — слов никто из них все равно бы здесь не расслышал — наклонился к бокалу Гончарова, обхватывая накрашенными губами тонкую черную трубочку, не опуская взгляда: проверял, добился ли нужного эффекта; о да, безусловно. Выпустив трубочку, он снова коснулся руки, потянул за локоть: ну же, идём! Потанцуй наконец со мной! Гончаров, сдвинув злосчастную трубочку в сторону, залпом допил остатки приторного коктейля и толкнул опустевший бокал на стойку, забывая пальто и пиджак на стуле.

Неоновые огни раскрашивали волосы Гоголя в невероятные кислотные цвета, и он, прикрыв глаза, двигался в такт безумной музыке. Она щедро выплескивалась из множества мощных колонок, билась сначала в помещении, а потом — в голове, и Гончаров против воли подчинялся ее пульсирующей ярости. Здесь было так много людей, но все они сливались в единую массу, и только один человек владел вниманием Гончарова безраздельно, и этот человек, не испытывая особого дискомфорта от высоких каблуков, прекрасно понимал все это, и оттого улыбался как-то особенно безумно — и Гончарову это неимоверно нравилось, и даже подумалось вдруг: слети у него крыша от ощущения тесноты этого людского месива, смог бы Гоголь выдержать это, или его тоже легко смололо бы в пыль?..

Гоголь снова оказался слишком близко, едва ощутимо пробежал пальцами по груди, коснулся открытой шеи — и тут же сделал шаг назад, но Гончаров схватил его за запястье, не давая отстраниться от себя. Лицо Гоголя было одновременно и чужим, и знакомым даже под невероятным слоем макияжа, и по-прежнему цепляла мысль о его шраме. Хотелось коснуться сияющей звездной щеки, нащупать рубец, почувствовать его реальность, получить доказательство того, что перед ним точно Николай Гоголь, что это никакой не обман, что все это настоящее, не напускное.

Неужели Гоголь затеял это все только ради танцев? Слишком уж много было многозначительных слов и взглядов, и еще больше было откровенных прикосновений — но все это вполне могло оказаться игрой. Нужно было проверить границы допустимого, и поэтому он коснулся ладонью чужой талии — удивительно жесткая, что это за ткань такая? — и поднял руку выше, к шее, наклоняя к себе — и Гоголь тут же подался вперед. Гончаров не вспомнил, что хотел спросить: горячие губы прижались к его губам, язык столкнулся с другим языком, таким же жадным. Гоголь прижался к нему всем телом; искусственная грудь слегка давила. Целовать его было странно, но Гончаров все никак не мог от него оторваться, и его руки соскользнули с чужой шеи, легли на талию — а потом еще ниже, и пальцы едва сжали ягодицы под платьем, и Гоголь вдруг разорвал поцелуй, отступая на шаг. Он больше не подходил настолько близко, касался Гончарова то рукой в перчатке, то смеющимся взглядом; если бы не платиновая коса, то можно было бы с легкостью забыть, кто именно находится рядом с Гончаровым.

Когда ритм сменился на более плавный, он снова потянул Гончарова за руку, указал пальцем на барную стойку, и Гончаров кивнул. Выбраться из толпы было непросто, но Гоголь был очень настойчивым. Здесь, у стойки, было чуть тише — и даже все так же смиренно ожидали на стуле временно забытые пальто и пиджак.

Гоголь тяжело дышал, но улыбка то и дело наползала на его губы, и он уже делал глоток ярко-зеленого коктейля, любезно поданного барменом. Румянец пробился сквозь всю косметику — будто по лицу мазнуло розовой кистью, и искрящийся от смеха взгляд вдруг мгновенно переменился, став откровенно оценивающим, будто Гоголь пришел к определенному решению. Он повернулся к Гончарову, провел ладонями по его ногам — от колен к паху, глядя прямо в лицо.

— Ну так что? Хочешь еще продолжить? — больше угадал Гончаров, чем расслышал, и вместо ответа потянулся вперед, притягивая к себе Гоголя за шею, раздвигая языком улыбчивые губы, проникая языком в его рот глубже — и Гоголь томительно-медленно погладил Гончарова ладонью по бедру, а потом еще раз — и еще. Гончаров перехватил его руку, потянул еще ближе к себе, но вовсе не для поцелуя.

— Где? — почти прокричал он в чужое ухо; светлые волосы мазнули по губам от движения Гоголя.

Гоголь, отодвинувшись, указал пальцем наверх, а потом, покинув стул и подхватив полупустой стакан, поманил рукой за собой, увлекая в бесконечный коридор, скупо освещенный неоновыми лампами.

В голове шумело то ли от алкоголя, то ли от близости Гоголя. Все то время, что Гончаров снова шел за ним — сначала сквозь плотную толпу, потом по бесконечным ступеням, он старался понять, почему так реагировал на переодетого Гоголя. Ему нравилась чужая реакция на прикосновения, и так ярко представлялось столь многое, что можно с ним сделать; он не мог его убить, но мог помучить — и Гоголь, кажется, был совсем не против этого. Лестница никак не заканчивалась, смотреть на впереди идущего Гоголя было совершенно невыносимо, и Гончаров выхватил из мягкого полумрака его руку, перехватил недоуменный взгляд — и прижал к стене, и Гоголь тут же ойкнул, сдвигаясь в сторону: никакая это была не стена, а дверь, и ее ручка явно больно впилась ему в спину. Гончаров опустил ладонь на его горло, заставляя ещё выше поднять голову, и резко смазал большим пальцем и псевдородинку, и часть помады с губ, передвинул ладонь на шею, в очередной раз заставляя наклониться к своим губам. Пальцы Гоголя скользнули по плечам Гончарова, добрались до волос, поглаживая затылок. Гончаров раздвинул коленом его ноги; каблуки скрежетнули по полу. Прижимаясь так тесно, он чувствовал чужое возбуждение, нарастающее в унисон с собственным, слышал прерывистое дыхание, и ему хотелось большего — и его рука скользнула по ноге Гоголя, недвусмысленно поглаживая под тканью платья.

Он хотел знать, что Гоголь может ему позволить — и что он может взять без его согласия, и оттого отступил назад, развернул Гоголя лицом к стене, тут же уловив то ли вздох, то ли стон, снова трогая его ягодицы через ткань юбки — но уже не просто поглаживая, а настойчиво сжимая, и уткнулся лбом ему в спину, горячо выдохнув между лопаток, и тут же ощутил, как Гоголь вздрогнул.

— Не хочу здесь, — хихикнул он, с легкостью отталкивая нетерпеливую руку Гончарова и снова поворачиваясь к нему лицом. — Кстати, у меня даже есть ключ!

— Удивительно, — хмыкнул Гончаров, когда Гоголь справился с замком, шагнул в еще темную комнату — и во внезапно наступившей тишине было слышно, как он водит ладонью по стене в поисках переключателя. Рассеянный свет залил удивительно большое помещение; Гончаров почему-то думал, что Гоголь поведет его в маленькую комнатку — и хорошо если с кроватью, а не матрасом на полу. Он даже решил, что будет согласен на кричащий минимализм при условии, что выпьет еще бокал чего-то крепкого. Но тут даже было окно во всю стену, и из него прямо на Гончарова бесчисленными сверкающими глазами смотрел ночной город. Гончаров уложил пальто и пиджак на странно изогнутый стул, потянул перчатки прочь.

— Ты так смотрел на меня в том коридоре, — вдруг сказал Гоголь, — о чем тогда подумал? Вид моей шеи тебя так зацепил?

Он заметил, с неудовольствием подумалось Гончарову. Он вообще всегда очень много чего замечал. Внезапно захотелось сказать правду:

— Представил, как хватаю тебя за эту шею, вздумай ты еще немного задержать меня.

— В таком случае тебя ждал бы приятный сюрприз, потому что у тебя бы ничего не вышло! — рассмеялся Гоголь. — Но давай продолжим. Будь я обычной гостьей этого вечера, которая заинтересовалась спешащим тобой — что бы ты сделал? Свернул мне шею?

— Если бы твой труп нашли, то поднялась бы тревога, а у меня не было времени тщательно его прятать. Но молодая женщина, вдруг потерявшая сознание на диване в самом темном углу коридора, вряд ли бы заставила кого-то волноваться. Выпавший бокал, безвольно свесившаяся рука — перепила, с кем не бывает; ничего особенного.

— Невероятная холодность к красивой женщине! — с показной досадой воскликнул Гоголь, но обманываться не стоило: досадно ему уж точно не было. Гончаров прикрыл глаза, представляя, как вцепился бы в эту стянутую бантом шею — и как его шеи ответно коснулся бы нож Гоголя — или дуло револьвера. Эта мысль внезапно возбудила сверх всякой меры, и Гончаров порывисто дернул душащий воротничок; к счастью, Гоголь как раз наклонился, чтобы расстегнуть застежки на туфлях.

Точно подошел бы познакомиться в баре, вдруг апатично подумалось Гончарову. Но было бы ему так же интересно, если под этой безусловно красивой маскировкой не скрывался Николай Гоголь?

Из-за двери Гоголя вдруг окликнул высокий голос, и он со вздохом отвлекся, но тут же улыбнулся. Стоящая на пороге женщина протянула ему небольшую сумку, со смешком добавила: все, как ты просил! — и Гоголь с напускной признательностью приложил ладонь к груди: о, спасибо, спасибо! — и прежде, чем закрыть дверь, весело бросил: принеси нам еще чего-нибудь, чтобы развлечься! Женщина рассмеялась в ответ: тогда жди!

— От этого слова у меня уже нервный тик, — закатив глаза, отозвался Гоголь. Он быстро расстегнул молнию сумки, перебирая что-то в ее внутренностях, а затем с мстительной веселостью, явно вспомнив слова Гончарова перед тем, как тот бросил трубку, заявил: ты тоже жди!

Гончаров вздернул бровь, но Гоголь уже скрылся в соседней комнате — судя по всему, это была ванная. Гончаров решил осмотреться: глянув в окно, он прикинул, что они находятся примерно на шестом этаже; когда они подъезжали к этому клубу, то он не заметил, что тот настолько высок. В прикроватной тумбочке обнаружились разные смазки, ворох презервативов и ожидаемое разнообразие секс-игрушек; одна из них полностью имитировала щупальце осьминога. В приступе брезгливости Гончаров тут же задвинул ящик, но потом снова открыл его. В ванной зашумела вода, что-то цокнуло по стеклу.

В дверь комнаты настойчиво постучали, и Гончаров шагнул к стене, доставая нож: у него были четкие инструкции от Достоевского — стараться по возможности не раскрывать свою способность управления горной породой. Гоголь вдруг показался из ванной, не успев ни переодеться, ни снять явно докучающую ему обувь, бросил насмешливый взгляд на Гончарова, распахнул двери — и Гончаров увидел револьвер в его заведенной за спину ладони.

— Комплимент от владельца заведения, — едва слышно прошелестел человек, протягивая Гоголю небольшую коробку.

— Как мило! — приторным тоном ответил Гоголь. — А я думал, что он захочет попробовать пристрелить меня прямо тут, раз прислал тебя.

— Сегодня я здесь только для того, чтобы передать скромный подарок. И выразить сожаление по поводу того, что ты не будешь выступать сегодня.

— Это твои слова или его? — хмыкнул Гоголь, и человек, не переменившись в лице, отозвался:

— Наши, — и отступил в темноту коридора, растворяясь в ней.

Гоголь хлопнул дверью, поворачивая ключ в замке и, шутовски подкинув револьвер в руке, бросил его на кровать, принялся придирчиво осматривать коробку.

— Думаю, спрашивать глупо, но ты уверен, что внутри не граната, например?

— Это же Владимир, поэтому я максимально не уверен, скажем так, — рассеянно отозвался Гоголь, открывая крышку. — О, неужели... какая забота о нашем совместном времяпровождении!

Пока он рассматривал содержимое, Гончаров уставился на него — и не сразу смог отвести взгляд. Лицо Гоголя снова было почти привычным — исчезли темные ресницы и агрессивно подчеркнутые скулы, и размазанная помада — и вот на мысли о помаде кольнуло сожалением. Только звезды все так же сверкали на бледных щеках, и как они только его не раздражали?

Даже без косметики и парика он все равно выглядел так естественно в этом платье и на невыносимо высоких каблуках; его образ не распадался даже без ключевых деталей. Он миксовал роли, не задерживаясь ни в какой надолго, и все это ему безумно шло.

Гоголь щелкнул зажигалкой, затянулся, прикрыв глаза, выдыхая дым через нос, и сладковатый запах поплыл по комнате. Разноцветные глаза заблестели, и Гончаров только собрался бросить едкую реплику, как Гоголь вдруг взмахнул рукой:

— Я понял, чего не хватает! Музыки!

Здравомыслия тебе и неожиданно мне не хватает, пронеслось мимолётно в голове, но Гоголь уже вскинул руку с пультом, целясь в невидимый Гончарову проигрыватель. А ведь этот Владимир мог подсунуть тебе отраву под видом самокрутки...

— И ещё кое-чего не хватает, — заметил Гончаров, отмахиваясь от мешающих мыслей.

Гоголь вопросительно поднял брови, расслабленно улыбаясь, но Гончаров уже отвернулся от него, заглянул в ванную, отыскал в сумке яркий тюбик; Гоголь больше не стоял посредине комнаты, а отошёл к окну, замерев вполоборота к Гончарову и, прикрыв глаза, медленно подносил самокрутку к губам, и вид у него был декадентский донельзя. За окном вспыхнул золотым неоном рекламный щит, освещая его лицо, ненадолго меняя цвет волос, и тень от шрама будто протянулась через всю щеку — и все равно Гоголь был невыносимо красивым, и Гончаров все так же безумно его хотел.

— Я все еще хочу потанцевать, — заявил Гоголь, и Гончаров кивнул — и, подойдя ближе, мягко схватил Гоголя за подбородок, перехватил недоуменный взгляд — а потом слишком понимающую улыбку. Гончаров едва касался его губ алой помадой: будет лучше соответствовать образу, не так ли?

— Что же это, — насмешливо спросил Гоголь, когда Гончаров закончил и отстранился, рассматривая его с придирчивостью художника: цвет был не совсем похож на тот, который выбрал Гоголь для своей маскировки, но сейчас это было неважно, — значит, хочешь меня, как женщину? — и затянулся снова, и в свете ночных огней его глаза сверкнули откровенным безумием.

— Как мужчину, разумеется, — хмыкнул Гончаров и, не найдя, куда поставить помаду, сунул ее в карман брюк. — Все остальное только придает тебе шарма.

Гоголь выдохнул в сторону дым, опустил ладонь с зажатой между пальцами самокруткой на плечо Гончарова, но Гончаров тут же стряхнул ее: волосы еще попалишь!

— Тогда тебе нужно помочь мне, — улыбаясь, сказал Гоголь, и так самокрутка оказалась у Гончарова, и он сделал затяжку под внимательным взглядом Гоголя.

Косяк догорел до половины, и Гончаров скользнул пальцами по щеке Гоголя, и звёзды послушно опадали на шею, мягко стянутую лентой — и, приблизив его лицо к себе, медленно выдохнул дым ему в полураскрытые, порочно яркие губы; Гоголь жадно втянул воздух. Целовать его после этого было в разы волнующе, и уже даже не раздражала проклятая разница в росте из-за каблуков. Вкус у помады оказался ягодным, она странно ощущалась на губах Гоголя — и позже на собственных, и это возбуждало еще сильнее.

До этого вечера он вообще не представлял, что будет целовать Николая Гоголя — единственно представлялось, как он затыкает его навсегда, чтоб больше не было этого шума и задумчивых взглядов Достоевского при его появлении; до этого вечера Гоголь преимущественно вызывал глухое раздражение и головную боль, но в этой маскировке он вонзился в воображение, как нож, и даже после того, как исчез парик и он обнажил свое лицо, снова стал говорить обычным голосом, эта дымка заинтересованности не исчезла, наоборот — с каждым мгновением было все интересней, что же он будет делать дальше. Что будут делать дальше они оба.

Гончаров целовал его долго, очень долго — сначала медленно, а потом все напористее, и потом опять мучительно неспешно, изучая чужой рот снова и снова: слегка прикусывал губы — и тут же их отпускал, скользил по ним языком и опять проникал в рот Гоголя, лаская его язык. Он не ограничивался только этим — то и дело касался пальцами шеи, гладил плечи — вовсе не женские, но так умело задрапированные мягкой тканью, прижимал к себе за талию, чувствуя, как руки Гоголя дразнят его, мимолетно поглаживая пах — но не делая попыток расстегнуть ремень. Влажные звуки поцелуя заводили безмерно, реальность опасно сбоила от этой близости, и Гончаров в очередной раз поймал язык Гоголя, слегка кусая — и Гоголь тихо выдохнул ему в губы, наконец разрывая поцелуй. Помада размазалась, выглядела ошеломляюще непристойно; пьяный взгляд Гоголя неотвратимо подталкивал к манящей пропасти — и Гончаров, неимоверным усилием зацепившись за вспыхнувшую мысль и не давая сомнению заглушить ее, все-таки решил выяснить:

— О каком выступлении он говорил?

— А ты как думаешь? — немедленно улыбнулся Гоголь, и от звука его голоса тело будто прошило током. — Ну же, говори первое, что приходит в голову!

— Подозреваю, что это не отвязные танцы у шеста.

Гоголь хихикнул, замахал руками, и дым от тлеющего косяка взметнулся вслед за его порывистым движением:

— Вот подсказка: я артист, но еще и убийца!

Гончарова прострелило догадкой, но Гоголю больше не были нужны его ответы; мечтательно прикрыв глаза, он продолжал, постепенно сводя голос до волнующего шёпота:

— И иногда я выступаю на сцене театра, тут — или в другом месте, и у меня есть потрясающее трико, расшитое блёстками, и еще на нем перья прикреплены вот здесь, — его пальцы в перчатке невесомо пробежались по левому плечу Гончарова, — и оно так переливается в свете софитов...

— Наверняка полосатое?

— Не угадал. Оно красное, мое самое любимое, и на этих сценах я всегда, всегда побеждаю, и чужая кровь не видна на этой чудесно блестящей ткани, и крики затихают, как эхо, и зрители аплодируют мне, и бросают цветы, и я кланяюсь им, и они хотят ещё зрелищ — и так же жадно ждут, когда на этой сцене я упаду с простреленной головой, проломленной грудной клеткой или вскрытым горлом, и закричу — как кричат все те, кого я там убиваю, но я только смеюсь, и они заходятся в исступленном возбуждении, беснуются на своих местах — и я дрожу от их ненависти и изувеченной привязанности, их эмоции прошивают меня насквозь своим бессилием, и иногда мне кажется, что когда я снова выйду победителем — то они сметут заграждение в неудержимой жажде меня уничтожить, и я жду этого, чтобы убить их там всех, чтобы они увидели свои склизкие потроха, которые я из них вытрясу, захлебнулись своей паршивой кровью, подавились прогнившими костями, которые я из них достану и засуну им в их разорванные глотки, и никто из них никогда меня не коснется...

Его и в другие дни без труда можно было представить на сцене, но после этих откровенных слов изгнать видение в воображаемом облегающем костюме — с блёстками и перьями, Иван! — подмигнул Гоголь, и следующая мысль тут же сдернула с него эту вызывающую ткань, заключила в сверхчувственный алый латекс — было невозможно, фантазия дорисовывала и испачканное кровью лицо, и застывший взгляд, и нож, направляемый уверенной рукой; Гончаров видел его гордую спину, в которую упирался свет многочисленных ламп, и видел, как небрежно он перебрасывал косу назад, и слышал хрипы человека с перебитой трахеей, и слышал музыку, заливающую все вокруг — переменчивую: то быструю — то затихающую, всей кожей чувствовал чудовищное напряжение, чужое прерывистое дыхание, сжатые кулаки, закушенные губы, испепеляющее желание добраться до фигуры в красном, заполнившей собой влажное от крови лоно театра; и еще услышал, как Гоголь говорит своей жертве: театр дарит эмоции, чувствуешь? Ты чувствуешь это? Чувствуешь себя подаренной этим свиньям эмоцией?

В голове шумело, и Гончаров затянулся снова. Гоголь был непредставимо безумным, но его слова оставили след, будто от помады — или крови, и нестерпимо будоражили фантазию.

— И я знаю, — закрыв глаза, едва слышно, чуть ли не нараспев проговорил Гоголь, не обращая внимания на окутавший их обоих дым, — что только один зритель из всего этого пустого человеческого множества не сорвался бы с места. О, он бы не стал участвовать в подобном, слишком уж он любит наблюдать... Убил бы он потом всех этих людей, чтобы они унесли с собой в могилу воспоминание о прикосновении ко мне? Этот вопрос хорош тем, что не требует ответа...

Ядовитые бутоны новых догадок медленно зрели в мыслях, в недалекой перспективе грозя разорвать несчастную голову своим буйным цветением, и ничего больше не хотелось знать. Гончаров подтолкнул Гоголя к комоду, заставляя сесть: все-таки разница в росте стала совсем уж нестерпимой, и уронил окурок в подставку для свечи. Он наклонился, снова пробежался пальцами по чужим лодыжкам, и вдруг услышал прерывистый вздох — и, подняв голову, увидел блуждающую улыбку на припухших от безумных поцелуев губах, и одна звезда покинула щеку Гоголя, устремилась вниз — хоть желание загадывай. Он избавил Гоголя от туфель, потянул к себе, чувствуя, как его рука с волнующей готовностью снова легла на плечо, и Гончаров сжал в ладони пальцы Гоголя, увлекая за собой.

Гоголь, будто на пробу, сделал осторожный шаг, и довольно хмыкнул, чувствуя уверенную поверхность пола, а не зыбкую шаткость каблука. Он двигался тягуче-медленно, вовсе не так, как на танцполе, снова позволяя максимально сократить между ними дистанцию, поощряя задерживать руку на талии. Без труда улавливая ритм, он подстроился под шаг Гончарова, с выверенной точностью ставя ажурную ногу там, где еще секунду назад была чужая лакированная туфля. Он дал музыке захватить себя, но вместе с тем выжидал нужного момента, и он, конечно же, дождался. Гончаров мысленно несколько раз приподнял Гоголя, будто партнера по гимнастическому упражнению в цирке; в реальности же он рисковал скорее уронить его: у Гоголя было изящное, но сильное тело, и подбрасывать его в воздух следовало только после серии тренировок.

Дым намертво заполнил голову и не покидал ее, и Гончаров крепче прижал к себе Гоголя — и тот на следующем повороте вдруг забросил одну ногу Гончарову на бедро, оттолкнулся от пола другой ступней, обхватывая уже двумя ногами талию Гончарова, и тот среагировал мгновенно, усилив руки своей способностью, чтобы удержать неимоверно прогнувшегося в спине Гоголя. Он выгнулся в объятиях Гончарова, отведя за голову руку так, чтобы коснуться костяшками пальцев пола, и светлая коса тут же проехалась по паркету, а полы платья резко взметнулись и мягко опали, снова лаская его ноги, и Гоголь рассмеялся: его задумка удалась, и он наслаждался каждой секундой этой импровизации. Он действительно любил танцевать, и он был идеальным партнером.

Когда роскошные ноги соскользнули с талии, Гончаров даже пожалел об этой потере на мгновение, но Гоголь не дал ему времени на рефлексию: снова придвинулся ближе, заулыбался от уха до уха: теперь и я так хочу, Иван!

Фокус Гоголя повторять он не стал, но тоже прогнулся в спине под чужой ладонью, примеряя ведомую роль, и ему внезапно понравилось это. Гоголь закружился вокруг него, крепко сжимая пальцы в ладони, и его движения были такими точными, несмотря на весь алкоголь и чертову самокрутку, но предательский капрон вдруг заставил его поскользнуться, и он взмахнул свободной рукой, силясь удержать равновесие — и у него почти получилось, хоть и его лицо тут же залило какое-то обиженное, чуть ли не детское удивление. Он отпустил руку Гончарова, сделал шаг назад, едва не споткнулся о свои же туфли, в изнеможении улыбнулся и оперся бедрами о комод, схватившись руками за колени — а потом разогнулся, весело глядя на Гончарова, легко подтянулся на руках и уселся на комод, прижавшись лопатками к стене, игриво приподнял край юбки, обнажая ноги, и выгнул брови в молчаливом приглашении.

Стоило только приблизиться, как нога в чулке примяла тщательно наглаженную стрелку брюк, прижалась к бедру — и секундой позже колени сжали бока Гончарова; Гоголь потянулся за поцелуем, и Гончаров не нашел причины для отказа. Руки легли на его бедра, пока еще мягко поглаживая, и ткань платья скользила между пальцами, распаляя воображение. Гончаров вел ладонью выше, от бедер и до плеча, едва скрытого тканью, коснулся банта у шеи — и медленно потянул на себя ленту, позволяя ей скользнуть на пол. Шея без нее и без привычного воротничка была удивительно беззащитной, и Гончаров прижался к ней губами, передвинулся выше, касаясь языком мочки уха, и Гоголь едва слышно застонал, заполошно зашарил руками по спине, попытался потереться о Гончарова.

Гончаров провел большим пальцем по его подбородку, мягко скользнул им в яркий рот, чувствуя, как упругий язык тут же двинулся навстречу; ладонь обдало горячим дыханием, и еще Гоголь так волнующе прикрыл глаза, что Гончаров не удержался — лизнул его накрашенные губы, столкнулся с нетерпеливым языком, и все-таки убрал палец, снова целуя Гоголя, и не отпускал до тех пор, пока им обоим откровенно не стало хватать воздуха, но даже потом совсем не мог оторваться от его губ, все касался их то губами, то языком, всей кожей ощущая чужое сбившееся дыхание. Ему нравились поцелуи, но еще больше он хотел изучить детали нынешней маскировки Гоголя.

Он развел ноги Гоголя в стороны, отдергивая мешающий обзору край платья. Черные чулки на его бесконечно длинных ногах выглядели одновременно и невообразимо пошло, и невероятно возбуждающе. Гончаров скользнул ладонями от колен к бедрам, ощущая безмерно волнующий переход от кружева к коже, нащупывая подвязки и на пробу слегка их оттягивая, а потом просунул пальцы под ажурную резинку чулок: кожа была неестественно гладкой — Гоголь учел все детали своего образа. И еще он чувствовал, как сильно Гоголь возбудился от этих касаний: твердый член оттягивал белье, и Гоголь уже прикусил зубами край перчатки, намереваясь сдернуть ее и прикоснуться к себе, но Гончаров отвел его руку в сторону: оставь, не снимай, и Гоголь тихо рассмеялся, запрокинув голову — но тут же затих, стоило ладони Гончарова накрыть его член, и он закусил нижнюю губу, сдерживая стон.

— Даже все эти вещи с меня не снимешь? — пробормотал он. — Мне, между прочим, даже дышать тяжело в этом корсете.

Гончаров не сразу понял, что Гоголь имел в виду. Какой корсет, под платьем ведь ничего не было видно... но ведь как иначе он мог сделать свою талию такой тонкой? Он нащупал потайную молнию, потянул ее вниз, скользнул пальцами под ткань — и ожидаемо наткнулся на твердый корсет, немилосердно сдавливающий талию Гоголя. После этого оставить платье в покое было невозможно: в последний раз скользнув ладонями по ягодицам Гоголя, обтянутым шелком, он потянул его на себя, вынуждая оторваться от комода. Гоголь дернул невидимые завязки, повел плечами, и верхняя часть платья соскользнула с него. Гончаров коснулся пояса юбки, пытаясь понять, как она снимается — и тут же столкнулся с пальцами Гоголя. Он, улыбаясь, потянул руку Гончарова дальше, заставляя нащупать маленькие крючки, расстегнуть их — и часть юбки, прощально коснувшись его красивых ног, оказалась на полу, а еще часть — осталась на бедрах Гоголя, и в ответ на не произнесенный вопрос он легкомысленно отозвался:

— Сначала хотел прицепить к чулкам кобуру или ножны, чтоб доставать было удобнее, но они все равно так вызывающе были видны, и все это хорошо смотрелось только на картинках... Револьвер и нож в итоге пришлось прятать в вазе, однако юбка все равно оказалась занятной, так что решил ее оставить.

Гончаров торопливо сдернул с Гоголя накладку, имитирующую грудь, оставляя его в черном корсете, нижнем белье и чулках, решая не снимать часть юбки, но чего-то еще не хватало, и он наклонился ниже.

— Только не это, — простонал Гоголь, закатывая глаза. — У меня же так ноги от них болят!

— Ты же не танцевать в них будешь, — хмыкнул Гончаров, и Гоголь со вздохом приподнял сначала одну ногу, а потом другую, позволяя надеть себе туфли, тут же снова становясь невыносимо выше — но и Гончаров уже знал, как с этим справиться.

— Что насчет кровати?

— Какая банальность, — предвкушающе улыбнулся Гончаров. — Не ожидал от тебя такого.

Гоголь фыркнул, явно собрался ударить репликой в ответ — но Гончаров толкнул его обратно на комод, потянулся за поцелуем, заставляя позабыть все слова.

Пальцы Гоголя скользнули к члену: ему было мало прикосновений, он хотел ещё — и Гончаров оттолкнул его руку, тотчас отмечая неподдельно страдальческую гримасу; Гончаров хотел сам контролировать чужое удовольствие, и сжал член Гоголя в ладони, заставив подавиться стоном, провел по нему пальцами томительно-медленно, и разноцветные глаза Гоголя широко распахнулись, рот дернулся в попытке поймать воздух. Наблюдать за ним было так сладко: он не скрывал эмоций, реагировал на каждое прикосновение к себе до того остро, что захватывало дух. Гончаров передвинул ладонь ниже, слегка сжал мошонку, тут же почувствовав, как Гоголь прерывисто вздохнул, и потом скользнул пальцем дальше, пока еще только поглаживая. Он вытащил из кармана брюк флакон со смазкой, и Гоголь не удержался от замечания:

— Времени не терял тут, а? Решил подготовиться?

— Решил подготовить тебя, — и светлые брови Гоголя в ответ взлетели в игривом удивлении. — И я еще видел здесь кляп...

— Ну уж нет, на него я точно никогда не соглашусь. Да и разве ты так уж хочешь, чтобы я молчал?

Он был прав, вот только Гончаров хотел слушать его стоны, а не слова, и у него был очень простой план, как этого добиться. Он потянул мешающее белье вниз, и Гоголь со вздохом заерзал на холодной поверхности комода. Руки в перчатках ловко выпутали несколько пуговиц рубашки из петель, дернули рукав — и по полу запрыгала блестящая запонка; Гончаров мстительно сжал сосок Гоголя в пальцах, заставив дернуться со вскриком, нервно провести языком по губам, стоило прохладному от смазки пальцу настойчиво надавить на мышцы ануса.

— Ай, — вдруг тихо сказал Гоголь, и его взгляд заставил Гончарова замереть на секунды: в нем так сладко смешалось покорное ожидание и мимолетная растерянность, и Гоголь потом добавил, передернув обнаженными плечами: у меня давно никого не было, будь со мной осторожнее, Ваня!

Он уж точно был не из тех, кто стал бы терпеть по отношению к себе неосторожность, и сразу так и представлялось, как он потрошит этого проштрафившегося человека без тени сомнения; но Гончаров и без его слов чувствовал, что давно никого не было: он был восхитительно узким, неимоверно горячим, и так чудесно сжимал в себе палец, что сдерживаться становилось с каждой секундой все сложнее. От каждого движения пальца он тихо вздыхал, нервно сдавливая плечи Гончарова так сильно, что синяков точно было не избежать. Гончаров стал медленно гладить его член, и Гоголь потянулся вперед, за очередным поцелуем, и, лаская его не только пальцами, а и языком, Гончаров ощутил, как он понемногу расслабляется.

Гончаров оторвался от его губ, поцеловал в шею — а потом наклонился к соскам, обдавая их горячим дыханием, заставляя Гоголя вздрогнуть, и лизнул их языком, спустя секунды сжимая губами, и Гоголь тут же несдержанно застонал; стоило слегка укусить его, как он коротко застонал еще громче, и эти звуки были куда лучше его обычного смеха с едва уловимыми нотками истерики. От второго пальца он поморщился, но не стал протестовать, а от третьего с такой силой сжал плечо, что Гончаров охнул от боли — и вдруг заметил, как довольная улыбка мелькнула на губах Гоголя. Гончаров слегка раздвинул пальцы, и улыбку тут же смело с лица Гоголя, губы со смазанной помадой в очередной раз дрогнули; больше терпеть это не было сил, и Гончаров дернул ремень на брюках свободной рукой, и волосы так ужасно мешали при этом, но тут руки в перчатках наконец отпустили плечи, собрали волосы Гончарова в хвост, милосердно перебросили за спину.

— Мне здесь не очень удобно, — как-то неуверенно заметил Гоголь, и тут же судорожно вздохнул, когда пальцы покинули его тело.

Гончаров не ответил, но и Гоголь уже забыл о своих словах, сипло охнув от ощущения члена в себе. Он попытался дернуться, но Гончаров сжал его в объятиях, не давая возможности двинуться и оставляя только один вариант: принимать. Он чувствовал его прерывистое дыхание; зажмурился, когда Гоголь, не выдержав, изогнулся и укусил его за шею. Все это было ничем по сравнению с тем, как он осторожно продвигался все дальше — и восхитительные ноги в ажурных чулках так сильно сжимали его бока. Гончаров хотел поцеловать Гоголя, но тот отвернул голову, и Гончаров видел, как он кусал губы, и как снова широко раскрылись его глаза, стоило члену двинуться обратно — и снова вперед. Гоголь хмурился, явно хотел сменить позу, но у Гончарова были совсем другие планы, и он резче двинул бедрами — и Гоголь застонал куда громче, запрокидывая голову, подставляя под поцелуи белое горло. Болезненная гримаса постепенно исчезала с его лица, и Гончаров продолжал настойчиво ласкать его член, неторопливо двигаясь до тех пор, пока взгляд Гоголя не обессмыслился напрочь. Он больше не пытался вывернуться из рук, даже не истязал пальцами плечи — а только крепко держал волосы Гончарова, не давая отстраниться от своей шеи; поцелуи и прикосновения к члену отвлекали его от неприятных ощущений. Светлые волосы прилипли к вискам и лбу, и Гоголь мотнул головой, пытаясь отбросить их, но вышло у него так себе, а еще раз пытаться он не стал.

Гончарову хотелось проникнуть еще глубже, но он и так уже входил в Гоголя на всю длину, и этих прерывистых вздохов было так недостаточно, и тогда Гончаров скользнул пальцами по шее и дальше, к затылку, резко сжимая волосы у основания косы в кулак, и Гоголь слабо охнул, и брать его вот так — усадив на комод, прижимая спиной к стене, зафиксировав голову, заставив выгнуть шею — практически обездвиженного, исключительно принимающего — было невообразимо сладко; роскошной длины ноги соскользнули с талии ниже, на ягодицы — и бессильно съехали вниз вовсе, не давая больше максимального проникновения, и Гончаров нетерпеливо вернул их на нужное именно в этот момент место — себе на талию, прижимаясь к Гоголю еще теснее, снова хватая за косу, заставляя ее — да и самого Гоголя — беспомощно замереть под его рукой и его членом, и наконец комод стал неудобен даже Гончарову, и сдерживать себя стало совсем уж невозможно, и тогда из стены медленно выдвинулись каменные руки, подхватывая ноги Гоголя под коленями, и тот ахнул от неожиданности, а самому Гончарову пришлось изо всех сил закусить губу.

— Прекрати это, — севшим голосом пробормотал Гоголь, когда каменные руки сжали его в непреклонных объятиях, и на мгновение Гончарову подумалось, что это действительно было лишним, но то, как быстро Гоголь перестал сопротивляться этому захвату, стало откровением для Гончарова: вся несвобода, которую Гоголь так отторгал, в эти мгновения приносила ему неимоверное, почти болезненное удовольствие. Оно без труда читалось в его взгляде, ощущалось всем телом, слышалось в участившемся дыхании; Гоголь не сумел — или не захотел — всего этого скрыть.

Скользить руками по телу Гоголя, чувствовать приятную тяжесть его тела и жар кожи под тонким капроном чулок было запредельно волнующе, и удерживать концентрацию оказалось неожиданно сложно, особенно когда Гоголь уже на втором движении хрипло выдохнул ему в ухо:

— Ты же не уронишь меня, Ваня?

И тотчас захотелось разжать каменные пальцы — и вместе с тем сдавить их сильнее, чтобы чужая вымученная улыбка исчезла — и вместо этого он снова уложил ладонь на горло, пальцами другой руки скользнул по напряженному соску, сжимая его, и Гоголь вскрикнул, жмурясь — от неподдельной вспышки удовольствия.

Одни каменные руки сдвинули комод в сторону, другие все так же надежно удерживали Гоголя под ягодицами — и держали его ноги под углом, жизненно необходимым сейчас Гончарову. Он двигался, все так же прижимая Гоголя к стене, торопливо скользя ладонью по скрещенным за спиной ногам, трогая перетянутые застежками туфель ступни, но стоило только убрать руку от его горла, как Гоголь тут же уронил голову на грудь, остатки звёзд посыпались с его щек; и тогда каменные пальцы, гораздо тоньше тех, что сейчас держали Гоголя, с тихим шелестом выдвинулись из стены, заставили Гоголя сначала в очередной раз вздрогнуть от неожиданности, а потом — запрокинуть голову, и он вскрикнул — и Гончаров тут же накрыл его губы своими, ловя на самой грани слышимости обманчиво-испуганный стон. В разноцветных глазах больше не было ни единого проблеска мысли — как здравой, так и безумной, и он скользнул по спине Гончарова рукой в атласной перчатке, царапая кожу даже сквозь рубашку вычурным браслетом — и секундами спустя его руки тоже оказались прижаты к стене.

Гончаров двигался быстрее, и так же быстро ласкал напряженный член Гоголя, импульсивно сжимал его соски. Гоголь зажмурился, кусая яркие от помады и сумасшедших поцелуев губы, а потом коротко выдохнул, забился под каменными руками — и руками Гончарова, и все его тело так восхитительно напряглось, что Гончаров сжал зубы, чувствуя, что может не справиться с нахлынувшими ощущениями — и в какой-то степени все так и случилось. Он кончал, глядя в лицо Гоголю, и это все длилось и длилось, и вдруг брови Гоголя сошлись на переносице, его пальцы сжали каменные руки, он дернулся в этих многослойных объятиях, и оргазм поймал его в жаркую ловушку, и он застонал в кратком беспамятстве особенно протяжно — а потом затих. Постепенно отпуская его, Гончаров чувствовал, как сильно бьется собственное сердце — и как безумно грохочет чужое.

Все лицо Гоголя взялось красными некрасивыми пятнами, но это удивительным образом от него не отвращало, напротив — Гончаров снова подался вперед, целуя в искусанные губы. Гоголь, хрипло вздохнув, оттолкнул Гончарова и тут же пошатнулся, но не упал, и даже смог добрести до кровати, где подхватил брошенный револьвер и переложил его на тумбочку, а потом растянулся на кричаще-алой простыни, и наконец стянул перчатки, вывернулся из второй части юбки, попытался оттянуть хоть немного край корсета — и потерпел поражение. Гончаров подошел к нему, сел на краю кровати, осторожно пристроил его ноги себе на колени, снова освобождая их от туфель. Ему действительно было непросто с этими каблуками: там, где кожу перетянули ремешки, остались красные следы, сетка сосудов в некоторых местах резко проявила себя. Гончаров погладил его ступни, чувствуя приятную мягкость капрона. Гоголь все еще тяжело дышал и ничего не говорил, все смотрел в потолок, и Гончаров переложил его ноги обратно на кровать, поискал взглядом запонку: кажется, это именно она блестела в дальнем углу комнаты.

— Я не знал, что ты так можешь, — наконец хрипло сказал Гоголь.

— Обычно я так и не делаю, — пожал плечами Гончаров. — Вызвать тебе такси? — великодушно предложил он, начиная медленно застегивать рубашку, хотя больше всего ему хотелось лечь. Гоголь лениво потянулся на кровати:

— Ох, нет, я совершенно не в силах встать. Буду ночевать здесь.

— Здесь? — поразился Гончаров, и Гоголь рассмеялся:

— Что за снобство! Тут, значит, ты мог пить, выкурить косяк, танцевать и заниматься сексом, а спать брезгуешь, что ли?

Нога в чулке снова игриво скользнула по бедру, и Гончаров обернулся. Подвязки отстегнулись, безвольно повиснув на поясе, но Гоголю до них не было никакого дела. Растрепанная светлая коса замерла на простынях, и пальцы еще помнили ее мягкость. Румянец постепенно гас на его щеках, и только губы все еще пламенели от помады и бесчисленных поцелуев. Гончаров был не в силах придумать ответ — но Гоголь его и не ждал. От него так трудно было отвести взгляд, и Гончаров понимал, что хочет его снова — и в этот раз прямо на этой кровати.

— Расстегни корсет, будь так любезен, — Гоголь перевернулся на живот с тяжелым вздохом, и подвязки мягко скользнули по его ягодицам, — никак не дотянусь до всех этих крючков, а мой плащ так далеко...

Терпения в этом деле точно нужно было прорву. Многочисленные крючки выскальзывали из пальцев, но все же подчинились, а расслабить шнуровку было легко — и Гоголь отозвался на это освобождение довольным оханьем. На коже остались красные следы от немилосердно вдавливающегося так долго корсета, и Гончаров, не удержавшись, все водил пальцами по каждой оставленной жестокой одеждой полосе, пока Гоголь снова не повернулся на спину, потянул к своим губам; его тоже уже начинало мучить желание. Шрам на щеке все не давал покоя Гончарову, и он ласкал его языком до тех пор, пока Гоголь не пробормотал: ну хватит уже, хватит...

Минутами спустя Гончаров избавился от жилета и рубашки, решил перейти к совсем другим поцелуям: лениво скользил губами по шее Гоголя, медленно двигался по груди вниз, к животу — и к паху, коснулся языком уже снова напряженного члена, с силой провел ладонями по бедрам Гоголя, заставил его стонать в сладком отчаянии, позволил снова сжимать в пальцах собственные волосы, но Гоголь опомнился удивительно быстро, стоило лишь отвлечься на поиски смазки.

Он со смехом повалил Гончарова на кровать, отобрал смазку, заявил: теперь я буду сверху! Гончаров был совсем не против; Гоголь оседлал его бедра, медленно опустился на член, помогая себе рукой, и ненадолго замер, прикрыв глаза, снова пытаясь привыкнуть к ощущению заполненности, и потом начал двигаться плавно и неспешно, и больше не морщился от боли, и Гончаров пожирал его глазами, сходя с ума от его ритма, и надолго его не хватило. Он придержал Гоголя за бедра, опрокинул его на спину, выслушал поток едких комментариев — и потом уже отработанным движением подхватил ноги Гоголя под колени, разводя их шире, вжимаясь между ними как можно плотнее, и Гоголь хрипло ахнул, снова ощущая член в себе — и Гончаров плавно вышел, и снова оказался в нем, и Гоголь сжал пальцы на бедрах Гончарова, полуобморочно выдохнул: ближе, хочу еще ближе, и Гончаров закинул роскошно-длинные ноги Гоголя себе на плечи, и Гоголь тут же протянул руку вперед, притягивая Гончарова к себе за шею, жадно целуя в губы — но Гончаров почти сразу отстранился, с наслаждением вслушиваясь в разочарованный вздох. Гоголь всегда хотел все и сразу, и как можно больше — и тем слаще было отказывать ему, растягивать удовольствие, наслаждаясь его измученно-недовольным лицом, его нетерпеливыми движениями, его повышенной отзывчивостью на каждое прикосновение.

Гончаров двигался, придерживая эти восхитительные ноги в чулках у себя на плечах, скользя пальцами по щиколоткам, жадно всматриваясь в затопленное удовольствием лицо Гоголя, время от времени наклонялся ниже, ловя губами его стоны и просьбы. Он был восхитительно шумным, неимоверно гибким и очень, очень выносливым; бесценные качества для любовника.

Гончаров наклонялся ниже, все так же удерживая ноги Гоголя на своих плечах, пока не прижал его колени к его же груди, и задвигался быстрее, слушая полузадушенные стоны и вскрики, видя беспомощно раскинутые по простыням руки; сплошное бери-меня-как-хочешь-и-как-можно-дольше, но как можно было дольше терпеть им же самим придуманную сладкую, невыносимую пытку?.. Гоголь был создан для того, чтобы его мучили, особенно вот так — он был идеальной, желанной жертвой, которую хотелось возлагать на какой-нибудь алтарь — или уже на постель, или уже куда-нибудь — и брать раз за разом.

Он отдавался полностью этой жертвенной роли, поддаваясь желанию Гончарова контролировать каждое свое движение, предлагая делать с собой все, что угодно в эти мгновения, и он так волшебно стонал, когда кончал, что хотелось замучить его напрочь; от самоуничтожения их спасло только отсутствие каких-либо сил. Гончаров еще смог дойти до душа и даже вообразить, что он уже сейчас — ну или минут через двадцать — покинет эту комнату и этого человека, поймает такси и вернется к себе — и Достоевскому, и обязательно допишет свою мелодию, но потом представилось другое, более реальное, чем сочинение: появляться в таком виде перед Достоевским было как минимум недостойно; так он оправдал для себя самого эту задержку.

Гоголь уже сонно вздыхал в разгромленной кровати, так и не сняв чулок; все ему было нипочем. Собственная рубашка была мятой и влажной, от беспорядка в комнате начинала болеть голова — или же сказывалось все выпитое. Вздохнув, Гончаров решил занять себя некоторыми мелочами, а потом уехать поутру — и так и сделал, найдя выход отсюда с помощью голема.

Несколькими часами позже проснулся Гоголь, долго ворочался в огромной пустой постели, довольно жмурясь. Он помнил, как лень ему было избавляться от чулок и пояса, и оттого тихо рассмеялся, увидев все это аккуратно сложенным на тумбочке, возле револьвера. На этом неожиданности не закончились: платье, под покровом которого угадывались контуры жесткого даже на вид корсета, чинно возлежало на стуле, туфли притаились под ним же, и лента томно свисала вниз — а ведь еще совсем недавно все это было безжалостно сброшено на пол.

Ночью он забыл сказать Гончарову кое-что, но был готов вскоре поделиться с ним информацией о том, какой специфической одеждой забит еще один его шкаф. Он не сомневался, что их обоих это знание не только увлечет, но и заставит примерить самые разные варианты — и знал, что одной только примеркой они оба не ограничатся.
цитировать