Западные сериалы 3-15К;количество слов: 6569
автор: ithil
бета: Archie Wynne

Принадлежность

саммари: Об очередных невозможностях и рабочих отношениях, ставших чем-то большим.
предупреждения: Второстепенные оригинальные персонажи; нецензурная лексика; ОМП; отклонения от канона; экзорцизм; AU


1


Уилл звонит ему в сентябре. Начало осени теплое, с солнечными днями и узорной желтеющей листвой. Вовсю сезон роликов и велосипедов — в парках полно желающих продлить лето. Маркус отвечает на звонок, шагая по мощеной дорожке, обсаженной кленовыми рядами; осторожно огибает трехлетку на ярком велосипеде. Уилл — голос далекий и тихий — спрашивает, можно ли им встретиться. Помолчав, добавляет: «Мне бы хотелось поговорить».
С Уиллом Хенсли вышла долгая история. Студент, он приехал на каникулы в загородный дом родителей, вскоре с ним начали происходить странные вещи, а после выяснилось, что это не простая депрессия и не нервный срыв. Изгнание демона заняло целый месяц. Когда демон затихал, Уилл мог общаться с другими людьми, выходил на улицу, занимался своими делами. Шутил, что теперь ведет самую настоящую двойную жизнь. Но периоды покоя сменялись периодами, когда демон с новой силой мучил свою жертву, и тогда плохо приходилось всем. Родители Уилла — Майкл и Дебора, — три сестры, близнецы Кори и Барбара, и самая младшая — Эми — ни в какую не хотели бросать Уилла. Совсем скоро стало ясно, что такое долгое пребывание в доме с одержимым начинает отравлять их жизнь. Тягостные дни и бессонные ночи, постоянное ощущение опасности, крики и проклятия, которые изрыгал демон, издевательские истории и гнетущая атмосфера не могли не повлиять на домочадцев. Десятилетняя Эми чуть не проткнула себе ладонь ржавым гвоздем, упав вместе с самокатом на ровном месте во дворе. Одна из близняшек — Барбара — поздно вечером была атакована сворой непонятно откуда взявшихся в этом тихом районе бродячих собак. У Барбары сложилось впечатление, будто собаки собирались напасть исключительно на нее. Неизвестно, чем бы могла закончится встреча — Барбаре посчастливилось увидеть круглосуточную аптеку, и она смогла переждать опасность там. «Не помню, как дошла до дома — все прислушивалась, вдруг они вернулись», — рассказывала взволнованная Барбара. Ее сестру — идеально точную копию — Кори преследовал «какой-то конченый псих» на машине. Кори так и не смогла понять, кто это был — белый пикап скрылся, как только Кори свернула на свою улицу. Одно она могла сказать точно: человек за рулем пялился на нее и дико хохотал. К концу месяца все были подавлены, утратили аппетит и мало спали. Уилл же походил на живой скелет, который скалился хищной улыбкой. Однажды за ужином Эми прошептала, что, по ее мнению, зубы Уилла не в порядке: «Кажется, они сделались похожими на клыки». Дело принимало скверный оборот. Маркус с Томасом не могли себе позволить опустить руки, но иногда обоим казалось — их усилия тут тщетны.
В один из моментов просветления, когда демон отступил, Уилл сказал, что чувствует каждый удар, но так, как будто его бьют изнутри. «А еще этот голос, — пересохшие губы страдальчески искривились, — не звучит со стороны, а как бы идет в голову напрямую. Не знаю, как объяснить, но уши здесь ни при чем. Он внутри меня и постоянно шепчет, чтобы я делал ужасные вещи, и тогда мне станет легче. Я больше так не могу».
Последний экзорцизм Уилла они провели погожим августовским днем. В приоткрытое окно доносился детский смех с площадки, веселый лай собак и обрывки разговоров, когда кто-нибудь проходил по тротуару. Жизнь текла своим чередом, а в комнате с задернутыми шторами изможденный молодой человек сидел, вжавшись в угол низкого диванчика, и рычал, словно загнанный зверь, пока Маркус и Томас читали над ним молитвы. Покрытый синяками и ссадинами — жуткая россыпь отметин появилась сама по себе, — он походил на жертву пыток. Демон оставил его, когда тени на тротуарах удлинились, и наступил тот золотисто-тихий час, который бывает перед летним закатом.
За теми, кому удалось помочь, Маркус старался присматривать хотя бы первое время. Некоторые быстро приходили в норму, по крайней мере, имели более прочную защиту и находили успокоение в повседневной жизни. Кто-то обращался к церкви, кто-то просто предпочитал перешагнуть прошлое и идти дальше, не оборачиваясь. Большинство счастливцев попросту ничего не помнили, лишь знали со слов других, что у них было нечто вроде состояния транса, в которое они впадали во время приступов одержимости. Но были и другие — те, кто оставался в сознании, пока демон владел их душой, и они не могли так просто перешагнуть и забыть. Обычно они просили о встрече или просто звонили поделиться своими переживаниями.
Девушка, которая считала, что демон никуда не ушел, но теперь переселился в ее младшего брата. Мать двоих детей, которая замкнулась в себе и целыми днями молилась. Офисный сотрудник, заработавший бессонницу, не в силах отпустить тошнотворные воспоминания. Их было немало и каждый со своей проблемой — со своим шрамом, оставшимся после страшной схватки. Приходилось вновь приезжать, чтобы развеять подозрения, поговорить или послушать; просто побыть рядом. Иногда Маркус просил Томаса составить ему компанию, если у того было свободное время, но чаще всего ездил один.
Уилл тоже помнил все, что происходило во время приступов — каждое слово, вложенное демоном в голову, наблюдал, каким оскверняющим может быть его влияние. Маркус знал, что тот позвонит, и даже в каком-то смысле ждал этого: настрадавшийся Уилл вызывал тревогу.
Они договариваются встретиться на следующий вечер в парке. При виде Маркуса Уилл неловко улыбается, смахивает мешающие пряди отросшей челки.
Устроившись на скамейке, вытаскивает из кармана телефон, вертит в пальцах. Спрашивает:
— Я закурю, вы не против?
Маркус не против.
Мимо пробегает английский бульдог, увлекая за собой хозяйку на высоких каблуках. Следом за ними идет шумная стайка школьниц. У озера сидят парочки; нарезают круги мамаши с колясками. Кто-то запускает воздушного змея. Солнце золотистыми нитками пробивается сквозь пергаментную листву. Городской осенний вечер — почти идеальное сочетание, если забыть, ради чего они встретились.
— Как у вас дела, отец Маркус? — Уилл сбивает пепел в сторону.
— По-разному, но в целом все хорошо.
Уилл уже не выглядит неизлечимо больным, но то, как невидяще он смотрит на озеро, как пытается окутать себя сигаретным дымом, спрятаться от окружающего мира, и его нервные движения — все это выдает незаживший шрам.
— Надеюсь, не отвлек вас от дел, — Уилл продолжает терзать телефон, ища у него поддержки. — Просто вы тогда сказали, что я могу звонить в любое время, если нужно будет поговорить…
— Ты все правильно сделал. Готов поделиться тем, что беспокоит?
Пару минут Уилл молчит. Убирает телефон, заметно волнуясь. Маркус не торопит; наблюдает за пробегающими по озеру волнами, а когда Уилл начинает говорить, по привычке сжимает пальцами переносицу, сосредоточившись.
— Последнее время кажется, что все, до чего бы я ни дотронулся, распадается как песок. Даже те вещи, которые я всегда любил, увлечения, книги, фильмы — все потеряло объем. Сделалось неважным. В выходные мы отмечали день рождения подруги, строго говоря, она моя бывшая, но мы остались в хороших отношениях. Собрались компанией в загородном доме ее матери. Как обычно — шумно, весело, толпа народа, а я ходил среди них, как призрак. Поймал себя на том, что перестал понимать, чему они так радуются. Еле-еле дождался возможности свалить оттуда. Было противно от себя, и то время ничего не мог поделать. Друзья думают — я пережил нервный срыв или депрессию. Настоящую причину знает только моя семья, ну и вы с отцом Томасом.
— Почему ни с кем больше не делился? — Маркус внимательно смотрит на Уилла.
— Знаете, — Уилл хмурится, — я боюсь даже не того, что мне не поверят и сочтут поехавшим, хотя это тоже было бы не очень-то приятно — я просто не могу говорить об этом с кем-то, кто не был со мной в той комнате. Это как вернуться из горячей точки в тихую мирную жизнь, далекую от смертей.
— Считаешь, друзья не поймут? Или поймут, но неправильно?
Уилл отвечает не сразу.
— Они хорошие люди, некоторые из них изучают психологию, много читают, разбираются в куче всяких вещей, но я не представляю, как бы мог сесть и начать рассказывать им обо всем, что со мной было в августе. Они выслушают и даже посочувствуют, но в их мире не существует демонов и одержимости — для них это будет очередная депрессия или вообще забавная причуда какая-нибудь.
Маркус медленно кивает. Уилл усмехается.
— Что-то не так?
— Думал, вы скажете: ты должен поделиться с ними своей историей, иначе никто и никогда тебя не поймет или что-то в этом духе.
— Нет, не скажу. Потому что если ты выбрал не делиться, то пусть так.
— Спасибо, — Уилл прячет руки в карманы куртки. — Ничего больше не будет, как раньше, но хочется хотя бы избавиться от потерянности. Чувствую вину перед родными, перед друзьями — никому из них не могу дать столько внимания и сил, сколько они заслуживают. Как будто из меня выкачали что-то очень важное.
— Дай себе время. Месяц — слишком малый срок после того, что случилось. Спишь плохо?
— Бывает, не получается уснуть. Думаю обо всем. Иногда не могу уснуть, потому что слушаю, не шепчет ли он снова. Понимаю, что глупо и неправильно, но не могу остановиться.
Уилл говорит, а Маркус подмечает нехорошие знаки: темные круги, усталый взгляд, болезненность в чертах.
— В том, что случилось, не было твоей вины. Начни повторять себе это каждое утро или когда накатывает тяжесть: я живой, я справился. Сейчас это кажется непосильным, но у тебя получится. И не перебирай слова, которые ты запомнил. Не пытайся понять сказанное или как-то примерить к себе — это все не твое. Здесь не нужно заниматься рефлексией.
Потерянность, вина, тревожность, но есть и другое — темное, неясное, затаившееся на самом краю. Маркуса не отпускает чувство, что Уилл хочет поговорить о чем-то еще.
— Отец Маркус, — Уилл поворачивается к нему, — почему это вообще происходит?
Не «почему это происходит со мной?», а «вообще». Спрятанное за словами по-прежнему ускользает.
— Демоны завистливы, к Богу они испытывают абсолютную ненависть, а людей презирают. Им не дает покоя образ божественного в человеке. Это они и пытаются разрушить — отражение Бога в каждом из нас.
— Никогда не думал, что во мне есть отражение Бога, — Уилл вытаскивает сигарету из пачки.
— Конечно, есть, — улыбается Маркус.
Оба какое-то время молчат, думая каждый о своем. Потом, шагая по аллее, Уилл рассказывает про близнецов, как они выступали в студенческом театре, и про Эми, которая притащила с улицы одноглазого котенка и теперь не отходит от него ни на шаг, а родители уже успели затаскать беднягу по ветеринарам.
— Все-таки хочется больше времени проводить с ними, — признается он. — Раньше не терпелось уехать, каникулы — целое испытание в компании родственников. Еще и когда близнецы были младше, мы постоянно спорили и цапались, ну они у нас и правда как две занозы в заднице, — Уилл негромко смеется. — Но когда я их чуть не потерял — понял, что они мне нужны.
— Вот и думай лучше об этом. У тебя замечательные сестры и родители, они тебя очень любят.
Перед тем, как расстаться у автобусной остановки Уилл останавливается. Маркус ловит его внимательный темный взгляд:
— Если ты хочешь сказать что-то еще, я слушаю.
Уилл отводит глаза:
— Нет. Больше ничего.
Оставив его на остановке дожидаться автобуса, Маркус не сомневается, что он еще позвонит и, возможно, в самом скором времени.
2


— Помните Уилла Хенсли? — спрашивает Маркус.
Они с Томасом едут сквозь неприветливый дождь. Дворники скрипят по лобовому стеклу, в дождевой завесе расплываются фары и пятна фонарей. Очередной дом остается позади — к Лесли, тихой, набожной женщине, они приезжают в третий раз и сегодня ей наконец-то становится лучше. В случае Лесли Маркус не волнуется за последствия: испытание, но не перелом — она снова будет посещать мессы и молиться, теперь, пожалуй, еще усерднее.
— Как его забудешь, — отзывается Томас, следя за дорогой. — А что?
— Он меня беспокоит.
Маркус рассказывает Томасу о звонке и о встрече, обо всем, что говорил ему Уилл.
— Думаете, не сможет выкарабкаться?
— Есть такая мысль, — Маркус крутит ручку настройки радио, ища другую волну. — Он слишком фиксируется на том, что пережил.
–Кажется, вам он готов довериться. Поможете ему
Маркус отвечает отражению Томаса в зеркале:
— Надеюсь, что смогу.
Некстати вспоминается ночь, когда Уиллу было особенно плохо. Он лежал на матрасе, закатив глаза, как в припадке и хрипло, тяжело дышал. Томас ушел отдохнуть, а Маркус остался — аккуратно стирал смоченным в воде платком кровь и рвоту с лица Уилла; убирал слипшиеся пряди. Тогда к нему ненадолго вернулось сознание, и они заговорили о детстве. Уилл вспоминал смешные случаи с близнецами: «Кори и Бэбс настоящие бестии, от них никому житья не было»; что они втроем вытворяли в школе, и как появилась Эми, к которой они сразу привыкли, сделали ее этакой маленькой принцессой. Спросил Маркуса, есть ли у него родные. На слова «Меня воспитала Церковь» чуть слышно рассмеялся: «Ваша семья будет побольше моей». А когда Маркус пошевелился, чтобы удобнее сесть, Уилл неожиданно крепко обхватил его запястье:
— Не уходите.
— Я никуда не ухожу, не оставлю тебя здесь одного.
Маркус мягко разжал пальцы. Уилл повернул голову набок, отчего на шее проступила синеватая вена.
— Вы со всеми одержимыми так — заботитесь и поддерживаете?
— Время от времени меня заменяет отец Томас.
Уилл слабо улыбнулся. Между страданиями этого мальчишки и жестокой темнотой только Бог — от этой мысли пронзила острая жалость. Маркус положил ладонь на горячий лоб. Беззвучно повторял слова псалма, пока дыхание Уилла не сделалось ровнее. Сидел с ним до самых предрассветных сумерек.
— О чем задумались?
Вопрос Томаса возвращает в реальность.
— Ни о чем конкретном. Просто немного устал. — Маркус кивает на окно, невинно игнорируя подозрительный взгляд Томаса: — Охренеть как поливает.
***

— Скажите, демон может вернуться?
Спустя неделю, Уилл и Маркус вновь встречаются в парке. Уилл медленно идет, пиная опавшую листву. Сегодня он выглядит хуже: потухший взгляд, обращенный в себя; рассеянность.
Пару дней назад Кори и Барбара, перебивая друг друга, поделились с Маркусом опасениями. По словам близнецов, с Уиллом снова «происходило что-то не то, ну вы понимаете». Маркус не раз сталкивался с подобным: родственники одержимых, пережившие стресс, спустя время могли снова начать волноваться и видеть в человеке нечто демоническое. Не выходит несколько дней на улицу? Что-то не так. Огрызается на родителей? Значит, сам дьявол в него вселился. Кажется, и в семье Хенсли не только Уиллу тяжело давалось пережитое. Близнецы — через пару минут, когда они начали говорить, Маркус перестал пытаться понять, кто из них кто, но, кажется, Кори была пошустрее — в красках расписали, как Уилл чуть не уронил Эми со стремянки во время домашней уборки. Обе девушки хором уверяли, что он пытался сделать это специально. «Мы очень за него волнуемся, но боимся расстроить — вдруг он решит, что мы ему не доверяем». «А еще — тихо проговорила Барбара, — он опять ходил к врачу на обследование, я видела у него распечатки». Кори многозначительно протянула: «Ага». Одной из проблем Уилла были шепчущие голоса, и перед тем, как проводить экзорцизм, Томас и Маркус просили его пройти специалистов, чтобы наверняка исключить медицинские проблемы. Если Уилл снова начал слышать, он мог попробовать самостоятельно понять, что с ним происходит. Тревога близнецов Маркусу была понятна. Он постарался их успокоить, объяснил, как для Уилла сейчас важна поддержка близких, и попросил ненавязчиво присматривать за ним. Близнецы переглянулись и сказали, что если начнется «новая паранормальная жуть», то они тут же обо всем сообщат.
И сейчас, когда Уилл спрашивает про демона, Маркус отвечает не разу. Они балансируют на слишком остром крае, чтобы рубить однозначными ответами.
— На моей памяти такого не было.
— Но вообще может? — не унимается Уилл.
— Может затаиться и не уходить, но только в том случае, если человек не прилагает усилий. Есть люди, которые сами позволяют тьме забирать себя.
— А если… — Уилл резко замолкает.
Они останавливаются посреди парковой дорожки. Пасмурное небо, мертвые листья, начавший накрапывать дождь. Странная тишина вокруг.
— Если что? — терпеливо спрашивает Маркус.
Уилл мотает головой, шепчет:
— Стыдно в этом признаваться.
На вопрос Маркуса «Уилл, что ты сделал?» он бледнеет так, что кожа превращается в рисовую бумагу. Сбивчиво рассказывает, как поначалу, пока еще не начались сеансы экзорцизма, он слушал демона, ловил каждое слово и в какой-то момент понял, что демон не обманывает. То, о чем ему шептал голос — «не через слуховые каналы, а как бы сразу в голову» — касалось его родных и друзей. Так Уилл узнал, что парень, с которым он встречался второй год, изменяет ему в тот самый момент, пока он сидит в саду с родителями. Демон открывал Уиллу подлые мысли тех, кого он считал своими друзьями, показывал их с неприятных сторон, вытаскивал на свет грязные тайны. «Никто из них не хорош», — уверял голос. Дошло до того, что Уилл начал сам спрашивать и однажды подумал, что в каком-то смысле это удобно. А в один из дней Уилл очнулся в ванной, держащим под водой голову Эми. Малышка с трудом пришла в себя, плакала и потом еще долго обходила брата стороной.
— Я почти утопил ее. Хватило бы пары лишних минут! — в голосе Уилла звучит горечь: — Не думаю, что смог бы жить после этого. Потом было безумно тошно.
— Зачем ты цепляешься за то, чего уже нет? Демон больше не говорит с тобой, не заставляет совершать ужасные поступки. Или… — Маркус сжимает его плечи, — ты снова слышишь?
— Кажется, я опять сделал что-то не по своей воле. Помните, говорил, что мне хочется быть с родными вместе? Хочется — да. Но я боюсь — они могут пострадать из-за моих действий. Потому что он все еще со мной. Он никогда не уйдет.
В голосе Уилла начинают проскальзывать панические нотки, и Маркусу не остается ничего другого, кроме как встряхнуть его хорошенько. С минуту они смотрят друг на друга, вдруг Уилл со сдавленным всхлипом бодает Маркуса лбом в плечо и так замирает. Маркус растерянно на него смотрит, но подавляет инстинктивное желание обнять, прижать крепче.
— Соберись. Никакого толка не будет, если ты уже готов сломаться, — Маркус вынуждает его выпрямиться.
— Считаете, я просто себя накручиваю?
— Человек, переживший то, что пришлось пережить тебе, остается уязвимым еще долгое время. Но ведь ты смог справиться. Нужно думать в первую очередь об этом — ты здесь.
— А вы… — Уилл осекается, — вы не оставите меня? — И тут же частит: — Простите. Правда, не знаю, что на меня нашло. Вы не обязаны со мной возиться. Это мои проблемы, и только я должен их решать.
Настоящий призрак в этот момент, сотканный из осенней дымки. Хочется коснуться, чтобы разрушить наваждение; ощутить биение живого сердца, но вместо этого Маркус сдержанно отвечает:
— В просьбе о помощи нет ничего плохого.
Остаток пути они говорят мало, шагают по пустым дорожкам, вдыхая горьковатые запахи увядания. Оба будто бы пытаются как можно дольше сохранять непрочную связь.
«Всего лишь поддержка, которую ты можешь ему дать»
Но доверие, тепло от искренних улыбок, совершенно не напрягающее молчание, когда темы для разговоров заканчиваются и то, как легко Уилл тянется к нему, подставляя склоненную голову под прикосновения, плохо вяжутся с обычной помощью. Об этом Маркус старается не думать.
3


Их встречи становятся чаще, и Уилл как будто начинает приходить в себя. Улыбается, проводит больше времени с близнецами, ездит к друзьям. Подумывает вернуться на учебу. Болезненность, паника, мысли о демоне, который может все еще владеть его сознанием, отходят в сторону. Маркус надеется, что новый экзорцизм Уиллу не понадобится. Он специально приглашает его к Томасу в церковь, чтобы Уилл мог помолиться с ними, но ничего не происходит.
«Ты уже сталкивался с подобными случаями — демон не всегда легко проявляет себя»
Мысли на грани с паранойей — Маркус старается над ними не задерживаться. Как справедливо замечает Томас — невозможно все проконтролировать. Но Маркус и не пытается контролировать. Он хочет не упустить момент, после которого может оказаться слишком поздно. Сам не до конца понимает, что именно это может быть: знак, интуиция или явное присутствие демона, но упрямо чего-то ждет. И когда в один из дождливых вечеров видит на экране телефона имя Кори, не сомневается — этот момент наступил.
Кори плачет в трубку, и поначалу Маркус не может разобрать слова, но потом до него доходит: Уилл пытался причинить вред близнецам, а сейчас они закрылись в своей комнате, и никого больше в доме нет.
— Где он?
— Где-то поблизости, — шепчет Кори. — Пожалуйста, приезжайте. Родители с Эми уехали на выходные к бабушке, мы тут не продержимся два дня!
Близнецы встречают Маркуса у калитки. Они кутаются в шерстяные пледы, выглядят напуганными. На щеке одной из сестер красуется свежая ссадина, на шее — темные подтеки.
— Как вы? Что он натворил? — подойдя ближе, Маркус видит, что кисть другой сестры перемотана бинтом.
— Он пытался задушить Барбару, бил ее головой об стол, а когда я помешала ему, то потащил меня на кухню и прижал мою ладонь к включенной конфорке, — на одном дыхании выдает Кори, баюкая пострадавшую руку. — Это не Уилл. Видели бы вы, как он тащил Барбару за волосы по коридору! Хорошо, что Эми забрала котенка с собой, иначе он бы его убил.
— Он все еще в доме, — голос Барбары дрожит. — Мы слышали, как он опустил чердачную лестницу.
Близнецы жмутся друг к другу, веснушки на их бледных лицах темнеют отчетливее, чем обычно. Похожие на взъерошенных воробьев, они смотрят одинаково огромными глазами.
— Вам есть где переночевать? Может, нужно в больницу?
Обе настроены остаться:
— Мы никуда не пойдем! Уилл наш брат, мы не можем его оставить.
— Ожог болит, но я переживу, — добавляет Кори.
Маркус ободряюще улыбается: воробьи все же храбрые птички.
— Значит, вы встретите отца Томаса. Он тоже скоро приедет сюда, чтобы помочь.
Оставив Кори и Барбару в гостиной, Маркус осторожно поднимается на второй этаж. Погруженный в тишину дом на первый взгляд не таит опасности. В комнатах все как обычно — уют и покой, — если не считать разбитого зеркала на лестнице и разлетевшейся на осколки статуэтки. Над головой раздается скрип. Тянет холодом. Маркус хватается за чердачную лестницу, прислушивается. Откуда-то из темноты квадратного люка перекатывается глухое рычание, словно на чердаке завелась злая собака.
Уилл — или то, что вновь владеет им — стоит у витражного окна, держится за косяк.
— Я не хотел упустить этот момент, священник, когда у него все наладится, и я смогу как следует повеселиться. Как там изворотливые кролики? Тряслись в своей норке, пока ты не появился? На кухне до сих пор пахнет горелым мясом — вряд ли кролик с покалеченной лапкой сможет писать на лекциях в ближайшее время. А вот интересно, сможет ли этот кролик учиться, если его череп расколется с таким забавным звуком, как арбуз?
Демону хочется не поговорить, сукин сын только и ждет компании, но Маркус надеется, что Уилл, как и тогда, его слышит:
— Уилл, помнишь, о чем мы говорили: не позволяй ему одержать верх. Один раз у тебя уже получилось.
На секунду в глазах Уилла мелькает привычное выражение, лицо светлеет, хищные черты сглаживаются. Он делает шаг навстречу, пытается что-то сказать, но демон снова забирает контроль.
— Помнишь, о чем мы говорили, — издевательски передразнивает он, стоя с Маркусом почти вплотную. — А ты говорил ему, что хочешь его трахнуть? Ты же ради этого с ним и возишься, чтобы потом поиметь и выбросить, когда надоест. Ты всегда так делаешь. Удобно, понимаю, да вот только ты опоздал.
Стараясь не обращать внимания на поток яда, Маркус пытается оттеснить Уилла от подоконника. Худое тело напрягается, когда к покрытому испариной лбу прижимается распятие. Демон опускается на четвереньки, скалится. Маркус садится напротив, вглядываясь в полные ненависти глаза. Стоит ему приступить к первым молитвам ритуала изгнания, демон скрючивается в подобие зародыша. По-волчьи подвывает, царапает деревянный пол, до мяса сдирая ногти.
Томас появляется на чердаке, когда демон пытается разрезать руки Уилла торчащим из доски гвоздем. Ночь обещает быть долгой.
Все заканчивается под утро. Маркус устало приваливается к стене, наблюдает, как на чердак забираются Кори и Барбара. Измученные тревогой, сонные, они бросаются к брату, лежащему без сознания на дощатом полу. Тихонько всхлипывают, уговаривают его очнуться. Томас помогает им привести Уилла в чувства. Увидев сестер — синяки Барбары, руку Кори, — он порывисто обнимает их, повторяя ослабевшим голосом: «Простите». До Маркуса доносится негромкое: «Бедный наш, ты же ни в чем не виноват». Он устало поднимается и первым спускается в гостиную. В голове пустота, тело ломит. Все, чего ему хочется — упасть носом в подушку, провалиться в сон без демонов, искалеченными пальцами пытающихся разодрать кожу на запястье.
— Надеюсь, теперь это точно последний экзорцизм, — говорит, когда они с Томасом возвращаются на его машине, распрощавшись с близнецами и Уиллом.
— Хорошо бы, — соглашается Томас. И спрашивает после паузы: — Вы тоже это почувствовали?
— Что именно? — Маркус удобнее устраивается на сиденье, закрыв глаза.
— То, как демон изматывал. Я с подобным еще не сталкивался, чтобы настолько сильно.
— Какой-то слишком настырный попался.
— Уилл переживает из-за того, что демон его руками причинил девочкам боль.
— Он придет в норму, не слабак. У него хорошие сестры — помогут.
Даже сидя с закрытыми глазами, почти засыпая, Маркус может легко представить выражение лица Томаса: вздернутый нос, поджатые губы. Обычно это означает «вы недоговариваете, но я слишком хорошо воспитан, чтобы приставать с расспросами».
Если Уилл захочет прийти и поговорить, Маркус не сможет отказать. Тревожит, что с некоторых пор он сам стал ждать новую встречу — мысль, пронзившая еще там, на чердаке, когда он всматривался в запавшие глаза и боялся больше не увидеть в темной глубине знакомую улыбку.
4


— Вчера ездил на учебу. Пора возвращаться в жизнь — столько всего пропустил.
Уилл курит в приоткрытое кухонное окно. По карнизу стучат крупные капли. Маркус задумчиво следит за мерцающей сигаретной точкой.
Когда он увидел на пороге своей квартиры промокшего Уилла, не смог скрыть удивления. Смущенно улыбаясь, Уилл стянул с головы капюшон куртки и выдал: «Понял, что должен зайти к вам».
— Хочется возвращаться — это хороший признак.
Уилл дергает уголком губ, на щеке появляется продолговатая ямочка.
— Следую вашим советам, но иногда возвращается ощущение, будто меня нет. Будто я снова блуждаю в лабиринте. На чердаке я ведь слышал каждое слово, но как будто сквозь толщу воды, — Уилл поднимает остывшую кружку с кофе. — Не мог ответить, только шел по каким-то каменным коридорам за вашим голосом.
— Скоро это ощущение уйдет.
— Потерянности или вашего голоса?
— Теперь мой голос у тебя в голове? — недоверчиво хмыкает Маркус.
Уилл негромко смеется, но тут же делается серьезным:
— Пока что не могу представить ситуацию, когда мне не захочется позвонить вам.
— Пока что и не нужно. Я всегда готов с тобой поговорить.
— А если дело не только в разговорах? — Уилл спешно тушит сигарету.
— В чем же еще?
Их взгляды встречаются. Маркус не отводит глаза, утопая в глубине расширенных зрачков. А когда губы Уилла касаются его губ, отвечает, позволяя скользнуть себе в рот языком; чувствует горячий разряд по позвонкам. И тут же выставляет ладонь, отстранившись.
— Разве ты для этого пришел?
— Мне казалось, мы оба хотим одного и того же, — Уилл отступает, вытаскивает новую сигарету, заметно нервничая.
Маркус пробует мысленно считать до десяти; старается, чтобы голос звучал спокойно.
— Мы провели много времени вместе в стрессовой ситуации, Уилл. Я помогал тебе и готов помогать дальше, если потребуется. Но ты проделал огромную работу над собой за эти месяцы, скоро я тебе не понадоблюсь. А то, что ты… — Маркус подбирает слова, — то, что ты чувствуешь, это такой остаточный эффект, и я не думаю, что мы можем…
— Вы совершенно не умеете врать, отец Маркус, — шепчет Уилл, и каждое слово искрит отчаянием. Маркус собирается сказать, что не врет, но Уилл перебивает: — Не нужно говорить мне, что я чувствую. Я и так все прекрасно понимаю, и это не «остаточный эффект»! Признайтесь, что вы просто боитесь, — не докурив, Уилл с силой давит сигарету в пепельнице.
Маркус из последних сил держится, чтобы не взорваться криком прямо ему в лицо: конечно, он боится, как боялся все эти месяцы, сражаясь за охваченную тьмой душу, порой круглые сутки не видя ничего, кроме наполненных звериной яростью глаз. И он бы мог рассказать, как сам хотел — они вдвоем, здесь и сейчас, но вместо этого он говорит:
— Уилл, не заставляй меня…
— Не заставлять что? — Уилл не сводит с него внимательных глаз.
«Привязываться к тебе».
Маркус переводит взгляд на окно.
— Этот разговор ни к чему не приведет. Прости.
Не оборачивается на звук удаляющихся шагов, и только когда хлопает входная дверь, выдыхает, злясь на себя, на Уилла, на то, как больно колет в сердце очередной невозможностью:
— Что за пиздец, а?
Все вокруг — стены, холодный свет, фонари за окном — становится невыносимо тяжелым, давит. Еще пара минут, и он здесь задохнется. Прихватив куртку, Маркус выходит под вечерний дождь и направляется в ближайший бар.
5


— Неважно выглядите. У вас все в порядке?
Утро только-только разгорается, они с Томасом едут в дом одержимой девочки, и Маркус прямо-таки ждет этот вопрос, прекрасно видя, какие взгляды бросает на него Томас.
В висках пульсирует тупая боль. Он спал пару часов, когда вернулся домой после ночи в мотеле. Джей или Джон — он не потрудился запомнить имя, — с которым они выпили виски и разговорились, оказался тренером по плаванию. Из памяти быстро стерлось что-то про бассейны и погружения, что-то про последние соревнования. Уже в номере, поспешно избавляя друг друга от одежды, Джей или Джон увидел на его шее крест, спросил, типично так подняв брови: «Ты католик?» Потом добавил, что, конечно, это личное дело каждого: Будда, Иисус или кто-то там еще — без разницы. Добавил: «Впрочем, знаешь, мои родители тоже были католики, водили меня в детстве в церковь» Маркус нетерпеливо подтолкнул его к постели, вынуждая повернуться спиной. Меньше всего хотелось слушать воспоминания, кто в какую церковь ходил и почему перестал. Ему просто, черт побери, хотелось потрахаться и плевать, что будет тошно на утро.
И сейчас, в машине Томаса, раздражаясь на самого себя, он бормочет:
— Все просто охуенно.
Ждет, что Томас предложит «поговорить об этом» или еще какую-нибудь хрень, но тот лишь невозмутимо спрашивает:
— Как там Уилл Хенсли?
«Лучше бы сказал какую-нибудь хрень».
— У него все в порядке. По крайней мере, когда я видел его в последний раз, он был в норме.
— Странно, — Томас паркуется у дома. — На днях я встретил Барбару, она говорила, что Уилл чем-то расстроен и снова пропускает учебу.
— Слушайте, я ему не нянька. Мало ли чем может быть расстроен этот ваш Уилл! Я что, теперь должен всю жизнь за ним присматривать? Кажется, демон его больше не мучает, а у нас, между прочим, полно работы.
— У нас всегда полно работы, — возражает Томас.
— И прекратите это.
— Что именно я должен прекратить?
— Вот эти ваши подозрительные взгляды и вопросы.
— А вы, оказывается, склонны к паранойе, — Томас старается быть серьезным, но улыбку скрыть не может.
На крыльце, ожидая, когда им откроют, Маркус говорит:
— Иногда все складывается очень по-дурацки — слова, о которых жалеешь; выбор, который делаешь. Сплошные ошибки.
— И часто, да. Но рано или поздно все встает на свои места.
За дверью слышатся торопливые шаги. Маркус старается собраться — как только они перешагнут порог, места для личных терзаний не будет.
— Вы правы, отец Томас, и это утешает.
***

Уилл приходит к нему спустя три дня. Смотрит без улыбки, стоя в дверях, мучает в пальцах зажигалку. Маркус делает приглашающий жест: проходи.
— Я не справляюсь, — едва слышно говорит, стараясь не встречаться взглядом. – Снова снятся кошмары. Вчера посмотрел на ожог Кори, вспомнил, как она кричала. Понимаю: это был не я, но он мучил близнецов моими руками. Помню тот голос, он угрожал ее выпотрошить, а потом…
— Уилл, — Маркус накрывает его пальцы своими, останавливает нервные движения. Уилл замирает, не поднимая глаз. — Все закончилось. С тобой все в порядке.
— Знаю, я не должен был приходить, но я не могу. Мне нужно… — пальцы в ответ крепко сжимают руку Маркуса. — Мне нужен ты.
Как секунда до прыжка в темную воду — вздох и шаг вперед, чтобы увидеть собственное отражение в чужих глазах, погружаясь. Уилл вжимается лбом в его плечо, когда Маркус обнимает, притягивает к себе. Кладет ладонь на затылок, тихо приговаривает успокаивающие слова. Слушает, как Уилл прерывисто дышит, подавшись ближе. От него пахнет табаком, дождем и чем-то еще — домом, наверное, юностью. Маркус касается губами горячего виска. Уилл выпрямляется, не выпуская его руки, тянется за поцелуем, и Маркус отвечает, позволяя толкнуть себя к стене; скользнуть в рот языком; не отрываться, пока хватает воздуха.
Тени от машин по потолку, вой сирен где-то в конце улицы — обычный городской гул. Фонарный свет в незашторенное окно. Сбивчивый шепот в губы; стук отяжелевшего сердца эхом сквозь ребра. Прикосновения пальцев, настойчивые ласки. Приглушенный стон, когда пальцы сменяются влажным языком.
Вытянувшись сверху, Уилл обхватывает оба затвердевших члена, ритмично двигается, помогая себе рукой. По позвонкам разбегаются горячие волны, а внизу живота жарко пульсирует. Маркус стонет в приоткрытые губы, чувствует приближение разрядки, когда Уилл, нарочно перед этим замедлившись, вновь начинает тереться быстрее. Мешает дыхание, заглушая стоны новыми и новыми поцелуями. И кончает, содрогаясь всем телом, тут же ощущая ответную судорогу; тепло на своем животе — их смешавшуюся сперму.
Переводя дыхание, Уилл приподнимается. Улыбается, когда Маркус прижимает к его щеке ладонь, несильно кусает за большой палец. Маркус любуется блеском в красивых глазах. Пододвигается, чтобы Уилл мог устроиться рядом на животе. Обрисовывает прикосновениями острые контуры лопаток, вычерчивает нежные линии между. Уилл шепчет ему в плечо: «Наверное, ты много ездишь. Расскажи что-нибудь». Считая позвонки, опускаясь к пояснице, Маркус рассказывает про города и фермы. Про то, как иногда дороги сливаются в одну, и нет ничего, кроме комнат, чужих спален и кружек с дрянным кофе. Но иногда в пути удается застать самый волшебный легкий час — предрассветную дымку, и это похоже на благословение.
То, что Уилл уснул, Маркус понимает по изменившемуся дыханию — ровному и спокойному. Целует его в загривок, после опускаясь на подушки. Смотрит в бледный профиль спящего и сам медленно проваливается в сон.
Просыпается от шороха и видит Уилла — он сидит на постели, опустив голову, подрагивает, как от холода.
— Плохой сон? — Маркус садится рядом.
Уилл с шумом втягивает воздух, быстро кивает. Маркус запускает пальцы в светлые пряди на затылке, мягко перебирает. Уилл послушно подается к его руке, а после откидывает голову на плечо, смотрит в потолок.
— Как ты с этим живешь?
Маркус чувствует приятную тяжесть тела. Касается губами скулы, удобнее обнимает:
— Бывает тяжело, но оно того стоит.
— А ты терял кого-нибудь?
Маркус молча кивает.
— И что делал потом?
— Молился. Что еще тут делать.
— Никогда не встречал таких людей, как ты.
— Еще скажи — странных.
Уилл тихонько смеется:
— Да, именно странных.
Маркус утягивает его обратно на постель, целует в приоткрытые губы. Делает поцелуй все более сладким, опускается на открытую шею, накрывает ладонью член. Уилл с готовностью отзывается, ласкает в ответ. Шепчет сквозь поцелуи, как сильно хочет его, и становится одуряюще покорным рукам Маркуса, откровенно подставляясь. Маркус оставляет обжигающую россыпь поцелуев между лопаток, массирует в ладони чувствительную головку. Уилл прогибается, когда Маркус касается его скользкими от смазки пальцами, проникая в тело. Несдержанно стонет под ним, когда ритм начинает постепенно нарастать.
Оба растворяются в ощущениях, отдаются пульсирующему ритму до тех пор, пока внутри не взрывается, прожигая насквозь, яркой вспышкой оргазм. После, приятно опустошенные, лежат, обнявшись на границе сна. Маркус чувствует размеренное дыхание в шею, чужую ладонь на груди, там, где бьется сердце, и ловит себя на мысли, что совершенно отвык от этого простого и такого естественного ощущения принадлежности.
6


Они встречаются при каждом удобном случае. Уилл остается на ночь у Маркуса, и им редко удается выспаться — наверстывая дневное время разлуки, они сжигают друг друга в горячке поцелуев и ласк.
Осенний ветер приносит холода и мокрый снег. Вечера становятся бесприютными, как бывает в межсезонье, оттого уютнее кажутся огни города, мерцание барных светильников, преломление света в стакане с бурбоном, отблески в смеющихся глазах. Возвращение за полночь по все еще людным улицам, сигаретный дым на кухне, неторопливые разговоры. Их мир начинает постепенно приобретать объем.
Они узнают друг друга, привязываясь крепче, и Маркус даже позволяет себе перешагнуть черту, раскрывая перед Уиллом болезненные шрамы — не все, но уже не пытается отмалчиваться на вопросы. Их отношения не обозначены рамками — о чувствах они не говорят, лишь однажды, после особенного горячего оргазма Уилл шепчет ему в губы «Я тебя…», но Маркус запирает слова долгим поцелуем. В другой раз, после того, как они не виделись три дня, Уилл буквально силой заталкивает Маркуса в квартиру; не позволяет ему даже стянуть куртку, быстрыми пальцами расстегивает ремень на брюках, опускаясь на колени. Маркус не успевает сориентироваться, выдыхает: «Погоди», но в следующий момент уже сбивается с дыхания, когда Уилл начинает вбирать в рот его член.
Обычно кто-нибудь уходит первым рано утром, но порой у них получается просыпаться вместе, и эти редкие часы они делят между собой с какой-то особенной непривычной нежностью.
Но день за днем постепенно приближается тот самый момент, о котором они тоже не говорят. Маркус попросту не знает, что сказать, а Уилл — что думает по этому поводу Уилл, Маркус не может представить.
Уилл заговаривает об этом первый в переполненном баре, и Маркус благодарен ему, что разговор происходит не наедине и уж тем более не в постели без той откровенности, устоять перед которой он не в силах.
— Думаешь, я не понимаю, что рано или поздно тебе придется уехать?
Чуть захмелевший Уилл чертовски хорош: линия скулы в теплом свете, тень от ресниц, излом рта, закатанные рукава и широкие плечи. Маркус так засматривается, что поначалу не слышит, что он говорит. Пачка сигарет между тяжелыми стаканами, соприкосновение локтей — мгновение, которое потом он будет вспоминать.
— Думаю, ты все понимаешь, — отвечает Маркус, впервые за все время их знакомства закуривая.
— Не знаю, как с этим быть, — признается Уилл. — Это эгоистично, но я хочу, чтобы ты остался.
Маркус молчит. Он не знает, что сказать, да и Уилл не пытается вытянуть из него ответ, потому что все и так ясно.
— Жалеешь, что между нами все это?.. — подобрать слова сложно, даже говоря в таком тоне, словно бы они обсуждают текущие дела, погоду или что-то малозначительное.
— Что я влюбился в тебя?
Уилл вскидывает подбородок: думай, что хочешь, а я буду говорить как есть. Маркус выдыхает дым. В сердце сталкиваются желание уйти, не оборачиваясь, и не уходить никогда; целовать эти губы до боли и выбросить из памяти их ночи. Сталкиваются и распадаются режущими краями.
— Нет, не жалею. Как вообще можно о таком жалеть?
— Ты прав, — Маркус отпивает виски; по горлу вниз катится мягкий огненный шарик.
— Я знал, что так будет, — говорит Уилл, изучая свой стакан, — что даже если мы и сойдемся, все равно это не продлится долго. И я не стану тебя ждать или просить о чем-то, — щелчок зажигалки, подрагивающие пальцы сжимают сигарету, — пусть все останется как есть. Но, может, когда мы встретимся снова, я все еще буду любить твои руки и твою привычку слушать эти дурацкие песни по радио.
— Не такие уж они и дурацкие, — со смехом отвечает Маркус, растягивает губы в улыбке, чтобы боль под ребрами не терзала так сильно. И добавляет так, чтобы его мог услышать только Уилл: — Пока что я здесь, и ты тоже. Давай не будем загадывать.
В эту ночь они не разговаривают, сведя общение к прикосновениям и движениям жадных языков. Не закрывают глаза, подчиненные частому ритму; утопают в зрачках друг друга; возвращают поцелуи и после вновь тянутся за новой лаской, опьяненные удовольствием.
Через неделю Маркус сообщает, что ему нужно уехать.
Они снова встречаются все в том же парке, где когда-то в теплую осень ходили по аллеям, а в небе над озером плыл воздушный змей. Сейчас парк выглядит сиротливо — никаких самокатов, велосипедов и шумных компаний, только черные стволы деревьев, кое-где грязноватые пятна нерастаявшего снега да сердитые вороны на голых ветках.
Они говорят об одержимых, с которыми Маркусу и Томасу пришлось столкнуться, о том, куда предстоит поехать. Старательно делают вид, что все так, как и должно быть, и еще пару дней назад они не засыпали под одним одеялом. Уилл выкуривает три сигареты подряд, Маркус прячет озябшие руки в карманах.
Когда приходит время расставаться, Уилл протягивает руку:
— Я должен что-то сказать, но я не знаю.
Маркус отвечает крепким пожатием:
— Какое странное совпадение.
Над их головами поднимается ветер, ползут тяжелые серые тучи. Уилл неловко обнимает Маркуса, быстро шепчет на ухо: «Я никогда еще не был настолько живым», и уходит по узкой дорожке, теряется среди кустов и скамеек.
Оставшись один, Маркус еще какое-то время бродит по парку; пытается привести мысли в порядок. Смотрит в свинцовое небо, пока не начинают болеть глаза; пока в голове не воцаряется оглушающая тишина.
***

В церкви Святого Антония в этот поздний час пусто. Маркус опускается на жесткую скамью, ждет, когда к нему выйдет Томас. Они обсуждают предстоящие дела, и вдруг Томас спрашивает:
— Вы точно хотите поехать?
Маркус недоуменно поднимает брови: конечно, он хочет!
— Подумал, может, вы еще не разобрались со всеми вашими делами здесь.
Томас упирается локтями в спинку стоящей впереди скамьи. Взгляд у него пытливый, и Маркус прекрасно понимает — за все время, что они работают вместе, Томас научился видеть его насквозь. Поэтому он решает избавить его от ненужных подробностей и говорит:
— Разобрался. И да, все снова на своих местах.
— Я в вас не сомневался. — Томас встает, хлопает его по плечу: — Пойдемте, у нас много дел.
— Вы не оставляете мне ни малейшего шанса, отец Томас, — с привычной насмешкой отвечает Маркус, и думает, что таким и бывает возвращение домой.
Горизонт окрашивается красным, когда они выезжают из города. Впереди простирается долгое шоссе, кое-где по краям уже горят фонари. Маркус смотрит, как мимо проносятся другие машины, редкие строения. Старается освободить голову от вороха неуместных мыслей, настроиться на дорожный ритм, и постепенно это начинает успокаивать.
Чем дальше они уезжают, оставляя в прошлом бары, шумные улицы, пульс благоустроенного муравейника, тем острее он понимает: реальна только эта дорога, их служение и кто-то, еще смутно знакомый, кому нужно помочь. Все остальное осядет в сердце. Найдет свое место на такой глубине, куда Маркус будет изредка заглядывать, но со временем перестанет, а зыбкая дымка отступит перед тем необъятно огромным, что всегда оказывается сильнее любой возможности остаться.
цитировать