Ориджиналы 3-15К;количество слов: 6621
автор: плесень тараканья
бета: Дауринг

Мальчик в футляре

саммари: У Бори выпускной год, кризис личности и безответная любовь. А Семен просто завалился на консультации по литературе.
предупреждения: русреал
Солнце светило через огромные окна, и левая сторона парты казалась раскаленной, как сарозекские пески под лапами Каранара. Крещенские морозы остались позади, но в школе топили — впору высунуться по пояс из окна, чтобы вдохнуть морозного свежего воздуха и чтобы ушла испарина и остыло разгоряченное тело. Тетрадь Бориса того и гляди начнет плавиться.

Смешно жмурилась Катюша Тихомирова и прикрывала глаза ладонью, когда поворачивалась к окну, но тут же отворачивалась к доске, и согнувшаяся над партой спина распрямлялась.

Солнце напекало затылок сидящего на первой парте Буняна — его русые волосы отливали золотом подобно разбойничьему кладу, укрытому в недрах кургана. Бунян — почти как Бунин, только на армянский манер, но как не вяжется эта фамилия с светловолосым голубоглазым богатырем Семеном, этаким Ильей Муромцем футбольной команды третьей гимназии.

Распиналась у доски Наталья Сергеевна, и еще месяц назад Боря дышал бы украдкой, слушая полные вдохновения лекции, но сейчас мысли летали вольными птицами.

Бунян в классе ощущался чужеродным, его присутствие было как нарыв — сковырнуть бы. Бунян тут чужой, не вписывается, мешает, ему бы в спортзал или за гаражи, к своим дружкам, чей гогот слышен под окнами кабинета. Буняну бы в гости к Леночке Синициной или же в кино с Новиковой из параллели. А он торчит здесь подобно кумачовой тряпке перед быком, и солнце ласкает его золотистые волосы, и каждый раз, стоит Буняну обернуться, глубоко в душе Бори умирает один Ромео.

— Я не думаю, что любовь стоит того, чтобы из-за нее рушились жизни других людей, — сказал Борис, едва Наталья Сергеевна обвела притихших одиннадцатиклассников испытующим взглядом. На уроке речь шла о любви, в голове Бориса речь шла о любви, сердце болело от того, что называют любовью в восемнадцать лет. — Это чувство — всего лишь химическая реакция, которую выдает мозг в ответ на внешние раздражители.

Боря поймал вопросительный взгляд Катюши и сбился с мысли, но упрямо продолжил:

— Что дала любовь Анне Карениной, кроме горя?

Катюша нахмурилась. Как и все умные девушки, она считала себя феминисткой, и оттого часто обижалась на Борю. Впрочем нет, не от этого. Катюша была влюблена в Борю с тринадцати лет, если не со садичной скамьи, а он, совсем немного, подозревал, что он гей.

— Продолжай, Боря, — подбодрила Наталья Сергеевна, но Борин запал прошел, и ни одного аргумента не пришло в голову. Нет в школьной программе по литературе ни одного произведения о том, что нельзя быть геем, если живешь в России в начале двадцать первого века. Только злосчастная Анна Каренина о недопустимости супружеских измен в ее махровых, давно быльем поросших семидесятых позапрошлого века. Но что Боре до проблем Анны Аркадьевны, когда собственные, больные, иссушающие проблемы тревожат душу?

— Чехов бы с тобой не согласился, — протянул с первой парты Бунян, обернулся на мгновение, но тут же отвел глаза — наверняка ловит взгляды Натальи Сергеевны, такой красивой сейчас в ее черно-желтом платье.

Еще три года назад Семен объявил классу, что встречается с подругами старшей сестры — настоящим мужчиной стал. Враки! Зачем им, выпускницам филологического, нужен школьник, который только то и умеет, что забивать мячи? Но Наталья Сергеевна — как раз подруга старшей Бунян, и кто знает, не на нее ли охотится Семен, если ни с того ни с сего за год до сдачи ЕГЭ заявился на консультации по литературе.

— Страх любви, — продолжил Бунян, — есть признак “футлярности”, слабости человеческой воли и гибели личности.

— Боря, возразишь? — Глаза Натальи Сергеевны засияли от удовольствия. Интересно, как скоро Бунян сделается ее любимчиком, каким раньше был Боря?

— Да что тут возражать, Толстой все до меня сделал. — Голос прозвучал раздраженно, и Боря раскраснелся: скоро все поймут, что он злится, а может и то, почему. — Стоит ли любовь того, чтобы рушить свою жизнь, жизнь детей, мужа, любовника? Как ни крути, а Каренина и Вронский все вокруг себя разрушили, и сами же были наказаны.

Раздались протестующие возгласы девочек, и Катя послала хлесткий, как удар кнутом, взгляд. Наперебой с очкастой Ирой из параллели они загалдели о примерах любви искупающей, приводя в пример то Тамару, то Машу Миронову, но Боря не слушал. Боря во все глаза глядел на Буняна. Боря знал Семена одиннадцатый год: Бунян тупой, как угол в сто пятьдесят градусов, — как же вышло, что теперь они ведут спор о литературе на равных?

— Футлярность, — перебил Семен девочек, — есть признак трусости. А трусость — один из самых страшных грехов.

— Долг превыше чувств, — парировал Боря. — Долг перед мужем, перед сыном, перед обществом, в конце концов.

Вот сам сказал, а совесть загрызла: сам-то ты, Борис Журавлев, следуешь долгу? Давно бы предложил Катюше встречаться, как ждут она и ваши родители. Но только какими же глазами будешь смотреть на ваших с Катей детей, если не перестанешь пожирать взглядом крепкие мужские фигуры? Вот и выходит, что прав Бунян, ты — самый настоящий человек в футляре, но разве сидеть в футляре не твой долг?

***


В Семене бесило все: от горделивой посадки головы до незнавших покоя рук; и громкий голос с хрипотцой, от которого мурашки разбегались по коже, и привычка хватать за локти, класть ладонь на плечо, ловить взгляды — все в нем раздражало до глубины души.

Провожая глазами высокую фигуру Семена, Боря слушал Катюшины впечатления от Анны Карениной и от Толстого, пока разговор незаметно не перетек на литературное творчество самой Кати и дальнейшие перспективы.

Перспективы, как ни крути, блеском не отличались.

— Сто просмотров в сутки, — жаловалась Катюша, прижимая руки с тетрадью к груди. — А вчера только десять! У меня ничего не получается… Просто руки опускаются.

Она жаловалась нечасто, и Боря выслушивал внимательно, поддерживал и угощал кофе или вел в парк, но каждый раз — каждый чертов раз! — чувствовал подлую зависть. Темной пеленой она застилала глаза, увлекала в крепкие сети, и Боря дышал как рыба, выброшенная умирать на зыбкий ненадежный песок.

У него перспектив не было. Как и Катя, Борис сочинял рассказы с садика. Они садились на лавочке в раздевалке друг напротив друга и придумывали один за другим сказочные миры, пиратов и космических разбойников, бравых охотников на чебурашек или крокодилов в овечьей шкуре. Годами позже они выполняли одни и те же литературные упражнения, посылали свои рассказы на одни и те же конкурсы и публиковались на одном и том же сайте. Разница была не в том, что они делали, разница была в том, как.

— Давай в соавторстве попробуем? — Катюша дернула Бориса за рукав пальто, обращая на себя внимание. — Мне не хватает твоей обстоятельности, я не могу так, чтобы до малейших деталей…

Борису не хватало наполнения. Слова, трепещущие как пламя свечи, и Живое, пульсирующее в потаенных уголках сердца, и чувства, которыми Борис переполнен был до самых краев, того и гляди расплещутся разноцветными брызгами — не выливались на бумагу. Слова не шли, слова жались на языке и замирали на кончиках пальцев, опускаясь на бумагу безжизненными оттисками того, чему Борис не мог придумать названия.

— Если ты не согласишься, я попрошу Семена. — Катюша смешно нахмурила густые брови, только складочка над носом оказалась всамделишная.

— Проси.

Борис решительно вырвал рукав пальто из ее пальцев и зашагал к дому. Поэтически-писательский кружок существовал в школе третий год — с того момента, как на работу устроилась Наталья Сергеевна. Бунян посещал их встречи неполных шесть месяцев. И он уже — он уже! — был лучше Бориса.

— Борька, — Катюшка догнала, подхватила под локоть, заглянула в лицо, и от самой доброй, самой искренней улыбкой бабочки в животе виновато затрепетали крыльями, — ну прости, я сдуру сказала. Я вовсе не имела в виду!.. Ты — это ты, и я очарована тем, что ты пишешь. Я думаю, если мы объединимся, мы всех порвем.

Он обещал подумать.

На самом деле, это не имело значения.

***


Он бы наверняка не стал писать вместе с Катей. Возможно, текст бы завис, едва начавшись. То живое, невысказанное, горящее и трепещущее, что таилось внутри, Борис не смог бы выразить даже самому близкому человеку.

Но ничего не случилось.

Катюша не стала ждать.

В потемках, прячась на балконе от давящей пустоты комнаты, что свирепо глядела со стен плакатами формул, Боря рассматривал окна тихомировской квартиры. В детской горел свет, но кто там: Катюша или одна из ее младших сестер? В кухонную форточку курил дядя Матвей, и за его спиной виднелась мощная, как артиллерийское орудие, тетя Маша, за чьи пирожки с яблоками Борис продал бы душу самому дьяволу. Если бы дьяволу нужны были души гомосексуальных подростков.

Тогда он и заметил Катю. Она выходила из подъезда, одетая в новую куртку и новую шапочку, которую никогда не надевала, чтобы сходить в магазин. И пусть Катюша нырнула в стекляные двери “Пятерочки”, Борис не сомневался: у нее свидание. Из магазина она вышла уже под руку с Семеном Буняном.

Они не поцеловались у входа и не останавливались на каждом шагу, чтобы переплестись пальцами, они не несли букеты цветов — ничто не кричало о том, что это любовное свидание, а не просто встреча двух добрых друзей. Но это было свидание.

Потому что друзьями они не были.

Бунян и его приятели уже давно не караулили за углом неудачников вроде Бори и уж тем более никогда не били девчонок. В последние годы они доказывали элитность своей футбольной команды и особенное благородство игроков. В выглаженных рубашках под школьной формой они активно работали на уроках за счет самых умных членов команды, на матчах сидящих на скамейке запасных. Они то провожали девчонок до дома, то приносили им обеды и держали место в столовой. Футболисты из богатых семей помогали тем, у кого не хватало денег на экипировку или концерты модных групп — но даже в этом Боря видел показуху: футболисты усиленно давали понять, какие они толерантные школьники в лучших традициях американских сериалов, но все их показное благородство не отменяло того, что еще какие-то три года назад они высмеивали Бориса за его рассказы и прилюдно рвали тетради.

В конце концов это было просто смешно: благородные футболисты в захудалом городке средней части России…

***


Вечер и ночь прошли как в аду. Боря несколько раз набирал Катин номер, но ответом были длинные гудки, то бросался к окну, чтобы увидеть, когда она подойдет к подъезду, то наоборот падал на кровать и пялился в потолок.

Парень, в которого Борька немного — самую малость — влюблен, крутит роман с девочкой, которая прежде была влюблена в Борю? Не век же ей ждать, пока ее бесталанный принц отрефлексирует свои сомнения и пригласит на свидание…

Интересно, если бы Катя начала встречаться с кем-то другим, Боре было бы легче? Ее влюбленность была одной из тех колонн, что удерживают вес древнегреческого храма и не дают крыше свалиться на головы беспечных греков, возносящих хвалы безумным богам. Как же теперь отрастишь что-то новое на месте мраморной пустоты?

Было около двух ночи, когда во дворе появилась Катя. Она шла упругими шагами и размахивала правой рукой, а левой прижимала к груди не то мишку, не то бегемота; снежок налип на воротник ее куртки, и кончики черного каре наверняка были белы от инея.

Румяная Катюша в сторис инстаграма насмешливо улыбалась, и ее крупные зубы блестели, как клыки волка, готового разорвать на части добычу. Катя сияла, и Боря почти физически ощущал переполнявший ее восторг, казалось, еще чуть-чуть — она лопнет, и разольются по округе ключом бьющие волны радости.

В понедельник, едва придя в школу, Катя подошла к футболистам, и Боря внутренне сжался от страха и стыда за подругу: вот-вот ее опустят с небес на землю, чтобы не зарывалась, не забывала, кто она — ботаничка с первой парты, а кто они — местные боги. Ничего не случилось.

Семен обнял Катю, и она по-дружески поздоровалась с его приятелями, что-то вытащила из рюкзака, который Бунян закинул на подоконник, спихнув на пол сумку со своей формой, и продолжился давно начатый разговор, в котором Кате нашлось место. На Борю никто не обратил внимания.

***


Дни покатились безрадостные, как паровоз с заунывным гудком, застучали колесами по тоскливой Борькиной душе. Чух-чух-чух, день за днем, ночь за ночью, стремглав и не оставляя ничего за собой, мчали вдаль, к весне, не сулившей ничего хорошего.

Одна только радость — хотя, с какой стороны посмотреть — в друзья добавилась девчонка с непонятной цветастой мультяшкой на аватарке и именем, взятом в честь незнакомого Боре героя. Возможно, из корейских дорам — в них он разбирался примерно так же, как в фармакологии: мог запросто перепутать секс-символа с противовирусным препаратом.

По вечерам, несколько раз в неделю, она то одолевала Бориса потоками мемов и трепом про кино и литературу, то рекомендовала книги — в основном фантастику и фэнтези, к которым Боря относился скептически, хотя сам писал в этих жанрах, то спрашивала мнение о том или ином романе. Это был странный диалог, больше похожий на монолог, пусть и разбавляемый редкими ответами Бори, которого одинаково раздражали мемы и дурацкие стикеры и радовало, что у него вообще есть собеседница, которой не нужны встречи или видеозвонки и которая появляется в сети только по вечерам и разделяет его интерес к чтению.

Несколько раз Боря порывался рассказать Кате о своей новой знакомой, но каждый раз останавливался, едва подведя разговор к теме. Катя внимала его словам, Катя ловила каждую интонацию, угадывала по малейшему жесту изменения настроения, как будто была частью его души, вышедшей из тела и начавшей свою собственную жизнь. Но вместе с тем Катя стала чужой.

За последний месяц между ними переменилось все и ничего. Они по-прежнему разговаривали о литературе и своем творчестве, когда шли в школу, и строчили друг другу отзывы на рассказы и подробные разборы на сочинения; Боря, как и всю свою жизнь, начиная с семи лет, уминал пирожки на Катиной кухне и приносил Тихомировым торты своей мамы. Но на переменах Катя общалась с Буняном, Золотовым, его верным подпевалой, и Синициной, своей новой подружкой. Боря оказался за бортом.

Катя нет-нет да пыталась втянуть его в общий разговор, потому что по жалости своей сочувствовала непутевому другу, но не понимала, что вся эта компания отвратительна Боре и от одного взгляда на золотоволосого Буняна перед глазами пляшут черти. Встречаются ли Катя с Семеном или нет, гадали всей школой, потому что как иначе объяснишь интерес крутого парня к полненькой серой мышке, как не влюбленностью? Но возможно, что эта необычная дружба была не больше чем очередной акцией футбольной команды.

jongsuk: Грустишь, сладкий?

Сообщение от новой подруги впервые пришло не вечером, а днем. К тому же прежде она не писала по понедельникам — занималась каким-то спортом, но Боря не уточнял каким.

Он оглянулся, но никого похожего на хикковатую девчонку в коридоре не было. Только две шестиклассницы выходили в коридор из своего класса, да стайка громкоголосых первоклашек пробежала по переходу в свое крыло. Бунян, Золотов, Синицина, Катюша и еще несколько их одноклассников сгрудились возле окна в лестничном пролете и ржали над тупыми мемами, и от их хохота сотрясались безмолвные коридоры.

Борис: Готовлюсь к уроку

Он убрал телефон в карман и вытащил из рюкзака учебник литературы, но слова на белоснежных страницах не складывались в предложения, они гарцевали, и каждое норовило подпрыгнуть повыше, задеть побольнее, броситься в глаза копьем графа Монтгомери.

jongsuk: Врать нехорошо

Боря не мог не читать сообщений. Не смотреть на заливающуюся хохотом компанию. Не жалеть, что потерял Катюшу, с которой прежде проводил долгие унылые перемены и окна в составленном с небрежностью расписании. Неожиданная мысль пронзила стрелой, но Боря отмел ее: не стал бы Бунян так долго и методично выдерживать шутку — раскололся бы в первую неделю и поднял Борю насмех. Ни Катя Тихомирова, ни Лена Синицына не могли быть той загадочной девицей с корейским именем, потому что первой не удалось бы обмануть Борю, а второй не было до него ни малейшего дела. Может ему показалось, и эта девчонка вовсе не из его школы? Мало ли в сети одиноких девушек, способных атаковать незнакомых парней с настойчивостью спам-бота?

***


Просыпался снегами февраль, и к середине месяца облаченные в толстые снежные шапки деревья на школьном дворе украсились гирляндами и пластиковыми сердечками. На школьных занавесках тут и там возникали горящие алые сердца из бархата, хлопка и шелка, украшенные тесьмой и лентами, с вышивкой или покрытые бисером — в один день они захватили школу, как эпидемия.

Красно-розовые открытки летали по школе, как в давно ушедшие годы сновали в гимназиях запрещенные труды Маркса. Тайком, краснея и одновременно с надеждой стреляя глазами, вестницы любви несли свои надушенные сердца, и одно из них оказалось на парте Бориса.

Он успел прикрыть открытку учебником прежде, чем кто-то ее увидел, потому что подставлять Катю не хотелось. Катя — кто же еще? — вырезала для него сердечко из газетных страниц, с газетной же оборкой, с хорошо виднеющимися сквозь краску буквицами дореволюционного образца… Но Катя теперь с футболистами, и кто знает, не засмеют ли ее за любовное послание неудачнику Журавлеву, кислому и скучному подобно щам в школьной столовой.

Приближение Буняна Боря не заметил — почувствовал. Словно воздух в классе вмиг стал густым и плотным, как перед грозой, и щеки обожгло первой молнией. Бунян остановился у Бори за спиной, хлопнул по плечу, как бы здороваясь, и не прошел мимо.

— Мы завтра вечеринку устраиваем. Придешь?

Борис обернулся, недоуменно обвел взглядом Семена, но напрасно ожидал смешков. Медно-золотистые ресницы Буняна, на несколько тонов темнее его волос, растерянно колыхнулись над озерной гладью глаз.

— Это не частная вечеринка. — На щеках Буняна проступили пятна румянца. — Это в школе, для библиотеки. Мы подумали, что книги надо собрать да старые учебники — для начальных классов книг мало, а им типа уголок чтения в каждом кабинете нужно сделать, ну и вот… У тебя же наверняка много ненужных книг с детства осталось, приноси, мелким пригодится. Да и вообще, ну, благотворительность, типа, чистим карму, все дела.

Очередная акция футболистов уже не удивляла — пусть рисуются, если хотят, но прежде Борю никто не приглашал к участию. Да еще кто, сам Семка Бунян!

— Если нужно помочь донести все это до школы, ты обращайся, я тебя встречу.

Чтобы добраться до дома Бориса, Семен сделает порядочный крюк, но, может, он все равно встречает Катюшу?

— А вечеринка сразу после консультации, чисто литературная, так сказать.

Боря почувствовал, как брови поползли вверх, и поспешил отвернуться: не хватало еще смотреть на Буняна как на небожителя, сошедшего на землю. Литературная вечеринка — это как маскарад, что ли? Или скорее как дискуссия о русской классике? Борька поучаствовал бы в обеих, но футболисты… Что они вообще читали, кроме спортивных пособий и комиксов про Джокера?

Бунян не уходил, он неловко переминался с ноги на ногу, перекатывался с носка на пятку, пялился на Борю в упор и только раз отвел глаза в сторону, но сразу за этим, все же собравшись с духом, громко и с чувством сказал:

— Я хочу извиниться перед тобой: в восьмом классе я был мудаком и вел себя эээ… как мудак. Я тебя вроде как обижал, и мне стыдно. Ты же меня простишь?

Класс был наполовину полон, и Боре хотелось провалиться сквозь землю. В конце концов, он промычал, что давно простил.

***


Загадочная нимфа с просторов азиатских дорам объявилась в тот же вечер, едва Боря пришел из школы и разделался с первым домашним заданием. Пятница не была днем их переписок.

Борис: Разве ты не на тренировке?

На всякий случай он прокрутил в голове расписание школьного танцевального клуба — в пятницу у них было занятие.

jongsuk: Не сегодня, завтра ответственный день

Борис: У меня тоже

jongsuk: Завтра я признаюсь парню, который мне давно нравится. А что у тебя завтра, милый?

Борис: Вечеринка крутых парней, куда меня зачем-то пригласили

jongsuk: Так ты волнуешься из-за вечеринки? Тебе будет весело!

Борис: Только не в этот раз. Ты представляешь себе литературную вечеринку спортсменов? Я надеюсь, мы не будем пускать самолетики из книжных страниц и не сожжем том Мертвых душ. Просто это очень в их духе…

jongsuk: ...Они настолько ужасные?

Борис несколько раз набирал и стирал ответ. Ужасные? Более чем! Тупые мажоры, ходячие стереотипы о крутых парнях, и хуже всех Бунян — тупой, но с проблесками ума, хитрый змей, который увел у Бориса Катю и блистал на литературных занятиях, когда… да как он вообще мог разбираться в литературе? Золотоволосый богатырь, от одного взгляда на которого поджилки трясутся и дурацкие бабочки расправляют крылья. Боря на стены лез, оттого что ненавидел его и хотел, и ненавидел еще сильнее именно из-за того, что хочет.

jongsuk: Наверняка ты к ним несправедлив, присмотрись получше. Может, они неплохие ребята

...Каждую ночь что-то такое, бунянистое, гладило Борины плечи во снах и осыпало невесомыми поцелуями спину и живот, и чем невиннее и романтичнее были сны, тем сильнее злился Боря. Честное слово, лучше бы ему снилось, как он растягивает Буняна на школьных матах.

Присмотреться к футболистам советовала и Катя. Сама-то она вписалась в их компанию как своя, и не скажешь, что всего лишь полтора месяца назад о ней вспоминали только тогда, когда требовалось списать домашку. Она стала ярче, громче смеялась, выпрямила спину… Ее последний рассказ был сильным, даже вызывающим, на Борин вкус. Несложно догадаться, кто скрывался под ником ее соавтора.

jongsuk: Мне раньше казалось, что парень, который мне нравится, просто дебил. Прошло несколько лет, и он открылся с другой стороны. Он классный. Он много читает, и я доверяю его вкусу, хотя мы любим немного разную литературу. Мне нравится, как он все понимает, как умеет анализировать, он очень умный, и у него наверняка большое будущее. У него потрясающие глаза, то ли как топленый шоколад, то ли как лес в темноте, очень живые и выразительные. Он очень круто читает стихи, аж до мурашек по коже и… ээ… бабочек внизу живота. Он любит яблочные пирожки и мясные котлеты и не любит фаст-фуд. Сосет ручку, когда задумывается, и у него на голове гнездо, потому что он постоянно ерошит волосы, когда волнуется, а волнуется он почти всегда. Он стеснительный и неуверенный в себе, но на самом деле очень классный. Он боится отношений, поэтому я волнуюсь, что завтра все пойдет псу под хвост. На самом деле, я многое про него знаю, может, даже больше, чем он сам знает о себе. Мне он действительно очень нравится. Стоит просто присмотреться, чтобы увидеть все это.

Борис: Вау

jongsuk: Люди всегда сложнее и интереснее, чем кажется. Мы как кубики — каждый видит только две-три грани, но на самом деле их шесть

Что-то шевельнулось в душе.

Борис: Вау

jongsuk: Скажешь, слишком пафосно?

Борис: Нет. Я не знаю, если честно. Ну, мне тоже кое-кто нравится. Ничего серьезного, просто, ну… немного

jongsuk: А теперь посмотри со стороны, что это за человек, что любит, как ведет себя с разными людьми

Борис: Зачем? Послушай, я не знаю, где ты живешь, а я — в крохотном городке, я закончу школу через полгода, уеду поступать, как и другие, и мы вероятнее всего вообще больше не встретимся. Зачем мне присматриваться, изучать человека сейчас, если все быстро кончится?

jongsuk: У вас есть сейчас. И потом, всегда можно поступить в один универ или хотя бы в одном городе. И вообще: с окончанием школы у тебя отвалится доступ к интернету? Мне кажется, ты разводишь драму на пустом месте

Борис: У меня все равно нет шансов

jongsuk: Ты мог бы просто спросить

Боря представил, как подкатывает к Буняну с предложением встречаться, и хлопнул себя по лбу — его побьют. В лучшем случае.

Борис: О таком не спрашивают

Ответ долго не приходил — возможно, девчонке надоели чужие страдания. А Боря наконец понял, что его смутило: сравнение людей с игральными костями он видел совсем недавно. В Катином последнем рассказе.

jongsuk: Не волнуйся из-за завтрашней вечеринки. Хочешь, я буду с тобой?

Борис: У тебя свидание

jongsuk: Ты всегда можешь мне написать, если станет скучно или вечеринка не удастся. Я серьезно: пиши, поболтаем о чем-нибудь

***


В дверь позвонили ровно в 9:00. Борька еще прыгал по комнате, влезая в штаны и разыскивая носки под кроватью, сумка с учебниками висела на спинке стула, кипа из детских книг высилась на столе. Рядом стройной стопочкой стояла еще одна, чуть поменьше — дотащить бы до школы все, так ведь рук не хватит, а не то бы, гляди, целую полку в шкафу освободил. Книги похуже, зачитанные до дыр, давно переехали кто на антресоль, кто на дачу, но эти, поновее, целее, которыми дорожил Боря в детстве, ждали своего часа и вот дождались — поедут развлекать первоклассников. Подумать только, этот Бунян...

— Боренька, это за тобой.

Мама толкнула дверь в Борину комнату, когда он натягивал футболку и едва не застрял в вороте, поспешив засунуть обе руки в проймы рукавов.

В коридоре топтался Бунян. С букетом цветов в руках и со спортивной сумкой через плечо, смотрел на Борьку во все глаза, как будто диковинку увидел. Может, в крутом мире футбола парни не путались в одежде, как двухлетние дети?

— Привет.

— Это мне? — Боря указал на букет, и тут же почувствовал себя последним идиотом, потому что мама озадаченно крякнула, а Семен замотал головой, и непослушная золотая прядь волос заметалась по его лицу.

— Это в школу, учителям… А ты хочешь?

“Я же не пидор”, — хотел брякнуть Боря в ответ, но побоялся, что голос безнадежно предаст и сорвется в фальцет на последнем слове. Именно что пидор. Взаимодействуя с Буняном один на один, вне школы, он вдруг начал понимать, что может вовсе не чуточку влюблен. Может это очень большая чуточка — размером с Вавилонскую башню.

— У меня книг много, — брякнул он. — Можно часть к тебе в сумку положить?

— Конечно, я же для этого ее взял.

Семен снял с плеча сумку, с ощутимым стуком упавшую на пол, и расстегнул молнию — внутри было места как раз на одну Борину стопку, вторую все равно придется сложить в пакет и нести в руках.

Бунян укладывал книги бережно, комментировал своим хрипловатым голосом, делился впечатлением от детских детективов, которые тоже читал, и от веселой сказочки про пиратов и средневековые сокровища. Он говорил громко, красочно, били ключом дикие метафоры, какими пестрели его сочинения, но Борис слышал каждое слово и не мог сложить их в предложения. Бунян был слишком близко: сидел на корточках у его ног, локтем касался колена, поднимал смеющееся лицо с сияющими голубыми глазами, и пятна румянца розами цвели на щеках. От него пахло не то духами, не то шампунем, потом, чистой одеждой, и впервые Боря понял тех безумцев, которые воруют вещи своих возлюбленных, чтобы нюхать их тайком — сам он заглядывался на шарф Семена с точно таким же интересом.

— Эй, ты еще тут? Земля вызывает Журавлева. — Семен уже окончил укладывать книги, но все так же сидел на корточках и смотрел на Борю снизу вверх. Электрическая лампочка отражалась в его глазах задорными искрами. — Ты чего заснул?

— Просто.

Впереди еще четыре с половиной месяца до того дня, когда он увидит Буняна в последний раз.

Они вышли из квартиры и спустились по лестнице в напряженном молчании. Видно было, как не терпится Семену заговорить, похвастаться прошедшей игрой или спросить что-то по литературе, но он оборачивался к Боре и почему-то молчал. Чтобы разрушить напрягающую неловкость, Боря спросил первое, что пришло в голову:

— Почему ты вдруг заинтересовался литературой?

Кто же виноват, что первое попавшееся было для Бори актуальнее всего.

— Просто, — ответил Семен и пожал плечами.

— Ни черта не просто — вздохнул он же спустя несколько биений сердца. — Я всегда любил читать, но не классику, а боевики и фантастику, и уже потом всякое фэнтези, просто ээ… это не круто.

Бунян посмотрел на Бориса, ища поддержки или осуждения, но ничего не нашел и продолжил:

— Меня бы зачморили за чтение. То есть меня и так чморили, когда я в перерывах между тренировками читал. Потом я перестал свои книжки в школу носить. Школьная программа меня никогда не интересовала… поэтому все думали, что я читать не люблю, если вовсе умею, — он хмыкнул.

— А потом что изменилось?

Они встретились взглядами. Огромные голубые глаза Семена показались немного… грустными? Как два озера с помутившейся водой.

— Да просто цель новая появилась, интерес. Да и потом, у вас тут литературный кружок, сами рассказы пишите, а я тоже немного… ну так, — он зарделся и отвернулся.

— Сам же говорил, что это не круто. — Боря не добавил вслух, что теперь в их школе Семен решает, какие привычки крутые, а какие нет.

— Так и мне теперь не семь и не восемь лет, могу сам выбирать, чего больше хочу: книги читать или тягать штангу. Возраст, Борька, дает то преимущество, что можно уже не бояться старших — ты сам теперь старший и сам решаешь, в каком шкафу сидеть, а из какого выйти.

Двусмысленный разговор про шкафы Боря не поддержал бы, даже если бы сквозь наглухо законопаченные створки его шкафа не проникал запах тела Буняна. А он проникал, просачивался если не через створки, так в замочную скважину, впитывался в само дерево и проникал внутрь. Вот и живи теперь, Борис Журавлев, в своем деревянном футляре, наполненном запахом человека, на которого боишься даже смотреть, чтобы себя не выдать.

Борис не замечал, куда наступает, занятый своими мыслями, и, когда начал проваливаться под землю, не сразу понял, что происходит. Он даже не провалился по-настоящему, просто под одной ногой не оказалось твердой земли, а вслед за нею и весь остальной Борис начал заваливаться и бесполезно хватать руками воздух. На помощь он позвать не успел.

Семен сам заметил, что дело неладно, схватил Борьку за руку, дернул на себя так резко, что Борька теперь уже не в колодец и не в сугроб свалился, а прямо на грудь Буняну, вжался носом в шарф и на мгновение замер, переживая случившееся.

Сумка с книгами лежала в шаге от них, и роскошный букет резко выделялся глянцевой краснотой на белоснежном сверкающем снегу. Семен обхватил Бориса, обнимая, прижался подбородком к уху, обтянутому вязаной шапкой, и замер. Чего это с ним? Боря несколько раз вдохнул его запах — надеялся надышаться впредь — и завозился, отстраняясь и отходя на шаг в сторону.

— А мы разве не должны были за Катюшкой зайти?

Молодец, Журавлев, нашел время спросить — на полпути к школе, когда Катин дом остался далеко позади.

— Она уже на месте, — отозвался Бунян, — украшает классы. У тебя пакет разорвался.

— Что?

Борис неловко наклонился к пакету с книгами, свалившемуся в сугроб еще в начале падения, едва не споткнулся о него и зацепил молнией начавшую расходиться дырку, так что через мгновение весь целлофановый бок оказался вырван застежкой ботинка. Боря едва не закрыл лицо руками — вот же недотепа.

Книги собирал Семен. Опустился коленями на дорожку, брал каждую книжку в руки и очищал пальцами от снега, пока не сложил все аккуратной стопочкой и не завернул в запасной пакет, поднял наконец-то глаза на Бориса, и тому стало нехорошо. Впервые за время знакомства с Буняном он подумал, что тот, в общем-то, не так уж и плох. Даже больше — хорош. И вовсе не недостоин внимания Бориса. Скорее наоборот, это он, мелочный, завистливый Борис Журавлев, не стоит и мизинца на ноге Семена.

***


Когда девочки успели украсить кабинет и как вся подготовка к вечеринке прошла мимо Бориного внимания? Ведь не за один же день футболисты успели воплотить идею в жизнь, так что теперь и не поймешь, школьники готовили вечеринку или оргкомитет самых опытных учителей?

Стройными рядами прошли мимо Бори красивые первоклашки во главе с сияющими учительницами, уносившими в свой класс по стопке книг и мягкие игрушки, собранные отзывчивыми старшеклассниками. Катюша помогала Наталье Сергеевне проводить викторины и подобно фокуснице вытаскивала из шляпы шоколадные конфеты и печенье. Благоухающая цветочными духами Леночка Синицына и Золотов делали фотографии малышей на одолженный у кого-то полароид, и счастливый смех детворы, которым устроили настоящую фотосессию, оглушал Борю.

Сам он не мог найти себе занятия и то наполнял Катину шляпу новыми конфетами, то убирал с дороги стулья и поправлял реквизит у фотографов, переключал музыку, встречал новые классы, приходящие на смену тем, что еще толпились в кабинете литературы. Всем этим было кому заняться — футболисты и сдающие литературу одиннадцатиклассники топтались по кабинету из стороны в сторону, переглядываясь и удивляясь такому соседству.

Бунян ловко управлял этой толпой и следил, что и где надо поправить, насыпать, передвинуть, с кем сфотографироваться, кого похвалить. Каждый раз, пересекаясь с Буняном взглядами, Боря чувствовал, как теплеют щеки, но не мог не смотреть на него, восхищенный и оглушенный шелестом крыльев дурацких бабочек, трепещущих в животе. Казалось, открой он рот — так полетят на волю полчища крылатых красавиц и заполнят если не всю школу, то кабинет литературы и даже часть коридора.

Если бы он только знал!.. Если бы представил раньше, что будет вот так пялиться на Буняна и что одно утро раздует искорку влюбленности в беспощадное пламя… — если бы знал, согласился бы пойти на вечеринку или нашел повод ее избежать?

Вчерашний Борис Журавлев засунул бы голову в песок, сегодняшний — обжигался пламенем, способным испепелить его шансы на спокойное существование в этой школе и на будущее в целом. Футляр горел, и плавился панцирь, Боря чувствовал себя голым, смешным и отчего-то неприлично счастливым.

Бунян подмигнул.

***


Короткая консультация прошла, как в тумане. Туман носил имя Семена, сидевшего за передней партой вполоборота, туман был золотист, как заря, и оседал на коже румянцем. Боря улавливал, как безмолвно пялятся в смартфоны футболисты, усевшиеся на последних партах, вместо того чтобы выйти из кабинета на время занятия. Катя горячо спорила с Натальей Сергеевной и очкастой Ирой, но каждое упавшее слово казалось Борису рекой, что несет его в тридесятое царство.

— Писатели-мужчины отказывали женщинам в других интересах, кроме мужей и семьи. Почитаешь классику, так кажется, будто ни о чем, кроме мужчин, женщины вовсе не думали. Но муж, дети, дом — не все интересы женщины в любом веке! Даже если мы говорим про аристократок, у которых не было необходимости работать с утра до вечера, у них по-прежнему оставались родители, подруги, игра на клавесине, чтение… Почему Лев Толстой, признавая за Анной таланты и интерес к знаниям тут же оговаривает, что этот интерес был вызван необходимостью удержать Алексея? Почему бы не признать, что Анне была интересна архитектура сама по себе, отдельно от Вронского, и эти два интереса не связаны?

Боря мысленно вздохнул: Катюша оседлала любимого конька и в ближайшие полчаса слезать с него не собиралась, но сейчас проблемы феминисток мучили его меньше, чем прежде. Семен улыбался ему.

Семен смотрел с теплотой на Катю и обводил класс сияющим взглядом, его улыбка, широкая, совершенно неуместная улыбка казалась центром вселенной. Боря дышал ею, собирал и упаковывал в сердце и к бабочкам, чтобы позже, ночью, вытащить на свет эту теплоту и огонь и сгореть в нем заново.

Катя перевела взгляд с Буняна на Борю, закатила глаза как-то очень по-женски — с особенной раздраженностью, как будто знала что-то.

Когда Наталья Сергеевна объявила об окончании занятия, Боря выдохнул с радостью, но тут же тревога сжала сердце в тиски: может, он все-таки сбежит с вечеринки? Если сможет отвести взгляд от Семена…

***


Он не сбежал. Ему просто не дали шанса: окружили как бы невзначай, в толпе протащили от кабинета литературы до столовой, потом обратно в кабинет, где погасили свет и включили гирлянду, так что портреты на стенах вдруг ожили, тени залегли под их глазами, и Боря явственно ощутил, как смотрят на него, ничтожного червя Журавлева, маститые классики прошлого. И сомнения, все его низкие, малодушные метания казались жалким пеплом в сравнении с храмом. На другом конце класса — то ли раскаленное до красна солнце, то ли нарнийский Лев — раскинулся на стуле Семен Бунян, сначала окруженный толпой приятелей, потом оставшийся один, когда все разошлись танцевать.

Кружилась в мазурке с Вронским Анна Каренина — на экране, и посреди кабинета вальсировали то Золотов и Катюша, то Катюша и Лена Синицына, и нет-нет да прыскали в ладоши, как дети, — и постепенно, один за другим, к их танцу присоединились футболисты.

Было бы так смешно смотреть, как крутые парни, в жизни не танцевавшие ничего отличного от клубных дрыгалок, старательно давят из себя кавалеров девятнадцатого века, осаждая девчонок, которых на всех не хватало, а потом и вовсе танцуют друг с другом, вяло переругиваясь, чья очередь исполнять женскую партию.

Это было бы так смешно, но смешно не было.

Сердце защемило. А ведь так хочется к ним, не сейчас, не на танец, а вообще — влиться в эту развеселую дружную компанию, на поверку не такую уж страшную, как казалось прежде. Может, вся ненависть, которую он испытывал к футболистам, шла от обиды, от того, что он — не с ними? Но в таком случае только он сам был в силах все изменить — ухватиться за Катины попытки ввести его в общий разговор, хоть раз заговорить с Буняном о книгах или предложить ему помощь в подготовке к ЕГЭ… Может, еще не поздно? Глядишь, станут друзьями и продолжат общаться после окончания школы, когда разлетятся по городам и весям страны в поисках новых знаний?

Только встань, пересеки кабинет, сядь рядом с Семеном на свободный стул — ухвати удачу за хвост и тяни, пока не окажется в руках трепещущая живая дружба. А решимости не хватает.

За пришедшее сообщение Борис ухватился как за соломинку — повод еще потянуть, собраться с силами.

jongsuk: Как твоя вечеринка, милый? Скучаешь?

Борис: Все не так плохо

Никто не пронес в школу алкоголь, и танец не превратился в пьяную ссору. Футболисты не поцапались с литературным кружком, более того, сейчас они даже робко участвовали в обсуждении книг — в углу класса вокруг Натальи Сергеевны стихийно собрался дискуссионный клуб. Никто не давил на Бориса, не требовал танцевать вместе со всеми, не заставлял играть в глупые игры — никто не мешал его унылому покою. И неподалеку сиял золотоволосый Семен Бунян, сейчас склонившийся над телефоном и переключающий музыку.

Борис: А как твой парень?

jongsuk: Не смейся, но мне страшно к нему подойти. Мне кажется, я тоже ему нравлюсь, а потом кажется, что вовсе нет. Моя подруга считает, что он в меня влюблен, а я уже не знаю… Знаешь, типа, в обратном случае я все испорчу

Боря фыркнул: девушкам ли переживать из-за такого пустяка?

Борис: Ты можешь не признаваться ему, но поговорить о чем-то другом… о погоде там, о книгах, об экзаменах, в конце концов

Она прочитала сообщение, но не ответила. Борис подождал еще минуту и убрал телефон в карман. Может, все-таки подошла? Она-то явно намного храбрее его самого.

Семен сидел напротив. Его золотоволосая голова то склонялась над телефоном, то поднималась вновь, голубые глаза с гордостью обводили класс.

С тихим вздохом Боря поднялся с места. Подошел поближе к Семену, чтобы опустититься на свободный, как будто для него приготовленный стул. И замер, словно удар под дых получил.

На коленях Буняна лежал телефон с открытой страничкой @jongsuk в социальной сети.

Семен не заблокировал экран, но встревоженно смотрел снизу вверх, его щеки горели, и дрожали уголки губ, а в голове Борьки с грохотом крутились шестеренки, детали складывались и никак не могли сложиться — слишком невероятной выходила картина. Это в него, в Бориса Журавлева, влюблен прекрасный, как серафим, Семен Бунян?

Семен ждал ответа.

А его не было. Борис шлепнулся на стул, закрыл лицо руками, чтобы через мгновение отнять их и уставиться на Семена во все глаза: это что, шутка? Но ведь нет, не смеется — смотрит, и с каждой секундой выцветают глаза — два обмелевших озера.

— Серьезно?

Семен кивнул, и стало заметно, как скованы напряжением плечи. Захотелось закурить и выматериться, но Боря не курил и не ругался матом вслух. С минуту назад рухнувший мир возрождался из пепла новым, еще незнакомым, каким-то чудным, разноцветным, наполненным музыкой и чертовыми бабочками размером с небольшого слона. И в этом мире ему предстоял первый шаг.

— Это правда, — промямлил Боря, прикрывая глаза. — Получается, я вчера признался тебе…

Семен коснулся его ладони своей, и это мягкое, ласковое прикосновение заставило Бориса поднять глаза.

— Давай отойдем к окну или лучше выйдем.

— Ты ж вроде музыку ставишь...

— Без меня справятся.

И действительно, уже выходя из класса, Боря обернулся: Золотов подсоединял к колонкам свой телефон.

Едва захлопнулась за спиной дверь, Боря очутился в кольце рук Семена, прижавшегося к его уху подбородком — совсем как утром в парке. Только теперь можно было обнюхивать его не украдкой.

— Я дурею с тебя, Борька, ты как наркотик прям — не могу я так больше. Признаться боялся, думал, что ты вовек из своего футляра не выберешься. Так страшно стало: еще четыре месяца — и все… А потом подумал: будь что будет, все равно признаюсь.

Самый крутой парень школы, а боялся. Боря обнял Семена и сцепил ладони в замок за его спиной.

— Я к тебе и так и этак — а ты кремень, — пожаловался Бунян. Нет, уже не Бунян, а Семка, прекрасный, на всю голову дурной Семка, где его “и так и этак”?.. Прошли незамеченными. — И на физре с тобой в одну команду вставал, и литературу сдавать решил, чтобы ближе быть, еще в столовой тебе очередь держал, потом думал, что ты вслед за Катей начнешь с нами общаться, профиль этот еще… А ты кремень.

Боря вздохнул и прижался лбом к плечу Семы.

— Я даже не замечал ничего… кроме того, что ты на литературу приперся. Даже подумать не мог.

А ведь сколько раз приходила мысль, что за анимешной аватаркой скрывается Бунян, только Боря гнал ее. Считал, что девчонка говорит о себе в мужском роде, — у девчонок это принято почему-то. Справедливости ради, женский род там тоже проскакивал не раз.

— Ты вчера столько классного про меня написал, а я про тебя так мало знаю, хотя мы одиннадцать лет проучились в одном классе... Боюсь, нам придется заново знакомиться.

— Чего откладывать? — губы Семки разъехались в лучезарной улыбке. — Я Семен Бунян, это почти как Бунин, только на армянский манер, мне восемнадцать лет, я гей и, возможно, пассив. Влюблен в тебя второй год.

Боря не ответил — как-то само собой вышло, что его губы коснулись подбородка Буняна и прочертили дорожку до уголка рта.

Яркое февральское солнце любопытно заглядывало в окна полупустой школы, где в субботний день беззаботно целовались в коридоре два одиннадцатиклассника, один из которых нагло теснил своего светловолосого богатыря к стене и, дурея от вседозволенности, ощупывал его плечи.
цитировать