Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 20957
автор: darkmorgana

Чужой и самый близкий

саммари: Про двух безнадежно тактичных господ с самыми лучшими намерениями.
примечания: Использованы диалоги из новеллы. Фик дополняет канон, читать как "оридж" вряд ли получится.
предупреждения: Омегаверс
Деревня без названия. Цишань Вэнь.



Ему казалось, что он спокоен и собран, и оттого вид подрагивающих пальцев удивлял. Лань Сичэнь на мгновение сжал кулаки и снова раскрыл ладони. Дрожь ушла.

И вернулась.

Деревня, которую они заняли вчера, сегодня превратилась в огромный военный лагерь, пахнущий дымом и потом; шумный — по-другому не может быть там, где собрались тысячи человек. От них Лань Сичэня отделяли тонкие глинобитные стены.

В маленькой — пять шагов на пять — комнатушке было душно, и на лбу выступила испарина, марая ленту. Совершенно недостойно человека, зовущегося Цзэу-цзюнем.

— Глава Лань! — кто-то постучал в дверь, и Лань Сичэнь вздрогнул. — Ужин.

— Оставьте, — сказал он. Голос звучал обычно, за дверью никто не заметил странного. Потоптались, звякнули посудой, снова кого-то позвали — уже тихо, стараясь не тревожить главу.

Глава и без того утопал в тревоге. Как в мокром, холодном облаке посреди небес, когда нырнешь в него на мече.

Лань Сичэнь встал, поправляя рукава привычным, почти несознаваемым движением, и почувствовал, как в животе болезненно и сладко потянуло. Скоро запах станет так силен, что он не сможет его сдерживать — хуже, не захочет. Уже сейчас грядущая слабость напоминала о себе участившимся дыханием и предательской легкостью рук и ног. Если судить по тому, что написано в медицинских трактатах, у него совсем не было времени.

Страх, порожденный не столько разумом, сколько врожденной темнотой, его иньской сущностью, заставил Лань Сичэня помедлить на пороге перед раскрытой дверью, но это было совсем уж постыдно. В большой, неосвещенной и оттого очень неуютной комнате уже укладывались спать — даже в военном походе следовало придерживаться правил. Главе кланялись, провожая взглядами, но задавать вопросы не осмеливались.

Назначенные в ночную стражу заклинатели переглянулись, один шагнул вперед, но Лань Сичэнь остановил его резким жестом.

— Не беспокойтесь.

Не стоит его провожать и ждать.

Цзян Ваньинь, новый глава Цзян — новый, как сам Лань Сичэнь, — нашелся у костра, разведенного во дворе крепкого каменного дома, похожего на гостиницу. Огонь выхватывал из сумрака усталые лица, соперничая с отгоравшим над далекими горами закатом. Из них Цзян Ваньинь был, наверное, самым молодым, но прирожденная уверенность в своем праве вести и приказывать скрадывала его юность. Горе тоже оставило след, почти неуловимый, едва отмеченный злым изгибом бровей.

Цзян Ваньинь сидел в стороне от остальных, с мечом на коленях, неосознанно поглаживая змей на рукояти; в невидящих глазах отражалось пламя.

Кто-то осмелился его позвать, пока Лань Сичэнь обходил круг сидящих у огня.

— Глава! К вам тут…

— Цзэу-цзюнь. — Цзян Ваньинь удивленно вскинулся и тут же встал, приветствуя его со всей приличествующей вежливостью. Новый глава Цзян ниже его, почему-то подумал Лань Сичэнь, кланяясь в ответ, и все еще растет. Раньше он не обращал внимания, но сейчас эта забытая в тяготах войны юность заставляла его чувствовать стыд и вину за предстоящий разговор.

Цзян Ваньинь словно почувствовал его беспокойство; после гибели старого ордена Юньмэн Цзян былая склонность видеть прежде всего плохое превратилась в тяжелую, угрожающую подозрительность.

— Что-то случилось? — спросил он, нахмурившись, и Лань Сичэнь постарался улыбнуться как можно безмятежнее. Как назло, в низу живота свело короткой, рассеявшей по телу жар судорогой. Запах еле удалось сдержать, и улыбка не получилась. — Цзэу-цзюнь?

— Я хотел бы поговорить с вами о личном деле. — Даже слова, обычные слова звучали как вымученные. — Прошу уделить время для беседы наедине, глава Цзян.

Неуместная в грязном военном лагере посреди скал и пыльных, низкорослых лесов вежливость блюлась между ними — всеми ими — неукоснительно. Наверное, в мирное время они не были бы столь строги.

Разве что с Не Минцзюэ было иначе, но сейчас не стоило о нем вспоминать.

— Сейчас? — Только и спросил Цзян Ваньинь и, не дожидаясь ответа, шагнул в темноту, приглашающе махнув рукой.

Устроился он чуть лучше Лань Сичэня — комната была больше, но половину ее занимало оружие. Мечи, отобранные у погибших Вэней; больная и одновременно кровожадная аура ударила по чувствам, заставив Лань Сичэня сглотнуть. Цзян Ваньинь не чурался вооружать трофейной сталью своих новых адептов — тех, которые смогут перебороть память мечей о прошлых хозяевах.

Но как он спит рядом с этой болью?..

Заговорил Лань Сичэнь только после того, как заклятие отсекло все звуки снаружи. Тишина в первое мгновение оглушила.

— Я благодарен за разговор и молчание главы Цзян, в котором я уверен.

Цзян Ваньинь чуть склонил шею, принимая чужое доверие, и видно было, что он насторожился еще больше. Никто не любит, когда им пытаются управлять, тем более, так грубо — но у Лань Сичэня уже не было ни времени, ни сил.

— Забота главы Лань столь велика? — спросил Цзян Ваньинь, скрестив руки на груди. Потом, будто опомнившись, он отступил, приглашая гостя сесть за низкий стол. Вместо подушек были грубые, потертые циновки.

— Не буду скрывать, — сказал Лань Сичэнь, чувствуя, как сводит живот болью и жаром. Хотелось закрыть глаза и перестать думать. Позволить жару растечься по телу, лечь на циновку, раскинув колени… — Моя беда велика. Я в отчаянии.

Слова не вязались с ровной, выученной с детства интонацией, разве что голос неприлично дрогнул на слишком откровенном «отчаянии». Глаза Цзян Ваньиня, и без того большие, раскрылись шире, а челюсти сжались, но он молча ждал продолжения.

Он был не из тех, кто ахает и торопится сочувствовать.

— Вы несете на себе «печать ян». — Лань Сичэнь не спрашивал. После всего… После сожжения Пристани Лотоса об этом знали все, кто видел расклеенные по Юньмэну бумаги с объявлениями о розыске сбежавшего наследника Цзян. И кто не видел — тоже.

— Это имеет значение? — холодно поинтересовался Цзян Ваньинь, и щеки его покраснели так, что было заметно даже в полутьме комнаты.

«Печать» — любая, что ян, что инь, — делала человека уязвимым. Брешь в телесной и духовной крепости, слабость, почти порок. Говорят, на юге «печать» называют «проклятьем». А на западе, там, где начинаются пустыни, таких, как они, убивают — и хорошо, что среди простых людей любая «печать» редка.

Вэням мало было уничтожить Пристань Лотоса и ее клан, они готовы были растоптать и гордость Цзянов. Лань Сичэнь никогда не спрашивал Цзян Ваньиня о том, что с ним делали в плену и как узнали о его «печати», — это было бы грубо до невозможности. А сам Цзян Ваньинь всегда держался так, словно о его неприглядной стороне не было общеизвестно.

Но «печать ян» и не была столь постыдна.

— Да. — Лань Сичэнь словно слышал себя со стороны. В ушах шумело — и от стыда, и от накатывавшего жара. Последняя из оставшихся пилюль помогала еще хуже предыдущих, он принял ее, когда солнце коснулось линии далеких гор, а сейчас еще даже не до конца стемнело. — Я пришел просить вас о первом «слиянии».

Цзян Ваньинь замер.

Слова были сказаны, и они были… нелегки. Не только для Лань Сичэня. Чувство вины почти заставило его отвести глаза, но он не позволил себе — и требовательный, острый взгляд Цзян Ваньиня не позволил. Они смотрели друг на друга молча. Лань Сичэнь мог только ждать.

«Печать инь» редко отмечала мужчин, и уж тем более вряд ли кто-то бы ждал, что такое несчастье падет на клан Лань — казалось, праведных Ланей не может коснуться столь низменное и порочное. Не наследника.

Дядя этого не говорил, но Лань Сичэнь знал, что он винил в этом его мать. На ее сыне безукоризненная прежде родословная была запятнана.

— Вы… — Цзян Ваньинь сглотнул. В тишине это получилось до неприличия громко. — Прямо сейчас?..

— Да. Я не продержусь долго.

— Почему вы… — Вопрос так и не был окончен. Цзян Ваньинь, несущий свою «печать», не мог не знать и не понимать обстоятельств Лань Сичэня.

Его первая течка — Лань Сичэнь ненавидел это слово! — случилась поздно, он не мог не быть к ней готовым. Большинство «отмеченных инь» переживало «вскрытие печати» трудно: несколько долгих дней лихорадки и похоти, которую невозможно было подавить, только облегчить лекарствами. Лань Сичэнь когда-то думал, что это странно и грязно, и что он справится. Но не сейчас, сидя напротив ошеломленного Цзян Ваньиня, — всей его воли едва хватало, чтобы удержать себя.

И запах. Если он позволит ему просочиться, Цзян Ваньинь не сможет сопротивляться — несдерживаемая, сладостная «инь» провоцировала «ян», не оставляя несущему «печать» и шанса.

— Лекарства? — спросил Цзян Ваньинь, все еще не сдаваясь — но и не отказывая. — Возможно ли хотя бы отсрочить?..

Он запинался, не умея подобрать слова, и Лань Сичэнь, наверное, тоже не смог бы сказать правильное и уместное. Но сейчас, посреди новой… наверное, беды.

— У меня были все, которыми располагают Облачные Глубины, — сказал Лань Сичэнь, старательно выговаривая каждую фразу, потому что язык уже заплетался. На висках выступил пот, и Цзян Ваньинь, судя по его вновь расширившимся глазам, это заметил. — Но их оказалось недостаточно.

Лань Сичэнь надеялся, что пилюли и травы помогут, но ему снова не повезло. Тело должно было перетерпеть первую течку, чтобы подобрать для него их нужные сочетания и пропорции. Но он не успел до войны, хотя последние четыре года жил в утомительном, изматывающем ожидании — так тоже бывало, пусть и редко. Он был из поздних.

Еще реже случалось, что травы не помогали вовсе, и ему оставалось только молить небеса о милости.

— Я не обратился бы к вам, глава Цзян, будь у меня другой выход. Я бы никогда не позволил себе поставить вас в столь отвратительное положение, но все сложилось наихудшим образом. — Лань Сичэнь говорил очень четко. Эта четкость резала его собственный слух. — Мне негде спрятаться даже на день, а все может затянуться дольше, и десяти дней бывает мало. Я читал. Я тянул, сколько мог, ожидая…

Лань Сичэнь запнулся — сосредоточившись на том, чтобы речь звучала гладко, он едва не проговорился.

— Ожидая главу Не? — Цзян Ваньинь соображал быстро — и все понял правильно. — Он должен был стать вашей парой?

Первая связка — то, что в ученых трактатах называлось «замыканием печатей» или, того хуже, их «слиянием», — подавляла жар, но и создавала пару на всю жизнь. Кто бы доверил себя чужаку? В старину в некоторых кланах предпочитали «связывать» несущих «печать» только в собственном роду, даже в семье, пусть это было противно людским обычаям и небесным законам.

Не Минцзюэ не был отмечен «печатью», но среди его людей был тот, кому он доверял. Они давно все обговорили, и Лань Сичэнь знал того человека — он был почтителен, и его предки служили клану Не семь поколений. Названый брат не пощадил бы ни его, ни его семью, случись что с Лань Сичэнем.

Все складывалось неприятно, но разумно, и Лань Сичэнь был готов.

— Не он. Но вы правы, я ждал его прибытия. — Объяснять Цзян Ваньиню он ничего не стал. У него не было сил, он готов был кричать от того, как все кипело внутри.

— Они будут не раньше завтрашнего дня. К вечеру. Возможно.

— И мы уходим в наступление. Нельзя задерживаться. Я не могу больше ждать. Я не могу… чтобы кто-то узнал.

Голос все же сорвался, и Цзян Ваньиня будто хлестнуло плетью. Кажется, он еще не до конца понимал, насколько все плохо. Теперь, когда он стоял, нависая, а его лицо почти терялось в темноте комнаты, было видно: путаные речи Лань Сичэня и паузы — он задыхался — все-таки его испугали.

Наверное, надо было зажечь свечи.

Лань Сичэнь крепче сжал пальцы на коленях, боясь пошевелиться, а Цзян Ваньинь отступил к вэньским мечам, все еще не говоря ни слова. Он был бы в своем праве, откажи сразу. Никому не нужна эта связь, обременяющая и непредсказуемая. И главное — которую ничто не могло разорвать.

Многие пытались, от них остались легенды и поучительные истории — и заканчивались они всегда смертью или безумием.

— Никто не должен знать, — сказал Цзян Ваньинь, ожесточенно выдвинув вперед челюсть. — О вас. Ничто не должно помешать наступлению.

Лань Сичэнь кивнул, чувствуя головокружение. От него — его авторитета и слова — зависело многое, особенно в отсутствие Не Минцзюэ. Обратной стороной этой власти могли стать отторжение и разочарование, и хуже того, кто-то мог счесть иньский, темный жар Лань Сичэня знаком, возвещающим несчастье.

— Что, если связь окажется… сильной? — спросил Цзян Ваньинь. Он пытался найти решение и не мог. — Что мы будем делать?

— Я… — Лань Сичэнь пытался сказать что-то разумное и успокаивающее — это в самом деле было важно, никто не мог предсказать, как свяжет их «замыкание печатей». — Простите, глава Цзян, я не могу думать.

— Глава… Лань Сичэнь?!

Цзян Ваньинь вдруг оказался рядом, и было облегчением откинуться на его руки.

— Если вы… не согласны, — через силу сказал Лань Сичэнь, стараясь улыбнуться. — Вам лучше уйти прямо сейчас. Запах… заставит вас.

Времени взвешивать «за» и «против» у Цзян Ваньиня не оставалось. Времени искать другой выход — тоже.

Лань Сичэнь закрыл глаза, вспоминая, как надо дышать, чтобы успокоить дух и тело. Горячая рука скользнула по его шее, приподнимая голову. Больно прищемило волосы. Что-то вспыхнуло — темнота под веками на мгновение озарилась светом. Талисман?

— Цзян Ваньинь, — позвал он в последней попытке предупредить, и вздрогнул, когда понял, что тот поднимает его на руках — осторожно, словно боясь причинить боль. — Что?..

Самообладание сломалось, едва Лань Сичэнь ощутил спиной жесткую, бугристую кровать — запах его жара вырвался, наполняя комнату, и у Цзян Ваньиня больше не осталось пути к отступлению.

Страх на мгновение перехватил горло — все было не так, как планировалось, не сделка, не разумный оговоренный долг, а невесть что, от чего горело тело и разрывало легкие. Цзян Ваньинь навалился сверху, и его руки по обе стороны лица Лань Сичэня дрожали, а дыхание было шумным и глубоким. «Инь» и «ян» тянулись друг к другу, ломая их обоих.

В комнате было темно, лишь тусклый свет талисманов, удерживавших звуки и запахи, вырывал из темноты очертания их фигур. Потрясенное бездействие длилось недолго — Цзян Ваньинь глухо застонал и почти упал на Лань Сичэня, тычась тому в шею, глубоко дыша и покусывая кожу там, где пахло сильнее всего. Это было больно и хорошо, так, что Лань Сичэнь подставлялся, изнывая от невозможности перевернуться и открыть зубам сладко зудящий затылок.

Они раздевались — неловко и быстро, Лань Сичэнь едва осознавал, что делает, путаясь в ткани и чужих руках и ногах. Желание прижаться как можно ближе к горячему телу было невыносимым, он рвался вверх, выгибаясь и бесстыдно потираясь о Цзян Ваньиня — тот отвечал тем же. Его запах, густой и терпкий, теперь тоже был ощутим, и от него у Лань Сичэня тяжело сводило в паху. Не так, как от собственной безличной похоти, когда все равно, кого хотеть. Этот новый запах проникал в него с каждым вздохом и каждым касанием, обволакивая и подчиняя — не силе, а страсти.

Их «инь» и «ян» подходили друг другу, хотя бы в этом им повезло.

Цзян Ваньинь уже целовал его — языки бестолково и сладко сплетались, а губы то и дело попадали мимо, все равно они не могли замереть надолго, вжимаясь друг в друга и шаря руками по обнаженной коже. Они так и не смогли раздеться до конца, одежда путалась, мешая и комкаясь между телами, но и так было хорошо. Лань Сичэнь едва это замечал, полностью упав в другие ощущения, что становились все ярче и яростнее, вытесняя весь мир вокруг.

Он никогда не делал ничего похожего, и Цзян Ваньинь, судя по его неловкости и торопливости, тоже, но получалось все равно так, что жарко трясло обоих. В трактатах из библиотеки Облачных Глубин про «замыкание печатей» писалось скудно и сухо, может, поэтому Лань Сичэню казалось, что он справится. Он не ждал, что это будет как поток, которому нельзя сопротивляться — ты только хватаешься за горячие руки и тело, а в ответ в объятиях сжимают тебя. И тела выгибаются, трутся друг о друга, ноги сами разъезжаются в стороны — и никакого стыда, только нетерпение.

Бедра у него были мокрые, и у Цзян Ваньиня скоро стали тоже — смазки было много. Это Лань Сичэнь тоже представлял совсем по-другому, а получалось грязнее, непристойнее, пьянее. Цзян Ваньинь глухо стонал, размазывая скользкую влагу по члену и промежности, и Лань Сичэнь охотно подставлялся, бесстыдно выгибаясь навстречу твердым пальцам. Внутри горело, нужно было, чтобы пальцы… нет, не пальцы.

— Цзян Ваньинь! — Получилось так требовательно и страстно, что Лань Сичэню собственный голос показался чужим. Как будто это кто-то другой хватал Цзян Ваньиня за талию и упругую задницу и с силой тянул на себя, вдавливая между широко раскрытых ног.

— Готов? — хрипло спросил Цзян Ваньинь, приподнявшись на руках, и в свете талисмана блеснула серебром так и не снятая заколка.

Лань Сичэнь хотел бы сказать «еще день назад», но изо рта вырвался только полусмешок-полувздох, ему оставалось лишь сильнее надавить на поясницу слишком заботливого любовника. «Иньская печать» владела им, он весь был огонь и жажда, что он мог ответить?..

В голове путались и таяли мысли, вытесненные дурманящим запахом «ян» Цзян Ваньиня.

Их глаза давно привыкли к темноте, но Цзян Ваньинь все равно попал в нужное место не сразу, скользнув чуть ниже, и от этого касания и того, что оно обещало, Лань Сичэня затрясло.

— Тише, — хрипло шепнул Цзян Ваньинь и на этот раз он все сделал правильно. Получилось легко, даже легче, чем представлялось после пальцев, растянувших вход. Сначала медленно, потом все быстрее Цзян Ваньинь толкался внутрь, и еще раз, и еще…

Лань Сичэнь зажал рот, чтобы не стонать слишком громко.

В нем что-то менялось — будто в кровь добавили вина и дурмана, и еще немного боли. Низ живота свело, болезненно-острый зуд пробежал вверх по позвоночнику, собираясь в затылке. Как раз там, где должна была остаться метка.

Цзян Ваньинь тяжело выдохнул и, кажется, выругался, словно чувствовал похожее. «Янскую печать» нести было легче, так писали все мудрецы, но не в момент слияния. Сейчас «ян» должна была полыхать бело-огненным в его груди и бедрах, требуя вбиваться сильнее, а главное — отметить принадлежащее «инь» тело.

Надо было перевернуться, но они никак не могли отстраниться друг от друга, разорвать связавшее их единение, будто они и впрямь стали кем-то одним. Так образуется связь, помнил Лань Сичэнь, лихорадочно толкаясь навстречу Цзян Ваньиню, в трактатах было, что приличествующая тому поза была на локтях и коленях, с тщательно завязанными волосами, чтобы открыть затылок…

Цзян Ваньинь, почти рыча, остановился, и горячая рука легла на живот разочарованно застонавшего Лань Сичэня, заставляя замереть и его.

В наступившей после этого тишине было слышно, как колотится в груди сердце. Лань Сичэнь сглотнул и дернулся:

— Перевернусь.

Цзян Ваньинь кивнул, но руку убрал не сразу, словно пытаясь что-то почувствовать ладонью через влажную от пота кожу. Потом помог — тело было тяжелым и непослушным, Лань Сичэнь благодарно расслабился в его объятиях, едва ли не повиснув на держащих его руках.

«Приличествующая поза» заставила его чувстовать себя уязвимее и бесстыднее, но он забыл об этом, стоило Цзян Ваньиню снова оказаться внутри. Так было даже лучше — тело содрогалось от удовольствия, и скоро руки подломились, отказываясь держать, и Лань Сичэнь почти упал лицом в скомканное покрывало.

В следующий момент Цзян Ваньинь дернул его на себя, заставляя почти болезненно выгнуться, а потом прижался грудью к спине. Мокрые от пота пряди зажало между ними, и Цзян Ваньиню пришлось снова отступить — оба они беспорядочно и мешая друг другу убирали волосы Лань Сичэня, открывая шею.

Укус все равно оказался внезапен. Лань Сичэнь, как бы он внутренне ни был готов — и ни жаждал! — метки, коротко вскрикнул. Не от боли — от осознания, что теперь все, поворотный момент пришел, чужие зубы ранят кожу и меняют его.

В затылке будто что-то лопнуло, по голове и плечам растеклась горячая, на грани боли, волна. Лань Сичэнь застонал, чувствуя, как темнеет перед глазами, и в этот момент Цзян Ваньинь дернул его на себя, проникая еще глубже, а волна достигла поясницы и там, ниже, стало так хорошо и ярко, что по щекам потекли слезы.

Цзян Ваньинь шептал что-то в его окровавленную шею, нельзя было разобрать ни слова, но утешающая и одновременно восторженная интонация заставляла Лань Сичэня дрожать. Узел сделал все еще лучше, и это было почти чересчур — от охвативших ощущений уплывало сознание, тело казалось чужим, и полуобморочное удовольствие подавляло Лань Сичэня, словно он в нем тонул. Сильные руки сжимали и держали его, не давая упасть в обморок, и постепенно становилось легче.

Они лежали долго, пока дыхание не успокоилось, а сердце не перестало стучать в груди как в самой страшной схватке.

— Крови много, — сказал Цзян Ваньинь, когда стало совсем спокойно. Лань Сичэня даже потянуло в сон, а руки и ноги казались тяжелыми и неловкими, но в пальцах сладко покалывало.

— Тем лучше и сильнее будет метка. — Говорить совсем не хотелось, но не ответить было бы грубо.

— Хорошо, — неуверенно согласился Цзян Ваньинь и зашевелился, отстраняясь. Они лежали на боку, и спине тут же стало прохладно и пусто — Лань Сичэню даже захотелось капризно запротестовать, и он удивился сам себе.

Это их связь? Так все и будет?

— Жар все еще сильный. Наверное, надо будет еще раз?..

Цзян Ваньинь снова придвинулся, но аккуратно, не касаясь кожей кожи. Лань Сичэнь совершенно неуместно почувствовал себя уязвленным такой осторожностью. Ему не хватало прикосновений, но Цзян Ваньинь, кажется, этой нужды не разделял.

— Я думаю, да. До утра есть время, мне уже сейчас легче. Могу… держать себя в руках. — Слова подбирать было сложно, запоздалое смущение путало мысли. — Вы чувствуете изменения, Цзян Ваньинь?

— Связь?

Связь была важнее всего — и рискованнее. То, что делали они сейчас на узкой, жесткой кровати, не шло ни в какое сравнение с тем, чем это могло для них обернуться. Считалось — сколько песен об этом было спето! — что чем больше двое связанных подходят друг другу, тем сильнее будут взаимное притяжение их «ян» и «инь».

Но вряд ли они с Цзян Ваньинем могли образовать нужную гармонию, подумал Лань Сичэнь и снова напрягся — горячая рука легла на его плечо.

— Я не чувствую ничего особенного, — задумчиво сказал Цзян Ваньинь. Кажется, его мысли текли в схожем направлении. Лань Сичэню в его голосе почудилось облегчение. — Но, наверное, пока еще рано? Меня учили, что связь может быть тоньше нити, но эта нить будет крепче железной цепи.

Лань Сичэнь кивнул, оглянувшись через плечо, — узел еще не спал, повернуться лицом к Цзян Ваньиню он не мог. И к лучшему — у него и так полыхали уши от непристойности «слияния», от того, как ощущалась в нем чужая плоть.

Наверное, стоило чувствовать благодарность, но сейчас… сейчас было слишком много других чувств.

— Я надеюсь, что эта связь не доставит вам хлопот, Цзян Ваньинь, — сказал Лань Сичэнь и услышал за спиной довольно невежливое хмыканье.

— Что сделано, то сделано.

Хорошее описание этой ночи. Лань Сичэнь закрыл глаза — усталость затуманила их дремотой, мысли в голове вдруг стали темными и неповоротливыми, а прижавшийся к нему снова Цзян Ваньинь грел твердым, гладким телом. Даже руку через него перекинул, устраиваясь удобнее.

Что сделано, то сделано, теперь им придется иметь дело с последствиями — и небеса их храни от крепкой связи, противоречий между орденами и наблюдательных сплетников.




Башня Кои.



Цзян Ваньинь выглядел усталым, а значит, он устал смертельно. Красота его стала резче и темнее, зато наряд — богаче, словно показывая, что Юньмэн Цзян не растерял ни богатств, ни величия.

Но это значило немного, когда глава Юньмэн Цзян был против всего мира.

Не всего, поправил сам себя Лань Сичэнь, но против тех, кто сейчас был на его вершине. Цзинь Гуаншань старательно прятал ухмылку и напускал на себя строгий, почти отцовский вид — вид отца, отчитывающего нерадивого сына.

Цзян Ваньинь молчал, изо всех сил пытаясь сохранить лицо, но внутри у него была буря гнева и боли, как будто внутри тела плясал, взвиваясь искрами, костер. Лань Сичэнь знал это — костер опалял и его.

Ему было плохо. Им обоим.

— Того заклинателя, которого намеревался спасти Вэй Усянь, зовут Вэнь Нин. Он и его сестра, Вэнь Цин, когда-то помогли нам…

— Что значит — помогли? — Не Минцзюэ даже привстал с места, прерывая Цзян Ваньиня непростительно грубо.

Старший брат тоже горел — ненавистью, но это не ощущалось огнем внутри. Точно так же, как довольство Цзинь Гуаншаня под маской строгости и легкое, тщательно скрываемое раздражение А-Яо. Чужие чувства были — вне его, не липли к коже и не сдавливали горло.

Пальцы Цзян Ваньиня силой сжимали край резного столика, и Лань Сичэню казалось, что это на его ладонях останутся красные следы и занозы.

Он сжал прикрытые длинными рукавами кулаки и, поколебавшись, произнес:

— Я в некоторой степени наслышан о славе девы Вэнь Цин, но не могу припомнить, чтобы она участвовала в каком-либо кровавом действе во время войны.

Попытка воззвать к милосердию — не к Вэням даже, а к сжираемому огнем Цзян Ваньиню — была беспощадно отметена. Старший брат не желал милосердия.

Но Цзян Ваньинь, резко повернувший к нему голову, глядел то ли с непониманием, то ли с надеждой. Горло сдавило еще сильнее, и, наверное, невозможно было сказать больше ни слова. Он едва услышал, что сказал Цзинь Гуаншань, в ушах зашумело от громких разговоров в зале. В голове стало совсем пусто, и Лань Сичэнь сел ровнее, держа ее высоко, — его мучили не только чужие гнев и беспокойство, было что-то еще, жарко покалывающее в груди, отдающееся теплом в пальцах. Безмятежность на лице давалась тяжело, даже лента, казалось, сжимала виски как орудие пытки.

Они с Цзян Ваньинем думали, что им повезло и они слишком не подходили друг другу, чтобы связать себя чем-то большим, нежели ночь похоти и ничего не значащий шрам на затылке Лань Сичэня.

Не настолько им повезло.

Цзян Ваньинь сильнее вцепился в свой стол и замкнулся еще сильнее — он отвечал Цзинь Гуаншаню коротко, почти не скрывая желания прекратить тяжелый, ведущий к новой смерти разговор. В его фигуре читалось едва сдерживаемое желание подскочить и уйти, отпихнув ногой стол и чеканя шаг по выложенному мозаикой полу.

Лань Сичэнь хотел уйти с ним, и от этого острого, яркого желания было страшно.

Следить за разговором было сложно, даже то, как Ванцзи вмешался в отравленные речи Цзинь Гуаньшаня, почти не взволновало его. Все его существо стремилось к одному человеку, и от этого было страшно — чувствует ли эту слабость Цзян Ваньинь?

Он пытался рассуждать здраво о том, что, очевидно, им нельзя быть рядом, когда чувства кого-либо из них накалены, а разум неспокоен; что странным образом эта связь дает ощущение близости — хуже, полной открытости, тяги, «иньского» жара в низу живота. Лань Сичэнь прижал руку к поясу — под слоями рукавов этого никто бы не заметил — и погладил через ткань живот, словно это могло утихомирить желание.

Боль и похоть — невыносимый, порочный союз. От стыда Лань Сичэнь не мог смотреть на Цзян Ваньиня, надеясь лишь, что сквозь красную завесу гнева тот не уловит отзвук чужой жажды. Хорошо, что лекарства почти лишили его запаха — даже сейчас он был не сильнее ароматов благовоний, курившихся повсюду в Башне Кои.

Все остальное было плохо.

Голоса гремели под высокими деревянными сводами, и шипели — почти по-змеиному, и переливчато текли, когда кто-нибудь пытался утихомирить особено рьяных искателей справедливости. Зал «Несравненной изящности» как никогда обманывал своим названием — происходившее было неизящно и низко. Лань Сичэнь молчал, не имея сил вслушиваться, но изо всех сил желая, чтобы все поскорее закончилось.

В какой-то момент Ванцзи резко поднялся и вышел прочь, и даже белые мягкие рукава казались на нем ощетинившимися доспехами. Перед ним из зала выбежала девушка — Лань Сичэню пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что она говорила, и осознать, как неизвинительно глух он был. Цзян Ваньинь оказывал на него разрушающее воздействие — темная «иньская печать» застила разум и чувства.

Наверное, только железная выучка дяди позволила ему недрогнувшим голосом оборвать шум в зале:

— Прошу вас, девушка уже ушла, прекратите обсуждения.

Цзян Ваньинь вместе со всеми посмотрел на него, и все стало еще хуже. На острых скулах выступил румянец, и взгляд, который Лань Сичэнь, казалось, ощутил кожей, был совершенно черным.

Всего лишь игра теней. Лань Сичэнь сцепил пальцы, надеясь, что не выдал себя. Говорят, несущие «иньскую печать» чувствительнее к связи, поэтому обречены лишь на одну. Он готов был молиться всем богам, чтобы только не сделать положение Цзян Ваньиня еще тяжелее, навязывая свои чувства. У Лань Сичэня не было на это права.

Наверное, после совета надо поговорить с Цзян Ваньинем?

Или наоборот, бежать от него подальше, освободив от лишней заботы?

Цзян Ваньинь никогда не пытался с ним сблизиться — война быстро развела их, они покинули ту самую деревню, в которой их свели вместе бушующая «инь» и согласный ей «ян», еще до того, как вернулся старший брат. Лань Сичэнь тогда сидел в походной палатке, рассматривая дыру в подошве сапога, и ворвавшийся бесцеремонным гостем Не Минцзюэ почти застал его врасплох.

— Как ты? — В камнях и железе его голоса чувствовалась вина.

Лань Сичэнь успокаивающе улыбнулся, отставляя сапог и поднимаясь — босыми ногами на тонкую, потрепанную в походе циновку.

— Старший брат!

Радость от встречи мешалась с неловкостью от того, что нужно было рассказать, а промолчать Лань Сичэнь, конечно, не мог. Не Минцзюэ был не из тех, кто понятливо отводит глаза и с легкостью отбрасывает оговоренное, как непригодившийся черновик.

— Сичэнь, все в порядке? Ты?.. — Сильные руки легли на плечи, а взгляд поймал глаза Лань Сичэня.

— Да. — С А-Яо можно было бы пошутить про порванный сапог как единственную неприятность, но волнение Не Минцзюэ и собственное смущение не располагали к легкомысленности. — Все случилось и прошло, старший брат. Все хорошо.

Пальцы на плечах сжались в болезненном усилии, и почти сразу Не Минцзюэ опомнился — отпустил его и шагнул назад. У него было такое же лицо, как в тот раз, когда Не Хуайсан едва не отрубил себе ступню своей же саблей.

Но у Лань Сичэня и в самом деле все было хорошо. Невезение будто кончилось, когда они с Цзян Ваньинем оказались в одной кровати. Ночь минула в мгновение ока, и темная, «иньская» сторона Лань Сичэня насытилась «ян» в полной мере — с утра он едва держался на ногах.

Если бы не война, он бы остался еще на одну. Лань Сичэнь почти сказал это вслух, застегивая пояс на мятых одеждах, когда поздний осенний рассвет едва начал разгораться над горами. Цзян Ваньинь тоже оделся, очень тщательно зашнуровывая наручи. Как они умудрились снять их ночью, Лань Сичэнь не помнил.

То утро было странным, едва ли не более странным, чем ночь. Они молчали, хотя обговорить следовало многое. Лань Сичэнь сказал только, что ему хватило их короткой, от заката до рассвета, связки — редкая удача, а Цзян Ваньинь кивнул и прикусил и без того распухшую губу, будто раздумывая, что ответить. Сильная «ян», добавил Лань Сичэнь, поэтому все вышло так хорошо. Ваша «инь» тоже сильна, сказал Цзян Ваньинь, запнувшись, словно не зная, как назвать темную сторону Лань Сичэня. «Я чувствую себя сильнее» — пояснил он; слова получились удивленными, и от них по телу пробежала сладкая дрожь. «Мне было хорошо». Это Цзян Ваньинь произнес резко и быстро, словно смущаясь признаваться. Ответное «мне тоже» заставило его дернуть головой — и видно было, что он хочет что-то спросить или добавить, но сам себя останавливает. Лань Сичэня еще лихорадило от отступавшего жара и усталости, правильнее было бы продолжить слияние их «печатей», снова упасть на кровать, и чтобы сверху — горячее, тяжелое тело, но война не ждала.

Он унес на себе запах Цзян Ваньиня, и это отзывалось беспокойством в груди, хотя вряд ли бы кто-то мог его учуять. По крайней мере, никто не посмотрел на него косо. Та ночь с Цзян Ваньинем не оставила никаких следов — или так тогда казалось.

— С кем? — спросил Не Минцзюэ, и Лань Сичэнь мягко отстранился, заставляя его убрать руки. — Ему можно верить?

— Я верю.

Не Минцзюэ кивнул и больше не пытался узнать имя, но сомнение было с ним. Читалось в жесткой складке у рта и сведенных бровях.

Все последние годы он смотрел так, хмурясь и не желая верить — ни Цзинь Гуаншаню, ни совету, ни А-Яо, который сейчас ждал их у пруда с золотыми и ярко-красными карпами. Когда Цзян Ваньинь в молчаливом гневе покинул зал, стало легче. Лань Сичэнь почти с наслаждением дышал сладким цветочным воздухом Башни — пионы цвели как в последний раз. Густой запах изгнал воспоминание о терпком, влекущем запахе, который не давал Лань Сичэню думать как полагается, но «иньский» жар все еще мешался с кровью, растекаясь от сердца к золотому ядру — и ниже.

К счастью, сегодняшний совет никого не оставил спокойным, и Лань Сичэню не пришлось притворяться безмятежным. Братья не угадали причин его волнения, разве что Ванцзи бы заподозрил неладное, но он и сам сейчас был как ураган — хорошо, что этого больше никто не видел.

Плохо, что Лань Сичэнь не мог пойти за ним, чтобы быть рядом.

Его все еще пошатывало, но, снова к счастью, братья шагали перед ним, и Лань Сичэнь прятался за их спинами, радуясь короткой передышке. Ему нужно было заставить замолчать ту голодную и темную часть себя, о которой никто не должен был догадаться. Даже А-Яо, это совсем ни к чему… Достаточно, что старший брат все еще иногда хмурится, пусть и не задает вопросов.

За садом, полным «сияния средь снегов», они остановились, и Лань Сичэнь заговорил первым, стремясь отвлечься от беспокойных мыслей:

— Младший брат, сегодня тебе пришлось тяжело.

— Вовсе нет. — А-Яо улыбнулся, но слова его влили новый яд в разум Лань Сичэня. — Кому пришлось тяжело, так это столу, за которым сидел глава Цзян. От него даже откололись целые куски, превратившись в мелкую крошку. Очевидно, он сильно разгневался.

Гнев Цзян Ваньиня растер в песок самого Лань Сичэня, что тот стол! В груди снова стало жарко, и ответные слова старшего брата, колкие, как ветви кедра, едва не скользнули мимо сознания. Пришлось снова глубоко вздохнуть, возвращая чистоту восприятия.

— Тебе тоже пришлось нелегко, ведь ты старательно лицемерил.

Лань Сичэнь лишь улыбнулся, не имея сил усмирять чужое недоверие, обещая себе поговорить с Не Минцзюэ потом, когда станет легче. Когда Цзян Ваньинь будет далеко, освободив его от «иньской тоски». Это было из древнего, почти рассыпающегося от дряхлости трактата — то, что мучило Лань Сичэня огнем и похотью, мудрец назвал именно так. И еще — «зовом инь, мечтающей о гармонии плоти».

Цзян Ваньинь бы вряд ли оценил такую гармонию.

— Ох, второй брат, а что с Ванцзи? Я видел, он покинул собрание раньше всех. — А-Яо так очевидно пытался перевести тему, что старший брат некрасиво ухмыльнулся, но цель была достигнута — нотации младшему он читать не стал.

Лань Сичэнь молча указал вперед, и братья повернули головы, глядя, как полускрытые цветущим морем пионов, о чем-то говорили Ванцзи и девушка, только что на глазах всего совета оставившая орден Ланьлин Цзинь. Девушка заливалась слезами, Ванцзи был серьезен и печален. Они поклонились друг другу, и редко когда Лань Сичэнь видел столько уважения и торжественности на лице Ванцзи.

Ванцзи мучили собственные потайные стремления, которыми он не делился даже с ним, но все же скрыть их до конца не мог.

Девушка, накинув на плечи газовую накидку, уже без кланового узора, сбежала по ступеням Башни Кои, и старший брат с грубоватым уважением произнес:

— У этой девчонки воля оказалась тверже, чем у стада баранов из ее клана.

А-Яо, не скрывая улыбку, вторил: «Да уж», словно не о его клане и ордене шла речь. А потом добавил:

— Я думал, глава Цзян уже покинул Башню Кои.

Лань Сичэнь излишне резко обернулся, так, что задел рукавом ставшего рядом с ним Не Минцзюэ, и в тот же момент почувствовал запах — едва уловимый. Но его вообще не должно было быть слышно, «янскую печать» подавить было легче «иньской», и Цзян Ваньинь никогда не пренебрегал медитациями и лекарствами.

— Наверное, решил встретиться с Цзинь Цзысюанем, — предположил А-Яо все с тем же равнодушным любопытством. Он подошел ближе к Лань Сичэню, невольно привлекая взгляд. — Они стали приятельствовать после войны. Забота о молодой госпоже Цзян сближает их.

Слова текли вязко, словно тонули в сладком аромате пионов, тронутым знакомой, дразнящей терпкостью «ян» Цзян Ваньиня, и, чтобы отвлечься, Лань Сичэню пришлось сосредоточить все внимание, всю оставшуюся ясность разума на мягком голосе. Новая волна жара пугала, сложно было бы выдержать все это…

Цзян Ваньинь мрачной фигурой застыл среди светлых деревянных колонн, поддерживающих черепичную крышу галереи. Он был почти неподвижен, но все так же очевидно обуреваем яростью. На красивом остром лице лежала тень.

Лань Сичэнь едва удержался, чтобы не шагнуть к нему, прижаться, разделяя бремя...

— Глава Цзян все еще выглядит встревоженным, — снова заговорил А-Яо, и старший брат согласно кивнул. — Мало ему дел в Пристани Лотоса, еще и молодой господин Вэй причиняет беспокойство.

И Лань Сичэнь — он тоже причиняет беспокойство. Наверняка Цзян Ваньинь все понял о его желаниях и чувствах, на которые он не имел права. Сложно было выдержать тяжелый, темный взгляд, и Лань Сичэнь почти сдался — но тут его словно освободили. Цзян Ваньинь кивнул издалека и развернулся, уходя. Кажется, действительно в сторону покоев наследника Цзинь.

Стыд отдавался в груди неприятной щекоткой, и сердце билось чаще, чем ему было положено. Жаль, что в Башне Кои нет своего Холодного источника, Лань Сичэнь бы спрятался в нем от мира и внимательных братьев — единственным, что спасало его сейчас от ненужных вопросов, был их очередной спор. К счастью, он не вспыхнул обидой и криком, можно было просто отстраненно наблюдать и ждать, когда восстановится гармония в теле и разуме.

О чувствах — вернее, о чувственности тела, — Лань Сичэнь предпочел не думать.


Безночный город.



— Бойня.

Это был кто-то из Цинхэ Не, судя по вышивке на когда-то нарядном платье, сейчас черном от крови и грязи. Небо лишь начинало сереть на востоке, но было светло, как днем — от факелов и огненных талисманов, и Лань Сичэнь мог разглядеть стилизованные бычьи рога на груди воина.

Безночный город все еще надрывался криками раненых и умирающих, но биться уже было не с кем — поднятые Вэй Усянем мертвецы снова стали неживыми. Неживых стало гораздо больше.

Лань Сичэнь огляделся, пытаясь угадать направление среди тел и бродящих между ними выживших. Кто-то громко командовал, заставляя искать своих, кто-то звал целителей, суматошно метались огни над ставшей полем битвы — бойни! — площадью.

На этом фоне глухое, давящее молчание старейшин, следовавших за ним, казалось почти осязаемым. Их было четверо, но Лань Сичэню казалось, что за ним стоит весь орден.

— Следует ли нам говорить с главой Цзян именно сейчас?

Лань Сичэнь даже не понял, кто из них нарушил молчание, и не успел ответить — совсем рядом взвыл раненый, которого пытались вытащить из-под завала тел в рваных бело-красных одеждах. Вонь разложившейся плоти стала невыносимой.

— Он потерял сестру. И по вине этого…

Слушать это было так же невыносимо, и Лань Сичэнь пошел вперед, не обращая внимания на то, как полы торжественного одеяния цепляются за трупы.

Они все были в церемониальных нарядах, строгих, соответственных тому, ради чего пять тысяч заклинателей — целое войско — собрались на развалинах Безночного города. Теперь это выглядело нелепо и страшно.

Точно так же, как и поступок Ванцзи.

— Глава!..

— Пятый дядя! — Лань Сичэнь остановился, резко обернувшись к старейшинам. — Нет необходимости меня сопровождать. Я увижу главу Цзян и сразу же вернусь. И не сочтите это пренебрежением обязанностями, вы знаете, отчего я тороплюсь. Прошу вас вернуться и взять заботу о раненых и убитых на себя.

Он говорил тем голосом, которому никто не смел возражать. И сейчас не посмели.

Лань Сичэнь вздохнул и зашагал дальше, туда, где виднелись штандарты Юньмэн Цзян. Путь был недолгим, но казался в сто раз длиннее из-за наваленных всюду тел и сбивчивых мыслей. Никак не удавалось сосредоточиться, и не только новая война — а она разгоралась у них на глазах — была тому виной, но и отголосок чужой боли, из-за которого каменело в груди сердце.

Желание быть рядом с Цзян Ваньинем было еще сильнее, чем на прошлом совете, мешаясь с тревогой и истощением после боя, но Лань Сичэнь не мог отступить. Если орден Цзян станет преследовать Ванцзи и унесенного им Вэй Усяня…

В каком бы горе ни был сейчас Цзян Ваньинь, он все еще был главой, и у него осталось достаточно людей — они окружили разбитый на скорую руку лагерь, вернее, костер, около которого на укрытом пурпурным плащом камне лежала молодая госпожа Цзинь.

Пламя костра делало ее лицо живым, а лицо ее брата — мертвым.

— Глава Лань.

Кто-то приветствовал его, но Лань Сичэнь был как в мареве — его хватило на то, чтобы кивнуть, но все внутри его рвалось к замершему у смертного ложа сестры Цзян Ваньиню.

— Глава Лань! — Его чуть оттеснили, не давая пройти, вежливо, но непреклонно. Лань Сичэнь остановился, моргнул, словно стряхивая с себя наваждение, и посмотрел на говорившего. Он его знал — этот немолодой заклинатель часто сопровождал Цзян Ваньиня.

— Я намерен поговорить с главой Цзян, — сказал Лань Сичэнь, не давая сомневаться в непоколебимости задуманного, пусть и звучало это грубо.

— Ничтожный не может препятствовать главе Лань. — Юньмэнец хмуро и будто через силу кивнул. За его спиной стояли другие — в пурпурных и золотых одеждах. Цзини выглядели такими же подавленными, как и адепты Юньмэн Цзян, но во взглядах их мерещилось подозрение. Все видели, что сделал Ванцзи.

Лань Сичэнь вздохнул, принимая их недоверие, но дело было слишком важным.

— Глава Цзян не позволяет никому приблизиться к телу госпожи, — неожиданно вмешался высокий заклинатель в золотом. На богатой ткани уродливыми пятнами темнела кровь. — Возможно, глава Лань уговорит его…

Он не закончил, а у Лань Сичэня снова внутри будто взвыло от боли. И стало понятно — нет, никакой погони не будет, ничего не будет, рассвет не развеет эту тьму…

Цзян Ваньинь смотрел на лицо сестры, не отрываясь.

— Глава Цзян. — Голос дрогнул и вдруг оказался хриплым, словно Лань Сичэнь до этого долго кричал. — Я сочувствую…

— Я знаю, — холодно сказал Цзян Ваньинь, и Лань Сичэнь вздрогнул от ощущения уязвимости. Чужие взгляды делали его еще острее.

— Тогда не откажите мне в разговоре.

Цзян Ваньинь медленно перевел взгляд на Лань Сичэня, словно спрашивая, осознает ли тот уместность просьбы. Костер зашипел, бросая сноп искр.

— Я прошу главу Цзян, — повторил Лань Сичэнь, удивляясь странной тишине внутри. Должна была быть боль, он ее слышал, когда шел по усеянной трупами площади. А сейчас ее не было — но она не прошла. Будто камнями засыпало, подумал он, глядя, как Цзян Ваньинь трет сухие глаза.

Вместо слез по коже размазалась кровь — казавшиеся просто темными рукава были пропитаны ею.

— Заберите… госпожу Цзинь, — хрипло скомандовал Цзян Ваньинь заклинателям в золотом, и Лань Сичэнь почувствовал бы облегчение от такого здравомыслия, но камни внутри не давали.

Цзян Ваньиню было не просто плохо, и теперь это стало важнее, чем странное бегство Ванцзи.

— Говорите, — сказал тот с вялой, ускользающей интонацией, и снова кольнуло болью. Лань Сичэнь не понял, чьей.

— Не здесь.

Цзини заворачивали тело Цзян Яньли в белую ткань — и где только достали? Цзян Ваньинь наблюдал за ними не отрываясь, и все становилось только хуже. «Иньская» часть Лань Сичэня изо всех сил тянулась к нему. Невыносимо хотелось дотронуться до окаменевших плеч и напряженной шеи.

— Цзян Ваньинь, — позвал он, не имея сил думать об удивленных взглядах и примолкших голосах. — Идем.

Лань Сичэнь уже знал, куда.

Темные, опаленные пожаром стены были еще крепки — строили в Цишань Вэнь на века. Развалинам стоять еще долго, будут венчать скалистые горы неровными зубцами. Из пустой глазницы окна была видна залитая огнями площадь и снова полыхающий огонь — жгли поднятых мертвецов.

Цзян Ваньинь тяжело оперся о растрескавшиеся камни, глядя вниз. Он не сказал и слова, пока они поднимались по выщербленной, заваленной осколками и мусором лестнице бывшего дворца.

Лань Сичэнь встал рядом, неприлично близко, и Цзян Ваньинь это заметил, но снова промолчал. От них обоих пахло кровью, издалека доносилась удушливая вонь горящих тел, и все это перекрывал едва уловимый терпкий запах, который помнился по той самой ночи.

Цзян Ваньинь глубоко вздохнул, втянув носом воздух, и повернул голову к Лань Сичэню.

— Вы нашли лекарство? — спросил он, и голос его был по-прежнему бесцветным.

— Да. — Лань Сичэнь поколебался, не зная, правильно ли понял невысказанную просьбу. — Теперь запах сдерживать гораздо легче, он очень слабый.

Цзян Ваньинь сжал губы, но как будто потянулся к нему — и Лань Сичэнь «открылся». «Печати» соединяли их, друг от друга они никогда не смогут спрятать ни запахи, ни себя.

Несколько долгих мгновений Цзян Ваньинь просто стоял, почти не изменившись в лице, только дышал тяжелее. Потом вдруг — это отозвалось внутри огненной вспышкой — шагнул вперед, прижимаясь всем телом к замершему Лань Сичэню. Тяжелая голова легла на плечо, и Лань Сичэнь скорее выпрыгнул бы из окна, чем ее оттолкнул. Он осторожно обнял напряженную спину, прижимаясь сильнее, и закрыл глаза из-за накатившего головокружения.

Разум не туманило похотью или иными желаниями, Лань Сичэнь очень четко осознавал все, что происходило с ними, но все же мир сейчас был иным. Так бывает в густом тумане, когда протянешь руку — и пальцев уже не видишь, настоящим кажется лишь то, что совсем рядом, а все остальное тает в неясном мареве. Настоящим был Цзян Ваньинь, его каменные плечи под ладонями и горячий лоб, прижавшийся к шее. Он не обнимал его в ответ — мокрые от крови рукава свисали тяжелыми складками, пряча безвольные кисти.

В этот раз притяжение не требовало слияния тел, заставляя задыхаться от желания, но Лань Сичэнь с неожиданной ясностью понял, что так было еще страшнее. Для Цзян Ваньиня, по крайней мере. Словно согреться они могли только друг другом.

Сам он эту обреченность принял с того мгновения, когда Цзян Ваньинь шагнул ему навстречу. Не из смирения или вины, хотя, наверное, так было бы лучше для обоих.

Стояли они долго.

Цзян Ваньинь отстранился первым и тут же отошел в тень, но Лань Сичэнь успел заметить мокрые щеки.

Хриплое «благодарю» казалось вымученным, на такое что ни ответь, все будет неловким и неуместным. Лань Сичэнь кивнул, отводя взгляд. Стало… как будто пусто, но и легче оттого, что отчаяние Цзян Ваньиня отступило. Пусть и всего лишь на шаг.

— О чем вы хотели поговорить? — спросил Цзян Ваньинь, став почти прежним — собранным и холодным. Он больше не выглядел раздавленным горем, и Лань Сичэнь поразился такой внутренней силе. В этом было так много невозможного, словно он стал воплощением орденского девиза.

— Я… Не думаю, что сейчас подходящее время.

Цзян Ваньинь приподнял брови, но ирония ему не далась — а у Лань Сичэня в груди снова заныло от боли.

— Простите. Я буду откровенен. Меня волновал мой… поступок моего брата.

Задача была несложной, Цзян Ваньинь понял все сразу.

— Не зря. — Он усмехнулся. — Я убью. Его.

Глаза у него словно затуманились. Лань Сичэня толкнуло вперед — связь была сильнее вбитых с детства правил, и остановил себя он лишь усилием воли. И пусть тот, кого собрался убивать Цзян Ваньинь, был не Ванцзи…

— Убью, — побелевшими губами повторил Цзян Ваньинь, но больше, чем злости, в нем было страдания. У Лань Сичэня по коже побежали мурашки — они были на расстоянии вытянутой руки, для связи это ничто. Темнота Цзян Ваньиня накрывала и его.

Он сам не заметил, как схватил чужие горячие запястья, как будто Цзян Ваньинь тонул, и его надо было удержать и вытащить, не давая уйти в воду с головой. В безжалостной хватке — Лань Сичэнь не думал, как рассчитать силы, не помнил об этом — Цзян Ваньинь замер, почему-то не пытаясь вырваться.

— Не сейчас, — сказал Лань Сичэнь, не зная, слышат ли его. Темнота внутри толкалась тошнотой в горло и отравляла кровь. — Вы убьете, если так будет надо, но потом.

— Вы правы — Цзян Ваньинь снова переменился, захлестнувшие его боль и отчаяние отступили, дав и Лань Сичэню дышать свободно. — Я… Отпустите меня.

Он больше не был напряжен, только чуть ссутулился, и Лань Сичэнь все же задержал его руки в своих. Уже не силой, а сочувственной, дружеской лаской. Вернее, так должно было быть, но «печати» все искажали.

«Инь» звала «ян», утешая и опутывая.

Цзян Ваньинь судорожно вздохнул, не пытаясь отнять рук, и казавшийся мертвым металлом Цзыдянь оплел их пальцы колючей молнией. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы окончательно прийти в себя.

— Благодарю за помощь, Лань Сичэнь. — Слова были сухи, но не оттого, что Цзян Ваньинь злился. Кажется, он был искренним.

— Благодарю за понимание, Цзян Ваньинь.

Лань Сичэнь тоже был искренним.



Облачные Глубины и окрестности.



О том, что глава Цзян убил своего брата, говорили везде, и на рыночных площадях, и во дворцах. В Облачных Глубинах тоже говорили — тихо, тише шелеста трав…

Лань Сичэня удивляло, как после гибели Вэй Усяня все вдруг в открытую стали называть его братом Цзян Ваньиня — но не в лицо, конечно, ожесточенному главе Цзян. Словно без кровных уз их беда была недостаточно завершенной.

Кто бы и как измерил беду, думал Лань Сичэнь, кутая кисти в толстые рукава. Ночью выпал первый снег, растаявший к полудню, и серый, зябкий туман больше отвечал его настроению.

В горах становилось холоднее, и в преддверии зимы Облачные Глубины жили все медленней. Даже уроки дяди утратили строгость — самую малость, но этого было достаточно, чтобы Лань Сичэнь увидел его сомнения и разочарование.

Именно дядя вел отряд на Луаньцзан, освободив старшего племянника от тягот этого похода. В душных, наглухо закрытых комнатах Лань Сичэнь изнывал от постыдных желаний, бросавших его то в жар, то в холод, и пытался медитировать — лекарства помогали мало. Лекарь, единственно посвященный в тайну «печати», поджимал морщинистые губы и говорил, что это из-за тревоги, одолевшей главу. Тело не слушалось его зелий, нарушенная гармония тела, души и ци свела на нет все его усилия.

Лань Сичэнь едва выносил его присутствие — оно мешало снова упасть на кровать и мучительно трогать себя в самых потаенных местах, чувствуя, как горит шрам на затылке и как от этого сладко и тяжело. Имя Цзян Ваньиня то и дело рвалось с губ — теперь это терзало едва ли не больше телесной слабости.

Связь между ними не должна была стать такой прочной.

Дурные мысли для дурного дня. Лань Сичэнь незаметно ускорил шаг, стремясь спрятаться от тумана, в котором все безнадежнее тонули горы. Волосы успели стать влажными и липли к коже, хотя идти было недалеко. Вязким, сырым воздухом было трудно дышать, а тело знобило — жар течки все еще не ушел окончательно, и золотое ядро не справлялось с холодом.

В комнатах брата было тихо и сумрачно, будто уже настал вечер. Запах лекарских трав и курений перебивал кровавый дух, который чувствовался только у самого ложа.

— Ванцзи, — позвал Лань Сичэнь, присаживаясь на край, — осторожно, чтобы не потревожить чужие раны даже малостью. Он видел лишь свернутые жгутом, чтобы не мешали, волосы и прикрытую тонким одеялом спину. Одеяло смягчало очертания: под ним почти не были различимы бугристые, многослойные перевязки, но оно не могло скрыть безжизненности позы и бессилия рук.

Лань Сичэнь невесомо тронул выглядывавшие из-под ткани кончики пальцев — ледяных — и по тому, как вздрогнул Ванцзи, понял, что тот не спит и не погружен в медитацию.

— Лекари готовят отвар из столетника и золотой жимолости, — сказал Лань Сичэнь. — Это уменьшит боль.

И очистит разум — так уверял старый Лань Цзи, поглаживая вислые седые усы, — но Лань Сичэнь не стал об этом говорить. Ванцзи мыслил ясно, может быть, даже слишком — лучше бы ему сейчас витать в таком же тумане, как тот, что спустился на горы. Он рано пришел в себя, он не был готов к неизбежным вестям.

Ванцзи и не спрашивал.

Лань Сичэнь замолчал — сейчас все слова казались мелкими — лишь сжал его пальцы чуть сильнее. Даже горячая из-за не ушедшего жара ладонь не смогла их согреть. Мысли снова метнулись к Цзян Ваньиню, и от этого стало стыдно и противно — за себя.

«Печать» была бременем и цепями, которыми он посмел связать и Цзян Ваньиня.

Лань Сичэнь долго просидел в сумрачной тишине комнаты, не расцепляя рук с Ванцзи, — даже когда тот задремал. Потом все-таки встал, распалил жаровни и как раз успел к приходу лекарей.

Лань Цзи укоризненно покачал головой, пробормотав что-то про гармонию и спокойствие духа, и пришлось спешно уйти, избегая неприятного разговора. Лекарь был прав — к вечеру «иньский» жар усилился, он так и накатывал волнами, пусть все более и более слабыми.

— Глава! — Ученик будто вынырнул из темноты — Лань Сичэнь был так рассеян, что не заметил даже белых одежд. — Послание от ордена Юньмэн Цзян. Доставил коршун.

Значит, срочное.

Письмо было сложено по всем правилам, но все-таки показалось, что делал это Цзян Ваньинь в спешке. Перед тем, как его открыть, Лань Сичэнь помешал угли в жаровне — в том не было нужды, но надо было успокоить неприятно забившееся сердце.

Послание было коротким — несколько иероглифов, выведенных резкими, угловатыми штрихами, о которые, кажется, можно было уколоться. Лань Сичэнь даже обвел один пальцем, будто проверяя.

Цзян Ваньинь был недалеко от Цайи и просил о встрече. Не в Глубинах. В эту же ночь. Если главе Лань будет угодно провести ее в дружеских разговорах.

В самом конце росчерк туши был слишком длинен, будто кисть отдернули с торопливым раздражением.

Угли в жаровне зашипели, на мгновение вспыхнуло пламя и тут же погасло. Запах примешанных к ним благовоний потяжелел — или это Лань Сичэню стало душно? Он глубоко вздохнул, выравнивания сердцебиение, и бросил письмо на раскаленные, отливавшие алым и серым угли. Дождался, пока бумага догорит, нашел темно-синий плащ, взял с подставки Шоюэ, замер у порога.

Небо было черным и низким, в клоках белесого тумана. В такие ночи нечисть так и тянется к людям — к их крови, плоти и душам.

Лань Сичэнь покинул Глубины тихо, избегая стражей и случайных припозднившихся адептов. Чувствовал он себя странно: возбуждение вспыхивало внутри, сменяясь тревогой и стыдным ожиданием то ли постельных утех, то ли неприятного разговора. Он старательно гнал предчувствия и яркие картинки из головы, но путь оказался недостаточно долгим, чтобы холодный ветер его успокоил.

Дом у озера стоял далеко от других, а высокие ивы густой, еще державшейся на ветвях, листвой закрывали его от редких прохожих. Цзян Ваньинь стоял у дверей, глядя в небо, и у Лань Сичэня в груди нехорошо — и сладко — сжалось.

— Вы так и ждали меня? — спросил он, что было и невежливо, и самоуверенно. Осознание пришло в следующее мгновение, и меч едва не прошел мимо ножен — такого с Лань Сичэнем не случалось с самого детства. Надо было извиниться, подумал он, оглушенный собственным промахом…

— Да, — просто ответил Цзян Ваньинь. — И тут лучше. Хотелось… подышать.

Он не выглядел больным или сломленным, но Лань Сичэню не надо было смотреть — отчаяние, которое помнилось по Безночному городу, билось внутри Цзян Ваньиня и требовало выхода. Слез, крика, битвы.

Или притяжения связанной с ним «инь», в котором можно забыться.

— Здесь никого нет, — сказал Цзян Ваньинь, входя в дом. Он держался скованно, хотя не мог не знать, что Лань Сичэнь чувствует. И как пахнет — жар снова распустился в теле, как те угли, вспыхнувшие пламенем, когда на них уронили письмо.

— Тогда нам не помешают, — твердым голосом ответил Лань Сичэнь, снимая плащ. Он бросил его на стол, где уже лежал Саньду в новых пурпурных ножнах. Совсем новых — вряд ли Цзян Ваньинь ходил на Луаньцзан с ними.

— Вы… Лань Сичэнь, я не хочу, чтобы это… — Слова словно спотыкались друг о друга, но Цзян Ваньинь все же взял себя в руки. — Это не принуждение и не требование вернуть долг.

— Я не думал о нашей встрече как о сделке, — сказал Лань Сичэнь, кладя Шоюэ рядом с плащом и Саньду. — Меня тоже… тянет.

Цзян Ваньинь покраснел — даже в полумраке было видно. Лань Сичэнь вдруг почувствовал не только его силу и «янское» желание, но и мягкую, пахнущую, как нагретая солнцем кожа, неуверенность. Словно у ребенка, пришедшего за лаской и ждущего, что его оттолкнут.

Сравнение было нелепым — ощущение мелькнуло и пропало, а Цзян Ваньинь подошел к двери и закрыл засов. Над притолокой тускло засветился талисман.

В большой, скудно обставленной комнате кровати не было, и Лань Сичэнь последовал за молчаливым Цзян Ваньинем, знавшим дом. Под ногами скрипел дощатый пол, и это был единственный звук, нарушавший тишину.

Раздевались они тоже молча, но в странном бессловесном согласии — теперь уже казавшийся благословенным жар внутри позволял Лань Сичэню не задумываться о тысяче вещей, которые должны бы были его волновать. Он легко отдавался желанию, будто был рожден с этим. Не как в первый раз, мучаясь от страха и неизвестности, не как совсем недавно в Облачных Глубинах, переживая телесный голод и обиду, на которую не имел права, — вот только притяжение «инь» и «ян» было древним, нерушимым законом, и связанные всегда будут звать друг друга.

Цзян Ваньинь его позвал, и он не смог не прийти.

Возможно, потом они пожалеют, но, целуя Цзян Ваньиня в горячие, сухие губы, Лань Сичэнь позволил себе не думать о будущем. «Янский» запах заволок все чувства, как туман — горы, освободив голову и растревожив тело.

Но больше, чем собственная слабость, Лань Сичэня ломала страсть Цзян Ваньиня. Перемешанная с болью и ненавистью, она делала его движения резкими и почти грубыми, но все в Лань Сичэне отзывалось на них с бесстыдной готовностью. Он сам лег на кровать, развязывая нетерпеливыми руками пояс, пока Цзян Ваньинь срывал узкие нарукавники, поставив на край кровати колено.

Спальня была небольшой, из-за высокого, массивного полога кровати она казалась совсем тесной, и от этого Лань Сичэнь чувствовал их близость острее. Несколько свечей горели у закрытого ставнями окна, делая силуэт Цзян Ваньиня темным и будто смазанным — или это из-за головокружения? Лань Сичэнь откинулся на подушку, жадно вдыхая густо и терпко пахнущий воздух.

Цзян Ваньинь тоже не стал раздеваться до конца: сбросил верхнее тяжелое платье прямо на пол, развел полы нижнего — у него часто вздымалась грудь, и за это уцепился взгляд. Лань Сичэнь как завороженный потянулся к светлой, перечеркнутой шрамом коже и впечатал ладонь прямо посередине. Склонившийся над ним Цзян Ваньинь вздрогнул и застонал сквозь зубы, когда рука скользнула ниже, к твердому, гладкому животу.

Они замерли так на долгое мгновение, а потом все снова обернулось сладкой в своей беспорядочности и бездумности возней, пока «связанные» тела будто искали и находили друг друга. Разум был далек от этого: от объятий, оставлявших синяки, бесстыдно переплетенных ног и рук, жаркого трения — живот о живот, бедра о бедра.

В этот раз Лань Сичэнь осознавал все лучше, но это лишь добавило удовольствия. Можно было рассмотреть Цзян Ваньиня — от растрепанных волос, липших к высоким скулам, до острых коленей, между которыми он был зажат. Цзян Ваньинь приподнялся, прижимая его к постели, и по-звериному тряхнул головой, не отрывая взгляда от лица Лань Сичэня.

— Лежите… так хорошо, — пробормотал он как пьяный, и снова наклонился, почти прижавшись щекой к щеке Лань Сичэня. — Всегда так лежите.

Вряд ли он понимал, что говорит, Лань Сичэнь видел, как несла Цзян Ваньиня бушевавшая внутри буря, но все равно стало жарко, и «иньское» в нем вспыхнуло счастливым удовлетворением. Лань Сичэнь с силой дернул его на себя — в губы ударила острая скула, и во рту почувствовался вкус крови, но ему как будто так и надо было…

Они снова целовались, то нежно, то снова жестко и больно, и Лань Сичэнь застонал, стоило Цзян Ваньиню отодвинулся, — телу стало пусто, руки взметнулись в попытке удержать. Не удержал, конечно, только судорожно вздохнул, когда его подхватили под коленями, и сам же шире развел ноги, то ли подчиняясь, то ли подгоняя.

Цзян Ваньинь не медлил, словно с него спал дурман, он действовал как в схватке — скупыми, выверенными движениями, и это возбуждало еще сильнее. Лань Сичэнь отдался чужой уверенности, чужой «ян», которая текла невидимым огнем по их телам, мешаясь с его «инь». Вздрогнул, когда ощутил Цзян Ваньиня в себе. Застонал, чувствуя, как крепко сжались пальцы на его ногах, и выгнулся, подставляясь.

Дышать было тяжело — их запахи, смешавшись, стали для Лань Сичэня пьянее вина, но сознание не было мутным. Он отдавался, ощущая каждое движение Цзян Ваньиня, и сам требовательно вскидывал бедра, пока не догадался сцепить лодыжки на его спине. Нижний халат давно съехал до пояса, и горячая, гладкая кожа Цзян Ваньиня липла к его коже, и, кажется, они не могли быть ближе, разве что…

Цзян Ваньинь наклонился так низко, что в ушах билось его тяжелое, неровное дыхание, а влажная прядь задевала шею.

— Лань Сичэнь, — сорванно прошептал он, и это было просто имя, больше он не сказал ничего — и Лань Сичэнь так же бессмысленно и нежно обнял его шею обеими руками, притягивая еще ближе.

Когда они целовались, что-то произошло, Лань Сичэнь был уверен. Просто он не мог дать этому название — это чувство превосходило все, что он знал раньше; единение тел потянуло за собой нечто большее, и чувство-без-названия ослепило его, затянуло мир белым, ярким светом. Лань Сичэнь стонал, не в силах оторваться от губ Цзян Ваньиня, но и целоваться он не мог, выгибаясь в жестких, тесных объятиях. Он был сильнее, но только не сейчас.

Черты Цзян Ваньиня, острые и невозможно красивые, исказила та же сила, что владела Лань Сичэнем, — он широко раскрыл глаза, но словно смотрел в пустоту. Лань Сичэнь сам видел его как будто урывками, как будто разум не поспевал за всем, что обрушивалось на них снова и снова после каждого — взаимного — движения бедер. Цзян Ваньинь застонал, приподнимаясь на одном локте — второй рукой он жадно и неловко водил по груди Лань Сичэня, и от этого внутри рассыпались искры. В голове тоже искрило, хотелось зажмуриться, но и оторвать взгляд от Цзян Ваньиня он не мог.

Лань Сичэнь никогда бы не нашел нужных слов, но он никому бы и не рассказал — о том, как скользко и жарко у него между бедер, как Цзян Ваньинь цепляет пальцами его соски, и от этого пронизывает сладкой дрожью, как ци кружит по телу, полноводная, словно река после затяжной грозы…

Пик слияния настал для них одновременно: сначала Цзян Ваньинь протяжно застонал, больно вдавив пальцы в его ребра, и в следующий миг уже Лань Сичэнь зажимал себе рот ребром ладони и все равно крик рвался из него — «инь» была своевольна, что ей приличия, когда от удовольствия подгибаются пальцы на широко расставленных ногах.

«Иньская печать» отметила его тело и на эту ночь стала его основой и сутью. Он мог только покориться — и опять целовать Цзян Ваньиня, неловко тыкаясь губами во влажный висок, скользить языком по соленой коже и ловить его ищущий рот.

Цзян Ваньинь отпустил его и скатился, улегшись рядом, — тяжело дышащий, горячий, пахнущий ими обоими так, что у Лань Сичэня остро и колко сводило в груди. Там, где они касались друг друга плечами, кожу покалывало, хотя это могло и мерещиться. В этот раз, может, потому что голод «инь» не был таким всепоглощающим и требовательным, тело ответило на случившееся иначе, и Лань Сичэнь прислушивался к перекатывавшим внутри волнам тепла с бесстыдным интересом. Близость к связанной с ним «ян», к обнаженному, полному жара Цзян Ваньиню, волновала и успокаивала, ему давно не было так легко.

Легкость поселилась внутри, мысли стали словно прозрачными — и ускользали от него, потому что думать не хотелось. Тело, наоборот, чувствовалось тяжелым, в руках не было силы, чтобы приподняться и набросить на них с Цзян Ваньинем хотя бы верхнее платье, прикрывая непристойность тел.

Хотелось говорить и одновременно молчать — молчать было хорошо. Слышно было, как успокаивается дыхание Цзян Ваньиня, как скрипит кровать, когда он поворачивается набок, спиной к Лань Сичэню, и пытается нашарить то ли покрывало, то ли меч. В тусклом свете — комната почти погрузилась в темноту — его кожа казалась темной, отсвечивая золотом, и Лань Сичэню хотелось ее гладить. Он даже протянул руку, но Цзян Ваньинь подался назад, тесно прижимаясь к руке и бедру Лань Сичэня, и накинул на них обоих тонкое покрывало.

Через мгновение он спал.

Лань Сичэнь поправил собравшуюся складками ткань и тоже повернулся — осторожно, хотя, кажется, Цзян Ваньинь провалился в такой глубокий сон, что его ничто не смогло бы разбудить. Словно освободился от чего-то, подумал Лань Сичэнь, прижимаясь грудью к еще влажной, гладкой спине. И бесстыдства в нем оказалось достаточно, чтобы перекинуть руку через спящего, становясь еще ближе.

Неприлично близко, их договор такого не подразумевал.

Лань Сичэнь бездумно улыбнулся, в голове мелькнуло, что вопреки всеобщим представлениям о парах, несущих «печати», он выше и массивнее Цзян Ваньиня. Потом погасла, зашипев, свеча, и он уснул.

Ночь была беспокойной — в самый темный час, задолго до рассвета, — они снова были вместе. Сонного Лань Сичэня будто качало в темноте по пологим волнам, он терялся между сном и явью, и только вздрагивал, когда Цзян Ваньинь звал его по имени.

Утром — свет вкрался в комнату узкими полосками света из-под оконных ставней — Цзян Ваньинь снова прижал его к кровати и замер, ожидая ответа. Ночь давала свободу, но утро, возвращавшее все на свои места…

Лань Сичэнь развел ноги шире, и Цзян Ваньинь улыбнулся — в первый раз. Его облегчение было почти оглушающим, отзвук захватил Лань Сичэня, вливаясь в него, переплетаясь с ци. Вместе они становились сильнее и одновременно — уязвимее.

— Я вас чувствую, — выдохнул Цзян Ваньинь на самом пике, и было понятно, что он не о собравшейся в единое целое плоти. Лань Сичэнь тоже чувстовал — чужая «ян» омывала его, перекатываясь через золотое ядро, как река через горный порог.

Ни с кем он не был так близок, как с Цзян Ваньинем.

После всего они не заснули, но и вставать никто не спешил. Мятые, пахнущие ими простыни комкались под ягодицами и спиной, и это были мелочи, которые не могли испортить тот ленивый покой, который обрел Лань Сичэнь. Цзян Ваньинь лежал, не шевелясь, лишь кончиками пальцев касаясь его бедра, и хотелось сказать ему, пусть дотронется сильнее — чтобы ладонь легла на остывавшую кожу, согревая.

Они молчали, оба. Лань Сичэнь и не вспомнил бы, с кем провел столько времени, сколько с Цзян Ваньинем, и обменялся бы меньшим числом слов.

Если не считать Ванцзи, конечно. Ванцзи…

Цзян Ваньинь дернул рукой, на мгновение прикасаясь к нему тыльной стороной ладони, и хрипло сказал:

— Я правда вас чувствую. Это странно. Иногда это как эхо в голове.

— Да. — Лань Сичэнь поразился хриплости своего голоса. — Эхо.

Они снова замолчали, а потом он сел на кровати, неловко придерживая волосы.

— Я растерял все красноречие, за которое так хвалят Цзэу-цзюня. — Голос звучал совсем непристойно — сорванно, тягуче. Впору залиться краской стыда.

— Со мной не надо, — ответил Цзян Ваньинь и закрыл лицо ладонями, устало потирая. Он выглядел измученным, но не так, как вчера. Телесная усталость всегда предпочтительнее душевной.

В комнате было прохладно, но не настолько, чтобы выросший в аскетичных Облачных Глубинах Лань Сичэнь ощутил неудобство. И изнутри было тепло — на самом деле, ему давно не было так хорошо, и даже глухо застучавший по ставням дождь сделал все лучше. Будь его воля, Лань Сичэнь нарушил бы все правила, оставаясь в разворошенной постели с человеком, который был ему чужим и самым близким. Цзян Ваньинь сидел к нему спиной — и Лань Сичэню нравилось смотреть на него, разглядывая расслабленно сгорбленные плечи и небрежный хвост волос, змеившийся до поясницы.

Он знал, что давно пора уходить, но это утро не отпускало его.

Цзян Ваньинь обернулся, и они встретились глазами, и неловкость прямого взгляда оказалась мимолетной. По губам Цзян Ваньиня даже скользнула улыбка, и вот это, наверное, было для него чересчур — так быстро он снова отвернулся.

Лань Сичэнь тоже сел.

— Там, — Цзян Ваньинь кивнул в сторону двери, — есть еда. Или вы спешите… Вам надо уйти?

Так спрашивают, когда неуместно попросить остаться.

Лань Сичэнь хотел бы сказать, что останется и разделит с Цзян Ваньинем еду, как разделил связь.

— Я нужен брату.

Цзян Ваньинь сцепил руки, кивая, и Лань Сичэнь мысленно проклял неосторожные слова. Зачем он сказал «брат»? Именно сейчас, когда Цзян Ваньиню стало легче, и тень Вэй Усяня отступила за стены этой комнаты.

Он не стал спрашивать, почему Лань Сичэнь так торопится к брату, — Цзян Ваньинь временами бывал удивительно тактичным. Или же ему сейчас не до чужих братьев. Лань Сичэнь только сжал губы, глядя, как пряма и напряжена стала его спина.

— Я провожу.

Цзян Ваньинь хмурился и теперь как будто сам спешил избавиться от гостя. Он накинул на себя нижнее платье, потом и верхнее, не подпоясываясь, и быстро, пока Лань Сичэнь одевался, нарисовал талисман.

— Это от запаха. Чтобы про вас ничего не узнали.

Талисман был исполнен на юньмэнский манер, в клане Цзян с ци работали свободно, недоброжелатели утверждали даже — размашисто и грубо, словно крестьяне, молотившие зерно.

Лань Сичэнь поблагодарил кивком и улыбкой. Теперь не было необходимости заглядывать на источники, и он невольно порадовался — в такой промозглый день не хотелось погружаться в ледяные воды.

Снова шел дождь со снежной крошкой, и Лань Сичэнь на мгновение застыл на пороге дома, щурясь и вглядываясь в безрадостный пейзаж. Он нарисует такой — потом, светлым, цветущим летом.

— Обещают суровую зиму, — сказал Цзян Ваньинь как будто бы вместо прощания, и Лань Сичэнь кивнул. Догадался ли кто-нибудь досыпать угля в жаровни? Или Ванцзи никого не пустил к себе?..

Зима будет тягостной для всех них.



Нечистая Юдоль.


У Не Хуайсана, почти нелепого в траурном облачении, с саблей на боку, сил хватало лишь на то, чтобы прикрывать веером катящиеся по щекам слезы. Он плакал — очень тихо — всю церемонию, лишь в конце, когда каменный гроб закрыли, успокоился и вытерся рукавом. Он мог не стараться делать это незаметно — это невозможно, когда ты в перекрестье сотен взглядов.

Он — младший брат, Цзинь Гуаньяо и Лань Сичэнь — названые. Все смотрели на них и на мертвое лицо Не Минцзюэ.

Пустота внутри пожрала все чувства, и Лань Сичэнь был этому рад — смог бы он иначе сохранить лицо? Боль в сердце была тусклой, приглушенной этим счастливым бесчувствием, только руки недостойно дрожали.

Лань Сичэнь смотрел на резной камень, в котором упокоился старший брат, и перебирал в уме правила, призывающие совершенствующихся к сдержанности и принятию воли небес. Потом вдруг вспомнился вечер из их с Не Минцзюэ юности: предзакатное солнце, беспорядочно разбросанные по комнате вещи, только Бася торжественно стоит в узорной подставке, и забывший о сборах на ночную охоту Не Минцзюэ горячо доказывает что-то, что казалось важным… Этого важного Лань Сичэнь уже не мог вспомнить.

То была одна из первых их охот. Они, кажется, еще и не сдружились тогда, но долговязый, мосластый наследник Не был целеустремленным и строгим, и Лань Сичэню было с ним сначала необычно, потом весело, а потом это все стало его жизнью.

Теперь перестало ею быть.

— Брат, — мягко позвал А-Яо, невесомо дотрагиваясь до траурного белого рукава. — Пора идти.

Он слишком задумался, поддавшись горю и воспоминаниям. А-Яо было еще хуже, он винил себя в том, что играл для брата недостаточно хорошо. Лань Сичэнь кивнул и медленно пошел вслед за Не Хуайсаном, возглавлявшим процессию.

Дверь за ними закроют, и старший брат останется совсем один в темноте храма, душной от запаха благовоний. Потом его и вовсе увезут. Будут табличка и курильница перед ней.

Лань Сичэнь прижал руку к груди — слишком болело. А-Яо снова тронул его локоть, успокаивая.

Хорошо, что он был тут.

Вокруг было много лиц и белого цвета, но взгляд останавливался на красной точке над бровями А-Яо — странно яркой среди этой белизны и серого камня Нечистой Юдоли.

— Я надеюсь, в перерождении старший брат получит долгую и славную жизнь, — прошептал А-Яо, опустив голову. — Я буду молиться, чтобы так случилось.

— Чтобы мы встретились и в следующих жизнях, — сказал Лань Сичэнь, и сердце дрогнуло. А-Яо кивнул, так и не подняв головы.

Зато Цзян Ваньинь смотрел на него открыто и прямо почти до невежливости. В белом платье поверх пурпурного и светло-бирюзового он выглядел почти так же, как во времена своего ученичества.

Лань Сичэнь сегодня то и дело вспоминал о былом.

Цзян Ваньинь стоял чуть в стороне; его люди, из самых приближенных, неподвижно застыли за его спиной. Последние годы так всегда и было. Цзян Ваньинь отдельно, «достопочтенная триада» вместе, мелкие кланы — как ракушки и мелкая рыба, которых волны носят между скалами четырех великих орденов.

Это не было хорошо, думал Лань Сичэнь, склоняя голову в легком поклоне, — ему ответили точно таким же, в этом Цзян Ваньинь был щепетилен. Он держался с ними — особенно с Лань Сичэнем — с той вежливой прохладой, которая отталкивала не хуже открытой неприязни. Недальновидно, если думать о делах орденов, но Цзян Ваньиню удавалось невозможное и Юньмэн Цзян, будучи всегда в стороне, никогда не уступал в своих интересах.

Как-то в Башне Кои, глядя на Цзян Ваньиня с маленьким Цзинь Лином на руках — ребенок беспокойно ерзал, но объятия были надежными, — А-Яо сказал, что положение главы Цзян уязвимо. Невозможно было не понять, что он имел в виду, и Лань Сичэнь почувствовал странную вину и одновременно облегчение оттого, что времена переменились. Никто из их Триады не воспользовался бы той нежностью, с которой Цзян Ваньинь прижимал к плечу хнычущего племянника, никто бы не опустился так низко. А-Яо тогда улыбнулся и добавил, что Цзинь Лин проведет лето в Пристани Лотоса.

Цзян Ваньинь добивался того, чего хотел. И его отстраненность тоже была его выбором.

Громкие удары гонга ворвались в мысли, вернув в настоящее — траурные флаги, шарканье ног по гранитным плитам, удушливый запах горящих трав и благовоний. Даже ветер стих, как назло, не мешая дыму из бронзовых чаш стелиться прямо по толпе, забивая дыхание. Лань Сичэнь сглотнул, мучительно осознавая безнадежность происходящего.

Цзян Ваньинь снова посмотрел на него. Почувствовал? Связь, усыпленная их взаимным покоем, просыпалась теперь, когда душу Лань Сичэня рвало горе?

Этого стоило ожидать, но у Лань Сичэня уже не было сил, чтобы чувствовать вину. Он вместе со всеми опустился на колени, прижимая пальцы к холодному полу, и вздрогнул, когда Не Хуайсан сильно и звонко хлопнул ладонями. Пронзительно и траурно запели флейты — звук бил по вискам, и хорошо, что в поклоне никто не мог видеть его лица.

А-Яо, бывший тут же рядом, — им двоим отвели самые почетные, братские места сразу за спиной нового главы — тоже прятал лицо, но Лань Сичэнь видел, как бессильно сжалась в кулак его рука.

И года не прошло, как они все трое пировали на празднике маленького А-Суна, и с какой осторожностью старший брат взял его на руки — прямо из рук отца. Лань Хуань выпрямился, повинуясь удару гонга, и снова склонился перед гробом, а Не Хуайсан снова хлопнул в ладони.

Церемония была долгой, словно не проводы мертвого, а испытание живых.

Лань Сичэнь ее выдержал, но скрылся с людских глаз сразу после нее — в отведенные ему покои, те же, что и всегда. Никто не посмел нарушить его уединение, хотя он слышал шаги у дверей. Лишь поздним вечером, когда небо над Нечистой Юдолью стало темным и звездным, он вышел на дворцовую стену.

Ветер со скалистых предгорий дул сухой и не нес свежести, но дышать им было приятно после дня в закрытом храме. Лань Сичэнь попробовал вдохнуть его всей грудью — и не смог, в горле что-то сжалось и болью отозвалось внутри. Он оперся о камень, нагретый дневным солнцем и не успевший остыть, и стал смотреть на горящие ниже огни крепости и примыкавшего городка, на костры, разведенные в горах — эти казались не больше звезд, на которые была щедра безлунная ночь.

— Глава Лань?

Лань Сичэнь не услышал шагов. Цзян Ваньинь хмурился — его лицо выхватывал из темноты свет факела, и глубокие тени делали черты более резкими, чем на самом деле.

— Приветствую главу Цзян.

Они снова были друг для друга «главами», и это было… уместным. Прошло слишком много лет после их последней общей ночи. Даже странно, что Лань Сичэнь до сих пор помнил, как пахли грубые простыни и как тихо дышал во сне Цзян Ваньинь.

Связь потускнела, но не стерлась.

— Я мешаю вашим размышлениям, — то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал Цзян Ваньинь, и Лань Сичэнь покачал головой. Он сам не заметил, как поддался пустоте, — мыслей не было, но и окружающий мир пропал. Лань Сичэнь снова чувствовал себя беспомощным.

— Вы вышли прогуляться, глава Цзян? — Обычный, ничего не значащий разговор давался с трудом, но Лань Сичэнь умел брать себя в руки. — Сегодня сильный ветер.

Широкие рукава как раз подхватил порыв, пришлось придержать. У Цзян Ваньиня рукава были узкими, он даже на похороны надел боевые наручи. Толстую кожу обвивали серебряные змеи, но все равно это было — для боя.

— Нет. Я искал вас. — Цзян Ваньинь подошел ближе, и Лань Сичэнь уловил знакомый даже не запах, его тень. В животе стало горячо и томно, и винить в этом следовало его слабость и связь, обостренную бедой. — Хотел застать вас одного.

— Если вам нужен серьезный разговор… — Лань Сичэнь покачал головой, почти инстинктивно кладя ладонь на живот — как раз там, где было золотое ядро. Где проснулась успокоенная зельями и медитациями «инь», наполняя тело таким ненужным для них обоих возбуждением.

— Я бы не стал беспокоить вас в такой день. — Цзян Ваньинь правильно понял недоговоренную фразу и выпрямился еще строже, чем всегда. Внезапно показалось, что он не столько напряжен, сколько смущен. Взгляд скользнул по Лань Сичэню и словно приклеился к смутному очертанию гор за стеной.

— Тогда я буду рад вашей компании, — сказал Лань Сичэнь, хотя сам не был уверен в этом. Возможно, Цзян Ваньинь не хотел бы такой… радости. «Инь» голодно скрутилась в паху, заставляя задержать дыхание. Хорошо, что Цзян Ваньинь отвернулся.

— Я мог бы… — Цзян Ваньинь недовольно поморщился, но Лань Сичэнь не стал принимать это на свой счет. Косноязычие редко овладевало красноречивым — иногда даже слишком — главой Цзян, но с кем такого не случалось? — Вы помогли мне после смерти Вэй Усяня.

Имя мертвого брата он произнес четко и громко, но что-то в его интонации фальшивило.

— Я помню. — Лань Сичэнь улыбнулся, и неясное, тягучее желание на миг стало острым, будто они уже лежали в постели. Он удержал улыбку на губах, но Цзян Ваньинь не мог не почувствовать хотя бы отзвук его «инь».

Лекари и травники в Облачных Глубинах были лучшими во всем Китае, их подавляющие зелья почти освободили их обоих от неудобной и тягостной связи, но и они не были всесильны. Секретные рецепты Юньмэн Цзян тоже вряд ли помогали — «ян» в Цзян Ваньине обжигала. Притяжение, почти принуждение…

Лицо Цзян Ваньиня казалось даже более резким, чем обычно, складку между бровями будто нарисовали тушью, как Цзини рисуют на лбу алую точку. Лань Сичэнь уже не помнил, когда видел его в последний раз без этого сурового росчерка. Разве что в их последнюю ночь — тогда «инь» и «ян» стирали им память, не оставляя места боли.

Хорошо было бы забыться в сильных руках, чувствуя под ладонями горячую, гладкую кожу…

И именно это Цзян Ваньинь и предлагал.

— Мне очень помогла… ваша доброта. — Слова он подбирал с трудом, хотя и выглядел решительным. Глава Цзян считал своим долгом быть благодарным, переступая через свои желания и отстраненность. Собственные чрезмерные чувства мешали, переполняя Лань Сичэня, и беспокойство чужой «ян» делало все еще хуже. Все перепуталось, и в этом была только его вина.

Несмотря на это, у Лань Сичэня чаще застучало сердце. Предательское стремление поддаться вынужденной милости заставило кровь бежать быстрее — и язык едва не повернулся сказать «да».

Зелья все еще были недостаточно хороши.

Цзян Ваньинь чувстовал себя должным, хотя это только Лань Сичэнь был за все в ответе. «Инь» разрушала его изнутри, пополам с отчаянной болью.

— Я могу сделать то же для вас. — Цзян Ваньинь плотно сжал губы, будто недовольный тем, что молчание Лань Сичэня заставило его высказать все без недомолвок. И шагнул ближе.

Его запах окутал Лань Сичэня, мешая сразу сказать «нет».

— Я благодарен. — Хотелось тоже сделать шаг навстречу, но так будет, наверное, хуже. Он не имел права, и Цзян Ваньинь не заслуживал… Пришлось глубоко вздохнуть и сосредоточиться, утихомиривая потоки ци. — Вы щедры и добры, Цзян Ваньинь. Но я не имею права злоупотреблять вашим… расположением.

Цзян Ваньинь вздернул голову, словно собираясь возразить, но вдруг замер, глядя за спину Лань Сичэня. Он обернулся вслед за взглядом — там, где стена заканчивалась круглой башней, под белым траурным полотнищем, прикрывшим герб клана Не, стоял А-Яо.

— Вероятно, я все же помешал, — ровным голосом сказал Цзян Ваньинь, и, к удивлению Лань Сичэня, на его лице отразилось не облегчение, а раздражение.

— Нет, я… Думаю, младшему брату тяжело, и он…

— Ищет встречи, — подсказал Цзян Ваньинь. В его словах скользнула не насмешка, но что-то близкое. Привычное для главы Цзян. — В любом случае, я сделал все, что должен был. Решение остается за вами. Я не отказываюсь от того, что сказал.

Сухость фраз, словно на торговых переговорах или в судебной тяжбе, противоречили их смыслу, и это тоже было обычно для Цзян Ваньиня. Лань Сичэнь улыбнулся — впервые за день искренне — и поклонился, благодаря, но не говоря ни слова. Цзян Ваньинь тоже помолчал, беспокойно кривя рот, и тоже поклонился, прежде чем уйти.

— Я невовремя, старший брат? — спросил А-Яо, бесшумно ступая по каменным плитам. Ветер играл собранными самым простым образом волосами, и это придавало ему юный, почти мальчишеский вид. Лань Сичэнь давно не видел его таким — последние годы А-Яо старался быть совершенным молодым господином, как в латы закованным в достоинство и благопристойность.

— Нет, конечно. Цзян Ваньинь хотел кое-что обсудить.

— Цзян Ваньинь? — переспросил А-Яо с легким удивлением и тут же, словно не придав этому значения, нахмурился. — Неужели он решился потревожить тебя в такой день?

Лань Сичэнь не стал объяснять, отчего забыл о титулах главы Цзян. К счастью, с А-Яо можно было позволить себе не говорить о неудобном, тот был слишком деликатен и добр, чтобы доставлять другу неприятность своей настойчивостью. Он лучше всех понимал Лань Сичэня — и не требовал от него слов.

— Нет, это не было… тревогой. — Ветер усиливался, и Лань Сичэню пришлось придержать разлетевшиеся концы ленты. Печаль вновь стала острой и отчаянной, может, потому что теперь они с А-Яо были вдвоем — навсегда только вдвоем. — Он хотел помочь.

На этот раз А-Яо не высказал своего удивления вслух, хотя оно скользило в его взгляде и жесте, которым он коснулся подбородка. Тени от факела плясали на его лице и одежде, подчеркивая скорбно опущенные уголки губ и тени под глазами. Новый порыв ветра — прохладного, теперь он не ласкал, а кусался, — заставили напрячься плечи под бледно-желтой, грубой, как и положено в траур, накидкой.

— Холодает, — сказал Лань Сичэнь, оглядываясь на почти невидимые горы. — Пора уходить.

— Старший брат, тебе надо поспать. Если ты думаешь и эту ночь провести в храме…

А-Яо едва заметно споткнулся в словах, наверное, не захотел говорить «у гроба». Мелочь — но из-за таких мелочей с ним было хорошо.

— Нет. Сегодня там только Хуайсан, это его прощание. — Лань Сичэнь медленно спускался по высоким ступеням, чувствуя, как с каждым шагом усталость становится все тяжелее и каменнее. Он не спал уже третью ночь, и от этого — и горя — тело становилось чужим. Скоро помутнеет и в голове, А-Яо прав — ему нужно хотя бы несколько часов сна.

— Я провожу тебя. Бессонница измучила и меня.

Признание было сказано легко, но Лань Сичэнь знал, как А-Яо не любит сознаваться в слабости. Как Ванцзи — только тот не сознавался словами, но иногда приходил, чтобы просто побыть рядом, и Лань Сичэнь знал, что его нужно напоить чаем и рассказывать о пустяках.

— Знай я раньше, попросил бы лекаря приготовить тебе сонный отвар.

А-Яо улыбнулся, кивнув головой, словно соглашаясь — его вина, надо было сказать раньше. А потом вдруг спросил:

— Старший брат, ты болен? Я упаду на колени, умоляя о прощении за такую бесцеремонность, но, брат… Я не могу потерять тебя.

В его голосе был страх, и Лань Сичэнь, не раздумывая, протянул руку, сжимая холодную, тут же напрягшуюся кисть А-Яо.

— Нет, конечно! Почему ты подумал о таком?! — Пальцы в руке вывернулись, переплетаясь с его пальцами, и Лань Сичэнь покачал головой — он и не знал, как сильно А-Яо терзают беспочвенные страхи.

— Ты пьешь лекарства. Я заметил. И у тебя была лихорадка. У тебя!

Заклинатели столь сильные, как Лань Сичэнь, не болеют простудой, и горячка после ранений у них редка — если только раны не повреждают пути ци. Но «печать инь» не знает жалости и к самым могучим и прославленным.

— Ты говоришь о том, что было в прошлом месяце? — осторожно уточнил Лань Сичэнь, и А-Яо кивнул.

— Я видел, что тебе стало нехорошо. Ты попросил меня сыграть для старшего брата вместо тебя. — Голос у него дрогнул, и на Лань Сичэня снова обрушилось чувство вины. Он должен был играть сам, не перекладывая ответственность на А-Яо. Как тяжело ему сейчас, когда невольно вспоминаются все ссоры и вздорные слова, сказанные в запале, и оседают тоской на сердце…

— Ты не виноват, А-Яо, — невпопад сказал Лань Сичэнь, и А-Яо вздрогнул, едва не отшатнувшись. — Я… Я не болен.

Они стояли между невысоких — в Цинхэ Не деревья не росли высоко — сосен, в почти оглушающей тишине. Ветер не проникал за крепкую стену, защищая скудный, прекрасный в своей лаконичности сад. На ветвях слуги развесили фонари, тусклый свет выхватывал из темноты посыпанные белой галькой дорожки и едва колышащуюся листву.

— Но… — А-Яо сильнее сжал его ладонь. — Это же… не как у старшего брата?

— Нет.

А-Яо опустил голову, словно что-то обдумывая. Наверное, надо было расцепить руки, но он держался крепко, и пальцы его стали теплыми, почти горячими. Лань Сичэнь ждал, не смея прервать его размышления и не решаясь открыться. А-Яо имел право знать, но Лань Сичэнь столько лет хранил постыдную тайну — это срослось с ним и опутало его душу.

— Тогда, да простит меня старший брат, я вижу лишь одно объяснение, — сказал А-Яо, опуская взгляд. — И мне больно, если старший брат не считает меня достойным знать…

— А-Яо!

— На главе Цзян лежит «печать ян», — словно не услышав оклика, произнес он спокойно — и безжалостно. — Глава Цзян предлагал помощь… Ту, которую может оказать лишь такой, как он.

Лань Сичэнь разжал пальцы, почти вырывая руку из руки А-Яо, — от того, как просто раскрылась истина, ему стало не по себе. Смущение не давало сказать и слова.

— Прости меня, старший брат, — прошептал А-Яо, и, если неверный свет фонарей не обманывал, в глазах его стояли слезы. — Я сделал тебе больно.

— Нет, А-Яо, нет! Я… Ты прав.

Лань Сичэнь сглотнул, отступая. В висках стучала кровь, а затылок наливался болью.

— Вы связаны с ним? — тихо спросил А-Яо.

Скрываться дальше было бессмысленно. Может, наоборот, это к лучшему — между братьями не должно быть лжи и недомолвок. А-Яо заслуживал правды.

— Да. — Лань Сичэнь улыбнулся, стараясь успокоить напряженного, как перед битвой, А-Яо. — Мне стыдно, что тебе вот так пришлось узнать об этом, я должен был сказать тебе раньше. Но это так неловко.

— Старший брат, — шепнул А-Яо и запнулся. Лань Сичэнь положил руку ему на плечо, чувствуя одновременно вину и благодарность.

— Цзян Ваньинь стал моим «связанным», когда я его попросил. Если бы не его… доброе отношение, мне пришлось бы очень тяжело.

По телу пробежал холодок, едва воскресли воспоминания о тех днях — полных безумия подступающего жара, тревоги, что скрыть его не удастся, что все пойдет прахом, если «замыкание печатей» не свершится вовремя… Лань Сичэнь поморщился, и это не укрылось от взгляда А-Яо.

Толстый, жужжащий ночной жук глухо ткнулся в бумажный фонарь, раскачав его, и тени побежали по саду, играя на лице и одежде А-Яо. Он был словно нарисован тушью на фоне темных деревьев.

— В таком случае я тоже буду благодарен главе Цзян, — твердым голосом сказал он, чуть поклонившись, будто давая нерушимое обещание. — Прости меня за невоспитанность и боль, которую я причинил своими вопросами, я недостоин твоей откровенности, старший брат.

— А-Яо, не надо, — попросил Лань Сичэнь, чувствуя одновременно облегчение и подступающую головную боль. Ему нужно было принять лекарство. — Ты имеешь право на вопросы и на ответы. Ты мой брат. Я доверяю тебе.

— Я никогда не предам тебя, — эхом откликнулся А-Яо. — Твоя тайна умрет вместе со мной.

Жук снова врезался в фонарь — отчего он так настойчиво стремится к огню?

Возвращались они вместе, Лань Сичэнь чувствовал, как А-Яо замедляет шаг, чтобы шагать рядом с ним. У него самого не было сил торопиться, тоска похорон и тяжелый разговор как пылью покрыли его горе, и теперь он чувствовал только безмерную усталость.

На каменной террасе с притаившимися в тени деревьев статуями божеств А-Яо вдруг глубоко вздохнул и провел тыльной стороной ладони по лбу, словно отгоняя непрошеные мысли. Но потом вдруг раздраженно и решительно кивнул сам себе.

— Старший брат! Я бы хотел… Лучше бы это я нес «печать ян», лучше бы ты был «связан» со мной!

Неожиданные слова будто выбили из Лань Сичэня дух. Он остановился, пораженный, и не мог найти, что ответить. Умом он понимал, что А-Яо двигала забота и лучшие — братские — чувства, но внутри резким, злым огнем взметнулся протест. Такой, который зовет ударить обидчика или закричать разозленным зверем. Непристойный, неразумный, идущий из самого нутра, а не из головы.

Это «связь», обескураженно подумал Лань Сичэнь, это «инь» не желает думать ни о ком другом, кроме ее «ян»…

— Старший брат?

А-Яо смотрел на него с тревогой, не подозревая, какую бурю подняли его неосторожные слова.

— Ничего. — Губы будто онемели, но Лань Сичэнь улыбнулся. — Ничего изменить нельзя.

«Инь» в его теле была укрощена, и большего он не хотел. А-Яо, помедлив, кивнул и до погруженного в траурную тишину дворца они дошли, не проронив больше ни слова.

Потом Лань Сичэнь думал — именно разговор в саду Нечистой Юдоли доломал все хрупкие стены, которые еще были между ним и А-Яо. Не спасение жизни, не помощь, не общее горе, а раскрытая тайна, которую А-Яо принял и похоронил в своей памяти. Больше они об этом никогда не говорили.

Цзян Ваньинь тоже молчал, их встречи стали совсем редкими — в них не было необходимости, а разлука и лекарства убаюкивали «печать». Лань Сичэнь чувствовал его несчастливость как далекое эхо, но это было не то, с чем он мог помочь. Цзян Ваньиня, кажется, утешило бы только возвращение Вэй Усяня — чтобы убить его или обнять.

Лань Сичэнь же обрел мир. Десять лет он считал, что небеса к нему благосклонны.



Облачные Глубины.



Ванцзи не приходил уже два дня и на утреннем собрании его не было. Надо было спросить дядю, не отправился ли он снова туда, где хаос, — о, эти слова отзывались в груди мягкой грустью и желанием посмеяться над собой, — но такие вопросы заставили бы его потерять лицо перед старейшинами. А после совета дядя быстро ушел.

Лань Сичэнь поправил смявшийся рукав и наклонил голову, прислушиваясь. В вечерней темноте заливались пением ошалевшие от весны птицы, и ничьи шаги не тревожили ни их, ни главу Лань.

Он и не заметил, как вернулась весна.

Раньше он больше всего любил такие вечера — когда в открытые ставни и двери тянет приятной прохладой и запахом цветущих трав. Вдалеке уютно шелестит бамбук, и можно пить чай, не держа в голове тысячи дел. Особенно хорошо, когда выдается случай разделить чай с гостем…

Лань Сичэнь поморщился, снова поправляя платье, и пальцы застывают над вышитыми облаками. Шаги?

Он встал одним слитным движеним — уединение, измучившее разум, словно бы отшлифовало тело в бесконечных медитациях и упражнениях, которыми его истязали. Совершенный сосуд для скисшего чая.

В темноте мелькнуло белое пятно, приближаясь, и на сердце стало теплее — Ванцзи все-таки пришел. Лань Сичэнь оглянулся — чайник был горячий, брат угадал со временем, — и подошел к выходившим на террасу дверям, оставшись стоять в проеме. Пусть видит, что его ждут.

— Ванцзи, — позвал он, улыбаясь темноте.

Фонари на террасе в этот вечер так и не зажгли, только из дома падал неяркий свет, в котором мало что можно было разглядеть. Наверное, поэтому все получилось так неожиданно: Лань Сичэнь узнал пришедшего, только когда тот поднялся на террасу — решительный шаг разительно отличался от почти неслышной поступи Ванцзи.

На какое-то мгновение все застыло, а потом тяжело закружилась голова, и Лань Сичэнь судорожно ухватился за ворот верхнего платья, едва осознавая это.

— Этот глава просит прощения у главы Лань за бесцеремонное вторжение, — сказал Цзян Ваньинь, кланяясь так официально, будто они были на совете кланов.

— Этот… Цзян Ваньинь! — Лань Сичэнь сбился, едва начав так же вежливо отвечать. Он все еще был ошеломлен.

Сердце билось часто, то ли от неожиданности, то ли от того, что Цзян Ваньинь стоял совсем рядом, живой и хмурый, как обычно.

— И за нарушение правил ордена Гусу Лань я тоже прошу прощения. — Цзян Ваньинь, кажется, смутился, когда Лань Сичэнь скользнул взглядом по его одеянию. Несомненно, это было одно из любимых верхних платьев Ванцзи.

— За которое из них? — спросил Лань Сичэнь, пытаясь собраться с мыслями. Ленты на лбу Цзян Ваньиня не было, и в сочетании с одеждой это выглядело… неправильно. И думать об этом было — неправильно!

— За все сразу, — сказал Цзян Ваньинь, едва удерживаясь от того, чтобы закатить глаза, — по нему это всегда было видно. — Но как иначе мне было добиться встречи с вами?

Это было сказано с раздражением и недовольством — наигранными, Лань Сичэнь чувствовал за этим совсем другое. Помедлив, он отступил назад, без слов приглашая незваного гостя в дом.

В кустах громким щебетом рассыпалось пение ночной птицы, и Цзян Ваньинь самым постыдным образом вздрогнул. Потом расправил плечи еще строже и перешагнул порог.

— Рад, что вы не стали… прибегать к силе, чтобы ее избежать.

— Я бы не стал с вами драться, вы это прекрасно знаете, — со вздохом сказал Лань Сичэнь, усаживаясь на прежнее место. Цзян Ваньинь сел на подушки, которые предназначались для Ванцзи.

— Вы не отвечали на мои письма и отказывались от встреч. Откуда мне было знать, какой вы теперь?

Теперь — после всего, что случилось. После смерти Цзинь Гуаньяо и правды о нем.

— Разве вы не чувствовали? — спросил Лань Сичэнь и нерешительно протянул руки к чайнику. Словно пытался сделать что-то обычное и знакомое, когда мир снова пошатнулся.

В последний раз они с Цзян Ваньинем виделись в уже несуществующем храме — в памяти остались разноцветные занавеси, забрызганные кровью, трупы, скрючившиеся под статуей улыбающейся богини, и высокие каменные своды, осыпающиеся после того, как все было кончено.

Цзян Ваньинь был ранен, на бледном лице выступала испарина, а щеку измазала кровь. В какой-то момент Лань Сичэнь испугался за него, страх пробился даже сквозь сковывавшее его потрясение. Все, что он знал, переворачивалось с ног на голову и меняло оттенки; чужая боль переплелась с его собственной, и, наверное, это не дало ему сломаться.

Они тогда много говорили, и А-Яо… Цзинь Гуаньяо засмеялся, когда Лань Сичэнь бросил в лицо Вэй Ину пустое обвинение. Да, Вэй Ин был слеп, сказал он со странной насмешкой, он не видел того, что творил с Ханьгуан-цзюнем. И добавил — но ты, старший брат, еще больший слепец. Ты тоже не видишь. Не правда ли, почтенный глава Цзян? Кому, как не вам, разделить со мной этот упрек...

Потом снова было сражение и смерть, и меч, на который Цзинь Гуаньяо насадился всем телом — как горели его глаза на мертвенно бледном лице!

Лань Сичэнь долгие осень и зиму жил, пытаясь найти — словно бы наощупь, негнущимися пальцами, в полной темноте — основу своего нового мира. Без братьев, но полного вины и неверия, самого худшего, — неверия себе.

Это настолько оглушило и разбило его, что в нем не оставалось сил подумать еще и о странной насмешке Цзинь Гуаньяо. Но Лань Сичэнь не был настолько наивным, чтобы не понять прозрачного, ядовитого намека.

Медитации и горькие отвары — тоже почти яд, лекари предупреждали и волновались, но Лань Сичэнь не был самоубийцей, — помогли ему справиться. И спрятаться.

Цзян Ваньинь своим появлением нарушил все мыслимые границы.

— Чувствовал, — сказал он, тоже глядя на чайник, от которого поднимался тонкий пар. — В какой-то мере. Если я вам причинял такое же неудобство в прошлом, прошу прощения.

Лань Сичэнь покачал головой и все-таки взялся за чашки. Гость остается гостем, даже если он нежданный.

— Как у вас это получается, Цзян Ваньинь, — спросил он, аккуратно подхватывая рукав перед тем, как разлить чай. — Просить прощения и упрекать одновременно?

— Я не смею упрекать. Мне жаль, что вам приходилось чувствовать меня… не в самые лучшие времена. И мне жаль, что такие времена настали и для вас.

Лань Сичэнь посмотрел на него прямо, не отводя глаз, но эти слова были сказаны без насмешки. Цзян Ваньинь пригубил чай, делая вид, что не замечает пристального внимания.

Как сложно с ним разговаривать — после всего, что случилось с ними обоими, после боли и признаний храма.

— Вину должен принять я. — Лань Сичэнь покрутил в пальцах фарфоровую чашечку и опустил взгляд, словно залюбовавшись темно-синим росчерком узоров. — Если бы я не пришел к вам с постыдной просьбой, вы были бы свободны хотя бы от меня.

Цзян Ваньинь промолчал, хотя от него так и полыхнуло жаром. По крайней мере, так показалось.

— Жалеть о сделанном бессмысленно. Я не жалею.

Теперь уже Лань Сичэню пришлось выдержать давящий, обжигающий взгляд. То, как просто Цзян Ваньинь разрушал выстраданное и непрочное спокойствие, в какой-то мере раздражало.

— Но вина — моя. — Это прозвучало детским упрямством, и стало неловко. Лань Сичэнь, не давая Цзян Ваньиню возможности возразить, спросил: — Как вам удалось попасть сюда?

Он был уверен в силе охранных заклинаний и скрытости этой части Облачных Глубин. И, конечно, в том, что Ванцзи не позволит носить свою одежду недружественному ему лично главе Цзян.

— Мне пришлось примириться с Вэй Усянем, — подчеркнуто мрачным тоном ответил Цзян Ваньинь, но в его недовольство совсем не верилось. — А он… вошел в мое положение.

Спутник Ванцзи был человеком, от которого можно было ожидать многого, — он всю прошлую и нынешнюю жизни это доказывал. Лань Сичэнь сам впустил лисицу в курятник, открыв ему Облачные Глубины.

— Ванцзи, конечно, не знает, — слабо улыбнулся он, и Цзян Ваньинь на этот раз не стал сдерживаться и закатил глаза.

— Ханьгуан-цзюнь сам выбрал свою судьбу. Я имею в виду, он его простит.

Цзян Ваньинь ничего больше не сказал, но в его интонации явно читалось «а вот меня — едва ли».

— Вам к лицу его одежды, — не удержался Лань Сичэнь и тут же пожалел о неосторожных словах. Желание уколоть кого-то не было его талантом — вместо насмешки получилась похвала.

— Благодарю. Но менять стиль, пожалуй, не буду. — Цзян Ваньинь усмехнулся, но было видно, что он стал… тревожнее? Чужое возбуждение мягко, едва заметно окутывало Лань Сичэня, словно поглаживая изнутри. — Одежду мне дал Вэй Усянь. И нефритовый жетон тоже.

— Бесстыжий человек, — покачал головой Лань Сичэнь, удивляясь самому себе. Он не должен был так говорить, не с главой другого ордена, не с чужаком, обманом проникшим в его дом. Но в груди было тепло, а руки ослабели — кажется, он не смог бы удержать чашку, не приложив чрезмерных усилий.

— Ваш брат его выбрал, — пренебрежительно пожал плечами Цзян Ваньинь, но все равно это прозвучало не насмешкой над Ванцзи, а защитой Вэй Ина. — И он знает, что мы связаны.

— Вы ему открылись?

В юности они были как братья, потом — как враги. Сейчас эти двое искали для себя новый путь, но все же Лань Сичэнь не ожидал такой близости.

— Вэй Усянь достаточно умен, чтобы понять все самому. Дурак он только в редких случаях, чаще притворяется. — И снова защита. Цзян Ваньинь, хотел он того или нет, снова был больше брат, чем враг.

Случившееся в храме Гуаньинь иногда снилось Лань Сичэню, и в снах все было совсем по-другому. Чаще всего он в них погибал.

В действительности он вышел из него живым и здоровым, без единой раны — все они достались другим. Был момент, когда Цзян Ваньинь рванулся, прикрывая его от случайного удара, но все же… Он закрыл собой племянника и проиграл бой из-за Вэй Ина. Цзинь Гуаньяо был талантлив во всем, чужие слабости он видел сразу. Лучше даже, чем они сами — свои.

…ты, старший брат, еще больший слепец. Не правда ли, почтенный глава Цзян?

— Значит, он все понял?

Цзян Ваньинь поджал губы, но с неохотой признался:

— Моя просьба стала решающим доводом. Как выразился Вэй Усянь, после этого догадался бы и Яблочко.

Лань Сичэнь кивнул, принимая объяснение. Они оба замолчали, и тишина получилась напряженной, ожидание как будто щекотало кожу.

— Выслушав меня, Вэй Усянь, — наконец сказал Цзян Ваньинь чуть хриплым голосом, — согласился помочь. Наверное, мы оба очень бесстыжие люди.

— Очень, — не стал отрицать Лань Сичэнь. — Но я рад, что вы… нашли общий язык.

Он едва не сказал «примирились», но не стал рисковать, в памяти еще были свежи проклятия, с которыми глава Цзян вспоминал отступника.

И слезы, с которыми он винил его в храме — с Чэньцин в рукаве.

Цзян Ваньинь скованно кивнул и снова нахмурился, кажется, раздумывая, что и как говорить дальше. Это было непохоже на него и его гладкие, складные, холодные речи.

— Вы не стали надевать ленту, — сказал Лань Сичэнь, не желая слушать тишину.

— Вы мне достаточно дороги, чтобы я надел одежду Ханьгуан-цзюня, но не настолько же я бесстыден.

Цзян Ваньинь все же сказал, что хотел. Лань Сичэнь сам невольно ему помог.

— Что ж. Желаете еще чая?

— У вас не получится не заметить моих слов, Лань Сичэнь.

Острое, скуластое лицо Цзян Ваньиня стало еще резче, но вздернутый с вызовом подбородок не мог скрыть явного смущения. И чем больше затягивалась неловкая пауза, тем сильнее оно становилось.

Лань Сичэнь отстраненно подумал, что такому, как Цзян Ваньинь, стоило невозможного усилия прийти и сказать все открыто. Почти — все же он оставлял себе путь отступления. О достойный стратег и воин Цзян Ваньинь…

— Я их заметил.

Сердце билось с чрезмерной частотой; все спокойствие, которое вобрал в себя Лань Сичэнь за долгие дни медитаций, унесло, как цветы вишни грозовым ветром.

— Тогда, пожалуй, еще чая.

Чашки наполнялись с церемонной вежливостью и снова в тишине. Лань Сичэнь чувствовал, что дрожит, и не мог с этим справиться. К счастью, темнота и плотные одежды все скрадывали.

Только запах стал… насыщеннее.

Или показалось?

— Я ждал достаточно долго, — сказал Цзян Ваньинь, не поднимая глаз от чашки. Отпил ли он из нее?..

— Разве мог я допустить мысль о том, что мои беды вас взволнуют?

Цзян Ваньинь нахмурился, покачивая чашку в руках. Что ж он ее не поставит?..

— Мог ли я допустить мысль, что мое ожидание что-то будет значить для вас? — Он прищурился, помолчав, а потом сказал: — В вас было достаточно высокомерия и безжалостности, чтобы отвергнуть меня.

Если бы Цзян Ваньинь начал распевать непотребные песни, Лань Сичэнь изумился бы меньше, но он не успел ничего сказать — поднятая в останавливающем жесте ладонь заставила его проглотить вопросы и оправдания.

— Нет. Я уверен, вы уже давно забыли о том злосчастном разговоре. И вы не чувствовали своей безжалостности, наверняка.

— О чем вы говорите? — Лань Сичэнь все-таки перебил гостя, забыв о вежливости. Это было тяжело — он отвык испытывать столько сильных чувств сразу. Даже запахи стали ярче, мир словно обретал телесность под частый стук сердца.

— О том разговоре, что был между нами после похорон Чифэн-цзуня. На стене. — Цзян Ваньинь покачал головой в уверенности, что Лань Сичэнь не вспомнит, но он помнил. Колючий, порывистый ветер с гор, трепещущие огни, усталость, с которой он опирался на каменный зубец. Тогда он думал, что большей боли узнать невозможно.

— Вы тогда… помогли мне, — медленно сказал Лань Сичэнь. — Я знал, что обременяю вас и ваше предложение… Это много значило для меня.

Цзян Ваньинь, кажется, едва не закатил глаза. А его запах стал сильнее, от него сладко и опасно сжималось внутри. Сколько лет Лань Сичэнь не чувстовал себя так?..

— Вопрос лишь в том, кто из нас бремя. Я для вас или вы для меня. — Цзян Ваньинь говорил коротко и сухо, словно они обсуждали речные пошлины. — Для меня вы не бремя.

— Но…

— Я должен был прояснить все это сразу. Но на это довольно трудно решиться, знаете ли.

За сарказмом пряталось смущение, но не страх — Цзян Ваньинь не боялся ответа, в нем была какая-то сумрачная решимость, как у человека, доведенного до края. Лань Сичэнь замер, не в силах объяснить даже самому себе завороженность ею.

Он тоже дошел до края, теперь они стояли вместе — как будто снова за стеной обрыв, и в кромешной тьме звездами горят костры.

— Я понимаю, — с трудом выговорил Лань Сичэнь, сложив руки на коленях и почти не чувствуя их. — Но эта связь… Я навязал вам ее, и по моей вине вы чувствуете все это. Мои горести вам совсем не стоило знать.

— Вы столько лет терпели мои, — почти весело сказал Цзян Ваньинь, но улыбка вышла кривой. — Вот уж несносное бремя.

— Нет.

Сейчас все это казалось дурным, неправильным сном.

— Я же тоже вас чувствую. — Цзян Ваньинь пожал плечами. — У вас было все хорошо. Стоило ли навязываться? Я задолжал вам очень много — вы в моей душе были как… Как спокойствие? Не знаю, как назвать. Все, чем я мог отблагодарить — держаться от вас подальше.

Он замолчал и вдруг потянулся вперед — крылья носа затрепетали, и только тогда Лань Сичэнь понял, что «инь» проснулась, и теперь пахнет не только Цзян Ваньинь.

Этого не случалось уже десять лет. Или больше?..

Лань Сичэнь не отшатнулся.

— Я даже не представлял, как много доставляю неудобств, пока не почувствовал вашу боль, — сказал Цзян Ваньинь, сев ровнее. — И я не мог помочь, спокойствия во мне ни на каплю. Простите.

— Вы все время извиняетесь за то, в чем обвинять вас было бы жестокостью и глупостью. Это все моя вина, это я должен был к вам прийти… Но стоило ли навязываться? — с горечью повторил чужие слова Лань Сичэнь. Жизнь словно перевернулась с ног на голову.

Снова.

И снова — из-за его ошибки.

— Мы созданы друг для друга, — вдруг рассмеялся Цзян Ваньинь, заставив Лань Сичэня вздрогнуть. — Два безнадежно тактичных господина с самыми лучшими намерениями.

В этот момент, подумал Лань Сичэнь, будь я решительнее и умнее, я должен был бы броситься к нему…

Он так ясно это представил, что даже не сразу осознал происходящее наяву — вот он встает, аккуратно оправляя заломившуюся ткань, делает два коротких шага и становится на колени, снова выверенным движением, совершенно не думая, подвернув подол, и лицо Цзян Ваньиня оказывается совсем рядом. В черных, широко открытых глазах — недоумение, Цзян Ваньинь чуть отклоняется назад, еще не понимая.

Лань Сичэнь сам не очень-то понимает, но сейчас и не стоит задумываться, разумнее всего — не задумываться. В голове проясняется, как после долгой медитации, и схожее состояние легкости и покоя охватывает тело. Оно движется без усилий, словно течет в медленном, теплом потоке. Лань Сичэнь смотрит на свою руку, сжавшую плечо Цзян Ваньиня, и улыбается.

— Это немного не так… как я представлял, — бормочет Цзян Ваньинь, покорно укладываясь на спину. Лань Сичэнь не заставляет его, как бы ни был он силен, Цзян Ваньинь легко может вырваться и ударить, протестуя.

— Хорошо, что вы пришли, — невпопад отвечает Лань Сичэнь, подразумевая многое, для чего не в силах в этот момент найти слова.

— Я собирался… сказать, — Цзян Ваньинь раскрывает глаза еще шире, когда палец очерчивает линию его челюсти, — что предложение все еще в силе.

Лань Сичэнь кивает, но, наверное, этого слишком мало, чтобы Цзян Ваньинь замолчал.

— Вероятно, на этот раз вы его приняли?

Пусть даже это только «связь», низменная, почти животная, от которой между ног скользко и жарко, но Лань Сичэнь от этого не откажется. Пустота, о которой можно было забыть в благополучные времена, стала мучительной за год в уединении.

За этот год Лань Сичэнь узнал себя — и смирился с собой — лучше, чем за всю свою прошлую жизнь. Будто все это было ради этого момента, ради озарения, которое заставило его жадно гладить скулы и виски Цзян Ваньиня.

«Ян» и «инь» успокоятся друг другом.

Цзян Ваньинь уже развязывал его пояс, путаясь в шелковых шнурах, и голову дурманило от запахов и желания. Лань Сичэнь застыл, на мгновение прикрыв глаза, — показалось, что мир вращается вокруг него, а он может только стоять на месте, иначе упадет, а падать нельзя, ему столько раз это твердили…

Странное оцепенение прошло быстро, как только горячие пальцы скользнули по обнаженной коже, отодвинув сразу верхние и нижние одежды. У Цзян Ваньиня было сосредоточенное, очень решительное лицо, и, наверное, сам Лань Сичэнь выглядел не лучше, прислушиваясь к осторожным прикосновениям.

Все было не так, как раньше. Тогда… тогда все последствия были взвешены и просчитаны, друг другу они были лекарством, как то, над которым столько трудились лекари Гусу Лань.

Лань Сичэнь вздохнул, во рту стало горько от одного воспоминания, и он наклонился над распростертым на полу Цзян Ваньинем, впечатываясь губами в его губы. Тот вздрогнул всем телом и обхватил его жадными руками прямо так, под одеждой, притягивая к себе. Сопротивляться им, Лань Сичэнь, конечно, не мог.

Он гнулся в них, чувствуя сладкую, соблазительную слабость, — «инь» хотела этого, он сам хотел. Цзян Ваньинь не торопился открыть рот: осторожно терся губами о его повлажневшие губы, даже лизнул, словно пробуя на вкус. Горячечность их движений вдруг сменилась почти опасливой робостью, и Лань Сичэнь не мог винить ни себя, ни погруженного в медленный, испытывающий поцелуй Цзян Ваньиня.

У них было столько упущенного времени — и возможностей! Они чужаки, которые понимают друг друга так, как понять не сможет никто. Они годами хранили свою холодность — когда должны были сгорать, вместе, в самом непотребном смысле. Так, чтобы «инь» заставляла тело Лань Сичэня раскрываться и истекать влагой, а «ян» делала Цзян Ваньиня неутомимым.

Где-то здесь мысли Лань Сичэня становились тревожными и путаными, поэтому думать не хотелось. Тяжело дышащий Цзян Ваньинь прижимался к его шее, закрыв глаза, и от каждого его выдоха, оседавшего на коже, бросало в дрожь.

— Я должен был… прийти раньше, — пробормотал Цзян Ваньинь, шаря ладонями под смявшимся, нелепо задранным на спине платьем. — Выбить дверь Цзыдянем и… так… да…

Лань Сичэнь потерся о него телом, и тот забыл о разговорах.

Они даже не снимали верхних одежд, лишь сорвали пояса — безнадежно теперь испорченные — и стянули штаны. Безобразная грубость, которая радовала сердце. Лань Сичэнь не вынес бы даже долгих шагов до постели, колени упирались в твердый пол, когда он оседлал Цзян Ваньиня, но это не волновало. Он чувствовал только скручивающее, на грани боли, желание в паху и разбегавшийся по телу огонь.

Там, где пальцы Цзян Ваньиня железной хваткой взялись за бедра, по-настоящему жгло. Это тоже было хорошо — его руки были как якоря, удерживая и не давая упасть. Цзян Ваньинь словно угадал его желание: руки отпустили, перехватывая тело выше, под ребрами, и неловким, рваным движением Лань Сичэнь повалился на пол. Теперь сверху был не он.

Цзян Ваньинь лежал на нем всем телом, голова оказалась между упертых в пол ладоней. Рвануло спутавшиеся пряди, и эта боль оказалась неприятной, выбивающей, но мгновенно забывшейся, когда они снова начали целоваться.

Лань Сичэнь поднял руку, нажимая на затылок Цзян Ваньиня, чувствуя пальцами гладкие волосы и холодный металл заколки — неприятный, мешавший. В сумятице чувств и желаний он рванул шпильку, и волосы, которые больше ничего не удерживало, упали по сторонам, укрывая их обоих черной завесой. Цзян Ваньинь тряхнул головой, на мгновение оторвавшись от его губ, словно зверь, освобожденный от цепи, и тихо застонал, когда пальцы Лань Сичэня зарылись в распущенные пряди. Поцелуй стал еще безумнее, он опустошал, сводя все значимое к влажным, непристойно-звучным прикосновениям. Одежда неприятно комкалась под поясницей, обнаженные ягодицы проехались по прохладному, липкому полу, заставляя просительно стонать в чужой рот.

Цзян Ваньинь тоже застонал, выпрямляясь. Тонкая прядь прилипла к его виску и щеке, хотелось ее убрать, но он не дал времени. Подхватил Лань Сичэня под ягодицы, позволяя обхватить себя ногами, и толкнулся внутрь, сразу целиком, так, как было лучше всего.

Давно пора было понять, что так для них было лучше. Лань Сичэнь выгибался и толкался вперед с бесстыдной откровенностью, впервые, наверное, не чувствуя и тени вины и стыдливости. Их тела сплетались, соединяясь в одно, и «иньская печать» — неудача, клеймо, проклятая трещина в безупречном нефрите — наполняла его жизнью.

Цзян Ваньинь шептал его имя — и бесконечным удовольствием было звать его в ответ, ощущая его дрожь и волнение.

Так лучше всего, думал Лань Сичэнь, проваливаясь в темноту в объятиях Цзян Ваньиня, все еще чувствуя его в себе и кровь — на своей шее. Обновленная метка сладко ныла, и Цзян Ваньинь горячим языком слизывал капли, прижимая его к себе так сильно, как будто Лань Сичэнь захотел бы уйти.



Облачные Глубины.



Утро этого дня ничем не отличалось от предыдущего, в Облачных Глубинах никогда не случалось резких перемен. Ветер, горы и облака пребывали в гармонии, изменения коренились не в них.

Лань Сичэнь проснулся на кровати, укутанный в собственные мятые одежды и одеяла, пропахшие чужим, волнующим запахом. Тело приятно болело, как после долгой ночной охоты — когда в последний раз он выходил на охоту?..

Открытые ставни впускали в сумрачные покои шелест бамбука и птичье пение. Утро не было ранним, стоило бы подняться, не нарушая правила столь сознательно. Лань Сичэнь перевернулся на спину, раскинув руки и глядя в потолок, — ему не было стыдно.

Он и так нарушил столько правил.

Цзян Ваньинь ушел, и надо было найти его, пока он не надумал себе… чего-то такого. Как в легкомыслии своем надумал Лань Сичэнь, посчитав их узы необременительным одолжением, о котором можно не помнить. Что за дурак — он даже улыбнулся, закрывая глаза и потягиваясь всем телом. Между ног заныло, и Лань Сичэнь опустил руку, оглаживая чувствительную кожу, кое-где стянутую засохшими семенем и смазкой. В низу живота сразу же стало тепло и предвкушающе потянуло. Проснувшаяся «инь» требовала своего после долгих лет воздержания.

Сейчас казалось — зачем?

Так долго.

Лань Сичэнь провел раскрытой ладонью по животу и груди, задевая болезненно-напряженные после ночи соски, и тяжело выдохнул. Тело было непристойно грязным, и пах он так сильно, что, наверное, и лекарства не сразу подавят запах, но в голове прояснилось. Собственные ошибки теперь казались столь ясными. Высокомерие воистину застит глаза, а праведность — не крепостная стена, за которой можно спрятаться.

Бамбук зашумел сильнее под порывом восточного ветра, и Лань Сичэнь сел на кровати, потирая лицо руками. Он чувстовал легкость, о которой давно забыл, словно кровь побежала быстрее, а ци наоборот успокоилась и текла по членам мягко и ровно.

Нельзя было недооценивать «печать инь». Столько бежать от ее власти, чтобы попасть в другие сети — сама его природа требовала доверия и близости, и не будь он так предубежден против нее… Нечестно было сваливать все ошибки на воздержание, но, следуй он зову «печати», пережить многое можно было бы легче. Имел бы тогда А-Яо такое влияние на него?

Про былое думать не хотелось, старые раны не заживут, если их тревожить.

Лань Сичэнь встал, на ходу снимая превратившееся в жалкие тряпки одеяние. Стоило его сжечь, чтобы не смущать благонравие прачек пятнами, которые покрывали белоснежную ткань.

Смывая с тела пот и запах — вода была настолько холодной, что дыхание перехватывало, — Лань Сичэнь снова улыбался. Это больше не тяготило, губы привычно изгибались без малейших усилий.

И думать о Цзян Ваньине было — приятно. О том, как он неожиданно юн и бесстыдно хорош с распущенными волосами, когда смотрит на Лань Сичэня, чуть подняв брови, забывая, кажется, моргать. И как не хочется отрывать взгляд от него самого, даже когда скромность и правила требовали бы закрыть глаза, отдаваясь власти «ян» и Цзян Ваньиню. Но Лань Сичэнь смотрел и обнимал его, чувствуя его в себе, и от такой открытости было вдвойне хорошо.

Втройне. Лань Сичэнь усмехнулся, ощупывая укус на затылке, — он почти затянулся, но кожа была мягкой и болезненно-чувствительной. На теле тоже еще оставались следы. Их слияние не было нежным, да и пол оказался не лучшим местом для столь бурного воссоединения.

Лань Сичэнь с удовольствием погладил бледные синяки, оставшиеся от пальцев Цзян Ваньиня, — он все хватал его предплечья, будто боялся, что Лань Сичэнь исчезнет, — и подумал, что на самом Цзян Ваньине тоже будет много подобных отметин. Стыда за них или укоров совести он не испытывал.

Все было как надо.

Чистая одежда приятно коснулась тела, и Лань Сичэнь погладил тонкий шелк, наслаждаясь его гладкостью. Чувства обострились — или, вернее, вернулись после долгого туманного равнодушия ко всему, что не было воспоминаниями и мучительными размышлениями. Еще вчера было все равно, грубое рубище на нем или мягкая, узорчатая ткань.

Чувствовать было хорошо. Как странно, подумал Лань Сичэнь, разглаживая в пальцах белую ленту, что якорем, не давшим ему разбиться в его же безмерной тоске, станет тяготившая его с юности «печать». Вернулся бы он, если бы не старые узы, не чужая зовущая «ян»?

Благое обращается пеплом, обременяющее оборачивается благом.

Лань Сичэнь улыбался, сходя с крыльца на усыпанную белой галькой дорожку. Хотелось идти быстрее — впервые за долгое время приходилось прилагать усилия, чтобы блюсти положенные неторопливость и размеренность. Солнечный свет падал сквозь бамбуковые заросли и высокие клены, отделявшие его личные владения от остальной части Облачных Глубин, и Лань Сичэнь словно купался в его тепле и свежем ветре.

Слабость еще не оставила его полностью, он чувствовал, как много потеряло его тело, пусть широкие одежды и скрывали излишнюю худобу и мягкость. И, как отражение, — истощенная бедой душа. Тоска не проходит в одночасье, а вину не развеют поцелуи, но самое страшное — отчаяние — отступило так же внезапно и скоро, как когда-то обрушилось на него.

Хорошо было проснуться и увидеть, что мир все тот же.

Ученики, спешившие в библиотеку, — в руках у каждого были целые стопки рукописей — поклонились, и Лань Сичэнь вдруг обрадовался, что помнит каждого. Их имена и имена их родителей, даже то, как они слушали его на уроках — еще до всего случившегося.

Захотелось вернуться в большой, светлый зал, заставленный низкими столами, с открытыми окнами — соблазном и печалью учеников в солнечный день вроде сегодняшнего.

Лань Сичэнь так давно ничего не хотел.

Дорожка к дому, отведенному главе Юньмэн Цзян и его свите, вела через широкую поляну и небольшую рощу, создававшую видимость уединения и оттого удобную и для хозяев, и для гостей. Лань Сичэнь замедлил шаг, не торопясь выходить из тени деревьев, — сердце требовалось успокоить и задышать ровнее. К щекам прилила кровь, и он выше поднял подбородок, словно жесткая осанка могла побороть смущение.

Белый дом с широкой деревянной верандой из темного, полированного дуба казался безлюдным, но Лань Сичэнь обманулся тишиной. Стоило шагнуть ближе, как до него донеслись голоса, громкие и недовольные.

Правила Облачных Глубин нарушал сам Лань Цижэнь — и Лань Сичэнь застыл на месте, удивленно прислушиваясь.

— …в этот раз! При всем уважении!

Ответ был неразборчиво тих, слышно было только дважды повторенное «причина», причем во второй раз — громче и злее.

— Вы вторглись в покои главы, вы… Вас видели в одеждах ордена Гусу Лань! Я не поверил, когда мне доложили, что глава Цзян расхаживает по внутренней — закрытой! — территории, одетый, как Ханьгуан-цзюнь!

— Лань Чжань! — Вэй Усянь позвал, будто успокаивая и признавая вину, но дальше заговорил Цзян Ваньинь, уже громче, чеканя каждое слово.

— Я снова прошу прощения у вас и у достопочтенннейшего Ханьгуан-цзюня! — Даже от раздраженного голоса, неприятного для любого другого уха, горячо плеснуло в груди, и Лань Сичэнь глубоко вздохнул. Пора было вмешаться. — Но если уважаемый наставник желает знать причины, ему лучше обратиться к самому главе Лань!

— Лань Чжань! Я объясню, но только…

Лань Сичэнь уже поднялся на ступеньки крыльца, когда снова прогремел голос дяди:

— Объясни мне, Вэй Усянь! Ты снова попрал доверие ордена! Ты знаешь, какие теперь пойдут слухи?! Хуже того, вы осмелились нарушить покой моего племянника! Вы!..

Дверь поддалась легко — она и так была приоткрыта — и Лань Сичэнь решительно шагнул вперед.

— Дядя, — сказал он, улыбаясь и не давая тому договорить. — У главы Цзян и молодого господина Вэя действительно были уважительные причины. И их сердца были полны благих намерений.

Взгляды скрестились на нем, и в комнате стало тихо. Цзян Ваньинь — он был уже в привычном темно-лиловом одеянии, влажные после недавнего купания волосы оставляли на шелке темные следы, — шагнул навстречу, на глазах меняясь. Хмурая складка между бровями разгладилась, брови приподнялись чуть выше, глаза потемнели, а губы словно стали мягче, когда он перестал их зло сжимать.

Лань Сичэнь с трудом отвел от него глаза.

— О-о, Цзэу-цзюнь! — сказал Вэй Усянь, и в интонации его было столько всего, что можно было смутиться. — Я же говорил!

Непонятно, к кому это относилось — то ли к Цзян Ваньиню, который сцепил руки в приветствии и поклонился резко, без обычной выверенности движений, то ли к Лань Цижэню, молча схватившемуся за бороду.

Но первым ответил Ванцзи — тоже поклонился и сказал:

— Рад возвращению брата.

— Это же стоило одного твоего траурного… — Вэй Усянь не успел договорить, Цзян Ваньинь ткнул его в спину кулаком. Легко, но Ванцзи чуть прищурился.

— Стоило, — сказал он вдруг, шагая вперед. Так он был ближе и заодно закрывал Вэй Усяня от Цзян Ваньиня.

— Сичэнь! — Дядя быстро взял себя в руки, выпрямился, отпустив бороду, и тоже сделал к нему шаг. — Сичэнь!

Он до странного взволновался — будто Лань Сичэнь впервые покинул уединение. Или же нынешняя ночь изменила его, вернув если не прежнего, то близкого тому Лань Сичэня. Он чувствовал это, но не понимал, насколько заметно будет другим.

— Я прошу прощения за тревоги, которые вызвал, дядя.

Добавить что-то он не успел, застыв от удивления. Дядя, не допускавший вольностей с его, пожалуй, шести лет, положил руки ему на плечи, привлекая к себе. Короткое объятие сказало больше всех слов.

Но отстранившись, дядя пристально посмотрел Лань Сичэню в глаза.

— Значит, глава Цзян — твой связанный?

До сих пор это было тайной, которую дядя предпочитал не знать. Не потому, что почитал «печать» за позорное бремя — позором, по его мнению, было поддаться бремени. Его воспитанник должен был справиться с ним, и Лань Сичэнь никогда не давал повода в себе усомниться.

Лань Сичэнь думал, что дяде не по себе от того низменного и плотского, что стояло за «узами». От того, как можно стонать, обхватывая ногами чужие горячие бедра, сливаясь в одно, распаленное, влажное от пота и семени, тяжело дышащее…

Он оборвал воспоминание, не позволяя зайти слишком далеко, но Цзян Ваньинь почувствовал — сглотнул и чуть наклонился, словно его потянуло вперед. Высокие скулы порозовели, и это было красиво.

— Да, дядя.

Цзян Ваньинь перехватил встревоженный взгляд Лань Цижэня и вдруг низко ему поклонился, как кланяются, признавая вину или моля о доверии.

— Наставник может не сомневаться в моих намерениях. Я не сделаю ничего против воли главы Лань и ничего, что могло бы нанести урон ордену Гусу Лань.

— Я приношу такое же обещание главе Цзян, — отозвался Лань Сичэнь, и дядя вздохнул, но без недовольства или разочарования.

— Доверие этого старика не так легко заслужить, его то и дело подвергают испытаниям, — ворчливо ответил он, снова хватаясь за бороду. Кажется, теперь он был смущен. — Я должен… Сичэнь, ты присоединишься ко мне за чаем.

То ли вопрос, то ли требование, но дядя имел право на разговор. Позже.

— Конечно, дядя. После того, как выполню долг гостеприимства, — улыбнулся Лань Сичэнь, и на этих словах Цзян Ваньинь был просто обязан закатить глаза. Он сдержался, хотя что-то в его лице подозрительно дрогнуло.

Вэй Усянь так и вовсе рассмеялся, пусть и негромко. Ткнул Цзян Ваньиня в бок, как недавно тот его, и потянул Ванцзи за собой.

— Этот недостойный тоже не будет мешать гостеприимству, да, Лань Чжань? Да простит меня наставник Лань и глава Лань. И глава Цзян! Который был хорош в твоих одеждах, Лань Чжань, но все равно никакого сравнения с тобой!..

— Я жду тебя к концу лета, — в спину ему сказал Цзян Ваньинь, даже не ответив на насмешку. Он вообще был удивительно мягким, и это нравилось Лань Сичэню.

Вдруг оказалось, что ему все в нем нравится — и мягкость, и гнев, и даже закатывающиеся в раздражении глаза.

Ванцзи обернулся в дверях, и Цзян Ваньинь с неискренним недовольством поправился:

— Вас. Жду вас к концу лета.

— В это время Пристань Лотоса прекрасна, — сказал Лань Сичэнь, улыбаясь. Так и было — Цзяны выбрали место для резиденции с тем же тщанием, что и предки Лань, и цветущие лотосы были не единственной ее красотой. В конце лета беседки и павильоны над озером таяли в дневном жарком мареве, а вечером ветер раздувал шелковые занавеси и качал на волнах фонари, принося в Пристань прохладу. Лань Сичэнь давно там не был, но помнил и запах озерной воды, и сладковатый чай, который любили в Юньмэне.

— Да. Я был бы рад видеть вас в Пристани. — Цзян Ваньинь тоже улыбнулся, и Лань Сичэнь знал, что он это и скажет. — Не только в конце лета. В любое время.

Дядя — они забыли о нем! — глухо откашлялся, заставив Цзян Ваньиня замолчать. Читать нравоучения он, однако, не стал, и Лань Сичэнь был ему за это благодарен. Желание остаться наедине с Цзян Ваньинем, подойти к нему, чтобы почувствовать, так ли мягка и горяча кожа на его ключицах, как была ночью, мешало бы на них сосредоточиться.

— Тогда позже, — сказал дядя, имея в виду то ли чай, то ли нравоучения, и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В доме стало очень тихо. Наверное, когда к нему с утра явились возмущенные хозяева, Цзян Ваньинь отправил своих людей подальше, не желая лишних свидетелей.

Мысли текли связно и гладко, но как облака над озером — не затрагивая его глубин. Внутри копился жар, и Лань Сичэнь впервые, наверное, наслаждался этим ощущением.

— Я тоже буду рад видеть вас в Облачных Глубинах. Всегда.

Это было больше, чем приглашение.

— Нам стоило бы поговорить, — сказал вдруг Цзян Ваньинь, и его неуверенность щекоткой скользнула по сердцу. — Я бы… Теперь, когда ты лучше себя чувствуешь.

— Глава столь любезен. — Лань Сичэнь подошел к нему очень близко и глубоко вздохнул — он словно окунулся в запах Цзян Ваньиня, от которого жар в груди стал сильнее. — Но и ночью мой разум не был помрачен. Я бы сказал, как раз наоборот…

Цзян Ваньинь схватил его за предплечья, притягивая ближе, и сопротивляться он, конечно, не стал.

— Я принимаю твое предложение, — прошептал Лань Сичэнь прямо в его губы. — Но, боюсь, теперь мне его будет мало.

— Мы можем… расширить… границы…

Цзян Ваньинь прерывался, чтобы поцеловать его в губы — легко, просто прижимался своими, и каждый раз Лань Сичэня потряхивало.

— Не хочу… расставаться.

Если даже это еще не любовь, то все равно — это много.

Они даже раздеваться не стали, Лань Сичэнь вжался спиной в стену, широко расставив ноги, и Цзян Ваньинь совершенно непотребным жестом задрал подол белоснежных одежд, и от этого желание стало только сильнее. Все было неправильно и ощущалось острее — при свете дня, с незапертыми дверями, когда в любой момент могли вернуться люди Цзян Ваньиня или войти слуги.

Задыхаясь от возбуждения, Лань Сичэнь путался пальцами в чужой одежде, пока не почувствовал горячую кожу, а Цзян Ваньинь не застонал протяжно и довольно. Неуклюжесть движений не вызывала смущения и не мешала, кажется, так лучше всего — когда отбрасываешь все ненужные мысли и доверяешь тому, кто тоже не боится быть неловким. Блаженное чувство близости накрывало Лань Сичэня едва ли не с той же силой, что и страсть, и он едва мог стоять на ногах. Хорошо, сзади была стена — твердая, он бился о нее, когда Цзян Ваньинь подавался вперед, прижимаясь все сильнее. Его желание отзывалось в груди Лань Сичэня как темный, головокружительный водоворот, и понятно было, как ему мало — «ян» требовала полного слияния. Узы стали тесными, такими, что дышать можно было только друг другом.

Лань Сичэнь переступал ослабевшими ногами по полу, отдав право действовать Цзян Ваньиню, теперь он был как «инь», опутывая и обнимая горячее, напряженное тело.

— Надо вернуться… к тебе, — сказал Цзян Ваньинь хрипло, но не попытался отстраниться. — У нас же есть время до чая… с наставником?

Даже это неуместное напоминание не могло развеять жар возбуждения и Лань Сичэнь поцеловал влажные, приоткрытые губы.

— Я могу найти немного. Я принимаю дело главы Цзян так близко к сердцу.

Насмешливая вежливость заставила Цзян Ваньиня фыркнуть, но обьятий он по-прежнему не разжимал, а Лань Сичэнь его не торопил. У него на это не было сил.

— Тогда посвятите мне все время, глава Лань. — Просьба была несерьезной, Цзян Ваньинь лишь ответил в тон, но у Лань Сичэня сладко и требовательно заныло сердце. Вежливый оборот оказался правдой — оно откликалось на слова Цзян Ваньиня с готовностью, от которой становилось не по себе.

Совершенно новое ощущение, такое может даже напугать.

Слишком сильное.

— Как я могу тебе отказать? — спросил Лань Сичэнь, улыбаясь.

Цзян Ваньинь посмотрел на него как будто с изумлением, даже остановился на мгновение, а потом бросился целовать с яростью, от которой все стало еще лучше.

В дом Лань Сичэня они возвращались окольными дорожками, Цзян Ваньинь молча следовал за ним, держась на шаг позади. Они торопились, и Лань Сичэнь сглатывал, чувствуя, как мокро у него между ног, и как силен влекущий его запах. Короткое облегчение растаяло как дым, стоило им оправить одежду и пригладить волосы подрагивающими пальцами. Лань Сичэнь осторожно снял прядь со лба Цзян Ваньиня, больше лаская влажную кожу, чем действительно помогая. Цзян Ваньинь не мешал, только зажмурился под его пальцами, вскинув подбородок.

Потом они опять целовались, потом вышли из дома — вдалеке как раз послышались голоса, заставив их переглянуться в веселой тревоге. Лань Сичэнь едва не рассмеялся, хотя вряд ли это был достойный повод.

А потом Цзян Ваньинь положил ладонь ему на спину, призывая спешить, и горячее даже через одежду прикосновение пронзило острым и сладким предвкушением.

Но на своем пороге Лань Сичэнь все-таки замер. Солнце, поднявшееся в зенит, ослепило глаза, когда он обернулся назад — и Цзян Ваньинь, поняв его смутное, нелепое сомнение, отступил.

— Все поменялось так быстро. — Было ли это извинением, Лань Сичэнь и сам не знал. — Тебе не страшно, что мы… обрекли себя друг на друга?

— Своевременно ты озаботился, — сказал Цзян Ваньинь, но не обидно, а легкомысленно. Его спокойствие было настоящим — Лань Сичэнь чувствовал его как никогда раньше. — Зачем страшиться того, чего мы оба желаем?

Сомнения Цзян Ваньиня ушли, когда он узнал, что его желание разделяют. Он стоял, залитый солнцем, и жадный взгляд выхватывал еле заметные веснушки на высоких скулах, бесстыдные красные пятна на шее, глянцевый блеск волос.

Лань Сичэнь не стал ждать дольше — засмеялся, забыв прикрыться рукавом, и протянул руку Цзян Ваньиню. Порог они перешагнули вместе, снова целуясь.

Из дома, к вящему восторгу Вэй Усяня, они вышли только на следующий день.



Утренние расставания — к долгой дороге, подумал Лань Сичэнь, провожая взглядом прямые спины юньмэнцев. День в пути, потом ночь в Цэйси, ровно на полпути между Облачными Глубинами и Пристанью Лотоса. Или Цзян Ваньинь решит ночью плыть?.. Он и так задержался с возвращением домой.

Цзян Ваньинь, уходя, не обернулся, но никто этого и не ждал. Прощание было формальным и строгим, как и положено. Дядя был бы доволен, выйди он к ним.

Лань Сичэня все еще ждали чай и непростые разговоры.

— Глава Лань умеет держать себя в руках, — с насмешливым уважением сказал Вэй Ин, улыбаясь. Возможно, Лань Сичэнь не был так спокоен, как казалось ему самому. Он расслабил слишком крепко сжатые на Лебин пальцы и поправил почти незаметную складку на груди.

По-настоящему они прощались за дверью его дома, и от поцелуев до сих пор сладко немели губы.

— Молодой господин Вэй внимателен.

Тоже своего рода насмешка, если помнить про их с Ванцзи историю. Вэй Усянь усмехнулся — помнил и понял.

Ворота Облачных Глубин снова были закрыты, а небо над ними — блекло-голубым и чистым, как глазурь на драгоценном фарфоре. Они и так задержались, незачем было дольше стоять, вглядываясь в безоблачные выси.

Ванцзи, ожидавший чуть в стороне, испытывающе посмотрел на них обоих, и Лань Сичэнь улыбнулся — ему нравилось, что он снова улыбался без труда. Вновь обретенная цельность не излечила, но освободила его. Трещины остались, но теперь были залиты расплавленным золотом, скрепившим обломки.

— Пусть Цзэу-цзюнь простит меня, — сказал Вэй Усянь, когда они втроем возвращались в сердце Глубин — к библиотеке и примыкавшим к ней зданиям, — но я и счастлив за него и бра… главу Цзян, и взволнован. Ваша тайна путает вам руки и сердца.

— Или делает ровно обратное, — ответил Лань Сичэнь, перехватив мимолетный взгляд. Вэй Усянь отвернулся, глядя куда-то вдаль, где на фоне серо-зеленой скалы казался особенно хрупкими белый павильон с изогнутой крышей. Рядом с ним сидели ученики, прямо на траве, раскатав по ней длинный свиток.

Приятно было снова видеть жизнь и чувствовать ее.

— Глава Цзян тоже так легко… так считает?

Оговорки Вэй Усяня были неслучайны, и Ванцзи недовольно вздохнул, но ничего не сказал.

— Я надеюсь, что он тоже обрел тот покой, который чувствую я.

— Цзян Чэн и покой? — Вэй Усянь хмыкнул, но недоверие его было простительным. Лань Сичэнь помнил, как волновался за Ванцзи. Было бы несправедливо отказывать в том же Вэй Усяню.

— Другой покой, — согласился Лань Сичэнь, улыбаясь. — Тот, который нужен ему.

— И все же. Теперь вам будет сложно. Столько всего придется решать.

Скала нависала над павильоном, и ее грубая тяжесть делала его изящнее. Скоро зацветут магнолии, подумал Лань Сичэнь, будет пахнуть тягуче и сладко.

— Это хорошо. Я хочу решать.

Вэй Усянь удивленно вскинул голову, и Лань Сичэнь объяснил:

— Я предпочитаю решать то, что не связано со всем… с прошлым. Раньше было одно, и оно закончилось, вам ли это не понять, молодой господин Вэй.

Тот кивнул, задумчивость вдруг слетела с него, как вспугнутые с дерева птицы.

— Что вы за человек, Цзэу-цзюнь, вас радуют грядущие трудности, — засмеялся он и вдруг взял за руку Ванцзи.

— Грядущие трудности — они о грядущем, молодой господин Вэй. Это ли не прекрасно?

И не это ли главное.

Лань Сичэнь поправил рукав, пряча розовое, недвусмысленное пятно на запястье, и легким шагом направился на чай к дяде.
2sven2021.10.03 22:14
Перечитала взахлеб, как в первый раз. Очень мне нравится! Ярко, зримо, плотно - взрослые люди, долгие годы... И бесконечная тактичность)
darkmorgana2021.10.03 23:31
Спасибо, я очень рада )) Бесконечная тактичность иногда очень мешает личному счастью! Но даже она заканчивается - опять же, к счастью )
Elhen2021.10.07 17:15
Как здорово перечитать этот текст. Еще раз спасибо! <3
darkmorgana2021.10.08 21:45
Спасибо )))
Puhospinka2021.10.15 01:07
Боже, как я люблю этот фик 🥰🥰🥰
darkmorgana2021.10.15 14:47
Мимими!
ЦарьМорей2021.11.01 08:46
Спасибо большое за эту работу! Перечитала в n раз, такие у вас герои прекрасные, и вообще всё прекрасное 🥲
darkmorgana2021.11.01 20:46
Спасибо большое )))
Victory_Day2021.11.03 17:29
С удовольствием прочитала фик, заинтересовавшись омегаверсом, и не просто не пожалела, а приятно удивилась трактовке - воздержание и наворачивание кругов под видом воспитания, тактичности и глубочайшего уважения, - мне очень понравился такой взгляд, хочется усугубить)
Большое спасибо!
darkmorgana2021.11.03 21:17
Спасибо большое за комментарий ))
Такой вариант омегаверса, мне кажется, очень подходит Лань Сичэню, и вообще интересно было придумать для них такую сдержанную в чувствах и взаимности историю. Рада, что вам понравилось! )
Victory_Day2021.11.04 10:38
Такой вариант омегаверса, мне кажется, очень подходит Лань Сичэню

я бы даже сказала, что не только Лань Сичэню, а вообще этому сеттингу. раз есть разделение на инь и ян, то более сильная зависимость от них как раз выруливает в омегаверс, а практики усмирения духа и плоти делают сам омегаверс не тем развязно-животным, который представляется первым делом.
darkmorgana2021.11.06 01:22
Да, я именно в эту сторону думала, когда концепцию мироустройства с инь/ян представляла! Ура, так приятно, когда в тексте это видно )))
Mar_mar_mar1352021.11.15 03:40
Поздравляю с вхождением в шорт! Этот текст действительно достоин) Я обычно не читаю омегаверс, но в этом тексте кране удачно показаны все вкусные стороны омегаверса (притяжение, навешивание ярлыков общественностью), но нет всех типичных для омегаверса недостатков (маленьких трепетных омег, беременности, деторождения, гетеронормативности).
darkmorgana2021.11.16 19:53
Спасибо большое )))
В нашем фандоме почему-то меня вдруг очень кинкануло на омегаверс, что ж делать, пришлось писать ) Я очень рада, что приходят читатели и находят в нем что-то хорошее для себя, все-таки очень специфичный кинк. Спасибо еще раз )
цитировать