Игры 3-15К;количество слов: 3049
автор: LenaSt
бета: omen absit

Вампир

саммари: Миллер тоже заразился во время вспышки мутировавших голосовых паразитов — и умер
предупреждения: упоминание тревожащих вещей
— Я не отдам вашу скорбь бесстрастному морю.

Пепел на вкус солоноватый, остро-горький. На коже он оставляет чуть маслянистый след. Не может быть, невероятно, что совсем недавно…

— Я всегда буду с вами.

Он запинается — но не потому, что не может подобрать слова, напротив, они словно отпечатались на внутренней стороне век. Просто нужно поймать взгляд в дымчатых стеклах очков — какого черта Каз в этих гребаных очках, когда так нужно его видеть — будто нарочно. Полупрозрачные, непроницаемые, дорогие игрушки, Казу нравятся такие.

Наконец он кивает в ответ. Тоже едва держится, кожа пепельно-бледная, под скулами проступили тени, губы пересохли до такой степени, что кажутся восковыми.

— … вы можете пустить корни во мне.

Он именно так это и чувствует. Острую боль, прорастающую глубоко внутрь, обвивающую сердце, внутренности, оплетающую легкие. Каз все кусает и кусает губы, пока на них не выступает яркая кровавая полоска.

Теперь эта полоска отвердела, почернела, стянула тонкую морщинистую кожицу на побелевших губах. Снейк моргает, прогоняя воспоминание.

Он сидит в ослепительной белизне медицинского отсека, вдыхает удушливую смесь запахов дезинфекции, спирта, крови, мочи. Перед его глазами — перепутанные прозрачные трубки, тонкими кровососущими иглами уходящие в почерневшие вены. Рука у Каза сильная, сухая, внутренняя часть предплечья пожелтела, потрескалась — от постоянного трения о костыль.

— Ты не виноват, Босс, — говорит Каз, слабо усмехаясь. — Мне нельзя помочь.

В этих словах Снейку чудится хорошо спрятанная издевка. То же самое Каз говорил тогда, на карантинной платформе, глядя ему в лицо, измазанное жирным, пахнущим человечиной пеплом. «Им нельзя было помочь. Мы благодарны тебе, Босс».

Он до последнего не верит, что Каз подцепил мутировавших паразитов. Даже когда в линзах прибора ночного видения его горло кажется светящейся на болотах гнилушкой.

«Это просто чертова пневмония, — говорит он безликому медику в респираторе, который стоит возле укрытой пластиковым пологом кровати, изучая какие-то цифры на мониторе. — Он здорово ослаб после плена. Просто подлатайте его, что там в таких случаях положено».

Каз бледно ухмыляется одной стороной рта. Снейк видит, как ему больно. Он гонит прочь мысль,

«это ты заразил его»

что это конец. Каз слабо шевелится, кое-как поднимает увитую проводами и трубками руку, отставляет средний палец. Говорить он не может, просто старается улыбаться из-под кислородной маски, когда губы перестают его слушаться, он улыбается Снейку глазами, бровями, дурашливо морщит лоб — изо всех сил, до последнего стараясь утешить.

В этом весь Каз. Когда начинается агония, Снейк отталкивает медика, пробирается под защитный полог, поддерживает горячее, бьющееся в беззвучном кашле тело. Вдох комом застревает в легких, и он осторожно похлопывает Каза по спине, чтобы помочь протолкнуть его.

— Босс, — тихо говорит медик где-то далеко, за тысячи километров от него. — Не стоит его трогать.

Кого не трогать? Каза? Какой-то ебаный сюр, Снейк прижимает к себе обмякающее тело. Так уже было много раз, когда он обнимал его, ощущая тепло разгоряченных мышц. Или нет?

Он молодец, он борется, думает Снейк, пока до него не доходит, что выдоха он уже не дождется.


***


Темнота. Снейку нравится быть в темноте, подсвечивая ее огоньком сигары. Словно погружаешься в себя. Впрочем, он погружается в себя уже почти неделю, Оцелот замкнул все миссии на себя, предоставив ему упиваться горем и виски. Видимо, прочитал где-то о необходимости прожить потерю, пережить боль и прочую приличествующую случаю хуйню. Снейк невесело усмехается: Оцелот так старается изучать чужие эмоции, словно надеется, что, повторяя их, сойдет за нормального человека.

«Отдыхай, Босс».

При этом Оцелот забавно (и красиво) хмурит светлые брови, будто подолгу репетировал это выражение перед зеркалом.

Снейк затягивается, наплевав на правила, до боли в груди. Дым проникает в ноздри и легкие, щекочет глотку, вызывает сдавленный лающий кашель. Ему хочется вспоминать Каза, снова и снова, потому что иногда в мешанине видений сложно понять, что из его воспоминаний реально, а что — просто сон.

За краем платформы плещется океан. Карантинная платформа пустынна, если не считать редких патрулей. Никто не хочет быть здесь дольше необходимого. Снейка это устраивает. Он идет мимо приземистых казарм без окон, мимо накрытых тентами ящиков, мимо пустующих клеток, предназначенных для самой крупной дичи.

Он не то чтобы пьян, но мысли в голове стали вязкими, расплывчатыми. Снейк в который раз воскрешает в уме светлые волосы, извечные очки и белозубую улыбку, словно пытаясь собрать хитроумный пазл из недостающих фрагментов. Каз с измученным, посеревшим лицом, Каз с обмотанными грязным тряпьем культями, но никогда — Каз из прошлого, самоуверенный полукровка, просивший Снейка стать его кайсяку.

Так сложно сосредоточиться, а еще Оцелот, маячащий вдалеке, подстерегающий и бдящий. Снейк безошибочно считывает эту его игру во всеобщего папочку, но вместе с тем понимает необходимость держать все под контролем. Он ощущает его присутствие давно, с первых минут, как оказался на карантинной платформе, но теперь оно становится слишком назойливым.

«Только совсем уже не борзей», — хочет сказать он, оборачиваясь, и понимает, что это не Оцелот.


***


— Какие похороны? — рассеянно переспрашивает Снейк.

Ему трудно сконцентрироваться на беседе. Оцелот говорит, убедительно и много. Он соглашается, просто чтобы тот заткнулся.

— Тело Миллера все еще на карантинной платформе.

Оцелот выжидающе смотрит. Затем терпеливо повторяет.

«Я видел тело Миллера так же, как тебя сейчас», — хочет сказать ему Снейк, но обрывает себя сам. Безумие какое-то.

Но он знает, что видел. Знакомый силуэт, следовавший за ним по пятам, в такт его шагам.

— Отложим.

Снейк тянется обхватить зудящий лоб ладонями, на мгновение забывая про осколок. Оцелот снова что-то произносит, но его слова теряются в белом шуме. Снейк знает, что не мог ошибиться. Неровная, прихрамывающая походка, дерганые раздраженные движения. Это был Каз.

Это ненормально. Нельзя о нем столько думать. Снейк усилием воли заставляет себя слушать. С каким-то утонченным садизмом Оцелот продолжает говорить про похороны Мастера Миллера.


***


Разорванная шея мертвеца выглядит изысканно. Снейк внутренне удивляется такому несоответствию — но все обстоит именно так. Маленькие, но глубокие параллельные ранки, украшенные россыпью алых капель.

Не то чтобы он был удивлен — ночь за ночью он не спит, наматывает круги по лестницам и платформам. И ищет, высматривает знакомую фигуру, пока ночное небо над головой не светлеет добела. И знает, что скоро найдет.

По Мазер Бейз ползут слухи о призраке с карантинной платформы. О ночных патрулях, которые не возвратились в казарму. Подозревают худшее, ведь бежать отсюда некуда, вокруг безбрежный и бесконечный океан.

Цепочка кровавых следов привела его сюда. Рядом с трупом лежат солнцезащитные очки. Снейк оглядывается — и тут же видит второе тело, чуть поодаль, за лестницей, на дорожке, ведущей к леднику.

Что-то шевелится рядом с ним, Снейк щурит уцелевший глаз, всматриваясь в серую, щедро разбавленную луной тьму. И наконец видит.

Кровь, пачкающая изящно очерченные губы, в белом свете кажется черной.

Каз улыбается. Безумно. Ослепительно. Искренне.

— Ты?

Он поднимается. Немного неловко, негнущаяся нога все так же мешает ему в посмертии. Но движения быстрые, текучие. В темноте его глаза отливают серебром.

— Ты ведь умер.

Снейк чувствует себя глупым. И счастливым. Словно присосавшаяся к его нутру боль ослабила хватку.

— Умер. И все же живу.

Рука у него холодная, что чувствуется сквозь мягкую кожу перчатки. Снейк делает шаг навстречу. В висках стучит кровь. Старый добрый внутренний голос сходит с ума, требуя уходить, спасать свою шкуру. Как в ту страшную ночь, когда боевые вертолеты XOF безжалостно утюжили Старую базу свинцовыми очередями, уничтожая ее, превращая в ошметки дерева, пластика и металла.

Каз смотрит внимательно, чуть наклонив голову. Так непривычно видеть его без очков.

— Ты не сжег меня.

— Нет. Не сжег.

Снейк качает головой. Это сложно объяснить,

— Я не заслужил стать бриллиантом? — Каз совсем рядом. От него пахнет железом. И совсем немного — гнилью.

— Заслужил, Каз.

Тебе не нужно становиться бриллиантом, думает Снейк, но не смеет произнести вслух, — ты всегда им был.

Каз кладет его руку себе на плечо. Подается так, чтобы он мог неловко обхватить его за шею. Его губы разомкнуты, блестящие заостренные зубы выступают из десен, слишком неприятно длинные,как у крупного хищника.

Но это возбуждает. Снейк ощущает, как наливается кровью член. Внутренний голос превращается в сирену, словно в его черепной коробке есть кто-то еще, и этот кто-то яростно кричит, пытаясь выбраться, пытаясь спастись.

— Плевать.

Снейк рывком притягивает Каза к себе. Задирает голову, глядя в мерцающие бриллианты в небе. Укуса он даже не ощущает.


***


— Вставай.

Солнце бьет прямо между глаз, затекший бок ноет. Снейк приподнимается, трет онемевшее лицо ладонями. От нагретого металла платформы исходит жар. Оцелот стоит над ним, заложив большие пальцы за пояс, прожигает взглядом из-за непроницаемых стекол.

Шея болит, неприятно, воспаленно пульсирует, Снейк осторожно трогает подсохшую корку пониже уха: горячо. Оцелот не уходит, покачивается взад и вперед с пятки на носок, его пуритански начищенные сапоги омерзительно скрипят.

— Не встанешь, — тихо и очень отчетливо произносит Оцелот. — Я буду вынужден поднять тебя сам. Хочешь?

В его скрипучем голосе читается подавленная злость. Снейк наконец встает, преодолевая унизительную слабость в мускулах. Ему больно. Горло саднит, словно он выпил уксусной кислоты, отравленное жаром тело пылает.

Оцелот кивает. Узкие губы белеют на загорелом лице. Он в ярости, понимает Снейк. И тут же с запозданием приходит мысль: как он смеет? Краем глаза он ловит недоуменные взгляды солдат, стоящих поодаль. Чувствует, что надо что-то сказать.

— Тебя вырубили, — любезно подсказывает Оцелот. Когда он говорит, на острой челюсти выступают желваки.

Снейк чуть покачивается, но держится на ногах почти уверенно. Солнце словно собирает силы для нового удара. Жесткие линии лица Оцелота будто смягчаются.

— Паршиво?

Снейк кивает. Лучи жгут его, словно он попал в майский костер. Оцелот оглядывается, и словно по волшебству кучка солдат, задержавшихся поглазеть, рассасывается.

Снейк прочищает горло.

— Благодарю. Свободен.

Он не смог отказать себе в удовольствии увидеть, как вытягивается высокомерная Оцелотова рожа. Не такое это частое зрелище. Снейк смотрит ему вслед, глотая вязкую горькую слюну и думает, что сам он определенно не в порядке.

Но от Оцелота так просто не избавиться, вот он дожидается возле входа. Стоит как ни в чем не бывало, преграждает ему дорогу с видом, словно имеет на то полное право.

— Ты что творишь, — говорит он бесстрастно. — Ты что, мать твою, вытворяешь?

Снейк останавливается, пытаясь сообразить, как поступить. Очень болит голова, слезится глаз, распухшее веко мешает как следует моргнуть.

— Я без понятия, что тебе нужно. Но если ты сейчас же…

— Заканчивай с этим. — Оцелот снова принимается покачиваться с носка на пятку. Будто психует.

Снейк улыбается, понимая, что выглядит сейчас как полный придурок.

— Сколько ты будешь его там мариновать? Неделю? Месяц? — он приближается вплотную, почти срывается на крик. — Сколько, Босс?

О чем он вообще? К горлу подступает тошнота, Снейк вытирает рот рукавом. Ему почти хочется сблевать на эти шикарные сапоги.

— Просто отвали.

— Парни уже болтают всякое. Они не слепые.

Оцелот ловит его за затылок, подтаскивает к себе, почти прижимаясь лбом к его лбу. Несмотря на ранний час — это ведь утро, правда же? — от него несет выпивкой.

— Ведешь себя как ссаный дегенерат, — шепчет Оцелот прямо ему в губы. — А еще говорят, что это я ебанутый.

Внезапно он ослабляет хватку. Отодвигается, улыбается, хлопает по плечу. Снейку кажется, что улыбка складывается в «пошел ты нахер», но в этот момент тошнота скручивает его пополам, ввинчивается в кишки с громким нутряным хлюпаньем. Теплая, отдающая ржавчиной рвота наполняет рот, просачивается между сжатых губ.

Снейк почти повисает на двери и вваливается внутрь, в благословенный полумрак. Щелкает замком. Это его логово, куда не попасть ни одному ебаному Оцелоту. Он бредет к умывальнику, чтобы наконец рассмотреть себя в зеркале.

Его самого шокирует, как погано он выглядит. Выпученный, налитый кровью глаз в месиве заплывшего века. Губы посерели, потрескались, лицо, словно припорошенное пеплом. Но хуже всего выглядит шея, ее словно собаки рвали. Здоровенный кровоподтек окружает неровную рану, будто кто-то небрежно выхватил кусок плоти, вместо которого теперь густая, полусвернувшаяся кровь.

Это херово, думает Снейк. Нет, на самом деле он думает о губах Каза, мокрых и вишневых, присасывающихся к его шее. И не только шее… Наваливается сладкий морок.

Трясущимися руками он распахивает дверцу шкафа над раковиной, нашаривает первый попавшийся флакон, ногтем соскребает крышку, высыпает на ладонь продолговатые маркированные таблетки, забрасывает их в саднящую глотку. Запивает водой, долго стараясь протолкнуть крупные скругленные цилиндры по пересохшей слизистой. Кое-как промывает рану. Кровь понемногу сочится, сворачивается влажными сгустками. Снейк стряхивает их в раковину, брезгливо, точно пиявок, лепит на рану пластырь.

Становится легче, боль уходит на второй план, раздражающе-вялая, тянущая. Снейк плещет водой в лицо, трет заплывший глаз, который отзывается резью. Понимает, что надо обдумать происходящее. Но хочется только одного — спать.

Зубы у Каза загнутые назад, подвижные, словно пружинящие в челюсти. Слишком длинные, чтобы помещаться во рту. Но он все равно смыкает губы и улыбается — почти своей обычной широкой улыбкой, почти, потому что игольные концы зубов чуть-чуть царапают нижнюю губу. Снейк успевает увидеть, что небо у него ребристое, ярко-алое. И красный язык, заостренный, как яйцеклад плотоядного насекомого.

Но как такое возможно? Снейк ложится на пол — дойти до койки нет ни сил, ни желания. Низ живота напряжен, член стоит колом давно, натягивая плотную ткань штанов. Мысль, что Оцелот наверняка заметил его эрекцию, веселит его, исторгает хриплый смех из пересохших губ.

Он закрывает глаза, воскрешая в уме облик Каза. Обновленного Каза. Красноглазого, бледного, с мраморной кожей в переплетении черных вен — еще красивее, чем раньше. Расстегивает штаны, ласкает себя, лениво гоняя мокрую от спермы кожу. Кончить не получается, ну и плевать. Лекарство действует, размывая реальность, собственное сердцебиение укачивает Снейка, разгоняет обезболивающее по венам. Он засыпает.

***


Просыпается от резкого тревожного стука.

— Босс?

Это кто-то из солдат. Снейк морщится: сколько же он проспал?

— Ч-что?

Надо бы встать, открыть дверь. Но при мысли об обжигающем, беспощадном солнце сводит все тело. Солдат что-то говорит, быстро, взахлеб. Что-то про Оцелота, про ледник и…

Сонливость как рукой сняло.

— Я сейчас.

Снейк застегивает штаны. От него наверняка смердит: кровью, спермой, потом, но переодеваться некогда. Важнее — таблетки и оружие. На этот раз он обходится без воды, слизистая рта воспалена так, что больно даже думать об этом, просто разгрызает спрессованные цилиндрики, смалывает их в горькую труху, рот наполняется слюной, которая на вкус как ржавчина.

Закат. От облегчения Снейк замирает на пороге. Солнце все еще в небе, но уже лососевое, остывающее. Солдат топчется сзади и что-то говорит, гундосит себе под нос, его слова отдаются тупой болью в затылке, но Снейку они не нужны, он все видит сам. Зарево от костра на карантинной платформе видно, кажется, с любой точки Мазер Бейз.

— Поехали, — скрипит Снейк. Обжигающий язык превращает слова в кашу.

К счастью, он успевает.

Черный пластиковый мешок на молнии. Оцелот расстегивает его с какой-то почти ритуальной торжественностью. В алых отблесках пламени мелькает темное мертвое лицо, из приоткрытого рта торчит сизый язык. Шея измята, словно кто-то остервенело, добела обсасывал растерзанную кожу на горле; покрыта поблескивающей кровавой пленкой.

Снейк отступает, удивление сменяется беспричинной радостью. Это не Каз.

Но где тогда Каз?

— Черт тебя побери, — шипит Оцелот. — Где тело? Нужно его сжечь.

Солдаты позади него настороженно молчат. Снейк понимает, что надо что-то сказать. Это он чертов босс на этой проклятой базе.

— Люди пропадают, Босс.

— Ты же в это не веришь.

— Тут полно ребят, которые верят, — Оцелот делает неопределенный жест, указывая в темноту. — Говорят, это джумбьес. Вампир.

Снейка одолевает смех, нехороший, истерический. Живот скручивает острой болью, во рту появляется привкус тухлого мяса, просочившийся из переполненного желудка.

— Я не знаю, — наконец говорит он, сдерживая усмешку. Если он рассмеется, что-то черное, горькое и вязкое хлынет наружу, поэтому он сжимает челюсти. Голова кружится. В усталом мозгу темные воды смыкаются над бледным лицом Каза, красивым и молодым, таким оно останется вечно.

Оцелот машет рукой. В пламени костра его лицо кажется налитым кровью. Снейк сглатывает слюну. Оцелот не зря носит шейный платок, прячет свой острый кадык, обтянутый безупречной, позолоченной солнцем кожей. Сахарная косточка, которую хочется сжать, раздавить зубами.

— Ты болен, — говорит Оцелот с какой-то сочувственной грустью. — И я без понятия, как тебе помочь. Я думал, если сжечь тело, ты сможешь свыкнуться с его смертью.

— Я в порядке.

— О да, — соглашается Оцелот. — Я так и понял. Поэтому ты валялся как полутруп почти двое суток.

О чем он говорит? Они же виделись утром.

— Это было вчера.

Оцелот словно пасется в его голове, слышит мысли.

— И сегодня пропали еще двое парней, — он указывает на мешок. — Вот один из них.

Снейк пожимает плечами. У него нет настроения изображать светскую беседу, они с Оцелотом нихрена не друзья, чтобы обмениваться бесполезными репликами.

— Тебе нужно получше следить за своими людьми, — отвечает он.

После смерти Каза дела Мазер Бейз перешли к Оцелоту. Так пусть поднимет зад и принимается за работу. Снейк изо всех сил стискивает зубы, одновременно охваченный голодом и тошнотой. Как такое возможно?

Оцелот уходит. По его приказу солдаты поспешно уносят тело, стараясь не касаться испачканного кровью брезента. Карантинная платформа пустеет, озаряемая пламенем догорающего костра. Тусклый блеск под ногами приковывает его взгляд — он — и едва различимый запах гнили. Лужица крови, натекшая из-под мешка для трупов. Вязкая, матовая, почти черная в полумраке.

Не в силах сдержаться, Снейк опускается на четвереньки и жадно слизывает ее с платформы.


***


Солдаты больше не ходят поодиночке. Боятся. Один из медиков найден мертвым в собственной комнате, дверь без следов взлома, он сам впустил своего убийцу.

Джумбьес звучит все настойчивее, это слово нынче в ходу не только у черных. Снейк обходит лестницы и платформы, осматривает закоулки: ищет. Но Каза нигде нет. Нигде. Нет. Пазл больше не складывается.

Ему уже не так плохо, как раньше, лишь иногда его мучает рвота, наружу выходят непереваренные куски пищи в густом багровом рассоле, скользкие, оплавленные желудочным соком. Последнее время Снейку всегда голодно.

Оцелот откровенно избегает его, провожая ледяным взглядом при встрече. Черт знает что ему нужно. Он сам словно это существо — как там его — джумбьес. Снейку хочется встряхнуть кого-нибудь из солдат за воротник и прокричать в испуганное лицо: разве вы не замечаете, кто рядом с вами?

Наконец солнце скрывается с небес, и все становится хорошо. Мир теряет эту бескомпромиссную резкость, становится бархатным, исполненным плавных линий и щемящего покоя.

Каз скоро найдется. Он всегда показывается, когда наступает ночь или приходит туман. Нужно только быть внимательным и следовать за лунным светом. Вот как сейчас.

Снейк бесшумно двигается в темноте, выискивая зеленоватые светящиеся нити. Они ведут его вперед и вниз, на техническую платформу. Там, где в полумраке пульсируют чьи-то сердца.

Кажется, парочка. Снейк не дает себе труда понять, кто это. Удар ножом — кровь первого из полуночных любовников брызжет ему в лицо, оседая на губах маслянистыми каплями. Второй солдат ползет и беззвучно разевает рот, силясь заорать. Горло соблазнительно движется, от него исходит аппетитный жар.

Снейк подминает его под себя, смыкает челюсти. Во рту становится горячо и солоно. Не рви зубами, учил его Каз, помоги себе ножом, если потребуется. Надкусывай, наслаждайся соком. Представь, что это дорогой стейк, ты же не вгрызаешься в него, как бешеная собака?

Солдат все еще хрипит, скорее от ужаса, чем от боли. Сердце толчками гонит наполненную адреналином кровь, горькие струйки обжигают небо. Он всасывает их, жадно и торопливо, пачкая губы и щетину. Это все оттого, что зубы еще недостаточно острые. Он вонзает в рану язык, чтобы распробовать этот привкус расплавленного соленого железа.

Пока Снейк насыщается, из темноты появляется Каз и нежно кладет ладонь ему на затылок.
RaiMex2021.10.26 14:27
Вроде обычное вампирское превращение, но как же классно написано!
А уж момент "Он молодец, он борется, думает Снейк, пока до него не доходит, что выдоха он уже не дождется" прямо очень тронул, очень грустно.
LenaSt2021.10.28 04:30
RaiMex спасибо)). Мне очень хотелось передать именно это ощущение утраты, которое и положило начало такой трансформации.
Спасибо большое)
цитировать