Аниме и манга 3-15К;количество слов: 12337

Первая жертва

саммари: На полноценную охоту Такао никогда раньше не выходил, брал от партнеров по минимуму, и Мидорима стал для него в какой-то мере первой жертвой, зародив в груди волну особого азарта и жадности.
примечания: Фик является частью цикла: https://archiveofourown.org/series/2547952
предупреждения: AU (городское фэнтези), суккубы, открытый финал
Суккубом Такао стал не сразу.

Почти все детство в его жизни не было ровным счетом ничего сверхъестественного. Он жил в обычной маленькой квартире на окраине города с матерью-одиночкой, ходил в обычную школу, дружил с обычными соседскими ребятами и даже не особенно переживал из-за того, что ни разу не видел собственного отца, в том числе на фотографиях. В их мирном тихом районе никогда не происходило ничего странного или пугающего, в округе не было ни домов с привидениями, ни зловещего парка. Смазанные изображения нечисти, репортажи о пропавших детях и кровавые жертвоприношения Такао видел только по телевизору — разумеется, зацензуренные. Так что на самом деле он, наверное, не очень верил в существование ночных тварей вроде каких-нибудь упырей или арахнид и во всякие страшилки, которые они с друзьями пересказывали друг другу на пыльном чердаке.

Только в младшей школе был один странный мальчик, который постоянно за все извинялся и про которого одноклассники шептались, что он полукровка… но он очень быстро куда-то пропал, и больше о нем не вспоминали.

А потом, уже в средней школе, Такао поехал на автобусную экскурсию в пещеры с древними алхимическими письменами, где их всех едва не сожрали. И увидеть настоящую нечисть настолько близко, лицом к лицу — вернее, клыками к горлу — оказалось совсем не так весело, как представлялось.

Возможно, именно этот случай спровоцировал выплеск гормонов и прочие биологические реакции в его теле, которые в итоге привели к преображению.

Но в шестнадцать лет Такао лишился девственности на все том же пыльном чердаке и без особой романтики, вместе с немного туповатым, но симпатичным одноклассником, у которого были очень впечатляющие бицепсы… и вроде бы они не сделали ничего особенного, только подрочили друг другу, обмениваясь неумелыми торопливыми поцелуями… так что Такао очень удивился, когда после самого интересного одноклассник вдруг побледнел и хлопнулся в обморок, а сам он при этом буквально захмелел от внезапного прилива энергии и бодрости.

Через несколько дней Такао попробовал еще раз, с другим парнем, постарше и поопытней, но результат был тем же. Тогда он убедился, что необходимо провести исследование, зарылся в подшивку статей в школьной библиотеке, посмотрел пару медицинских справочников и пришел к выводу, что в его картине мира просто отсутствует какой-то важный кусок информации.

Который ему предоставили вскоре после этого и из очень неожиданного источника.

Отца своего Такао не знал и с детства привык считать, что тот был то ли безнадежным пьяницей, бросившим семью, то ли вообще случайным знакомым на одну ночь. Но он даже предположить не мог, что однажды вечером мама усадит его на диван, возьмет за руки и серьезно скажет:

— Малыш, прости меня, но твой папа был инкубом.

И, наверное, это был первый раз в жизни, когда Такао сразу не нашелся, что ответить. Так и застыл с раскрытым ртом, очень надеясь, что это была все-таки шутка, мама ведь любила его разыгрывать, да и он сам перенял от нее по наследству страсть к подначкам и розыгрышам…

Но она продолжила абсолютно серьезно и даже с легкой печалью во взоре, которую обычно практиковала на своих многочисленных ухажерах:

— Мы были вместе совсем недолго, но я сразу поняла, что он особенный! Ни с кем и никогда мне не было так необыкновенно хорошо и до сладости тревожно. Он покинул меня, уже зная, что скоро появишься на свет ты, но обещал, что однажды обязательно вернется. И мы снова будем вместе!

Такао задумался — и покраснел. Тоже едва ли не в первый раз в жизни. Определенно, это все было совсем не той информацией, которую он хотел бы услышать от собственной матери!

Однако, как ни странно, к своему новому статусу полукровки он привык довольно быстро, даже сам удивился тому, как легко воспринял правду. Только еще в первый вечер, разобравшись в терминологии и подвидах родственной ему нечисти с помощью старого бестиария, искренне возмутился:

— Почему тогда сам я стал не инкубом, а суккубом?! Я ведь парень!

Мама спокойно на него посмотрела поверх чашки — к этому моменту они уже перебрались на кухню и от нервов опустошили половину холодильника, несмотря на поздний час, — и резонно отметила:

— Но тебе же нравятся мальчики.

Такао поперхнулся от неожиданности, перестал расхаживать из угла в угол и взмахнул руками:

— Но! Но мальчики могут нравиться по-разному! — потом он вдруг вспомнил припрятанные под матрасом флакончик смазки и пару раздобытых по знакомству через десятые руки игрушек, запретил себе краснеть снова и закатил глаза, плюхаясь обратно на стул. — И вообще, почему я говорю на эту тему с тобой?! Лучше испеки мне тортик, у твоего ребенка стресс!

Мама отвесила ему несильный подзатыльник, очевидно, в профилактических целях, но тортик все-таки испекла.

Больше они к этому разговору не возвращались.

Одновременно с пробуждением истинной сути в Такао проявился дар чувствовать и опознавать другую нечисть, в связи с чем ему предложили перевестись в специализированный колледж, но мама отказалась, хотя обучение там было бесплатным. Впрочем, учитывая, что обычно выпускники таких закрытых учебных заведений становились либо сотрудниками спецслужб, либо охотниками на нечисть…

К счастью, со своей силой Такао быстро освоился, научился не тянуть слишком много энергии из своих партнеров. Серьезные отношения с кем-либо заводить он опасался, да и не особо хотел, но секс ему нравился, особенно когда был без особых обязательств — просто оба участника желали хорошо провести время. Правда, таким сексом без эмоций и привязанности приходилось питаться чаще, примерно раз в две-три недели — без регулярной подпитки Такао становился вялым и раздражительным, одежда противно липла к коже, в ушах гудело, а руки плохо слушались, как при тяжелой простуде. Однако внешностью природа и родители его не обидели, обаяния у него тоже было в достатке, так что с тем, чтобы завести удачное одноразовое знакомство, проблем никогда не возникало. Скорее, иногда возникали трудности при попытках от этих знакомств избавиться… но в таких случаях хорошо помогала врожденная способность суккуба одурманить жертву и спутать ее воспоминания.

Такао всегда везло в том плане, что у него был еще один особый дар: умение относиться к жизни легко, не заморачиваясь из-за того, что он не мог изменить.

Школу Такао окончил тоже без особых сложностей и сразу устроился на работу в небольшое уютное кафе в центре города, заодно подрабатывая тем, что писал статьи в пару журналов о кинематографе и книжных новинках. Утруждать жизнь маме, которая и так почти сутками пропадала на сменах в госпитале, он не хотел, надеялся вскоре найти более прибыльную работу и накопить денег на университет. Он много читал и собрал изрядный багаж знаний, так что жалко было бы не использовать собственные мозги по делу.

Такао нравилось общаться с посетителями кафе — самыми разными, от скучных офисных клерков до безработных сектантов с одержимостью во взоре, — выслушивать рассказы об их бытовых трудностях, безобидно флиртовать и варить для них кофе в тяжелой старинной турке. Было приятно, когда результат его трудов хвалили, не в надежде подкатить, а искренне. Хотя подкатить пытались многие, в том числе парочка холеных предпринимателей, которые поначалу явно забрели в кафе случайно, но остались и стали завсегдатаями. И можно было бы использовать свои способности, чтобы очаровать потенциального работодателя и найти себе более прибыльное место, но Такао считал это нечестным.

Впрочем, это все совсем не значило, что он был против плодотворного сотрудничества в горизонтальной плоскости с кем-нибудь из постоянных клиентов.

Вернее, с одним весьма конкретным постоянным клиентом.

Такао очень хорошо запомнил, как увидел его в первый раз.

Он брал несколько выходных, чтобы помочь маме по дому, а когда наконец вернулся на работу, обнаружил, что за обычно пустовавшим столиком в углу сидел молодой высокий парень, судя по груде книг и тетрадей, студент. И Такао поневоле застыл на пороге, озадаченно заморгав — и не потому, что новый клиент был восхитительно широкоплечим, с горделивой осанкой и волевым подбородком, хотя и это тоже. Нет, гораздо сильнее поражало огромное количество самых разнообразных амулетов и оберегов, висевших у него на шее: там были и перья, и бусины, и кости, и камни, целый ловец снов и, кажется, мумифицированная лапка какого-то животного.

Остальные посетители сидели как можно дальше от него, а все работники кафе толпились у барной стойки и о чем-то тревожно перешептывались. Заметив Такао, они тут же подтащили его к себе и наперебой начали рассказывать, что новый клиент уже приходил вчера и едва не довел до слез одну из официанток своими неадекватными требованиями.

— Он странный! И зловещий! — сделала круглые глаза Маю, занимавшаяся выпечкой, и обиженно потерла испачканную в муке щеку. — И зыркает на тебя так, словно недоумевает, почему ты не пустое место и смеешь с ним разговаривать! Как у такого заказ принимать вообще?!

Азуми, ворчливая студентка медицинского, подрабатывавшая в кафе на полставки, фыркнула и скрестила руки на груди:

— Да явно у него в роду нечисть была! Кровожадная какая-нибудь!

Еще кто-то из девочек испуганно ахнул, остальные повернулись к Такао — единственному парню в сегодняшней смене — и состроили жалобные мордашки. Он хмыкнул, но сдался без особого сопротивления:

— Ладно, ладно, побуду агнцем на заклание!

Вблизи «зловещий» клиент был еще интересней: на тыльной стороне ладоней и запястьях из-под рукавов свитера выглядывали ржаво-рыжие узоры хны, а лицо казалось смутно знакомым, словно Такао видел его фотографию в каком-то журнале. Во всяком случае, внешность у него была вполне модельная. При этом читал он книжку по прикладной метафизике, которую смело можно назвать слишком заумной для студента второго, максимум третьего — Такао прикинул возраст на глаз — курса.

— Здрасьте, добро пожаловать и все такое, чем могу вас порадовать? — с обычной жизнерадостностью выдал Такао, опираясь ладонью на стол.

Клиент даже не вздрогнул — вероятно, заметил его приближением краем глаза, — пристально и с явным неодобрением посмотрел на вторгшуюся в его личное пространство ладонь, медленно поднял взгляд и абсолютно серьезно ответил, поправив очки аккуратно забинтованными пальцами:

— Тишиной.

Глаза у него были зеленые-зеленые и бесстрастно-холодные — аж дрожь невольно пробирала. А ресницы — просто умопомрачительные, длиннющие, угольно-черные и загнутые кверху, словно их долго подкручивали специальной щеточкой.

Такао, не растерявшись, ухмыльнулся и пожал плечами:

— Простите, тогда вы пришли не по адресу. Вместо этого могу предложить какой-нибудь напиток! Кофе?

Тот неодобрительно пожал губы, но все же ответил:

— Бирюзовый чай. С зверобоем и красной фасолью.

На этот раз Такао не сдержал удивления и недоуменно моргнул, уверенный, что ему послышалось. Но клиент смотрел выжидающе и с легким раздражением, так что пришлось ответить:

— Эээ… боюсь, сейчас у нас нет ряда необходимых для этого напитка ингредиентов…

— Тогда я приду завтра, — невозмутимо сообщил странный тип.

Поднялся из-за стола — оказавшись при этом на целых полторы головы выше Такао! — бесстрастно собрал все свои книги и ушел, звеня вплетенными в какой-то из амулетов бубенчиками.

Такао озадаченно мотнул головой, глядя ему вслед. Потом опустил взгляд и заметил, что одна из тетрадей упала на пол. Он поднял ее, отряхнул и обнаружил, что обложка была подписана с педантичной тщательностью, как в младшей школе: «Мидорима Шинтаро». Внутри пестрели смутно знакомые химические формулы.

Остальные работники кафе наконец вернулись к своим обязанностям, продолжив перешептываться вполголоса. Другие посетители явно расслабились, словно на них давила невидимая аура этого Мидоримы.

Никакой «нечестевости» Такао в нем не почувствовал. Обычный чистокровный человек… только на самом деле совсем не обычный.

В средней школе Такао научился смотреть Вторым зрением и видеть сокрытое, истинную суть вещей, заглядывать под личины нечисти и других полукровок. Самому ему личина была не нужна — выглядел он полностью как человек, даже анализ крови при ежегодных медосмотрах не выявил никаких отклонений, а на энергию учеников, к счастью, не проверяли.

Так вот, на Мидориме никакой личины тоже не было, как и следов магии. Такао, ненадолго задумавшись, все же пихнул забытую тетрадь себе в сумку. А по дороге домой зашел на рынок за сушеными травами — ну, просто домой они тоже были нужны… да и фасоль мама просила купить еще на прошлой неделе…

Вообще-то, Такао был почти уверен, что Мидорима не вернется — но на следующий вечер тот сидел за тем же столиком. Со снисходительным кивком принял свой своеобразный чай и снова уткнулся носом в книгу, даже не заметив, что Такао положил ему на стол забытую накануне тетрадь. Амулеты на шее у него сегодня были другие, но такие же странные, чего стоил один только закупоренный воском пузырек с формалином, в котором плавало нечто подозрительно похожее на глаз — оставалось надеяться, что пластмассовый.

После этого он начал приходить минимум трижды в неделю. Причем каждый раз двигал столик и садился лицом в другую сторону, чаще всего на север или восток. И обязательно заказывал какой-нибудь странный чайно-травяной настой, единственным неизменным ингредиентом которого оставалась красная фасоль. Амулеты он тоже менял, похоже, каждый день — Такао первый раз видел настолько суеверного человека.

Остальные работники кафе его по-прежнему сторонились, полностью свалив заботу о странном клиенте на Такао — но тот, в общем-то, был не против: его всегда притягивало все необычное, он любил эксперименты, новые вещи и ощущения. И наблюдать за Мидоримой оказалось по-настоящему интересно, даже когда он просто сидел и читал книжку с каменным лицом, только невероятно загнутые ресницы слегка подрагивали. Такао, не удержавшись, уже со второй встречи начал звать его исключительно «Шин-чан», надеясь вывести из равновесия — обычно Мидорима смотрел сквозь него, но после такого обращения хмурился и ненадолго фокусировал внимание на внешнем раздражителе, поджимая тонкие бледные губы.

Но Такао все равно почему-то удивился, когда поймал себя на желании снять с Мидоримы очки и осторожно дотронуться пальцами до ресниц, чтобы проверить на ощупь, правда ли они такие густые. Или завернуть рукава и проследить, как далеко вверх по рукам уходят рисунки хной… Ну, и много другого всякого разного тоже хотелось — и Такао ведь из принципа никогда не искал себе партнеров там, где жил и работал, в такой ситуации неизбежны лишние проблемы, а Мидорима всем своим внешним видом громогласно заявлял, что он будет Очень Большой Проблемой и никак иначе…

Но, осознав свое желание, Такао с досадой понял, что избавляться от навязчивой идеи поздно. Оставалось только мысленно — а иногда и буквально, когда Мидорима в задумчивости прикусывал костяшку пальца, хмурясь над книгой, — сглатывать слюни и отшучиваться в ответ на подначки коллег, которые внезапно проявили совсем нехарактерную для них наблюдательность и всячески подбивали Такао сделать первый шаг.

Но главное — Такао довольно быстро понял, что Мидорима привлекал его не только физически. Хотелось узнать про него больше, поговорить нормально, рассказать о себе, поделиться своими сокровенными мыслями, узнать секреты самого Мидоримы…

После того, как Такао третий вечер подряд провалялся на кровати, пытаясь представить, как могут ощущаться широкие ладони Мидоримы, прикосновения его шершавых от бинтов пальцев и узких строгих губ, какой у него может оказаться взгляд без защиты очков и его обычной сдержанной серьезности… в общем, в очередной раз убедившись, что самоудовлетворение от этого особого суккубьего голода не помогает, а никого другого искать не хочется — это ведь то же самое, что жевать пустой пресный рис, когда мечтаешь о сочном бифштексе, желательно с кровью, — Такао наконец решился действовать.

Можно было бы использовать свои способности — якобы случайно скользнуть пальцами по руке, по незащищенной коже, заглянуть глубоко в глаза, зацепив взгляд и не позволяя отвернуться… да хотя бы, на крайний случай, отхлебнуть глоток чужого чая, прежде чем отнести чашку, чтобы в напиток попали частицы его слюны, позволяющей зачаровать и возбудить выбранную жертву.

Но Такао, придя к выводу, что это будет неспортивно, флиртовал так, как если бы был обычным человеком. То есть, в своей аранжировке: трещал без умолку, ехидно комментировал очередной комплект амулетов и отпускал намеренно гипертрофированные комплименты. Мидорима обычно отмалчивался, только смотрел очень странно — однако продолжал регулярно приходить в кафе.

Такао не сдавался — больше из упрямства, — но был уверен, что придется готовиться к долгой осаде. Чтобы Мидорима как следует привык к его присутствию, ослабил бдительность, опустил щиты… да хотя бы просто посмотрел на него прямо и внимательно, а не вскользь!

А в итоге как-то раз, вечером в пятницу, после особенно насыщенного рабочего дня, у Такао закружилась голова от усталости и голода — того самого, — так что он не удержался на ногах и плюхнулся за столик напротив Мидоримы. Подпер голову руками и с печальным вздохом протянул, особо не надеясь на какой-либо ответ:

— Шин-чааан, у меня смена заканчивается, а я так не хочу домой один возвращаться, на улице ведь темно, холодно и страшно… Может, пригласишь меня в гости?! Поваляемся вместе в кроватке, а?

Он многозначительно подвигал бровями, потом негромко рассмеялся сам над собой, устало потирая глаза ладонью.

Мидорима медленно закрыл и отложил очередную заумную книгу, допил последний глоток фасолевого чая. Поднялся из-за стола, аккуратно убрал все свои вещи в сумку, но Такао не успел даже расстроиться или попросить прощения за неуместную полушутку, как Мидорима устремил на него непривычно пронзительный взгляд, поправил очки и бесстрастно приказал:

— Пойдем.

После чего развернулся и уверенно направился к выходу. А Такао так и остался сидеть с приоткрытым в удивлении ртом, уверенный, что у него начались слуховые галлюцинации. Определенно, нужно больше спать и меньше читать по ночам под одеялом приключенческие романы… и уши чистить как следует, а то серные пробки — опасная штука…

Мидорима остановился, соизволил оглянуться через плечо и недовольным тоном сообщил:

— Такао. Я не люблю повторять.

Галлюцинации или нет, но после подобного Такао уже не мог смолчать. Вскочил на ноги, едва не опрокинув стул, и бросился к нему, на ходу затараторив:

— Да-да, ладно, как скажешь, не уходи только, сейчас, я хотя бы переоденусь… Стоп. Погоди! Ты знаешь, как меня зовут?!

Осознание этого факта его так изумило, что он замер посреди зала, проигнорировав радостное хихиканье явно наслаждавшихся внезапным представлением коллег. Девчонки, что с них взять…

Мидорима развернулся, выразительно посмотрел на его бейджик и снова поправил очки с высокомерно-бесстрастным видом, явно демонстрируя презрение к умственным способностям собеседника. Такао с трудом подавил желание хлопнуть себя ладонью по лбу, даже не придумал, как можно отшутиться, вместо этого торопливо метнулся в подсобку, где сотрудники хранили личные вещи, крикнув:

— Подожди, я сейчас!

Ему никак не удавалось справиться с внезапным недоверчивым возбуждением, руки нервно подрагивали, и шее было жарко, будто на нее плеснули горячей водой, и ну что такое, он же никогда раньше так не реагировал, почему теперь, неужели все дело в навязчивой идее и азарте долгожданной победы... ведь ни разу прежде ему не приходилось так долго и упорно стараться, чтобы привлечь чье-то внимание… Такао даже переодеваться в итоге не стал, просто подхватил свою сумку и выбежал обратно в зал.

Как ни странно, Мидорима правда его дождался. И даже придержал для него дверь, хотя смотрел при этом как-то очень странно и оценивающе, словно до сих пор сомневался в принятом решении.

Такао замер на крыльце, пытаясь потуже замотать шарф: ноябрьская ночь оказалась отрезвляюще-морозной, настолько, что щеки тут же защипало холодом, а дыхание струилось по воздуху облачками белого пара. Внутри все поджималось от недоверчивого нетерпения, и он даже представить не мог, как выдержит в таком состоянии дорогу в переполненном автобусе или в вагоне метро… Но, к счастью, у Мидоримы оказалась своя машина — почему-то Такао до этого вечера ни разу не обращал на нее внимания, хотя двухместный спортивный седан бирюзово-зеленого цвета заметно выделялся на небольшой парковке возле кафе. И откуда у простого студента деньги на такую роскошь?

В салоне пахло перекисью водорода и какими-то сушеными травами, на лобовом стекле висел очередной охранный амулет, в виде сплетенной из ниток и бусин лягушки. Такао посмотрел на ее улыбчивое лицо, открыл было рот, чтобы наконец задать давно напрашивавшийся вопрос о причинах такой любви к талисманам, но Мидорима завел мотор и строго велел, глядя прямо перед собой:

— Пристегнись.

И было в его голосе что-то такое… настороженное, что Такао не решился спорить. Мало ли, вдруг его сейчас вышвырнут из машины, сочтя слишком назойливым! Мидорима ведь еще мог передумать в любой момент! А это было бы очень, очень обидно, особенно теперь, когда наконец появилась надежда…

Такао не помнил, когда последний раз так сильно волновался — настолько, что вспотели ладони и их пришлось незаметно вытереть о штанины. В салоне было тепло и душно, а еще слишком тихо — Мидорима не стал включать радио, а Такао не рискнул хозяйничать в чужой машине. Собственная внезапная нерешительность удивляла его самого, но он прикладывал все силы, чтобы сидеть спокойно и не болтать, хотя слова всплесками пытались прорваться наружу. Просто Мидорима за рулем казался слишком сосредоточенным, почти суровым, и отвлекать его было как-то неловко… К тому же, судя по тому, как напряженно и медленно он вел машину, хмурясь на каждом повороте и тщательно сверяясь со всеми дорожными знаками, водитель он был неопытный, так что лучше его не беспокоить — Такао совсем не хотел окончить свидание в госпитале после внезапной аварии. К тому же, вопреки мнению знакомых, он прекрасно умел терпеть и выжидать, когда это было ему нужно.

Поэтому Такао поудобнее устроился на пассажирском сидении и внимательно разглядывал бледный профиль Мидоримы и тень от густых ресниц на щеке. От мысли, что совсем скоро можно будет протянуть руку и дотронуться — и до светлой кожи, и до узких губ, и до этих возмутительно длинных ресниц — становилось жарко и странно. Мидорима очень сильно отличался от всех его предыдущих партнеров, обычно куда более общительных и при этом не самых умных. Не то чтобы Такао предпочитал именно подобный типаж, просто так получалось… Но самое главное — Мидорима совсем не был похож на человека, который заводит отношения на одну ночь. Почему же он все-таки позвал Такао с собой, причем так легко и быстро? Это решение казалось нерациональным, излишне порывистым и эмоциональным и в целом просто не вязалось с образом Мидоримы. Такао никак не мог придумать подходящее объяснение такому нехарактерному поступку… но, с другой стороны, он ведь на самом деле пока почти совсем не знал Мидориму! Возможно, педантично-нелюдимый зануда — это просто защитная личина? И они ведь знакомы уже довольно давно, вполне логично, что попытки Такао флиртовать просто обязаны были в какой-то момент принести желаемые плоды… В конце концов, он суккуб, дар соблазнять у него в крови! Не говоря уж о том, что Такао всегда любил рисковать — так жить было интересней.

Он прокручивал в голове разные варианты дальнейшего развития событий, глядя, как за окном в темноте мелькают желтые и рыжие огни. Машина свернула в престижный богатый квартал, где жили в основном предприниматели и политики и который часто показывали по телевизору в новостных репортажах про красивую жизнь знаменитостей — Такао никогда раньше здесь не бывал и теперь с интересом вертел головой по сторонам.

А потом они затормозили возле высокого забора с самыми настоящими мраморными колоннами, и все невольные сомнения окончательно вылетели у Такао из головы: он был уверен, что они едут в какой-нибудь лав-отель, на нейтральную территорию, но, получается, Мидорима сразу привез его к себе домой?!

Ворота гостеприимно распахнулись, повинуясь сигналу с пульта управления, и машина медленно въехала во двор, негромко шурша шинами по гравию. Такао торопливо отстегнул ремень безопасности и первым выскочил наружу, недоверчиво оглядываясь и глубоко вдыхая свежий ночной воздух, холодный и густой от запахов прелой листвы, сырой земли и сушеных трав. За забором скрывался изрядно запущенный и немного зловещий сад, посреди которого возвышался трехэтажный особняк с самой настоящей башенкой на углу крыши. Окна светились неярким рыжим светом, как глаза какого-то сонного зверя, потревоженного нежеланными гостями. Удивляло, что за воротами не поджидала целая свора агрессивных сторожевых собак — таких, голубоглазых, похожих на волков. Они хорошо бы подошли к атмосфере. Дом выглядел затаившимся и… одиноким.

Такао покружился на месте, вслушиваясь в странную звенящую тишину и пытаясь запомнить все сразу, потом озадаченно повернулся к Мидориме:

— Ты живешь тут один?! А как же твоя семья?

И, уже произнеся эти слова вслух, интуитивно понял, что, наверное, не стоило задавать последний вопрос.

Мидорима, успевший тоже вылезти из машины, поправил очки, удачно пряча за ладонью выражение лица, и сухо ответил:

— У меня ее нет. Только тетка, но она два года назад переехала в другой город.

Такао поперхнулся вдохом, тут же ощутив виноватую неловкость и лихорадочно придумывая, что бы сказать и как бы теперь сменить тему, отвлечь от тревожных воспоминаний — да, Мидорима внешне никак не показал, что его задело напоминание о семье, но понятно же, что это была просто маска! Сам Такао даже представить боялся, что бы стало с ним самим, если б с его мамой вдруг что-то случилось!..

Он наконец вдохнул, немного хмелея от смеси непривычных ароматов и уже знакомого запаха Мидоримы, и решил положиться на инстинкты. Поэтому вместо каких-либо слов, с которыми у него сегодня вечером явно не клеилось, Такао быстро обогнул капот машины, подскочил к Мидориме и, притянув к себе за воротник пальто, поцеловал — так, как хотел уже несколько недель, если не месяцев. Сначала просто крепко прижался губами к губам, сухим и узким, похитил чужой удивленный выдох, потом приподнялся на цыпочки и углубил поцелуй.

Мидорима замер, но не сопротивлялся, даже приоткрыл рот — возможно, чтобы что-то сказать, возразить, выразить свое недовольство. Но Такао не позволил, вместо этого воспользовался шансом: скользнул языком ему по зубам, после быстро куснул нижнюю губу и снова проник внутрь, вылизывая небо и пытаясь разобрать, распробовать и запомнить чужой вкус — рот у Мидоримы оказался горячим, неожиданно податливым и чуть горьковатым из-за странной смеси фасоли и трав, которые были в его сегодняшнем напитке. Такао с трудом удержался от нетерпеливого стона — ему вдруг стало жарко и душно, и нестерпимо захотелось пить, но не было никаких сил оторваться, хотя долго стоять на цыпочках было неудобно и шея уже начинала болеть от напряжения… и зачем только мироздание придумывает таких верзил?!

Очки мешались, тыкались острым углом в щеку, и Такао вслепую потянулся их снять, но Мидорима перехватил его руку и отстранился. Он тяжело дышал, недовольно щурился и выглядел взъерошенным… но на его скулах горели безошибочные красные пятна возбуждения. И от этого внезапного и непривычного несовершенства его облика у Такао почти болезненно засосало под ложечкой, он с трудом поборол приступ нетерпения, притянул ко рту чужую руку и медленно лизнул запястье, весело хихикнув:

— Боишься, что увидят соседи?

Кожа на вкус была чуть солоноватой, и пульс торопливо бился прямо под языком Такао.

Мидорима пару секунд смотрел на него очень пристально и оценивающе. Потом отобрал свою руку, раздраженно поправил очки и вытер большим пальцем слюну с уголка губ, сдержанно ответив:

— Это было бы нежелательно.

После чего немного неуклюже развернулся, словно забыл, как нужно правильно управлять своим телом, и первым поднялся на крыльцо.

Такао поймал себя на том, что жадно заглатывает воздух раскрытым ртом, встряхнулся, прогоняя из мыслей всякие пошлые картинки — какой смысл в фантазиях, когда есть реальность?! — и поспешно взбежал следом по широким ступеням. На них только красной ковровой дорожки не хватало… которая точно была бы похожа на приглашающе высунутый язык дома-зверя…

В прихожей было темно и просторно, обувь стояла вдоль стены аккуратными рядами, как солдаты на парадном построении. Мидорима уже успел снять пальто и уйти вперед, зажег свет в коридоре и теперь чем-то шуршал за стеной. Такао торопливо разулся, просто наступив на задники кроссовок, пристроил куртку вместе с сумкой на вешалку и огляделся, с интересом принюхиваясь. Увидеть изнутри чужой дом — это же уникальный шанс побольше узнать о его хозяине!

Широкий коридор тянулся вперед, утыканный одинаковыми дверями, как холл какого-нибудь отеля. Излишних украшений тут не было, только на журнальном столике неподалеку от входа стояла единственная фотография в скучной деревянной рамке. Мидорима в форме какого-то дорогого колледжа — Такао за время работы в кафе хорошо научился различать такие по крою и блестящим вензелям — сидел за доской для игры в сеги. Его партнер, невысокий и светловолосый, — почему-то подумалось, что он должен быть рыжим, хотя фотография была черно-белой, — сидел вполоборота к камере, так что лицо его полностью видно не было, но оно все равно казалось красивым и неподвижным, как у фарфоровой куклы, в отличие от хмурого и сосредоточенного (хотя, конечно, по мнению Такао тоже очень красивого) Мидоримы.

Такао встряхнулся — думать о том, кем этот парень был для Мидоримы, как-то не хотелось, особенно сейчас — и двинулся вперед.

Мидорима обнаружился в гостиной — просторной, светлой, в европейском стиле. Вдоль стен до самого потолка тянулись книжные шкафы, от многоцветных обложек и надписей разными шрифтами рябило в глазах. Коричневый кожаный диван, широкий, удобный, наверняка с аппетитно пахнущей и скрипучей обивкой, а прямо над ним — искристый шар люстры. Нигде не пылинки, ни одной пустой чашки или забытой газеты, все вещи аккуратно разложены по своим законным местам.

Но внимание к себе сразу привлекал неожиданный элемент интерьера: напротив больших стеклянных дверей, выводивших, кажется, на веранду, стоял самый настоящий белый рояль, Такао похожий видел только в концертном зале, куда его однажды затащила мама. Этот лакированный монстр затаился в полумраке и предостерегающе поблескивал ровными зубами клавиш. Мидорима закрыл крышку, торопливо сложил в папку нотные листы, повернулся и скрестил руки на груди, пристально глядя на замершего на пороге Такао. Он держался так, будто ему было неуютно, почти неловко, словно ни разу раньше не приводил к себе гостей и теперь толком не знал, как себя вести. Возможно, именно поэтому он в итоге кашлянул, поджал губы и строго потребовал:

— Ничего не трогай. И не переставляй местами. И не открывай шкафы.

Такао ахнул, изображая оскорбленную невинность, отдернул руку от статуэтки пингвина, стоявшей на полке, и воскликнул:

— Нууу, Шин-чан, и тебе самому не скучно быть таким занудой?! — огляделся еще раз и вынес вердикт: — А у тебя тут уютно! Хотя обстановка скучновата, не хватает какой-то… зловещей изюминки, что ли?

По правде говоря, взглянув на дом снаружи, он и правда ожидал внутри что-то соответствующее — конечно, не клочья паутины и гроб… но хотя бы бархатные портьеры и какие-нибудь мрачные масляные картины на стенах! И пару подсвечников! И старинные напольные часы с мятником и кукушкой!

Вместо этого изнутри дом казался простым и стерильным, как не жилой. Словно пустые декорации, заготовка, которую еще не успели заполнить деталями и придать надлежащую индивидуальность.

Мидорима не удостоил его замечание ответом, но Такао не стал расстраиваться, вернулся в коридор и с любопытством подергал ближайшие двери. За первой оказался темный кабинет с громоздким письменным столом, напротив него — ванная, в противоположном конце коридора — лестница на второй этаж, еще одна дверь, за которой тоже была лестница, уводившая куда-то вниз, скорее всего, в подвал, рядом с ней запертая обитая железными пластинами дверь… и арочный проем на кухню.

Там царила такая же педантичная чистота, как в гостиной. Белый пластик, функциональная мебель, нетронутая плита, пустые коробочки для специй, как в рекламном буклете. Посуды в шкафах почти не было, только в центре стола гордо возвышалась большая рисоварка. Кажется, готовили здесь нечасто. Такао ради интереса заглянул в холодильник, мирно гудевший в углу, и удивленно моргнул при виде протеиновых смесей и стройной стопки полуфабрикатов. На этикетках зеленели значки «экологически чистый продукт». На верхней полке обнаружилась целая батарея жестяных банок с супом из красной фасоли.

Такао закрыл холодильник, огляделся, заметил еще одну дверь, повернул ручку, ожидая увидеть кладовку — и озадаченно заморгал, когда под потолком сам собой вспыхнул рассеянный свет и выхватил из темноты многочисленные вешалки с талисманами, блестевшими, словно елочные игрушки. Чуть в глубине виднелись банки с разноцветными жидкостями и какой-то странный прибор из стеклянных трубок и сосудов.

В следующее мгновение дверь с грохотом захлопнулась прямо у него перед носом, и Мидорима раздраженно прошипел:

— Я же просил ничего не трогать!

— Прости-прости! — тут же вскинул ладони Такао, инстинктивно отступая на шаг. — Но, знаешь, талисманы тебе логичней хранить в гардеробной, а не в кладовке! — он выразительно скользнул взглядом по целой гирлянде на груди Мидоримы и подмигнул: — Ладно, я в душ, не скучай!

И выскользнул в коридор, заглянул сначала еще раз в гостиную — рояль никуда не делся и растворяться призраком явно не собирался, — прежде чем юркнуть в ванную. Такао в этом доме чувствовал себя немного странно — в животе свернулось какое-то непонятное предчувствие, то ли предвкушающее, то ли тревожное. Не давал покоя запах, вернее, целая мешанина-коктейль, которую не получалось разобрать на составляющие. В помещении явно тщательно проветрили, но чуткий нюх суккуба все равно улавливал остаточные следы горько-сладковатых ароматов. Кажется, благовония?

Ванная тоже была просторной и светлой, такой, что в ней без проблем поместилась бы целая баскетбольная команда вместе с тренером и всей скамейкой запасных. Такао хихикнул от неожиданной ассоциации, до упора выкрутил вентиль горячей воды и торопливо скинул одежду прямо на пол. Холодная гладкая плитка обжигала пятки, влажный теплый пар затоплял легкие, расслабляя. Такао наконец шагнул под сильные струи душа, зашипел, сделал воду чуть похолоднее и прикрыл глаза. Потом встряхнулся и принялся за мытье. Он почти ожидал увидеть шампунь с красной фасолью, но на флаконе значилась надпись «Крапива и лимонник». Мыло же и вовсе было стандартным глицериновым, без ароматизаторов. Такао прикрыл глаза и понюхал флакон: если припомнить, волосы Мидоримы действительно пахли травами — а еще немного, едва ощутимо, дымом.

В ванной из-за горячей воды быстро стало душно и жарко — хотя, возможно, воздуха не хватало совсем не поэтому. Такао ущипнул себя за правый сосок, несильно, так, чтобы к нему прилила кровь. Повел ладонями вниз по ребрам, с силой надавливая и пытаясь представить, как будут ощущаться на его теле руки Мидоримы. Сладко содрогнулся всем телом, торопливо смыл с себя мыльную пену и вылез из душа. Распаренная кожа стала слишком чувствительной, по позвоночнику бегали мурашки предвкушения.

В шкафчике под раковиной нашлись чистые полотенца, которые тоже пахли какими-то сушеными травами. Такао наспех вытер волосы, завернулся в самое большое из них и присел на бортик ванной, широко развел ноги — бедра подрагивали от контакта с холодной поверхностью. Потом наклонился, чтобы извлечь из кармана джинсов маленький тюбик.

Смазку и презервативы он всегда носил с собой — хотя последними пользовался редко, только если попадались особенно щепетильные партнеры: у суккубов был иммунитет и сами они никакие болезни передать не могли, вдобавок резинка мешала полноценно питаться — контакт без преград давал куда больше энергии.

Два пальца вошли легко и привычно. Смазка согрелась и щекотно скользила по коже. Мидорима не был похож на человека, согласного на долгие прелюдии, поэтому Такао предпочел как следует подготовить себя сам — быстро и привычно. Да, было в этом что-то от механической медицинской процедуры — но предвкушение разжигало изнутри, делало все физические ощущения более приятными и полными.

Возбуждение уже давно гуляло по крови, неторопливо, почти лениво, пока не спеша выплескиваться наружу. Десны чесались и сладко ныли — ужасно хотелось кого-нибудь укусить. Хотя чего уж там: не кого-нибудь, а кое-кого вполне конкретного. Хищные инстинкты пробуждались в Такао редко, но Мидорима с самого начала казался особенным и будил в Такао нетипичные чувства. И мысли тоже провоцировал… всякие.

Такао поймал себя на том, что безотчетно постанывает. Укусил себя за свободное запястье, чтобы заглушить этот звук, потом прикрыл глаза, вспоминая недавний поцелуй на крыльце, вкус и запах. Представил внимательный оценивающий взгляд Мидоримы сквозь стекла очков, словно они были его защитным барьером от мира. Узоры хной на тыльных сторонах ладоней. Забинтованные пальцы — интересно, как бы они ощущались внутри, если бы Мидорима все-таки растягивал его сам? Уверенные сильные прикосновения, шероховатость бинтов по нежной коже…

Такао едва не кончил прямо на месте, от одной только мысленной картинки. Удержался на грани усилием воли, отдышался и неуверенно поднялся на ноги. Снял с крючка зеленый махровый халат — явно не его цвет, но сойдет. Халат тоже вполне ожидаемо пах Мидоримой.

Такао посмотрел на себя в запотевшее зеркало — растрепанные влажные волосы, лихорадочные пятна на щеках. Припухшие губы — он слишком сильно кусал себя за нижнюю от нетерпения, пока готовился.

Вид был откровенно блядский.

Осталось только стратегически приспустить ворот с одного плеча, благо халат был ему откровенно велик. Такао вдохнул, выдохнул и решительно толкнул дверь ванной.

Не то чтобы он опасался, что Мидорима передумает и выставит его на улицу, прямо как есть без штанов… но, в общем-то, именно этого он и опасался. А упустить такой уникальный шанс будет до ужасного обидно.

С другой стороны… Раз Мидорима привез его к себе домой, а не куда-то в отель, показал свое обиталище, впустил в зону комфорта — значит, это все не на один раз? Значит, Мидорима тоже давно к нему присматривался в ответ?

Коридор остался таким же просторным, светлым и пустым. Такао прислушался и шагнул к одной приоткрытой двери — кажется, кабинета, — откуда доносились голоса. Телевизор? Или нет, вряд ли… Такао осторожно заглянул внутрь, осматриваясь.

Мидорима сидел за столом, спиной к двери, — сам стол был, кажется, дубовый, очень старомодный и европейский, тяжелый даже на вид, с вензельными медными ручками ящиков. На углу высилась аккуратная стопка папок с документами и набор для каллиграфии, а ровно в центре, словно его идеальное местоположение высчитывали по линеечке (хотя, конечно, подобное было бы перебором даже для такого человека, как Мидорима), стоял новенький телефон с круглым циферблатом и блестящей медной трубкой, Такао видел такие только на телеграфе и в регистратуре госпиталя, где работала мама.

Динамик работал очень хорошо и громко — голос собеседника Мидоримы, серьезный и обманчиво-мягкий, как лезвие под шелком, было слышно так, словно его обладатель находился в этой же комнате:

— Это твой новый эксперимент, Шинтаро?

Такао ожидал, что Мидорима возмутится такому фамильярному обращению, но тот только поправил очки на переносице указательным пальцем:

— Да. Я уверен, что в этот раз смогу найти способ. Процент ошибочности моей теории ничтожен.

Его собеседник помолчал, недолго, но как-то очень весомо и выразительно, после чего уронил таким тоном, будто снисходительно благословлял подчиненного на подвиг:

— Хорошо. Я не сомневаюсь, что ты провел необходимую подготовку. Делай, что считаешь нужным.

Голос сменился длинными громкими гудками — очевидно, слова прощания были излишни. Мидорима аккуратно опустил трубку на рычаг и резко обернулся.

Но какой, однако, у него бдительный и заботливый друг… Или не совсем друг?

Такао на всякий случай вскинул руки ладонями вверх и улыбнулся пошире:

— Эй, я ни на что не претендую и неприятностей мне не нужно, просто приехал потрахаться и хорошо провести время!

Конечно, в этом утверждении он несколько лукавил… но в таком деле лучше перестраховаться и заранее обозначить границы.

Мидорима поднялся на ноги, бесконечно длинный и широкоплечий даже сквозь мешковатый пиджак, нахмурился и строго уточнил:

— Зачем ты надел мой халат?

Рациональность вопроса — не «почему», а «зачем» — почти умилила. Ну не мог же Такао ему ответить: «Чтобы соблазнить и возбудить тебя быстрее»? Ну, вернее, Такао как раз мог бы…

— Полотенце мокрое, в него кутаться неуютно, а одеваться обратно как-то бессмысленно, не находишь? — пояснил он вместо этого и выразительно повел плечом. — К тому же, неужели тебе не хочется развернуть подарок?

Мидорима намека явно не понял, потому что нахмурился сильнее и уточнил, оглядываясь:

— Какой подарок?

Глаза у него казались ярче, чем обычно, и почти лихорадочно блестели. Он явно пытался это скрыть, но поцелуй на него уже подействовал и эффект за те десять минут, что Такао провел в душе, не прошел. Его возбуждение буквально висело в воздухе жаром и пряным, почти осязаемым ароматом.

Слюна что суккубов, что инкубов содержала в себе особый почти наркотический элемент, который оказывал на «жертву» дурманящее и возбуждающее воздействие. И Такао редко когда удавалось наблюдать результаты этой своей способности так наглядно.

Он хихикнул, не удержавшись, приблизился в несколько быстрых шагов, обвил шею Мидоримы руками (пришлось для этого приподняться на цыпочки) и снова поцеловал — на сей раз мягко, дразняще, легко трогая своими губами чужие, сухие и горячие. Провел языком по нижней, скользнул вниз, дотронулся до кромки зубов и отстранился, медленно опустился на ноги, глядя, как тянется между их ртами тонкая ниточка слюны. Но тут Мидорима вдруг отмер, наклонился, словно преследуя его движение, и буквально смял его губы, Такао удивленно выдохнул и едва равновесие не потерял, но чужие сильные руки обхватили его за пояс, притиснув к твердой даже сквозь пиджак груди. Неожиданно оказалось, что Мидорима вполне умеет целоваться, хотя делает это очень сдержанно — во всяком случае, трахать рот Такао языком он так сразу не стал, но, кажется, обстоятельно высосал дыхание вместе с мозгами. И кто тут суккуб, спрашивается?!

Очки по-прежнему мешались и холодили кожу, но такую мелочь Такао готов был потерпеть. Жар внутри расползался из живота и груди по всему остальному телу, руки и ноги мелко покалывало, голова кружилась, как от легкого опьянения. Энергия Мидоримы ощущалась близко и ярко-ярко, только руку протяни, но пока все еще была недоступна.

Мидорима разорвал поцелуй первым — отстранился и выпрямился, хотя рук не разжал. Кашлянул в сторону, попытался плечом поправить сползшие очки и объявил:

— Мне тоже нужно в душ.

Но Такао в ответ снова приподнялся на цыпочки, пальцами взъерошил короткие волоски на чужом затылке и лучезарно улыбнулся:

— Да ладно, я верю, что ты чистый! Такой педант наверняка тщательно моется антибактериальным мылом трижды в день, можно разок пропустить!

Он очень долго терпел, давно ни с кем не встречался, и тело теперь требовало своего, как можно быстрее и как можно больше, сильнее. И ждать даже лишние пять минут он уже был категорически не согласен.

Мидорима снова кашлянул и нахмурился еще более недовольно, чем раньше. Но Такао быстро поцеловал его в кончик носа, потом в уголок губ и с подозрением уточнил:

— Ты ведь не девственник?

На щеках Мидоримы цвели алые пятна возбуждения, но смущенным он при этом не выглядел и ответил весьма уверенно:

— Разумеется, нет.

— Пробовал раньше только с девушками? Не волнуйся, для тебя это будет почти так же! Я уже как следует подготовился! Хотя… если посмотреть на то, с чем придется иметь дело… возможно, стоило еще постараться…

Он многозначительно опустил взгляд — размеры члена Мидоримы и правда впечатляли, даже в полувозбужденном состоянии и сквозь одежду. Бедром Такао ощутил все очень явственно, пока они целовались.

Конечно, он был не самым огромным в жизни Такао (если считать картинки из с трудом добытого порножурнала), но всех прежних его партнеров затмевал с легкостью. От одной мысли, что эта штуковина скоро окажется в нем, сцепит их тела воедино, внутри все стянуло острым, почти болезненным нетерпением.

Собственный член затвердел так сильно, что неудобно было даже стоять, Такао безотчетно переступил с ноги на ногу и негромко зашипел, когда полы халата грубо мазнули по чувствительной головке.

Видимо, спальня находилась на втором этаже — и он совсем не был уверен, что выдержит сейчас путь по лестнице наверх.

Время искать компромисс!

— Шин-чан, вообще я не против прямо в коридоре у стенки, но это будет гораздо менее удобно, чем на какой-нибудь горизонтальной поверхности! — объявил он, не дожидаясь реакции на свои предыдущие слова. — По идее, этот стол вот тоже подойдет…

Мидорима резко выпустил его из объятий — почти оттолкнул, — одернул пиджак, поправил очки, а потом схватил за локоть и потянул за собой из кабинета, привычно приказав:

— Не называй меня так. Пойдем.

Сначала Такао показалось, что его тащат к той самой обитой железом запертой двери, на которую он обратил внимание в начале, так что он не удержался и с драматичным придыханием воскликнул:

— Ты что, прячешь там тайную лабораторию со всякими жуткими машинами и приборами?!

Ну должны же быть у хозяина такого дома какие-то секреты… помимо целой кладовки талисманов.

— Не говори глупостей, Такао, — оборвал Мидорима и вместо этого толкнул соседнюю дверь, за которой крутая лестница уводила вниз примерно на пол-этажа.

Такао едва не споткнулся в темноте, вцепился в Мидориму. Тот недовольно хмыкнул, но помог ему удержаться и включил свет, приглушенный и темно-желтый.

Помещение оказалось небольшим, но уютным, несмотря на низкий потолок и отсутствие окон. Драпировки на стенах, ковер с толстым ворсом, который особенно приятно ощущался под босыми ступнями. Несколько шкафов и полок, почему-то холодильник, стол с парой стульев, но главное — огромная кровать в самом центре, с бархатистым темным покрывалом и целым ворохом подушек.

Такао с интересом огляделся по сторонам, прошел вперед, ощущая себя котом, которого запустили проверить новую квартиру. Хотел спросить, не боится ли Мидорима бомбежек, раз устроил спальню здесь, но вместо этого подмигнул и уточнил:

— Шин-чан, а ты всех своих любовников прячешь в подвале?

Мидорима снял пиджак, тщательно расправил, повесил на спинку стула и только после этого ответил, серьезно и прямолинейно:

— Ты первый.

Шутка про «недостаточно вышел из шкафа» залипла на языке — последнее откровенное заявление Мидоримы почти польстило. И, в конце концов, спальня в подвале — это всего лишь еще одна странность в целой череде прочих, дополнительная деталь в образ.

Покрывало действительно оказалось бархатным и очень мягким, даже сдергивать его с кровати было как-то жалко, но все же на простынях им будет удобнее. Пока Мидорима молча раздевался, педантично складывая одежду аккуратной стопкой — помочь себе он не позволил, — Такао успел найти на полке ароматические свечи и для создания атмосферы поджечь их обнаруженными там же спичками: ему понравился легкий запах цитрусов и корицы.

Когда он повернулся, абсолютно голый Мидорима стоял в изножье кровати, свободно опустив длинные руки вдоль тела. На нем остались только очки, бинты на пальцах и целая пригорошня разных талисманов на груди. Впрочем, куда удивительнее было то, что помимо них на этой груди оказались узоры хной: как Такао и предполагал, порой тайком фантазируя по ночам, эти коричневые символы извилистыми строчками ползли от ладоней вверх по рукам, обвивали плечи, сползали по ключицам и перетекали вниз, примерно до середины живота.

Такао безотчетно облизнулся и шагнул ближе, словно его потянули невидимыми нитями. Но физический контакт более чем соответствовал его планам, поэтому он подошел к Мидориме почти вплотную, легонько провел самыми кончиками пальцев по его рукам от запястий до плеч, дальше к шее и попытался аккуратно подцепить шнурки и цепочки талисманов. Но Мидорима, который до этого стоял неподвижно и принял его прикосновение, глядя пристально и выжидающе, вдруг резко дернулся, нахмурился и оттолкнул руки Такао:

— Не смей трогать!

Обижаться на такое смысла не имело, Такао послушно отодвинулся и постарался воззвать к рациональности:

— Но ты же не хочешь, чтобы мы их случайно испачкали? Или даже сломали?

Мидорима нахмурился сильнее, но явно задумался, потом выдохнул и кивнул, соглашаясь. Однако притронуться к своим сокровищам все равно не позволил, снял каждый по очереди, аккуратно развешивая на спинках стульев. Оставил только один, серебряный медальон размером примерно с монету в пять сенов, на котором был изображен квадрат в круге.

Такао терпеливо дождался, пока Мидорима закончит, и только после этого толкнул его в грудь, опрокидывая спиной на кровать, проворно заполз следом и оседлал бедра. Он был сильнее, чем выглядел, что обычно изрядно удивляло его партнеров, хотя сейчас Мидорима скорее поддался от неожиданности. Так-то он весил заметно больше и на ногах держался весьма основательно.

Такао медленно развязал пояс, не отпуская взгляда Мидоримы, и вдруг понял, что оставил презервативы в кармане джинсов, в спешке забыл переложить в карман халата. Замер, мысленно выругался и со вздохом спросил:

— У тебя тут есть резинка?

— Зачем тебе сейчас жевательная резинка? — недоуменно нахмурился Мидорима.

Такао удивленно мигнул, потом с трудом удержался от желания рассмеяться:

— Эээ… я про другую, вообще-то… но ладно, неважно! — наклонился над лицом Мидоримы и аккуратно, почти бережно снял очки, удивившись отсутствию сопротивления, убрал их на полочку в изголовье.

Возвращаться за презервативами в ванную, выпускать из-под себя с таким трудом заполученную и загнанную на кровать жертву ужасно не хотелось.

Он ожидал, что Мидорима, как явный приверженец чистоты, в какой-то момент вспомнит и возмутится, сообразит, о какой все же резинке идет речь, — но нет. Тот просто молчал и смотрел: как Такао разделся полностью и небрежно отбросил халат в сторону, как поерзал на его бедрах, как положил ладони на его живот и медленно повел вниз.

Член Мидоримы действительно впечатлял, превзойдя все самые смелые фантазии. Не очень длинный, но толстый, с массивной багровой головкой и горячий даже на вид. Такао почти ожидал на нем тоже увидеть узоры из хны — но нет, они заканчивались над пупком.

Почти нестерпимо хотелось потрогать… и Такао не стал себе отказывать в этом желании. Широко лизнул ладонь, не отпуская взгляда Мидоримы, и обхватил ствол у самого основания, плотно обвил пальцами. Мидориму тряхнуло так, что почти подкинуло на кровати, он закусил нижнюю губу и скомкал простынь в кулаках. Самого Такао тоже тряхнуло первым разрядом энергии, как током, даже привкус озона появился на языке. Он перетерпел, потом наклонился, сглотнул вязкую слюну и легонько подул на головку. Хотел накрыть губами, но Мидорима несильно пихнул его кулаком и хрипло велел:

— Не надо.

Возможно, он просто стеснялся? Не привык к таким ласкам? Ну хорошо, у них вся ночь впереди!

Мидорима близоруко щурился — судя по толщине стекол в очках, без них он даже на таком расстоянии видел плохо. Словно не мог как следует различить черты Такао — ну, главное, чтоб не представлял на его месте никого другого! А то будет обидно, да и гордость суккуба пострадает.

Острым приступом нагнала энергетическая жажда: по всему телу прошли одновременно жар и холод, глубоко внутри проснулся сосущий голод, острое нетерпение защекотало нервы, рот снова наполнился слюной предвкушения. Такао сглотнул и улыбнулся:

— Да ладно, у меня не такие острые зубы! И неужели тебе не хочется заткнуть мне рот?

Один из прежних партнеров как-то сказал ему, что в постели он обычно чересчур ехидный и болтливый. Но Такао просто никогда не относился к сексу слишком серьезно. Взаимное удовольствие и источник питания — и к чему усложнять?

А вот Мидорима, похоже, в постели наоборот был еще более молчаливым, чем обычно, потому что он только фыркнул, протянул руку и дотронулся до серебряного колечка в правом соске Такао кончиками пальцев. Бинты слегка царапнули чувствительную кожу и послали дрожь по плечам. Прокол Такао сделал сразу после школы с разрешения мамы, серебро чуть холодило и жглось. Ему самому это украшение очень нравилось, но Мидорима неодобрительно нахмурился. Вот ведь консервативный педант!

Такао мстительно сжал пальцы сильнее, на пробу провел по стволу вверх-вниз. Помог себе другой рукой, накрывая тяжелую мошонку. Мидорима с присвистом выдохнул и снова скомкал простыню, но не сопротивлялся, позволил Такао изучать, искать самые чувствительные места.

Такая сдержанность заслуживала награды.

— Прости, Шин-чан, сейчас я тебя немножко съем.

Такао хихикнул от двусмысленности своей шутки, приподнялся на коленях, переступил, примеряясь, набрал в легкие побольше воздуха, и наконец направил член в себя, очень стараясь не торопиться, хотя перед глазами буквально темнело от жажды.

Тщательно подготовленное отверстие послушно раскрылось, пропуская внутрь. Но головка все равно пропихнулась немного с трудом, Такао едва не поперхнулся резким выдохом. Больно не было, просто ощущение заполненности и давления показалось слишком внезапным.

Кажется, Мидорима крепко стиснул зубы. Его бедра мелко подрагивали — он явно изо всех сил сдерживался, чтобы не толкнуться навстречу. Такао медленно уселся, пропуская член в себя полностью, ухватился для равновесия за чужие плечи. Поерзал задницей по бедрам Мидоримы, немного покачался, привыкая к чувству его члена внутри. Ядреный коктейль из запахов сандала, сушеных трав, корицы и цитрусов шибал прямо в мозг, размывая границы реальности. Свечи в полумраке мерцали на полке и на столе путеводными блуждающими огоньками.

Мидорима в какой-то момент успел ухватить его руками за бедра и теперь крепко стиснул пальцы, проминая кожу, оставляя следы, красные отметины и лунки от ногтей, которые потом нальются синевой.

Такие следы Такао обычно не любил, но сейчас ему их ужасно хотелось.

Руки у Мидоримы были большие, теплые и слегка шершавые от бинтов на пальцах. И отлично подходили по размеру и форме к бедрам Такао, какое удачное совпадение.

Принять ведущую роль на себя Такао тоже мог, но так было неудобно питаться. Да и нравилась ему всегда больше принимающая позиция — и по физическим ощущениям, и из-за реакции партнеров.

Он покрепче ухватился за плечи Мидоримы, приподнялся, ощущая, как медленно выскальзывает из него член, сантиметр за сантиметров, остановился, когда внутри осталась только головка, и резко опустился обратно.

Кажется, воздух вышибло из них обоих. Мидорима вдруг сел, крепче стиснул бедра Такао и попытался вжать в себя. Вблизи стало возможно разглядеть узоры на его груди получше, но символы оказались все сплошь незнакомые. Куча завитушек, спиралей и треугольников, но ощущениям что-то очень древнее. Возможно, обереги и защита от нечисти — но никакой угрозы по отношению к себе Такао от этих символов не ощущал, и питаться они тоже не мешали.

Он снова качнулся на члене, задавая неторопливый, глубокий ритм, потом не удержался, наклонился и лизнул похожий на крылья узор на ключицах. Почти ожидал, что горьковатый привкус хны окажется на языке и останется размазанный след, но рисунки были старые и их явно так часто подновляли, что они въелись в кожу и почти превратились в татуировки. С его еще влажных волос упала капля воды и медленно заскользила по груди Мидоримы вниз, на живот, тот инстинктивно поджался, и Такао перехватил эту каплю пальцами, чтобы размазать по горячей коже.

Мидорима хмурился каждый раз, когда Такао сбивался с ритма или изменял его. Вообще он казался немного неуклюжим и неопытным, но при этом осталось ощущение, что он явно знает, что, как и куда. Такао этого было вполне достаточно. Особенно когда Мидорима одной рукой провел ему вверх по спине, пересчитывая пальцами позвонки, почти властно ухватил за затылок и поцеловал, задавая совсем другой ритм, проникая языком до самого неба. Такао держался первые несколько секунд, но потом подчинился и ускорился, а после и вовсе встал на колени, позволив Мидориме самому толкаться вверх и внутрь, быстро и сильно.

Единственный оставшийся талисман жег холодом и слегка царапал кожу на груди. Хорошо, что они сняли остальные — иначе шнурки бы намертво спутались между их телами, а может, и вовсе перескочили бы на шею Такао. Хотя в этот момент он был совсем не против переплестись с Мидоримой еще плотнее.

На полноценную охоту Такао никогда раньше не выходил, брал от партнеров по минимуму, и Мидорима стал для него в какой-то мере первой жертвой, зародив в груди волну особого азарта и жадности. В дымке жаркого удовольствия мелькнула мысль: возможно, удастся даже привязать его к себе — ведь секс с суккубами и инкубами для людей подобен наркотику.

Вопреки легендам, разница между суккубами и инкубами была не в поле и не в предпочитаемой позиции в сексе, а в способе поглощения энергии.

Инкубы высасывали ее силой, доминировали прежде всего психологически, концентрируя внимание жертвы на себе и не позволяя отвлекаться, преследовали свое собственное удовольствие, держа партнера на грани максимально долго и не позволяя сбежать.

Суккубы же провоцировали ее свободный выброс и поглощали этот яркий фейерверк, который лучше переваривался и усваивался в возбужденном состоянии. Для них важнее была разрядка партнера, хотя чисто физиологическое удовольствие от секса они тоже любили и ценили.

И Такао, четко уловив, что Мидорима уже близок, намеренно сжался, а потом медленно облизал пальцы и потянулся погладить себя, устраивая настоящее шоу, не отпуская взгляда партнера. Тот тяжело дышал, всасывая воздух приоткрытым ртом — целоваться они перестали, когда стало слишком много и ярко, — и спутанная, влажная от пота челка упала на глаза, затеняя их из зеленого в черный. Такао улыбнулся, прямо встретив его взгляд, легонько провел кончиками пальцев по чужим ребрам, посылая крошечный разряд собственной энергии — и Мидорима кончил.

А Такао едва не захлебнулся. Широко распахнул глаза, ощутив себя на волне, яркой и пенистой, искристой, как брызги шампанского. Энергия чужой жизни билась и плескалась вокруг него, и ее было гораздо больше, чем во все прошлые разы. Она переливалась, текла сквозь него, оседала глубоко в животе, придавая миру вокруг больше красок, на время утишая вечные жар и голод внутри. И по-жадному стало обидно за остатки и излишки, которые Такао просто не мог впитать так сразу.

Но испробовав эту первую дозу энергии, он окончательно убедился: Мидорима точно был человеком. Пусть не чистокровным, с примесью иной крови где-то давно в предках, но очень ярко выраженным на вкус. Вдобавок, питаться друг от друга выходцы из Иномирья не могли, только от людей.

А еще — девственником он все-таки правда не был, иначе Такао бы совсем захмелел и одурманился от силы его энергии.

Неохотно и неторопливо вернувшись в реальность, он поморгал, привыкая обратно к полумраку комнаты. Почувствовал, как Мидорима, все еще полутвердый, пытается выскользнуть из него, и протестующе сжался еще сильнее, выжимая досуха, до последней капли. По внутренней стороне бедер текло вязкое и теплое.

Собственное возбуждение узлом напряжения засело в низу живота, член торчал гордо и прямо. Так что Такао очень-очень надеялся на продолжение — ему было мало.

Немного отдышавшись, он повел плечами. По переносице Мидоримы медленно стекала капля пота — Такао наклонился и собрал ее губами, чуть горьковато-соленую. Мидорима смешно поморщился и издал негромкий протестующий возглас, хотя рук на бедрах Такао так и не разжал.

— Шин-чан, улыбнись! Секс — это же весело! — подмигнул Такао, не удержавшись.

Взгляд у Мидоримы был слегка расфокусированный и раздраженный. Такао раньше думал, что глаза у него холодные только из-за стекол очков — но, как оказалось, без них тоже.

По спине тревожным касанием прошелся холодок, но Такао не подчинился ему, вместо этого скользнул губами Мидориме на шею, повел вниз, мягко целуя, потом обратно вверх, лизнул подбородок с едва ощутимым покалыванием щетины, перешел к приоткрытому рту.

Мидорима поначалу был сдержан в поцелуе, его губы двигались неохотно и медленно, но потом он вдруг как сорвался. Обхватил лицо Такао ладонями, наклоняя его голову чуть под другим углом, больно укусил за нижнюю губу, почти до крови, втянул себе в рот, после широко и жадно провел языком по зубам, ошеломляя напором. Такао, все еще подрагивая от излишков энергии, забывал вовремя дышать, поэтому быстро начал теряться в ощущениях и во времени. Это было странно, непривычно и непривычно хорошо.

Через какое-то время он почувствовал, как чужой член снова начал безошибочно твердеть внутри него — такое быстрое восстановление партнера тоже было эффектом врожденной магии суккубов. Такао отстранился, высвобождаясь из дурманного плена поцелуя, прижал собственной ладонью чужую плотнее к своей щеке (ласка вышла неожиданно интимной), потом повернул голову и попытался втянуть в рот обмотанные бинтами пальцы. Но Мидорима тут же отобрал руку, словно правда не доверял его зубам, а потом вдруг опрокинул Такао спиной на кровать, подминая под себя — от неожиданности и резкости этого движения они едва не разъединились.

Удар о подушки вышиб из легких Такао весь воздух, а Мидорима навис над ним, раскрасневшийся, с блестящей от пота кожей, расписанной причудливыми узорами. Уперся ладонями по обе стороны головы Такао, на вытянутых руках (в такой позе только отжиматься), прогнулся в спине, двигаясь неожиданно резко и сильно. Было видно, как перекатываются под кожей на плечах и руках напряженные мышцы. Такао протащило спиной по простыне, прежде чем он ухватился и обвил тело Мидоримы одновременно руками и ногами, держась как мог крепко.

По смазке и сперме член Мидоримы скользил легко и быстро, входил неожиданно глубоко. У Такао все не получалось сглотнуть, он вдыхал приоткрытым ртом и жмурился на особенно сильных толчках. Его собственный член терся о твердый живот Мидоримы так, что это было почти больно. Запахи казались осязаемыми, обступали Такао со всех сторон, придавливали к кровати почти так же надежно, как чужое тяжелое тело. Серебряный медальон мерно покачивался перед носом, гипнотизируя, словно маятник.

Вернулось почти нестерпимое желание укусить — впиться зубами в напряженную шею, туда, где под белой кожей быстро и так соблазнительно бьется пульс, или в плечо, поверх очередного выведенного хной символа. Сжать крепко-крепко, так, что потечет слюна от жадности и сладкого вкуса, не выпускать добычу, оставить навсегда себе… Расцветить эту светлую кожу темными отпечатками, добавить узоры укусов к символам из хны…

Но Такао поборол себя и сдержался, потому что оставлять такие отметины без предварительного согласия партнера как минимум невежливо. Даже если очень хочется.

А еще ужасно хотелось вытянуть из Мидоримы хотя бы один стон — но он только громко выдыхал и упорно молчал. Лицо у него при этом было такое сосредоточенное, будто он выполнял очень важную и ответственную работу. Попытки Такао перехватить контроль и ритм его явно раздражали, так что осталось только крепче обвить его шею руками и шепнуть на ухо:

— Ну, давай же, Шин-чан! Не сдерживайся!

В итоге второй раз получился, кажется, быстрее, но одновременно по ощущениям — гораздо дольше. Время словно сделалось вязким и липким, как смола. Мидорима вталкивался в его тело жестко, почти остервенело, а потом вдруг кончил, почти без предупреждения.

И второй выплеск энергии оказался еще более сочным и ярким, чем первый, наложился вдобавок на собственный оргазм Такао. Его смело целым цунами, перетряхнуло и выкинуло на берег абсолютно обессиленным — и одновременно полным магии и жизни, такой огромной и сочной, что она попросту не помещалась внутри, грозила затопить собою все вокруг. На языке осела аппетитная сладость, по всему телу растеклась томная нега. Никогда раньше он не чувствовал настолько сытого и ленивого удовлетворения.

Обычно на повторные встречи с партнерами Такао не соглашался — но тут вдруг понял, что очень хотел бы повторить, и не раз.

Мидорима упал на подушки рядом, неуклюже отодвинулся — то ли опасался придавить Такао собой, то ли кожа сейчас казалась слишком чувствительной и не терпела чужие прикосновения.

Если так подумать, то во время секса очень четко был заметен момент, когда ему отшибло рациональность и сдержанность магией суккуба. И сейчас он явно был этим слегка возмущен и недоволен — что утратил контроль и самообладание. Под воздействием от поглощенной энергии Такао в этот момент читал его эмоции без особого труда, поэтому не удержался, протянул руку и бережно разгладил большим пальцем хмурую складку между бровей, в очередной раз подумав, насколько все-таки длинные и густые у него ресницы. Такао сам не понимал, почему все незначительные жесты и слова Мидоримы вызывали такое умиление, что от них почти перехватывало дыхание. Видимо, тоже остаточный эффект из-за поглощенной энергии.

Он вздохнул, решительно подкатился поближе и веско закинул на Мидориму руку и ногу. От передоза энергией все тело укутала вязкая сонливость, тихая и сытая. Такао громко зевнул и прикрыл глаза, мечтая о завтраке в постель. Хотя, учитывая состояние местной кухни, готовить этот завтрак, скорее всего, придется ему — да он и не особо против.

— Шин-чан, у тебя мука есть? — пробормотал он сквозь второй зевок.

Мидорима ответил не сразу — очевидно, удивился внезапному вопросу:

— Есть, полагаю.

— Отлично, я тогда нам утром блинчики сделаю…

Интересно, согласится ли Мидорима пойти завтра куда-нибудь вместе, в парк аттракционов или в кино на новый исторический ужастик? Мысли сделались сонные и неторопливые. Надо бы снова сходить в душ или хотя бы как следует вытереться, но слишком лень. Тело было липким от остывающего пота, правое плечо затекло, натруженные мускулы протяжно ныли, но лежать так все равно было необъяснимо уютно.

Широкая шершавая ладонь провела ему по лбу, откидывая назад спутанные влажные пряди и щекоча краями бинтов, — но Мидорима быстро отдернул руку, словно опомнившись. Такао тихонечко фыркнул и прижался к нему ближе, утыкаясь носом в ключицы.

Засыпал в одной постели со своими партнерами он редко... да почти никогда. Но сейчас этого очень хотелось. От одного раза ведь вреда не будет?

Такао обычно ни с кем не встречался чаще пары раз, но тут вдруг подумалось: а может, все-таки попробовать завести отношения? Внутри теплилась надежда, что произошедшее между ними — не на одну ночь. И не только потому, что энергия Мидоримы оказалась особенно сытной и вкусной.

Вот только Такао сомневался, признаваться ли, что он суккуб, или все же не стоит, вдруг Мидорима испугается и прогонит? С другой стороны — он ведь забирает совсем немного энергии и дарит взамен удовольствие, так что ничего страшного, равноценный обмен! Да, пожалуй, можно признаться завтра. Или попозже, через несколько дней, когда Мидорима к нему привыкнет.

Веки слипались сами собой, мысли путались, и последним, что Такао осознанно увидел, были путеводные блуждающие огоньки свечей в полумраке.

* * *

Такао сидел у окна, прислонившись щекой к холодному стеклу, и следил, как исчезает полотно дороги под колесами автобуса. Рядом оживленно галдели одноклассники, обсуждая предстоящую межшкольную олимпиаду по алхимии. Сам Такао учился в целом не очень хорошо, потому что обычно на уроках ему было скучно, но те предметы, которые казались ему по-настоящему интересными, самостоятельно изучал далеко за пределы школьной программы. А в отличие от магии, которая была доступна только людям с особым даром, алхимией на базовом уровне мог заниматься любой желающий, если у него было достаточно мозгов и необходимых ингредиентов.

В автобусе собралось много ребят из других школ префектуры, и в любое другое время Такао бы с огромным удовольствием с ними пообщался и завел пару-тройку приятелей, но с самого утра так сильно болела голова, что настроения ни с кем говорить не было. Оставалось только надеяться, что к обеду станет получше — было бы обидно упустить такой шанс на новые знакомства.

Особенно внимание привлекали двое в белых форменных куртках с голубой надписью «Тейко» на спине — мама рассказывала, что в этот престижный колледж брали только особо одаренных подростков, в том числе со смешанной кровью, которых потом приглашали на работу полиция и разные правительственные структуры. Но долговязый очкарик и его рыжий товарищ держались особняком от остальных учеников, и те опасались к ним приближаться, оставив целый свободный ряд.

Такао моргнул — и оказался на лесной поляне рядом с поросшей низким кустарником скалой. Чуть впереди виднелся низкий и широкий зев входа в пещеру. Школьники разбились на группки и оживленно обсуждали предстоящий спуск — их привели сюда на экскурсию перед олимпиадой. По легенде, в этой пещере был создан первый гомункул, и на стенах до сих пор сохранились древние алхимические письмена.

Головная боль перешла в тупое гудение в затылке, противное, но вполне выносимое. Такао шел рядом с кем-то из одноклассников, с переменным успехом пытаясь участвовать в разговоре, а впереди мелькали две белые куртки, ярко выделяясь на фоне зеленых зарослей.

Гид громко пересказывала легенду, перемежая ее историческими отсылками и географическими справками, а потом кто-то вдруг громко закричал. Крики быстро сменились девчачьим визгом, гид тоже завопила, приказывая им бежать в лес. Ряды тронула паника, ученики шатнулись назад, кто-то бросился врассыпную. Но Такао вместо этого, ощущая замешанный на страхе азарт вперемешку с природным любопытством, протолкался вперед, уворачиваясь от перепуганных одноклассников и новых знакомых.

И застыл, запнувшись о камень, когда наконец разглядел зев пещеры получше — потому что оттуда, как тараканы из-под плинтуса, ползли черные скрюченные тени. Гротескные тела со слишком длинными конечностями, грязная плешивая кожа, лысые черепа и кривые желтые зубы. И хищные глаза, полные голодной нерассуждающей злобы.

— Упыри! Это упыри! — заверещал кто-то.

И Такао наконец тоже отшатнулся, с трудом двигая непослушными ногами и не в силах отвести взгляд от отвратительного зрелища. В ушах звенело от криков вокруг, но весь мир словно сузился, сосредоточился на единственной точке прямо впереди — на пещере.

Упыри приравнивались к диким зверям, их постоянно отслеживали и уничтожали охотники, за каждую голову получая вознаграждение от государства. Безмозглые и жестокие, жуткие и грязные, они были почти неспособны на членораздельную речь и жадно пожирали всех подряд, кроме хищной нечисти и некоторых полукровок. А особенно любили людей с даром и белых ведьм.

Такао запоздало передернулся, попытался развернуться — и обо что-то запнулся, полетел на землю, больно ударился коленями и ободрал ладони. Попытался торопливо встать — но что-то снова сшибло его с ног, больно ударило в плечо, отскочило вперед.

Он поспешно вскинул голову — и застыл, пересекшись взглядом с мелкими злобными глазками, погожими на красные пластиковые пуговицы, только ни в одной пуговице не поместится столько завистливой ненависти ко всему живому. Упырь медленно оскалил длинные зубы и неторопливо двинулся к нему на четвереньках, выгибая локти и колени в обратную сторону.

Такао затошнило от одного зрелища, так сильно, что почти перешибло страх. Он попытался отползти, лихорадочно шаря по траве в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь — камня, палки, забытого рюкзака…

Тварь продолжала неторопливо надвигаться. Вокруг мелькали другие черные тени, кричали и визжали ученики, кто-то пытался дать отпор, но, похоже, без особого успеха. Остро пахло сырой землей, давлеными растениями и кислым железом. А еще — тухлой вонью от тел тварей.

Такао уперся спиной в скалу, застыл, широко распахнув глаза, не в силах поверить, что это — все, конец, сейчас мгновение ослепительной агонии… и больше ничего не будет, никак и никогда.

Упырь, видя, что жертве бежать некуда, подобрал под себя все конечности и смачно потянул воздух носом, пуская слюни с клыков. На несколько секунд почему-то помедлил, словно сомневаясь, потом все же приготовился для прыжка…

И рухнул лицом вниз с размозженным черепом.

В памяти смутно мелькнула картинка из энциклопедии, где утверждалось, что единственное уязвимое место упырей — точка на макушке, сосредоточение энергетических токов в теле.

Такао быстро заморгал, пытаясь осознать столь стремительный поворот сюжета, вскинул взгляд — и снова застыл, увидев бледное лицо очкарика из «Тейко». Тот поудобней перехватил тяжеленный сук, похожий на дубину, поправил очки указательным пальцем и недовольно объявил, прервав открывшего было рот Такао:

— Не благодари. Это не ради тебя. Я просто ненавижу упырей.

Шум вокруг постепенно затихал, и Такао рискнул оглядеться. Других учеников поблизости больше не было — но, к счастью, и их бездыханных тел тоже. Только изломанные, безобразно вывернутые туши упырей.

И второй парень из «Тейко», рыжий — хотя, скорее, волосы у него были более яркого, красно-малинового оттенка, но слово «красноволосый» казалось Такао нелепым даже в мыслях.

Рыжий, с ножницами в руках и с по-настоящему маньячкой улыбкой, весь в сизой крови тварей, неторопливо приблизился к ним. С лезвий ножниц мерно капало, оставляя следы на траве. Кап… кап… кап…

Он окинул Такао безразличным взглядом, словно тот был не человеком, а предметом мебели, причем весьма бесполезным, вроде лишнего пуфика или сломанной этажерки, и повернулся к своему товарищу:

— Больше не осталось?

Голос его, негромкий и обманчиво мягкий, почему-то показался знакомым.

Очкарик произнес какое-то имя, которое смазалось и затерялось в других звуках, и продолжил:

— Пойдем. Мы с ними закончили, пора возвращаться.

Рыжий медленно кивнул и двинулся прочь. Очкарик помедлил, тоже посмотрел на Такао, но совсем по-другому, словно бы на мгновение заглянул в самую его суть, и тоже удалился.

Глаза у него были темно-зеленые, с очень густыми и длинными ресницами.

* * *

Такао буквально подскочил, уронив подушку на пол и лихорадочно глотая воздух раскрытым ртом. Поперхнулся, закашлялся, утер кулаком выступившие на щеках слезы.

В комнате царил полумрак. Свечи давно прогорели, только на противоположной стене приглушенно светилась желтая лампа. Пахло плавленым воском, травами и немного дымом. И помимо звуков его испуганного дыхания ничто больше не нарушало тишину — он был совершенно один.

Такао прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить или хотя бы удержать там внутри взбудораженное сердце, и на мгновение зажмурился.

Полузабытое воспоминание приснилось так ярко, что буквально восстало в памяти. Разве что олимпиада по, кажется, математике превратилась почему-то в алхимию. Но главное — это не его сознание удобно подменило стершийся образ из прошлого новым и актуальным. Нет, тогда, четыре года назад, это действительно был Мидорима — с еще детскими чертами, округлыми щеками, нескладный и сутулый, не выросший до конца в свое тело, но стопроцентно он.

Вот почему его лицо с самого начала казалось смутно знакомым!

А рыжий оказался тем парнем с фотографии в коридоре, и во сне он совместился с голосом в телефонной трубке, разговор которого с Мидоримой Такао случайно подслушал. И эта связь теперь казалась очень логичной, даже более того — единственно правильной.

Такао содрогнулся, почему-то чувствуя себя неуютно, а еще — помятым и не до конца проснувшимся. Протянул руку, чтобы пощупать простыни на другой половине кровати. Они успели остыть, причем, судя по всему, уже довольно давно.

Сон все никак не отпускал, цеплялся безобразными когтями за ребра и за горло. Если подумать… его ведь тогда спасла мельчайшая доля промедления — судя по всему, упырь почуял в нем кровь суккуба, поэтому заколебался (Такао на тот момент о своем особом рождении еще ничего не знал). Если б тварь все же кинулась, Мидорима не успел бы его спасти — и, скорее всего, не стал бы пытаться.

Такао поморщился, потер шею — и застыл. Потому что его пальцы нащупали то, чего там быть совершенно не должно. Он почти кубарем ссыпался с кровати, подскочил к небольшому зеркалу на столике в углу и застыл снова, не в силах поверить собственным глазам.

Словно из одного ночного кошмара проснулся в другой.

Его горло охватывал тонкий плетеный ошейник из сплава свинца и серебра. Запечатывающий силы нечисти артефакт из тех, достать которые можно только на черном рынке. Как Такао сразу не почувствовал покалывающее жжение на коже?

Он пошатнулся и не упал только потому, что уперся кулаками в стол. С трудом сглотнул внезапный комок тошноты, выдохнул сквозь стиснутые зубы, поднял голову.

И наконец запоздало заметил, что в комнате многое переменилось.

Все вещи Мидоримы пропали. Дверь была плотно закрыта, и на ней появились крупные алхимические символы зеленой краской. Но главное — повсюду теперь стояли цветочные горшки, из которых пышными занавесями свисали лианы плюща. Единственного растения, способного запечатать нечисть в ловушку, создать для нее непреодолимый барьер.

А ведь для того, чтобы дотянуться до некоторых полок, требовалась настоящая акробатическая ловкость, и зрелище, как долговязый Мидорима карабкается по комнате с горшками наперевес, пытаясь не шуметь, чтобы не разбудить Такао, наверняка было очень забавным — вот только настроения смеяться у Такао совсем не было.

Он не мог понять, как умудрился заснуть так крепко, что не почувствовал ошейник. Его чем-то одурманили? Тут же подумалось про благовония, чей остаточный аромат он смутно ощутил, едва переступив порог этого дома.

Но нет, конечно же, основная причина была в другом. Единственный способ усыпить бдительность суккуба — накормить энергией до отвала, как следует трахнув. А еще ведь и оставленный Мидоримой амулет тоже наверняка как-то его зачаровал, слишком уж гипнотическим и умиротворяющим казались его покачивания…

Такао скривился и с трудом сглотнул, по-прежнему упираясь кулаками в стол. Как вообще можно быть таким наивным идиотом?! Правильно мама его постоянно предупреждала…

Гадать, как именно Мидорима распознал в нем нечеловеческую кровь, было теперь поздно и бесполезно.

Алхимики ведь часто бинтуют пальцы, чтобы защитить кожу от контакта с реагентами и одновременно сохранить высокую чувствительность, необходимую для заклинаний.

И это тогда прекрасно объясняет все талисманы и загадочные символы…

Дверь негромко скрипнула, открываясь. Такао вздрогнул и резко обернулся, едва не поскользнувшись на холодном полу — ковер был только возле кровати.

Обнаженным он никогда раньше не чувствовал себя настолько уязвимым.

На пороге воздвигся Мидорима, с влажными после душа волосами и в простой светло-зеленой юкате. Какое-то время помолчал, внимательно разглядывая Такао, и наконец объявил:

— Для одного важного эксперимента мне необходим полукровка, исчезновение которого заметят не сразу. Других вариантов не было, к тому же, ты подходишь идеально.

В первое мгновение Такао решил, что ослышался, в ушах продолжало слегка звенеть. В следующее некстати вспомнил собственную шутку про тайную лабораторию — что, похоже, оказалось не такой уж шуткой. А потом наконец взорвался:

— Серьезно?! И ты думаешь, так можно?!

Он даже выпрямился и шагнул вперед, крепко стиснув кулаки и инстинктивно оскалив зубы.

Но Мидорима ничуть не смутился его вспышки и монотонно произнес, словно зачитывал по памяти заранее составленный список:

— Такао Казунари, восемнадцать лет, Скорпион, группа крови О. Окончил среднюю школу «Шутоку», уровень успеваемости удовлетворительный, в настоящий момент безработный. Семья — мать, Такао Ханако, медсестра. Других родственников нет. Близких друзей и отношений тоже нет. Незарегистрированный полукровка. Я предварительно узнал о тебе все, что мне было нужно.

И Такао весь разом поник, снова пошатнулся. Вся недавно впитанная энергия словно разом куда-то испарилась, оставив после себя измождение и сосущую пустоту.

Главный удар, словно кулаком под дых — слова «незарегистрированный полукровка». Такао прекрасно знал, как рискует, но все равно надеялся проскочить: регистрация была связана с целым рядом самых разных ограничений и обязательной постановкой на учет. Но без этой регистрации полукровки, как потенциально опасный для общества элемент, не считались гражданами и не защищались законом.

Такао стало почти смешно от общей нелепости и бредовости ситуации, и одновременно — по-настоящему жутко. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить наружу. Все никак не получалось осознать, что это все всерьез… что это не розыгрыш… и одновременно что-то во взгляде Мидоримы, в его интонациях не позволяло обмануть себя сомнениями.

— Но меня будут ждать на работе! — наконец решился он возразить, потом запоздало осознал еще один момент из описания себя: — И в смысле — «безработный»?!

Мидорима уже знакомым жестом поправил очки, в остальном весь незнакомо далекий и чужой:

— Я внес в ваш рабочий журнал информацию, что ты написал заявление об увольнении еще две недели назад. И это заявление тоже подготовил.

Это казалось таким абсурдом, что даже не хотелось уточнять, как у него удалось получить доступ и подделать документы.

— Меня видели с тобой! И не только сегодня! — продолжил Такао цепляться за смутные надежды, хотя внутри все нервы туго натянулись и словно готовы были оборваться в любой момент.

Ведь девочки с работы знали, что он давно пытался ухаживать за Мидоримой, заметили, как они ушли сегодня вместе…

— Это не имеет значения, у тебя много знакомых. А я продолжу ходить в кафе и найду способ отвести подозрения.

На языке засвербел последний аргумент «Мама этого так не оставит!», но Такао попросту побоялся его озвучивать — потому что вдруг Мидорима и это тоже разрушит каким-нибудь выпадом?

Или страшнее того — что-то сделает с ней самой?

Они стояли и молча смотрели друг на друга, наверное, не меньше пары минут. На бедрах Такао горели отметины чужих пальцев, губы саднило. Закутанный в юкату Мидорима казался чистым и нетронутым. А еще бесстрастным и совершенно холодным.

И это впечатление только усугубилось, когда он заговорил снова:

— Гостевая ванная за ширмой в углу. На полках книги, можешь брать. Одежда и постельное белье в комоде. Я буду приносить еду три раза в день. Не думаю, что эксперимент может представлять угрозу для твоей жизни или причинит серьезный вред. Когда я получу все необходимые статистические данные, то отпущу тебя, — он помедлил и добавил, словно оправдываясь, на мгновение проблеснув более человечной эмоцией: — Во имя науки необходимы жертвы.

Из горла едва не вырвалось рыдание пополам со смехом, Такао в последний момент сумел превратить его в слова:

— Но я не согласен быть такой жертвой!

Глаза предательски запекло. Ошейник неприятно жег шею, по всему телу прокатывались волны озноба, голая кожа покрылась мурашками.

Мидорима, кажется, хотел сказать что-то еще, но передумал, скользнул по разворошенной постели быстрым взглядом и развернулся.

Дверь закрылась медленно и бесшумно, словно отрезая Такао от мира за ней.

Лучше бы он никогда не становился суккубом.
цитировать