Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 10854
автор: Shizuru
бета: Седой Ремир

ОЧЕВИДНОЕ

саммари: Говорят, его девушка похожа на трансвестита. Не в лицо. В лицо бы не посмели. Шепчутся за спиной. Но Минцзюэ знает, Аи хорошая девушка.
примечания: Предыстория: Яо (барабанщик), Минцзюэ (гитарист и автор) и Сичэнь (солист и автор) играют в одной группе. Минцзюэ замечает отнюдь не платоническую заинтересованность бывалого Яо в их невинном солисте и золотом мальчике Сичэне. Он всячески оберегает солиста от домогательств как со стороны Яо, так и со стороны поклонников. Минцзюэ всегда уверен в себе. Но однажды что-то идет не так...
предупреждения: Нездоровые отношения, Фроттаж, Гомофобия, Отрицание чувств, Первый раз, ООС, Нецензурная лексика, ОЖП, Ангст, Драма, Психология, AU, Нелинейное повествование, Элементы гета, Сексуальная неопытность
Трио от Ancelle


========== I. Первобытная жажда ==========


Говорят, его девушка похожа на трансвестита. Не в лицо. В лицо бы не посмели. Шепчутся за спиной. Но Минцзюэ знает, Аи хорошая девушка. Она ему подходит. Она едва уступает ему в росте, и ему это нравится. Да и где вы видели баскетболистку-пигалицу?
Ему нравится ее плоская грудь, которая полностью скрывается под его широкими горячими ладонями. С розовыми бусинками сосков, которые он любит дразнить языком, поймав в ловушку между пальцами
Нравится угловатая неправильность фигуры, совсем неженственной, но такой притягательной для него, с выпирающими косточками таза и упругими ягодицами.
Нравится терпкий запах, который после тренировок не маскируется дезодорантом.
Нравится, как скользит шелк смоляных волос по прохладной светлой коже, не терпящей палящего солнца.
Нравится, как блестят карие глаза после ночи затяжных, от пота липких, словно патока, ласк.
Нравится…
Но не сегодня.
Что, блядь, с ним происходит? Он здоровый парень. Они давно не виделись: Аи вернулась с соревнований, он — с гастролей. Они так долго ждали встречи, чтобы… что?
Минцзюэ сидит обнаженный, согнувшись от бессильного отчаяния на краю кровати, и по нему через чуть приоткрытые жалюзи ползают световые полосы фар, очерчивая сильное тело. Сзади обиженно вздыхают и ворочаются простыни.
Что ж за хуйня-то…?
Чиркает зажигалкой и крепко затягивается самокруткой. Медленно-медленно выдыхает, наполняя комнату сладким дымом, а голову легкостью…

***

Несколькими часами ранее

Последний концерт в этом сезоне. Яо прямо со сцены усвистывает к своей Цинь Су. Минцзюэ уволакивает захмелевшего от музыки и чужих эмоций Сичэня. Снова никто не принес гребаные тапки за кулисы, и их солист, слегка пошатываясь, с блаженной улыбкой шлепает по холодному полу босиком. Суки! Ну он устроит Юй Луну.
Может, понести его? Хрен знает, сколько тут шагать еще. Не площадка, а лабиринт!
Они готовы повернуть по коридору, как до чуткого уха Минцзюэ доносится восторженное:
— Точно! Говорю вам, они тут пройдут! Единственный выход со сцены!
— А вдруг это все лажа и над тобой прикололись?
— Ее брат не такой отморозок!
— Тц! Не болтай ерунды!
— Ха! Если наши сладкие не появятся, мы не будем молчать, какой охранник провел нас.
Минцзюэ слышит нетерпеливые шаги в их сторону и… втискивается с Сичэнем в крохотную комнатку «для персонала». В ноздри бьет запах дезинфектора и моющих средств. Плечами задевают выступающие полки, глухо гремят чем-то. Минцзюэ прижимает Сичэня к стене у двери, и тот упирается лопатками в выключатель: их поражает ярким люминесцентным невротически-мигающим светом. Они в подсобке, среди щеток, ведер и стеллажей, заставленных пластиковыми контейнерами. Сичэнь запрокидывает голову и, кажется, вот-вот засмеется.
Только этого не хватало!
Минцзюэ плотно накрывает его рот ладонью. Глаза Сичэня расширяются. Тесно, Минцзюэ почти наваливается на подрагивающего в беззвучном смехе Сичэня.
Ничего необычного.
Просто фанатки ебанутые.
Просто скрыться надо.
Просто пиздец как тесно…
И Минцзюэ подается вперед, коснувшись откровенно вздыбившимся членом бедра Сичэня. Замирает прислушиваясь. Снаружи тихо, здесь щелкает и мигает лампа, а внутри него, от низа живота, разгорается жар, захватывает тело. Душно.
Жилкой у виска бьется навязчивое, запертое в клетке желание…
— Ммм… — Сичэнь мотает головой.
Минцзюэ убирает ладонь, мазнув пальцами по кадыку. Сичэнь откидывает голову назад, упираясь макушкой в стену, бесстыдно обнажая беззащитную шею. Дышит прерывисто, сглатывает. Он все еще в своем постконцертном трипе.
Заводит.
Пиздец как заводит.
Он вообще соображает, что делает?
Минцзюэ — уже нет. Накрывает его губы своими, требовательно, нетерпеливо. Это то, чего он сейчас хочет! Резче толкнуться бедрами, вжаться сильнее, припечатывая Сичэня к стене. Раствориться в терпком запахе его прохладной кожи, опутать себя его руками, ногами…
Лампа подмигивает еще раз, и свет застывает, поймав его с поличным.
Блядь!
Глаза Сичэня широко распахнуты, дыхание тяжелое. Минцзюэ чувствует его дрожь под собой, на которую его тело отзывается нетерпеливой истомой. Отстраняется с немой мольбой во взгляде.
Пожалуйста, пусть это будет алкогольным бредом! Пусть он ужрался в хлам и валяется пьяной скотиной в комнате отдыха. А вот это все — не более чем плод больной фантазии. Бывало, знаем, справлялись.
Только не реальностью!
Потому что мерзко.
Потому что он не такой.
Потому что он столько лет оберегал его, чтобы… Чтобы что?
Лжец… Лицемер, подонок и лжец…
Сичэнь подается вперед и прижимается к губам Минцзюэ.
— Еще… — выдыхает Сичэнь, заглушая волной удовольствия бессмысленный монолог.
Минцзюэ подчиняется. Сичэнь направляет. Поцелуи теряют нежность, обнажают голодную страсть.
— Не останавливайся, — Сичэнь прикусывает ушную раковину Минцзюэ и медленно, до изнеможения сладко трется возбужденным членом о его плоть. И хочется еще ближе.
И хрен с ним, что в одежде. Такого Минцзюэ еще никогда не испытывал!
— Блядь! Сичэнь… — низко рычит Минцзюэ, подхватывает Сичэня за ягодицы — как же хотелось этого! — и впечатывает в стену резкими толчками.
Под лопатками Сичэня щелкает выключатель, от рваных фрикций Минцзюэ, наполненных первобытной жаждой, лампочка заходится в эпилептическом припадке. Вспышки света выхватывают сплетенные у стены тяжело дышащие фигуры, лицо Сичэня такое эмоциональное, искаженное желанием и до одурения возбуждающее. Только для него.
— Да! — хрипит севшим голосом Сичэнь, подрагивающие длинные пальцы требовательно блуждают по широкой спине Минцзюэ, без жалости впиваются в плечи. И это заводит еще больше.
Сичэня накрывает волной удовольствия, он дрожит в его руках, теряется в ощущениях и, несколько раз выгнувшись телом навстречу, доводит Минцзюэ до звезд и мокрых штанов. Вот так, блядь, просто!
Это ж даже нихрена не секс… Что это?
Минцзюэ скользит на пол, увлекая Сичэня за собой.
Выключатель щелкает в последний раз, и мир погружается во тьму.
Тьма пахнет спермой, у нее сбитое дыхание и много вопросов.



========== II. Капканы намеков ==========


Вопросов, ответы на которые он знать не хочет. Он бежит от них диким зверем, минуя капканы намеков. Стоит только задуматься, и они, щелкнув металлическими зубьями, вопьются в плоть. Разорвут душу. Он и чувствует себя загнанным зверем. Раненым. Потерянным.
С того момента, когда оставил Сичэня одного.

— Нельзя так… — Минцзюэ говорит первым. — Я принесу одежду.
Он даже свет не включает. Меньше всего сейчас хочется видеть лицо Сичэня. Или больше всего?
Прихватив какую-то тряпку с полки и прикрывшись ей, Минцзюэ вылетает из подсобки. Не помнит, как приводит себя в порядок, как собирает сменную одежду Сичэня. Два раза возвращается. Потому что забыл носки. И влажные салфетки. Блядь!
Аккуратно стучит и, не дождавшись ответа, по-медвежьи вламывается — сердце заходится в горле иррациональным страхом: вдруг Сичэнь ушел? Вот так. Беззащитный.
— Сичэнь?
— Все хорошо, Минцзюэ, — в голосе улыбка.
И что это? Он его успокаивает? Рехнуться можно.
— Я все принес. Дальше сам, окей? Мне уже бежать нужно.
Темнота даже не шевелится.
— Сичэнь?
— Конечно.
— Давай. Отличного отпуска! Отдохни как следует.
— Ты тоже! Без новых песен не возвращайся, — тихо смеется Сичэнь.
Минцзюэ слышит звяканье ремня, шорох. Ему определенно нужно бежать! И чем дальше, тем лучше.
В аэропорт он опаздывает. Подъезжая к терминалу прилета, радостно приветствует Аи фарами, помогает с багажом, заботливо усаживает во внедорожник.
— Фанаты рвут моего волчару на части? Я уже думала такси вызывать, — Аи смеется, убирая выбившуюся прядь Минцзюэ за ухо, проходится цепочкой приветственных поцелуев по скуле. Утыкается в основание шеи, делает глубокий вдох… и затихает.
— Ты чего? — волнуется Минцзюэ.
— Ничего… соскучилась…
— Я тоже, малыш, — искренне кивает Минцзюэ.
Кажется, что все как раньше.
Как надо.


Минцзюэ докуривает сигарету. Тянется за следующей. Пачка пуста. За спиной мирно сопит Аи.
В эту ночь ему так и не удается заснуть.
Ведь для этого нужно лечь в кровать.

***


Утром сперва в душ. Приготовить завтрак, для которого накануне специально закупался ее любимыми деликатесами. Достать из холодильника цветы, что забыл подарить вчера. Все оформить в лучшем виде и… оставить записку.
Минцзюэ смотрит на чистый лист и чувствует себя как в худшие дни, когда не может разродиться ни одной строкой. Вдруг что-то складывается:

Это ничего не зна-чи-ит,
Просто мое серд-це пря-чет
Тво-ю те-е-ень,
твою те-ень,
Тво-ой беззвучный сме-ех.


Зло перевернув листок оборотной стороной Минцзюэ размашисто чиркает:

Умчал в мастерскую по срочному заказу.
Потом к брату. Буду поздно.
Ни в чем себе не отказывай.
Целую.


Стараясь побыстрее сбежать из квартирки, такой маленькой для всего, что у него внутри, Минцзюэ неловко громыхает в прихожей, но утомленная перелетом и ночью разочарования Аи не просыпается.
В мастерской он погружается в работу. Конструировать гитары и усилительную аппаратуру куда легче и интереснее, чем разбираться со стрёмными вопросами, пожирающими его изнутри. Когда-нибудь он пошлет весь этот блядский цирк к чертям! Только гитары: от древней акустики до современнейшей электрики.
Сам не замечает, как поверх схем на бумаге проявляются строчки…
«Сичэню должно понравиться» вспышкой проносится в голове.
Минцзюэ комкает листок и засовывает в карман джинсов. И снова берется за гитару.
Приходит в себя к вечеру и срывается в клинику к Хуайсану.
В машине понимает, что забыл дома раскраски и комиксы. Это значит, медсестра опять будет зудеть, что брат малюет на простынях, наволочках, полу и стенах.
Первое, во что он влетает, войдя в палату мелкого, — обезоруживающая улыбка Сичэня. И ведь сам же принес сюда этот постер «NoName»! На фото Сичэнь сидит за роялем (Минцзюэ все не перестает удивляться: какой инструмент ни возьми — Сичэнь с ним знаком), Яо развалился на крышке, он, Минцзюэ, стоит рядом.
— Я думал, ты сегодня не придешь! — Хуайсан, похожий на маленькую мумию, радостно отрывается от раскраски. — Сичэнь приходил! Смотри, тут веера, и на них нужно узоры рисовать. Самому придумывать. А здесь, — листает к началу, — значения разных цветов и элементов. Здорово, да?
— Один приходил? — Минцзюэ подтягивает стул к кровати и садится так, чтобы не видеть постер.
— Угу… — скрипит фломастером Хуайсан, выходя за рамки веера, листка и разумного, пачкая красным белые простыни. Рисовать перевязанными руками неудобно.
— Чего-нибудь хочешь? — Минцзюэ подкладывает под раскраску перевернутый поднос.
— Не-а… не знаю… Просто посиди со мной. Сичэнь сказал, у вас все закончилось.
— В смысле?
— Концерты. Значит, ты будешь чаще приходить?
— Конечно, — рука дергается в сторону брата, чтобы привычно потрепать по голове. Но Минцзюэ сглатывает и сцепляет пальцы в замок: он все еще боится прикасаться к Хуайсану.
Дверь палаты осторожно открывается, и в нее заглядывает забинтованная девочка-подросток.
— Господин… Господин «NoName», можно… можно я попрошу вас… — она кланяется и протягивает открытку с их изображением. Одна подпись на ней уже есть. И Минцзюэ прекрасно знает чья.
— За барабанщика я расписываться не умею, — улыбается Минцзюэ, ставя свою рваную птицу рядом с каллиграфическим росчерком Сичэня.
На этом снимке их солист получился даже лучше, чем на постере. И Яо еще с пирсингом. Самое обыкновенное фото из архива, растиражированное менеджером на открытки.
— Он придет послезавтра, — тоном распорядителя сообщает девочке Хуайсан, и та, радостно кивнув, убегает.
— Кто? — хмурится Минцзюэ.
— Яо. И Сичэнь. Ты тоже?
— Вряд ли. Дела в мастерской. Я напишу…
…Даже когда брат засыпает, Минцзюэ остается рядом. Выпроваживает его дежурная медсестра. В холле кто-то смотрит новости на большом экране. На фоне пафосных алых кресел какого-то мажорного театра с историей диктор вещает о культуре и прошедшем спектакле. Прямая трансляция?
— Вот что я называю удачей! Господа Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэнь собственной персоной! Как вам спектакль? Я слышал, молодой господин Цзинь балует лицедеев своим вниманием.
— Есть такой грех, — очаровательно улыбается Яо.
Оба в костюмах-тройках: Сичэнь в белом, Яо — слоновой кости. Как с обложки журнала. Оба неебически хороши и так же далеки от Минцзюэ… На кой хрен их занесло в район Нечистой Юдоли? Нахуя они нарисовались в его жизни?
— А что вы скажете о музыке? — спрашивает репортер у Сичэня.
Да он, блядь, кончает от музыки!
И ты, кобелина, вместе с ним… Охуеть раскладка.
Минцзюэ зло щурится на Яо. Кажется, что тот слишком близко стоит к Сичэню. И аргумент, что у него есть невеста, уже не срабатывает. Почему?
Да пошло оно все!
Он вылетает из клиники, попрощавшись с крупицами самообладания.

***


Минцзюэ искренне надеется, что Аи обменялась с ним записками и умчалась. К маме, подружкам, куда угодно. Но…
— Сюрприииз! — Аи налетает на него в коридоре, обвивает шею сильными руками.
— Поймала, — Минцзюэ скользит ладонями по ткани своей черной рубашки на Аи, задирает полы, кладет горячие ладони на прохладные голые ягодицы. — Ммм… вот это сюрприииз… — шепчет в висок, радостно отмечая, как просыпается его тело.
— Мой волчара голоден?
— Ты даже не представляешь как… — подталкивает Аи в сторону спальни.
— Ай-яй-яй, — уворачивается Аи. — Какой нетерпеливый! Но сегодня ты будешь делать то, что хочу я! — стягивает с него косуху, и та летит в конец прихожей и со звоном шмякается на пол.
— Какие мы смелые, — даже у самой кровати Минцзюэ не хочет уступать.
Спальню едва освещают подрагивающие огни двух свечей, причудливо переплетая их тени на стенах и потолке.
— Расслабься, — шепчет Аи и ощутимо толкает его в грудь.
— Ну как тут поспоришь, — Минцзюэ падает спиной на покрывало, пытаясь увлечь Аи за собой.
— Нет-нет, — Аи седлает его бедра и, запустив руку под подушку, вытаскивает широкую плотную черную ленту.
— В связывание мы еще не играли, — низко рокочет Минцзюэ.
Он и без этих игр уже готов. Почти на все. Но отказать — значит обидеть Аи.
— Не угадал, — лента ложится на глаза, и Аи плотно стягивает узел на затылке. — Расслабься.
— Уже, — Минцзюэ чуть прихватывает ее за ягодицу. Аи шаловливо бьет его по руке и дразнит движением бедер.
— Агрххх… — рычит в ответ.
Поддается, когда Аи снимает с него футболку. Девушка сползает на пол, и на несколько секунд Минцзюэ остается один в полной темноте среди потрескивания свечей, шороха движений… аромата сандала?
— Запах…
— Ты заметил, — радостно мурчит Аи. — Нашла палочки в ящике на кухне.
Комнату наполняет неспешный гитарный перебор, а длинные пальцы Аи разводят его колени, расстегивают ремень и ширинку, освобождая возбужденный член. Кожа Минцзюэ покрывается мурашками: он, сука, знает, знает, что дополнит гитару!
Аи проводит языком по головке, слизывая выступившую каплю.
Голос Сичэня лениво растекается по квартире.
БЛЯДЬ!
Ласкает обнаженную кожу, заставляет задыхаться, просить о большем.
— Пожалуйста, — шепчет Минцзюэ.
— Пожалуйста… — его накрывает осознание неправильности и извращенности происходящего. Такой возбуждающей, что он вот-вот сорвется.
— Не надо, — но вместо того, чтобы оттолкнуть Аи, толкается бедрами вперед.
— А наш дружочек с тобой не согласен, — раздается смех.
Минцзюэ захлебывается словами, потому что Аи, проведя по стволу языком, резко вбирает член в рот.
И кожа отзывается на малейшее прикосновение, потому что Сичэнь как будто здесь, рядом. Потому что, оказывается, если плотно закрыть глаза, а Аи — заткнуть рот, то вот она! Сбивчивая, откровенная, первобытная, дикая — их тьма.
Все! Срывается под смех Аи, подхватывает ее — она уже не сопротивляется. Сцепившимся клубком они падают на кровать, прерывисто дыша, торопливо стягивают в четыре руки одежду… Все, кроме его повязки.
Аи, распаленная, лежит под ним, полностью в его власти. Касается ленты на глазах, но он перехватывает ее руку. Хмыкнув, она подается бедрами вперед, трется о Минцзюэ, приглашающе раздвигает ноги.
— Не так, — говорить почти больно.
Минцзюэ рывком переворачивает Аи на живот и подминает под себя.
— Ты меня раздавишь, — шипит Аи.
— Тшш… — Минцзюэ не слышит, не хочет ее слышать.
Гладит шею, подбородок, закрывает широкой ладонью рот, поглаживая большим пальцем линию челюсти от уха. Утыкается носом в основание шеи и проводит языком, спускается рваными поцелуями и пьянеет, ощущая под своими губами сильную мускулистую спину.
Аи расслабляется.
— Тииишеее…
Аи кивает и довольно стонет, когда Минцзюэ очерчивает языком лопатку, покусывает кожу на затылке. Она хочет повернуться, ответить, но…
— Тшш… — пальцы скользят в рот, и она принимает правила игры…
Минцзюэ шалеет. Под свой перебор и голос Сичэня. Это что-то новое, неизведанное, манящее… Под одобрительные стоны Аи неспешно проводит влажными пальцами дорожку вниз, вдоль позвоночника, по прогибу поясницы, между подтянутыми ягодицами, слегка нажимает и… мажет по сомкнутому колечку мышц.
Аи выгибается, направляя. Но Минцзюэ, потерявшись в ощущениях, ее не слышит и нетерпеливо надавливает на анус.
— МИНЦЗЮЭ! — Аи дергает локтем, резко переворачиваясь на спину, и Минцзюэ ловит звезды: локоток впечатывается в лоб до шума в ушах.
— Блядь! — он падает на спину, потирая ушибленное место.
— Ты сдурел!!! — ультразвук Аи перекрывает голос Сичэня. А тот словно насмехается над ними.
— Выключи… Пожалуйста…
— Какого хрена вообще с тобой происходит?!
— Аи, выключи музыку.
— Как ты вообще до такого додумался? Что, новых ощущений захотелось? Просто так тебе меня мало?
— ВЫРУБИ!
— Тебе надо, ты и выключай!
Минцзюэ, морщась от боли, срывает повязку. Свечи почти догорели. По звуку находит мобильник Аи. Ну конечно, он на пароле!
— Аи, я… — Минцзюэ слышит тонкие всхлипы.
Чтоб их всех!
Покрутив злосчастный телефон, находит кнопку отключения.
Блядь, Сичэнь! За что мне это?
Минцзюэ опускается на кровать рядом с Аи и заключает ее в кольцо рук.
— Пусти… Пусти меня, — брыкается Аи, захлебываясь слезами.
— Никуда я тебя не отпущу, — Минцзюэ целует ее в висок, в мокрые соленые ресницы.
— Придурок… — хлюпает носом Аи.
— Аха… Твой.
— Правда? — она поворачивается и смотрит блестящими глазами прямо в душу. — Знаешь, я вчера подумала, что у тебя кто-то есть… И этот запах… такой странный. И… сегодня.
— Прости меня, — Минцзюэ нежно сцеловывает дорожку слез.
— Больше никогда так не делай, — Аи смотрит решительно.
— Не буду.
— Так у тебя… точно никого нет?
— Есть, — хмурится Минцзюэ. — У меня есть Аи. И я никому ее не отдам! — порыкивает и сжимает Аи в руках.
Она смеется звонко, счастливо, ерзает, устраиваясь поудобнее.
— И как это люди под музыку трахаются? Отвлекает же.
— Это точно, — соглашается Минцзюэ и прикрывает глаза.
В его руках Аи быстро засыпает. Всегда покоряло ее доверчивое умение расслабляться, стоило ей положить голову на его грудь или оказаться в его объятиях. Мерное дыхание успокаивает. И все кажется таким правильным, надежным. Вот он, Минцзюэ, и вот Аи.
А вот Сичэнь…
От мысли, что Сичэнь тоже лежит где-то, переплетаясь с кем-то ногами и руками, с рассыпанными по подушке волосами, и зовет кого-то по имени хрипловатым от страсти и сна голосом, внутри все холодеет.




========== III. Клетка для зверя ==========


Но это ничего не зна-чи-ит,
Просто мое серд-це ска-чет —
Это сбо-ой.
Стран-ный сбо-ой,
Верь, прой-дет са-мо-о.

© песня Не Минцзюэ «Двойной агент»


Перевалило за полдень, а Минцзюэ с Аи ленятся на сбитых простынях в полумраке комнаты. Они то просыпаются, то снова проваливаются в сон. Сцепляют пальцы, переплетают ноги. Когда день, кажется, окончательно проебан, Аи пытается наверстать упущенное.
— …Нужно посмотреть костюм на официальные пресс-конфы. Задолбалась с этими переездами. В прошлый раз вообще выходить чуть ли не в трениках пришлось. А мы ж типааа звезды, — голова Аи уютно лежит на груди Минцзюэ, длинные прохладные пальцы щекочут легкой лаской ребра.
— Давай с тобой съезжу, — Минцзюэ не хочет ее отпускать.
— Брось! Это же скучно, — Аи закатывает глаза.
— Не знаю. Не пробовал, — он крепко обнимает ее.
— Уговорил. Поможешь выбрать! — Аи поднимается на локте и чмокает его в губы, а потом вдруг комично щурится, с угрозой глядя в глаза. — Но если вдруг надоест — тут же валим!
— Обещаю, — смеется Минцзюэ…
…Втекают в пульсирующую габаритными огнями тягучую пробку. Как два придурка, орут под радио «Johnny B.» Но провода параллельных трамвайных линий сжирают звук, шипя помехами. Пока Минцзюэ отвлекается на мудилу, что забыл о поворотниках, Аи вытаскивает из бардачка флешку со вчерашней датой и пометкой «NoName» и ловко подключается к проигрывателю. Музыка наполняет салон, и Минцзюэ резко выруливает на другую полосу.
— Сплошная! — смеется Аи.
— Так тащиться полжизни будем.
— Я вчера прослушала все, что нашла. Это что-то новенькое? — Аи кивает на флешку.
— Ага. Демка нового альбома.
— Вау! Право первой ночи. Голос, кстати, красивый… Какой он?
— Там вообще-то еще и барабанщик есть.
— Не заметила, — хмурится Аи, прислушиваясь. — Ты нас познакомишь?
Если так подумать, то, наверное, стоило бы. Они встречаются почти три месяца. Время, когда обычные парни знакомят своих девушек с семьей, потому что «почти три месяца» — это что-то да значит! Только вот семья для него — это группа, и он не уверен, что готов впустить Аи в этот мир. А если начистоту, то с его гастролями и репетициями, с ее соревнованиями и сборами едва ли наберется непрерывный месяц, чтобы вместе, бок о бок. Может, еще подождать? Хотя… Минцзюэ ни с одной девушкой не проводил столько времени. С ней ему хорошо и комфортно. А еще нравится просто смотреть на нее. Незаметно, исподтишка. Когда она не видит и увлечена чем-то. Нравится, как она спит на животе, и сползшая до ягодиц простынь путается в ее ногах. Нет, Минцзюэ не верит в предназначение, но когда он увидел Аи…
— Сейчас не очень удачное время.
К счастью, придумывать, чем это время не очень удачно, не приходится: звонит мобильный. Не глядя жмёт «ответ».
— Мы с Яо собираемся к Хуайсану. Присоединишься? — почему-то звонок Сичэня кажется внезапным. А в вопросе мерещится подвох. Ну что за бред!
— Сегодня никак, — косится на Аи. Та раскачивается в такт «незаметным» барабанам Яо.
— Хорошо.
— Ага, — надо бы сказать «пора бежать», но…
— Ты получил демо? — Сичэнь заинтересован.
— Вчера перед концертом.
— И как?
— Зажал, значит, — бухтит рядом Яо. И снова они вместе.
— Не знаю, не слушал еще.
— Видимо, мне показалось.
— Не слушал… — из глубин затаенного поднимается тихая ярость. Болезненной заразой разносится с кровью по венам. На Аи, которая так не вовремя и невпопад, но откуда ей знать, что… Что?! На Яо, который разве что не из Юдоли пил, а теперь — дитятко с золотой ложкой во рту. На Сичэня, который никогда, ни-ког-да не будет с ним близок по-настоящему. Потому что хрен знает, что у него за фасадом. Вот и хочется пробить эту картонку. Долбаное папье-маше! Обдирая пальцы в кровь, выколупать его настоящего, как тогда…
— Минцзюэ? — Сичэнь звучит взволнованно, и это его «Минцзюэ» на выдохе — все равно что присохшую повязку от раны отодрать. Болит. Он и раньше так говорил?
— Что ты хочешь услышать, Сичэнь? В очередной раз, как ты охуенен? Не надоело еще? Что, свербит от своей идеальности? А? Да нахуй все! — Минцзюэ сбрасывает звонок. Аи отключает музыку, и несколько секунд они едут в тишине.
Входящий снова переливается трелью.
Сумасшедший миротворец! Послал бы его уже. А то как будто жалеет… И не ответить невозможно. Пальцы мажут по значку, задевают громкую связь, но переключиться обратно не получается: впереди сложный участок дороги
— Извини, я придурок.
— Не ТО слово! — торжествует Яо.
— Ты за этим перезваниваешь?
— Ты сказал, что Сичэнь охуенный, но даже не обмолвился обо мне.
— Тебя не слышно.
— Че ты врешь, мудила. Тебе что, не дали?
— Аи, не слушай его!
— Сичээээнь! У Минцзюэ девушка! Представляешь?! Аи! Аи, вы меня слышите?
— Ага, — Аи пытается хмуриться, но не выходит: слишком обезоруживающе звучит Яо.
— Меня зовут Яо, тот-самый-барабанщик-которого-по-словам-этого…вашего-друга-не-слышно.
— Это мои слова, — Аи решительна.
— Сичэнь, ты чего лыбишься? Значит, мне нужно еще больше работать над собой, — игриво покоряется Яо. — Аи, мы очень рады знакомству. Чувствуется, что этому баклану повезло, так лихо вы становитесь на его защиту… А меня что, действительно не слышно?
— Я еще раз послушаю, — улыбается Аи.
— Спасибо, что даете шанс. Я запомню! И да, Минцзюэ, может познакомишь нас… поближе?
— У тебя невеста есть.
— Она очень любит гостей. А еще, Аи, она здорово готовит. И тоже всех порвет за меня!
— У тебя все?
— Я могу завтра заехать за демо?
— Курьером отправлю.
— Сичэнь, кажется, ему опостылели наши прекрасные лица. Курьером так курьером! Аи, хорошего… всего! Сичэнь тоже покорен вашей решимостью быть с нашим…
— Отключаюсь!
— …дражайшим другом!
Минцзюэ бросает телефон на центральную консоль между пассажирским и водительским креслами.
— Яо милый, — произносит задумчиво Аи.
— Кто угодно, только не Яо.
— А второй? Сичэнь? Это солист? Голос похожий.
— Не важно.
— Должна же я узнать хоть что-то о них перед встречей.
— Не будет никакой встречи…
— Но Яо…
— Пиздабол.
— Вы в ссоре?
— Типа того. Как там у вас в команде? Не обязательно любить друг друга, чтобы играть вместе.
Аи кивает и приникает щекой к его плечу, сильно-сильно.
— Эй, ты чего?
— Прости. Я не знала. Я ведь вчера поставила ту музыку, и теперь вот…
— Я тоже неправ, — Минцзюэ берет ее узкую ладонь с длинными узловатыми пальцами в свою и тихонько сжимает: Аи не любит резкости, Аи не любит грубости. С Аи он познает нежность.

***


Минцзюэ бродит отражением в зеркалах среди цветастых тряпок. Аи так околдована шопингом, что кроме запланированного костюма набирает еще трапециевидных платьев, что скрывают угловатость фигуры. Минцзюэ не нравится Аи в юбках и платьях. Он отшучивается собственническими мотивами: какого фига все будут смотреть на твои голые ноги вне баскетбольной площадки! Ей это кажется милым и даже романтичным.
Только вот одна узкая темная комната шепчет ему, что это не собственничество, нет. И в каждой минуте, с которой Минцзюэ отдаляется от проклятой подсобки, видится извращенный компромисс.
На плечиках висит белый пиджак в стиле casual. Модель унисекс похожа на те, что носит Сичэнь. Минцзюэ невольно проводит по ткани рукой. Приятно.
— Нравится? — Аи застает врасплох.
— Ткань хорошая. Померяешь?
— Маркий цвет.
— Тебе пойдет, — Минцзюэ не может отпустить рукав. Ткань точь-в-точь как на Сичэне.
Аи уступает. И ей действительно идет.
Она крутится перед зеркалом, когда рядом появляется Минцзюэ.
— Не хватает одной детали, — он достает из-за спины шляпу с белой лентой и осторожно надевает на девушку.
От собственной бесстыжей наглости перехватывает дыхание.
— Ммммм, какой интересный образ, — Аи томно смотрит из-под шляпы. — Мне нравится.
А Минцзюэ как нравится! До сухости во рту и тесноты в джинсах. Хочется очертить ладонями фигуру, сомкнуть руки на талии, прижать рывком к себе, вдохнуть прохладный запах сандала, пройтись пальцами по ширинке брюк…
Сглатывает и утыкается лбом в плечо Аи, стараясь держаться на расстоянии.
— Тебе очень идет. Правда. В этом и оставайся!
Минцзюэ, урод, ты что творишь?!
…Аи радостно идет к кассам, а он застывает, глядя в спину родной фигуре.
Нужно зайти в парфюмерный бутик.

***


Хочется забрать этот день с собой и контрабандой протащить в завтра. Прогулки, рестораны, клубы! Петь, танцевать, беситься и сходить с ума. Клуб выбирают камнем и ножницами. Машину до завтра на платную парковку. Гулять так гулять!
После очереди на вход, досмотра и фейсконтроля — здесь нельзя фотографировать — проталкиваются к бару. Радуясь удаче, ловят два места на краю длинной стойки: бармены сюда заглядывают по необходимости, зато хорошо видно сцену, слышно собеседника и музыку. Минцзюэ не сразу замечает полупустой бокал виски с ним по соседству. Он слишком увлечен Аи. Сегодня она необычайно хороша и притягательна.
Удобно откинулась в высоком барном кресле и покачивается в такт музыке. Свет мелькает вспышками, и Минцзюэ тянется рукой, касается подушечками пальцев скул и подбородка, избегает предательской шеи. Определенно, у них есть что-то общее. Если бы на свете существовали двойники… Шепчет «иди сюда» и увлекает в поцелуй. Даже когда нет воздуха, все одно — сил оторваться от морока нет.
— Вот так встреча! И ночь открытий, — смеется за спиной высокий голос.
Аи отстраняется и косится на наглого плотного незнакомца.
— Какие-то проблемы, Ву? — рычит Минцзюэ на конкурента-неудачника: ребятки уступили им первое место на фестивале и проебали контракт.
— Ага, походу у тебя, — нетрезвый взгляд бегает по Аи, и та отворачивается к бару, уткнувшись в телефон.
— И давно ты за Сичэнем побираешься? Нравится спать с его фанатками? Или это так… дружеская услуга? А Яо-то небось не делится.
У Минцзюэ шумит в ушах.
Ву, словно ничего не случилось, влезает в кресло рядом, хватаясь за недопитый стакан с виски. Умостившись, подается вперед и беззастенчиво пялится на Аи.
— Девушка, не подумайте ничего такого… Но косплей охуенный! Не встречал бы этого святошу лично, точно бы обознался!..
Договорить не успевает. Вспышка темноты — и Минцзюэ резким и точным ударом ботинка с кованой подошвой по голени выбивает из него стон. Ву опадает на барную стойку, ловя ртом воздух. Музыка и свет мешаются в кислотные коктейли.
Минцзюэ поворачивается, чтобы уйти с Аи, но ее кресло пусто. Бармен ставит перед ним напитки: крепкий шот для Минцзюэ и мохито для спутницы.
— Ваш друг? — бармен обеспокоенно кивает на Ву, который тихо шипит от боли.
— Повторите ему, — улыбается Минцзюэ.
— Ну ты и сука, Не.
Минцзюэ думает об Аи. Вот ее сумка в кресле, значит, она здесь. Если пойдет за ней, могут разминуться. Нельзя оставлять ее с эти бухим ублюдком. Все, что нужно сделать — дождаться Аи и свалить.
Спокойно. Без лишних движений. Им же не нужны проблемы?
— Вот что за жизнь блядская, — Ву принимается за новый бокал виски. — Почему одним все, другим ничего? Мы же ничуть не хуже вас. А? — пьяному нытью Ву не нужен собеседник.
Время идет, Аи все нет. Минцзюэ начинает волноваться. Отправляет смс:

Ты в порядке?

А вдруг она… Минцзюэ хмурится. Предохранение Аи брала на себя, потому что карьера, спорт и «не тебе же об этом думать!» Но каких чудес только не бывает! Конечно, рановато становиться отцом, но если… Что ж, он не будет бегать от ответственности, как его отец или отец Яо. Странно, он ничего не знает об отце Сичэня. Яо как-то говорил, что есть.
Телефон вибрирует смс:

Лучше, чем когда-либо.

Минцзюэ набирает, что будет ждать ее у входа, но телефон разряжается.
Блядь!
— А ваш сектант че, правда девственник? — бубнит Ву в спину Минцзюэ. — Нахуя он у вас такой красивый? Краше твоей бабы на тестостероне! Я б вдул. И что мужик, не посмотрел бы. Потому что…
Минцзюэ не помнит, на какой фразе его ведет, и Ву жмурится звездами и роняет слюни на барную стойку, хрипя проклятиями и отхаркивая кровь. Происходящее настолько сюрреалистично и искажено цветными вспышками, что смахивает не на искусное избиение, а на общение парочки закадычных друзей, где один утешает другого. Все случившееся слишком быстро и тихо. И как же Минцзюэ хочется большего! До покалывания в кончиках пальцев.
— Слышь ты, дерьма кусок, — Минцзюэ встряхивает Ву за воротник, как тряпичную куклу, — если еще вякнешь в сторону девушки или…
— Девушки! — хрюкает Ву. — Ты точно туда заглядывал? — красноречиво смотрит на ширинку.
Рядом колышется воздух, пустой шот звонко опускается на барную стойку.
— Аи? — Минцзюэ оборачивается на подругу, которая не пьет ничего крепче мохито.
Даже в дерганых вспышках видит, что тушь потекла и размазалась, губы дрожат.
— Что с тобой?
— Вот ты мне и объясни! Что, нахрен, не так со мной? Или все-таки с тобой? А?!
На столешницу ложится ее мобильник.
На широком экране фото Сичэня, где он, сука, в точно таком же пиджаке, такой же шляпе, и брюки похожи. И даже волосы лежат так же. Ну да — уголки губ складываются в нервическую усмешку — что-то с ним точно не так. И задолго до злосчастной подсобки. Подсобки, темнота которой была ярче люминесцентных ламп. Темнота, которая осветила самые нелицеприятные уголки его души. Желания. Страхи. И порок. Имя которому Сичэнь.
— Это омерзительно. Ты омерзителен!
Аи сметает с барной стойки мохито и от души плещет им Минцзюэ в лицо. Льдинка попадает в глаз. Прохладный коктейль отрезвляет. И даже в этот момент Минцзюэ все еще верит, что у него есть шанс на НОРМАЛЬНУЮ жизнь, когда на затылок приземляется что-то твердое и холодное…

***

— Эй, красавчик, а тебя сюда как? — липнет тягучий тонкий голос. — Я тебя раньше не видела… А? Поговори, поговори со мною, миииленький… — смех срывается в хриплый кашель курильщика. — Аххакха… Ну же, легче станет!
— Да отстань от человека. Может, первый раз у него… — корит шлюху старый пьяный интеллигент. Даже через коридор от него разит мочой и дешевым пойлом.
— Ха! Первый не последний! Слышь, красавчик! Я таких, как ты, чую…
Да нет, не первый. Только вот давно это было. Успел отвыкнуть.
От мутного освещения, от неровных горбатых стен, выкрашенных в пошлый бликующий глянец. От странных соседей, у каждого из которых историй на тысячу и одну ночь.
Видимо, зря.
Босые ноги окоченели на плитке: обезьянник на три камеры прячут в подвале. Хочется забраться на узкую лавку, но слишком много народу вокруг. Смотрят кто с любопытством, кто с завистью, кто с усталостью и раздражением: от новичков всегда много шума. Особенно от тех, кто апартаменты занимает в одно рыло. Непозволительная роскошь при таком количестве жильцов: в дальней камере, сгрудившись в кучу, жмутся друг к дружке мигранты, напротив — старый алкаш со шлюхой и еще какое-то недоразумение, которому они участливо уступили лавку.
Минцзюэ хмурится, ощупывая болезненную шишку на затылке — и это все, на что Ву силенок хватило! Пидор пьяный…
А сам кто?
— Наверное, бешеный… Люблю бешеных, — тянет шлюха.
Постояльцы, видно, все бывалые: не прислушиваются к шагам, не ищут глазами помощи у новеньких. Шлюхе становится скучно, и она возвращается к достопочтенному собеседнику. Но даже у них происходит событие: недоразумение на лавке выгибается и, издав клокочущий звук, свешивается со скамьи, расцвечивая и без того спертый воздух вонью блевотины.
— Наркомань сучья! — визжит шлюха.
Интеллигент участливо придерживает недоразумение, что бьется в судорогах.
— Врача! Позовите врача! — кричит шлюха.
Движет ей отнюдь не участие, а желание выбить стрелку с дежурным, место получше. Минцзюэ закрывает глаза и, перетерпев боль, осторожно прижимается затылком к холодной стене. Если где-то и есть его личный филиал ада, то здесь.
Шаги, клацанье решетки, мычание, стоны, невразумительные комментарии, снова решетка, стоны, шаги, тишина. Снаружи. А внутри звенят комариным писком гадские строчки. Вырвать бы их, да это уже как навязчивая идея. Нет…. Не идея. Что если часть его?

Я тайный брат-близнец,
Я, мать, двой-ной аге-ент.
И явно на-ко-нее-ец, ЧТО
Нам при-шел пии***ц.


Все смазывается, и он не замечает, как проваливается в сон, убаюканный своими же еще не написанными стихами.
…Странное ощущение, словно гладят и душат одновременно. Минцзюэ открывает глаза, готовый отшить какого-нибудь заносчивого новичка в клетке — и как проспал? Но рядом пусто. Мотает головой, сбрасывая сон, и замирает.
У решетки, совсем близко, стоит Сичэнь. Невъебенно прекрасный и нереальный среди всего этого дерьма.
Минцзюэ моргает.
Морок не исчезает.
Сичэнь стоит, заведя правую руку за спину. Идеальный в своей стремно-пафосной светлой тройке — что, неужели и Яо где-то рядом? И непонятно, от чего больнее: оттого что Сичэнь здесь, или что с ним может быть Яо?
Говорить нельзя: не спугнуть боится — привлечь ненужное, липко-пошлое внимание сонных сокамерников. Участники ночного спектакля притомились и сопят вповалку. Интересно, который час? Два? Три? А может, скоро забрезжит рассвет?
Минцзюэ в шаг оказывается у решетки. Непозволительно близко? По-звериному водит носом, вдыхая запах сандала. Си-чэнь….
Почему? Почему? Почему не оттолкнул?
Хорошо тебе было?
Он даже не шевелится. Смотрит. Тягуче, осязаемо. Нет, не раздевает. Минцзюэ слишком хорошо знает раздевающие взгляды. Сичэнь смотрит страшнее: словно препарирует. Так маленькие дети из любопытства разбирают игрушки до стадии «непригодно».
Смотрит в самую душу. Выворачивает наизнанку.
— Что-то потерял? — шепчет на грани слышимости Минцзюэ и сжимает пальцами прутья решетки у шеи Сичэня.

Музыка главы: The Hooters - "Johnny B."


========== IV. Один крик на двоих ==========


С нами ничего не буд-е-ет —
В этом не признаться люд-ям,
Я мол-чу-у,
Ты мол-чишь —
Э-то зна-чит, зна-чит, зна-чит…

© песня Не Минцзюэ «Двойной агент»


— Ну и вонища! Я-то думал, что в большее дерьмо, чем было, вляпаться уже невозможно! Господин Лань, ради всех богов, отойдите от него. Мало ли чего он нацеплял здесь!
В бренчащем связкой ключей сопровождении охранника, прикрывая нос платком, к камере подходит менеджер группы. Сичэнь не двигается. Минцзюэ с трудом отпускает решетку и прячет руки в карманах джинсов.
— Отличное местечко для таких, как ты! Вон и подружка есть, — кивает Юй Лун в сторону притихшей шлюхи, что с любопытством наблюдает за гостями. — Мог бы и позвонить, раз вляпался. Даже дети так не гадят. Они сразу бегут к мамочке. Еще не запомнил, кто для тебя мамочка?
— Иди на хуй, — Минцзюэ сжимает кулаки в карманах. Решетка — это очень удачно.
— Телефон был разряжен. И думаю, у него была веская причина поступить так, — говорит Сичэнь, не отрывая взгляда от Минцзюэ.
— С каких пор потасовка из-за девки стала веской причиной? Ву, конечно, пидор и урод, но чтобы так? Переломы носа, челюсти, руки и двух ребер… Судиться понравилось? Только нахрена ты нас опять втягиваешь? Животное… Его всем клубом оттаскивали…
— Давайте уже закончим с этим, — Сичэнь пропускает вперед охранника.
— Может ну его? Посидит, подумает. Серого вещества, глядишь, прибавится, — гнусавит в платок Юй Лун. — Я уже и пиар-повод придумал.
Охранник проворачивает скрипучий ключ в замке, дверь клацает и открывается.
— Ну чё застыл? Особое приглашение нужно? Давай, королева, двигай булками. У тебя два выхода: гнить и разлагаться здесь или топать на выход. С ним, — Юй Лун кивает на Сичэня.
— С ним? — выдавливает севшим голосом Минцзюэ: во рту пересохло.
— Я, блядь, что, похож на милосердного святошу? Мне безопаснее оставить тебя здесь. Ну и практика показывает, что ты ненадежное вложение. Жду наверху. Не могу уже, счас сам блевану.
Юй Лун разворачивается и идет на выход. Охранник нетерпеливо топчется рядом. Минцзюэ мотает головой, отгоняя морок, делает шаг из камеры, но его тормозят.
— Обуйся, — Сичэнь протягивает конфискованные ботинки.

Минцзюэ следует наверх за Сичэнем побитой дворнягой на почтительном расстоянии. Больно и тошно. Но самое неприятное — это стыд. Потому что не должны ни Аи, ни Сичэнь через это проходить. Даже Юй Лун не заслужил такого, чтобы подрываться ночью и мчаться сломя голову в участок.
— Проверяйте, — дежурный ставит перед Минцзюэ пластиковый нумерованный ящик с вещами.
— Так вот, пиар-ход, — мечтательно мурчит за спиной Юй Лун. — Оставляем тебя здесь. Даем историю о несчастной девушке, за которую ты в клубе заступился. Какой драматизм. Неоднозначность! И ты у нас снова в дамках. Можно организовать письма в твою поддержку. Ну и интервью с девушкой.
— Это она сказала? Про драку? — Минцзюэ торопливо заправляет ремень в джинсы. Не сразу получается. Что ж за хуйня с ним творится?
— Да. Она одна из тех, кто давал показания, — говорит Сичэнь.
— Отлично! Мы можем их использовать? Показания…
— Хватит уже. Наиспользовались, — Минцзюэ натягивает косуху, распихивает по карманам ключи, телефон, сигареты. Хочется съебаться поскорее. От голоса Юй Луна сводит скулы, а взгляд Сичэня разгоняет по телу электрические разряды.
На улицу вылетает впереди всех. Но даже на свежем октябрьском воздухе горящего бабьего лета ему не по себе.
Нервно охлопывает карманы, нащупывает курево. Пальцы предательски дрожат, ломая сигареты, чиркая вхолостую зажигалкой. Наконец, крепко затягивается.
— Не при солисте, идиотина! — Юй Лун выдергивает у него изо рта сигарету и выкидывает.
Сука, последняя!
— Он уже взрослый мальчик. И сам знает, чего хочет… да, Сичэнь?
— Да, — Сичэнь даже взгляд не отводит. Смотрит прямо. Вот он весь! И скрывать ему нечего. Минцзюэ прошибает от этой непосредственности и искренности, граничащей с безумием. И пора лавочку сворачивать нахрен, ведь Лань никогда не врет.
— А где Яо? Как-то даже непривычно видеть тебя без сопровождения.
— Велика честь за тобой тащиться, — хмыкает Юй Лун, в то время как Сичэнь оставляет реплику без ответа. И Минцзюэ ему за это благодарен.
Подъезжает такси, и прежде чем сесть в машину, Юй Лун обращается к Сичэню:
— Уверен, что справишься? Еще не поздно вернуть на перевоспитание.
— Все будет хорошо, господин Юй. Спасибо за ваше неравнодушие, — Сичэнь склоняет голову и улыбается.
— Нуууу… ладно, — тянет Юй Лун. Прищурившись, переводит взгляд с солиста на гитариста и обратно.
— Я его не подведу, — выдавливает Минцзюэ и тоже склоняется вслед за Сичэнем.
— Сразу бы так! — облегченно выдыхает Юй Лун и скрывается в машине.
Сичэнь с Минцзюэ стоят бок о бок и наблюдают, как такси размывается желтым пятном и исчезает за поворотом. Минцзюэ не замечает, как к ним бесшумно подкрадывается черный автомобиль представительского класса. Мыслями он уже далеко: на другом конце города, в своей квартирке, сорвал к херам собачьим вонючий шмот, залез в душ и отмокает под струями горячей воды, смывая с себя этот ночной кошмар. Сичэня он, конечно, поблагодарит. Потом. Когда найдет нужные слова.
— Ну… выручил! Я пошел. Хорошей ночи! — Минцзюэ поворачивается: ему вниз по улице, за углом у забегаловки поймает такси — и досвидос этот проклятый день!
Но железные пальцы впиваются в предплечье, сжимают до боли, тянут назад.
— Си-чэнь? — кто знал, что в этом гибком теле столько силы?
— Теперь я за тебя отвечаю, — шепот касается шеи, и по телу волной расходится непривычная дрожь. На Минцзюэ накатывает паника, он дергается, пытаясь вырваться, но Сичэнь открывает дверцу авто и не терпящим возражения движением направляет его внутрь.

Минцзюэ задевает головой стойку и шипит от боли. Это та последняя капля, после которой нет сил ни вырываться, ни огрызаться. Прикрывает глаза и откидывается на спинку сиденья. Рядом хлопает дверь, дрожит воздух, запах сандала мешается с его вонью — пота, табачного дыма, бетонной сырости подвала, металлического привкуса решеток, пойла пополам с мочой, дешевых духов шлюхи, немытых тел мигрантов и блевотины наркомана. Минцзюэ сам себе противен.
— Не здесь. Не садись здесь, — он отодвигается в угол, подальше от Сичэня, не осмеливаясь посмотреть на него.
Водитель заводит машину, и она плавно трогается. Минцзюэ слышит набор клавиш, спокойный, умиротворяющий голос Сичэня:
— Ванцзи, не волнуйся. И дядю предупреди. Не нужно меня ждать.
Куда же он сегодня поедет, если не домой? И почему его, Минцзюэ, это волнует? А куда они едут сейчас?
— Как ты? — участливо спрашивает Сичэнь.
— Юй Лун ее видел?
— Нет.
— Спасибо.
— Это окончательно?
— Так правильно.
— Жаль. Хорошая девушка.
Минцзюэ издает хриплый смешок.
— Ты даже не представляешь насколько.
И сам боится представить, о чем думает Сичэнь. Лучше так, молча. У него сегодня и без того было слишком много бескомпромиссных честных обличающих слов. От Сичэня слышать такое страшно. Хотя он будет прав. Имеет право.

…Когда открывает глаза, машина не двигается. Минцзюэ готов поклясться, что чувствовал легкие прикосновения на лбу, щеках, переносице.
— Мы… приехали? — голос осипший.
— Это важно? — Сичэнь сидит слишком близко. Глаза блестят в полумраке салона.
— Водитель?
— Отпустил. Как ты?
Они на пустой парковке, в тени ото всех: вдалеке мигает подбитый фонарь, одиноко светится ночной магазин. То еще местечко.
— Не хочешь говорить… Хорошо.
Минцзюэ готов выдохнуть с облегчением — ну наконец от него отстали с вопросами, ответов на которые у него нет — как прохладная ладонь с силой закрывает рот, прижимая затылок к подголовнику. Минцзюэ дергается, но Сичэнь перехватывает его руки. Любопытство усмиряет гнев, и Минцзюэ затихает. Голос Сичэня шепчет у уха, губы едва не касаютя кожи.
— Кричи…
Просьба? Приказ? Иди ты!
Пытается вырваться. Но хватка у Сичэня железная.
— Кричи…
Перед глазами вспыхивают красные круги гнева. Кровь пульсирует в висках злой жилкой. Вдохнув носом воздух, чувствует послабление чуть соскользнувшей ладони и впивается зубами в прохладную кожу. Сичэнь вздрагивает от неожиданности. Этого достаточно, чтобы оттолкнуть его на сиденье, нависнуть над ним, обездвижив, припечатав его руки возле головы, навалиться сверху, почти лечь.
— Да ты заебал своими играми! — Минцзюэ рывком сильнее сжимает запястья Сичэня, но тот не издает ни звука, только смотрит. И это бесит еще больше.
— Чего ты хочешь от меня? Чего? Сука! — встряхивает затихшее под ним тело и бьется лбом о плечо Сичэня. — Как же заебал…
Откидывается назад, седлает бедра Сичэня и, почувствовав, что тот и не думает отбиваться, отпускает руки. Осторожно проводит костяшками пальцев по застывшему маской красивому лицу, ерошит волосы, которые и без того в беспорядке. Жесткие гладкие блестящие пряди хочется дернуть, потянуть на себя, извлечь хоть какую-нибудь эмоцию кроме вечной улыбки участия и доброжелательности. Спускается по упругим губам к подбородку. Кладет горячую ладонь на шею.
— Долбаная маска! Я покричу. Да… После тебя… Давай!
Сичэнь молча смотрит. Большие влажные глаза мерцают в полумраке.
— Ну же! — Минцзюэ резко сжимает коленями бедра Сичэня. — Ты же этого хотел? Кричи!
Сичэнь судорожно глотает воздух, от чего кадык ходит под ладонью, и Минцзюэ, словно ошпарившись, убирает руку, зачарованно наблюдая, как Сичэнь поднимает ладонь и зажимает себе рот. Между нахмуренными бровями появляется складка, длинные ресницы дрожат, когда Сичэнь начинает кричать. Он действительно кричит. Изо всех сил. Но наружу вырывается лишь глухое сдавленное мычание. Будь они в разных комнатах, Минцзюэ бы и не услышал ничего. И это так дико, что Минцзюэ не выдерживает, отдирает ладонь Сичэня ото рта, давая крику свободу. Но тот застывает в горле. Как будто его и не было.
— Ты что творишь? — Минцзюэ не решается выпустить его руку.
— В Облачных глубинах запрещен шум, — едва слышно шепчет Сичэнь.


========== V. Куда приводят мечты ==========



С нами ничего не станет,
Если честно перестанем
Жить мечтой
О любви -
Мы всегда такими были, детка.


© песня Не Минцзюэ «Двойной агент»



Ключ проворачивается в замке дважды, и Минцзюэ открывает входную дверь, пропуская нечаянного гостя вперед. Рядом с этим гостем все мельчает: квартира кажется крохотной, а коридор настолько узким, что они никак не могут разминуться, неловко задевая друг друга.
— Ты первый. Я все принесу, — Минцзюэ кивает в сторону ванной комнаты. — Хочешь есть или чего еще? — скидывает косуху в угол прихожей на пол.
Им обоим не помешает хорошенько отмыться и отоспаться.
От былого великолепия Сичэня остался разве что сам Сичэнь. Раскраснелся, в спутанных волосах — хвойные иглы и желтые листья с сухими веточками. Некогда идеальный костюм пропах прелой землей, на коленях и локтях грязно-травяные разводы.
Последние часа три они занимались определенно непристойными вещами: орали, выли и скулили в лесу на луну. До бессилия, до гусиной кожи, пересохшего горла и потрескавшихся губ. Захлебываясь запахом хвои и каждый своим, невысказанным. Подначивали друг друга, по-мальчишески пинаясь, валяясь на мягком лесном ковре, ловя в капкан рук осенние звезды.
Ну как орали… Орал Минцзюэ. А вот с Сичэнем все оказалось сложнее.
— В следующий раз получится. Лучше получится, — стягивает обувь и носки, кидает на куртку, морщась от запаха.
— А мне понравилось, — шепчет Сичэнь.
Он снимает пиджак и аккуратно складывает его поверх груды Минцзюэ. Затем жилетку. Следуя примеру хозяина, стягивает обувь с носками. Носки тоже складывает аккуратно.
Нет сил смотреть, и Минцзюэ ретируется в ванную комнату, проверяет наличие холодной-горячей воды, напор, ищет какие-то новые наборы шампуней-гелей, которые дарили знакомые на всевозможные праздники. Часть он успел рассовать медицинским сестрам в больнице Хуайсана. Вскрывает коробки, почему-то нюхает каждую.
И какого хрена ему не все равно?
— Полотенца будет достаточно, — Сичэнь смотрит на благоухающее косметическое богатство Минцзюэ.
— Вот, вот этот, думаю, подойдет, — Минцзюэ вдыхает нейтральный запах, но теряется под взглядом Сичэня, возвращает флакон на столешницу у раковины, где стоит армия цветастых коробочек, бутылочек и тюбиков.
— Короче, выбирай что нравится, — он спешно выходит из ванной и захлопывает дверь с другой стороны, придерживая ее рукой, как будто Сичэнь сейчас вырвется наружу.
— Полотенце, — доносится сиплый голос.
— Точно! Только не разговаривай!
Ничего не говори. Ни сейчас, ни потом. Ни вообще, а уж о том, что случилось, тем более.
Минцзюэ находит полотенце и просовывает его в едва приоткрытую дверь.
— Спасибо.
— Сичэнь! — рычит Минцзюэ, в ответ ему слышится тихий смех.
Несколько секунд стоит у двери, прислушиваясь, как звенит пряжка ремня, шуршит одежда, журчит вода. На кухне все не может себя обнаружить здесь и сейчас. Включает чайник, перерывает стеллажи в поисках нужной травки, заваривает. Неприятно спотыкается взглядом о цветы, скидывает их в мусорное ведро. Спохватившись, идет в спальню, судорожно собирает разбросанные после бессонной ночи с Аи свечи и одежду. Не придумывает ничего лучше, чем запихнуть это все под кровать.
Остается перестелить простыни, как взгляд натыкается на босые ноги. Блядь!
— Быстро ты. Давай ложись! Чай принесу.
Сичэнь залезает в постель, Минцзюэ с трудом отворачивается и корит себя за невнимательность: из одежды на госте только полотенце. Впервые жалеет, что у него нет телевизора.
— Могу музыку включить. Хотя… лучше без нее… — ставит поднос с чаем и выкладывает перед Сичэнем белье и домашние штаны с футболкой. — Лучше поспи.
Ему уже все равно, что кровать раскурочена со вчерашнего дня и наверняка пропахла дезодорантом Аи. Что еще витает в воздухе ее затаенная обида. Ведь это Сичэнь.
Сичэню не нужно лишних слов.
Сичэнь умеет понимать с полувзгляда.
До сегодняшнего дня он думал, что Сичэнь самодостаточная единица. Золотой мальчик, манипулятор. Лучший дружок и промоутер Яо.
Каким идиотом он был!
Минцзюэ достает полотенце и идет в ванную, когда до него доносится тихий, но уже без хрипоты, голос Сичэня:
— Что для тебя свобода?
— Потом поговорим… Тебе сейчас лучше молчать.

…Минцзюэ уже минут двадцать стоит под струями горячей воды. От мысли, что Сичэнь в его квартире, спальне, становится невмоготу. Раньше думал, что не способен на глупости: потасовки и приводы — лишь вопрос места под солнцем. Там все было логично и предсказуемо. Но последние несколько дней — это сплошная череда глупостей. Напоминает русские горки — от эйфории ощущений до беспросветного дна.
Что он знал о Сичэне? Аристократ, студент, солист, внимательный… кто? Минцзюэ его даже как друга не воспринимал. Никогда. Другом мог быть Яо. С ним можно перекинуться шутками ниже пояса, стрельнуть сигарету и просто ни о чем не думать. Сичэнь никогда не ограничивал их свободу, но всегда был наблюдателем. Со стороны. С их первой встречи. Смотрел внимательно и серьезно, гася тревоги окружающих мягкой улыбкой. Его хотелось оберегать. Кружить возле него с тапочками, водой, едой, смутно чувствуя необходимость в его, Минцзюэ, заботе. Забывая обо всем на свете, мчаться на помощь, стоило возникнуть какому-нибудь спорному моменту. Потому что на первый план выходил Сичэнь.
Всегда Сичэнь.
Мальчишка с фарфоровой кожей и большими испуганными глазами.
Юноша, заводящий зал взмахом ладони и разгуливающий босиком по сцене как по собственной гостиной.
До нереальности красивый, держащийся с одинаковым достоинством и на светских приемах, и вот сейчас, в его спальне: почти обнаженный, он не стесняется своей пьянящей наготы, но и никогда не бравирует ей на публике.
Сичэнь, который в машине за час рассказал слишком многое. За все годы знакомства им с Яо не удалось прикоснуться к нему настоящему ни разу. Только во время исполнения, только на сцене… У Минцзюэ до сих пор холодок пробегает по позвоночнику, когда он вспоминает их разговор. Сичэнь впервые не смотрел на него. Говорил отвернувшись, словно стыдясь. А когда Минцзюэ развернул его к себе… Ненавистная улыбка, подкупающая мир, снова расцвела на лице. Только глаза. Пустые. Потому что…
Сичэнь двенадцать лет кричит, затыкая себе рот. Потому что иногда хочется кричать. Но в Облачных Глубинах запрещен шум.
Сичэнь старается вернуть все, что было когда-то у него, пусть и недолго, и что отняли у его младшего брата, который объявлен отцом «мертворожденным» в угоду призраку матери.
Сичэнь улыбается сквозь правила и наставления дяди и налет безумия отца.
После этого Минцзюэ только и оставалось, что угнать тачку, завезти эту матрешку в лес, выволочь сопротивляющееся тело на поляну…
Всегда Сичэнь.
Даже в мокрых постыдных пьяных снах, которые можно было списать на алкоголь, переутомление и то, что слишком много времени они проводят вместе в репетициях и гастролях…
Минцзюэ меняет горячую воду на холодную. Потом минут тридцать сушит полотенцем волосы, перебирая прядь за прядью. Надеется, что Сичэнь, измотанный за ночь, уснул, у самого же сна ни в одном глазу. Можно ускользнуть из квартиры, побродить по пробуждающемуся городу, привести мысли в порядок.
Влезает в чистые джинсы и бесшумно выходит из ванной. Застывает в дверном проеме спальни. Сичэнь так и не ложился? И так и не оделся. Сидит спиной к нему в медитативной позе, лицом к свету, волосы собраны на одну сторону, оголяя лопатки. На левой слишком четко выступает кровоподтек, из-под сползшего с талии полотенца видны ямочки на пояснице.
— Полегчало? — голос Сичэня тихий и низкий, а сам он словно соткан из прохладного утреннего света.
— Типа того.
— Знаешь, я с детства хотел играть на гитаре, — Сичэнь даже не оборачивается. — Чтобы драйв. Ощущение полета. Бездна свободы. Но когда услышал твою игру, понял: мне никогда не стать таким…
— Сичэнь…
— Тогда… В Юдоли. Ты никогда не спрашивал…
— А нужно?
— Мне. Я пришел по объявлению. Кто-то. Продавал. Гитару. Совсем старенькую, подержанную. Но мысль о том, что у меня будет своя гитара, и по такой отличной цене, которая не привлечет внимания дяди… О… Ты не представляешь, что это для меня значило.
У Минцзюэ внутри все обрывается. Сука! Он мониторил эти газетенки, лазил по колледжам и школам, развешивал объявления. Он. Продавал. Гитару.
Ту самую, которая после встречи с шайкой головорезов, что гнали Сичэня к Нечистой Юдоли, стала негодной кучей мусора.
— У тебя бы получилось…
Смотреть на его спину тяжело. Или на кровоподтек на лопатке? От воспоминаний о его происхождении томно тянет внизу живота. И Сичэнь в лучах прохладного утреннего света кажется нереальным. Моргнешь — исчезнет.
— Зачем мне… — начинает Сичэнь.
Невозможно…
Минцзюэ касается его плеча и… не выдерживает. Рывком тянет Сичэня на себя, опрокидывает спиной на кровать. Волосы рассыпаются по сбитым простыням, бровь изгибается в прокля́том подстрекательском любопытстве, глаза наблюдают. Совсем как тогда, за решеткой. Только картинка перевёрнута.
Взгляд Минцзюэ выскальзывает из тягучего карего капкана, мечется по точеному лицу — он знает, каковы эти губы на ощупь, на вкус, знает, как блестят глаза в полумраке, как сходятся брови в беззвучной просьбе. Знает, как вздрагивает кадык под его ладонью. Многое знает. Но пожалуй, только сегодня начинает узнавать.
Растерянно движется взглядом дальше, ниже. По шее, ключицам, фарфору плоской груди с розовыми бусинами сосков, животу, впадинке пупка, темной поросли, что скрывается за банным полотенцем, под которым говоряще выпирает бугорок. Минцзюэ сглатывает вязкую слюну.
— Можно… — голос Сичэня доносится словно из глубины. Зовет.
И Минцзюэ обрушивается вниз, на его губы, припечатывает своими, ласкает шершавым прикосновением, разгоняя жар по горящему телу.
— Нет, — Сичэнь оттягивает его за еще влажные волосы, которые прикрывают их от света и всего мира. Смешливо смотрит в глаза. От мысли, что все это может обернуться шуткой, внутри холодеет.
— Нужно, — Сичэнь проводит языком по губам Минцзюэ, прикусывает верхнюю. — Мне нужен… Ты…


========== VI. До ста в обратном порядке ==========


А он
Прикольный, в общем, чел
И даже в чем-то друг, НО
Други никогда
Друг другу не… то-го.

И хрен пойми, за что
Я, мать, двойной агент?
В душе моей — пи***ц —
Скребется брат-близнец…

И это ничего не значи-ит,
Просто мое сердце прячет
Наши сны,
нашу явь,
Наших жизней бег.

С нами ничего не будет,
Как с другою сотней судеб
После нас
И до нас.
Миру ПОХЕР, ПОХЕР, ПОХЕР.

ПО-ХЕ-ЕР!

© песня Не Минцзюэ «Двойной агент»


Минцзюэ трется носом о подбородок и линию челюсти, любуясь которой уже можно кончить. Скользит ниже, нависая над Сичэнем на руках, рассыпая поцелуи-укусы по шее, ключицам, груди. Тело под ним отзывается на ласки нетерпеливой дрожью. Минцзюэ мажет языком по розовому соску, с удовольствием отмечая, как изгибается Сичэнь навстречу, как дергаются его бедра, расслабляя и без того гуляющий запа́х полотенца. И чем ниже опускается Минцзюэ, тем сильнее наливается тяжестью низ живота, тем жарче полыхает под кожей.
Прохладные пальцы Сичэня гладят горячие плечи, скользят короткими ногтями по спине, очерчивают линию пояса.
Минцзюэ застывает, когда чувствует руку Сичэня на возбужденном члене. Под тихий глубокий многообещающий смех и шорох стаскиваемых вместе с нижним бельем джинсов со стоном утыкается лбом в пах Сичэня.
Это то, чего он хочет? Это то, как он представлял себе свои отношения? Сосаться с мужиком? Охуеть!
Пальцы Сичэня смыкаются на стволе, и Минцзюэ толкается в ладонь, вдыхая запах геля для душа, разбавленный терпким ароматом желания Сичэня.
В голове досадливым роем кружатся мысли, жужжат, сбивают, а тело погружается в омут, откликается желанием. Словно ждет чего-то.
И когда головки легонько, на пробу, касается…
…язык? Что, мать вашу, это было?
…пробивает от макушки до кончиков пальцев. Руки подгибаются, и Минцзюэ заваливается на бок, цепляясь за Сичэня, увлекая за собой. Они лежат валетом, головы — на внутренней стороне бедра. Отражают друг друга, продолжают, светлокожий Сичэнь словно перетекает в смуглого Минцзюэ.
Мыслей не осталось. Только вспышки удовольствия, тихий мурлыкающий смех где-то… и движения тел навстречу друг другу. И вот уже руки нетерпеливо шарят по ягодицам Сичэня, откидывают полотенце, оголяя плоский живот, темную поросль вокруг возбужденного члена.
Нихрена ж себе! Размером мог бы со мной потягаться.
Наряду с абсурдной мыслью сверкает непонятная гордость.
Минцзюэ, друг мой, ты сходишь с ума-а-а-а… По-хе-ер!
Трется лбом, носом, губами о напряженный член. Не кожа — бархат.
Тело простреливает наслаждение, Минцзюэ готов ему покориться, но…
Сичэнь, что ты творишь… Хорошо… Хорошо, что он не видит его лица. Так проще, да… Хорошо, что так… Блядь, хорошо-то как…
Так, что из груди вырывается гортанный стон. Минцзюэ закрывает глаза и подается бедрами навстречу губам и языку. Он почти забывается, когда вспыхивает азартом и захватывает влажную головку члена губами, зеркалит ощущения, пытаясь отразить их своими движениями. И Сичэнь дрожит под его руками в доверчивом нетерпении, впивается сильными пальцами в ягодицы, требует. Всем телом. Минцзюэ не замечает, когда физическое удовольствие трансформируется в нечто большее. В дразнящее наслаждение от удовольствия партнера. Сичэнь сгорает под ним. И эта власть сводит с ума.
Давай!
Движения становятся резкими, мир звучит хлюпаньем, стонами, подбадривающим мычанием. И эта порнографическая откровенность множит наслаждение. Сичэнь срывается первым, пальцы впиваются в ягодицу, он прижимается лицом к члену Минцзюэ, вздрагивает, жадно глотая его запах, в то время как Минцзюэ едва успевает отстраниться, и Сичэнь кончает ему на лицо.
Опьяненный звуками, запахами, Сичэнем, Минцзюэ срывается следом…
…В комнате слышно лишь дыхание двоих.
Минцзюэ прикусывает губу, ощущая солоноватый вкус. Ни одна из его девушек не любила глотать. Снимает пальцем вязкую каплю, рассматривает: ничего необычного, все как у него, только — вдыхает — запах приятный, пробует…
— Минцзюэ… — голос Сичэня после страсти даже лучше, чем он представлял…
Незаметно мажет пальцем о простынь: от мысли, что его могли застукать, становится стыдно.
— Сичэнь? — вытирает лицо и поднимается.
— Ног не чувствую, — низко смеется Сичэнь. Лицо у него тоже в сперме. Его сперме. И Сичэнь не бросается в панике в ванную, не мечется в поисках салфеток. Он облизывает губы, глядя ему в глаза. А Минцзюэ взгляд отвести не может. Единственное, что он в состоянии — накрыть его губы своими, смешать их вкус и запах воедино. И Сичэнь отвечает. Минцзюэ языком, нёбом чувствует легкую вибрацию его стона, отмечая, как снова скребется возбуждение.
Наваливается на Сичэня, тяжело дыша, отрывается от губ, вжимается лбом в лоб, со всей силы. Но чертова жажда! Не отпускает.
— Психоз какой-то. Когда-нибудь это закончится? — шепчет Минцзюэ.
— Конечно, — уверяет Сичэнь, и Минцзюэ слышит улыбку в его голосе.
— Говоришь, ног не чувствуешь? — отстраняется и вытирает ему лицо простыней.
— Совсем, — руки Сичэня опутывают, блуждают по спине, пояснице, ягодицам.
— Сейчас проверю, — Минцзюэ выбирается из замка рук и садится у ног Сичэня.
Как ему кажется, на безопасном расстоянии. Проводит ладонями от бедер, скользит по коленям, обхватывает щиколотки.
— Опять холодные… — бурчит Минцзюэ. Забываясь, кладет ступни себе на бедра, прижимает, согревает. А когда поднимает глаза на Сичэня, замирает.
Тот положил одну руку под голову, вторую закинул наверх так, что ладонь скрылась под подушкой. На лице в какой-то миг отражается почти детское любопытство и нетерпение.
— Что-то случилось? — беспокоится Минцзюэ.
— О нет. Ничего, что стоило бы твоего внимания, — улыбается Сичэнь, скользя ступней к паху Минцзюэ.
— Блядь, Сичэнь! — выдыхает Минцзюэ и перехватывает дерзкую конечность. — Ничего не чувствуешь, да?
— Совсем ничего, — сокрушается Сичэнь, насмешливо сверкая глазами.
— А так? — легонько кусает внутренний изгиб ступни.
Сичэнь задыхается от неожиданности. Прикусывает ладонь.
— Я не слышу… — тихо смеется Минцзюэ, проводит языком по центру подошвы и захватывает губами большой палец, лаская и посасывая его.
— Мммм… — сквозь прикушенную ладонь.
— Громче, — язык щекочет пальцы.
— Да! Кое-что… Иди сюда… Сложно говорить…
Минцзюэ уступает. А когда оказывается рядом, Сичэнь неожиданно толкает его на кровать, седлает бедра, нетерпеливо целует, мешая нежность со страстью, успокаивающие едва заметные касания губ с требовательным покусыванием, гладит пальцами его скулы. Минцзюэ задыхается от нежности и голода. Обхватывает Сичэня за талию, и тот, издав одобрительный стон, скользит ягодицами по вставшему члену.
— Не обязательно, — выдыхает Минцзюэ.
— Я хочу, — ластится Сичэнь поцелуями, запускает пальцы в волосы Минцзюэ.
Минцзюэ тоже хочет. Но говорить об этом и боязно, и стыдно.
— У меня… не было… — пальцы сжимают ягодицы, толкая Сичэня сильнее проехаться по члену.
— Ммм… Такого опыта? — Сичэнь касается дыханием шеи. — Но так даже интереснее, правда?
Минцзюэ кивает и подается бедрами вперед. Да он сейчас на все готов. Лишь бы… Лишь бы что?
— Считай до ста.
— Что? Откуда? — замирает, наблюдая, как Сичэнь обильно выдавливает смазку на пальцы и, оперевшись о его голень, откидывается назад, скользя коленями по простыне в стороны, приподнимает бедра и заводит руку за спину.
— В обратном порядке…
— Сто, девяносто девять, — сглатывает Минцзюэ.
— Вот так… — Сичэнь медленно вводит палец.
Это, черт возьми, видно, если чуть повернуть голову. Минцзюэ забывается.
— Девяносто… — подсказывает Сичэнь и скользит вверх…
— Три…
— Мммм…
Второй? Уже третий? Сичэнь бесстыдно трахает себя пальцами. Глаза прикрыты, на скулах румянец, бедра чуть подрагивают в такт, член наливается на глазах. А Минцзюэ пошевелиться боится…
Какой там блядский счет. Дышать страшно. Но…
— …семьдесят девять.
… Сичэнь, глядя в глаза, с шуршанием вскрывает блестящий квадратик и, замешкавшись, неумело раскатывает презерватив по члену Минцзюэ. Склонившись, целует в губы, прерывая монотонное бормотание, которое только и держит Минцзюэ в руках.
— …семьдесят пять… дальше сам… — выдыхает Сичэнь и насаживается на крупную головку.
— Семьдесят четыре…
Сичэнь двигает бедрами, опускаясь первым толчком на треть. Узко и горячо. Горячо по всем телу. Руки Минцзюэ умоляюще гладят бедра.
— Семьдесят…
Не двигаться. Не мешать. Считать…
Второй толчок — почти… Сичэнь упирается в грудь Минцзюэ. Закрывает глаза, делает глубокий вдох и… рывком насаживается до конца. Выбивает из Минцзюэ и дух, и счет…
Застывают, глядя друг другу в глаза… боясь пошевелиться. Минцзюэ очень боится. Боится потерять контроль, сделать что-то не то, не так. Все, что у них осталось — дыхание. Одно на двоих.
Семьдесят… чего?
Сичэнь дышит медленно, глубоко, Минцзюэ неловко и нежно гладит его поясницу, ягодицы, пытаясь абстрагироваться от навязчивого желания вцепиться в Сичэня, сорваться в жесткую долбежку.
— Семьдесят три, — выдыхает Сичэнь и скользит вверх.
Вверх — вниз… Медленно… Вверх — вниз…
Мир схлопывается до белого шума и разрывающего напряжения внутри и неподдельной в своей жажде и наслаждении улыбки Сичэня. Она как разрешение, его личная индульгенция. Минцзюэ не помнит, на какой цифре срывается.
Захватывает ягодицы в замок, обездвиживает, освобождая себя резкими толчками, но не так, недостаточно. Перекатывается, подминая Сичэня, опутывая себя его ногами, но что-то не то. Не так. Сичэнь подается назад, словно хочет вырваться. Минцзюэ не отпускает, нагоняет. Теряет момент, когда сильным толчком Сичэня протаскивает по простыни, они выпадают за границу постели и с грохотом сваливаются на пол.
— Блядь!
Это Сичэнь?
…Сидят рядом, опершись спинами о кровать, плечо к плечу: Минцзюэ справа, Сичэнь — слева. Сичэнь смотрит перед собой, хмурится от боли. Минцзюэ взволнованно косится в его сторону: не удивится, если тот отодвинется. Сбежит.
—Прости… Я… — запускает пятерню в волосы.
Животное… Надо осмотреть его…
Мысль об этом жжет стыдом, приправленным страхом: вдруг он его порвал к херам…
— Болит? Дай посмотрю.
Сичэнь сжимает губы, прикрывает глаза. Хотя бы не улыбается своей коронной «все отлично!». Только все равно хреново. И стояк никуда не делся. С этим он справится. Потом. А сейчас:
— Сможешь дойти до ванной?
— Нет, — Сичэнь мотает головой, и Минцзюэ отвешивает себе мысленную оплеуху.
— Нет. Мы не закончили, — Сичэнь облокачивается левой рукой о кровать, отворачивается, тянется правой, шарит по простыне, а Минцзюэ взгляда не может отвести от его спины с кровоподтеком и ссадинами от падения, от ягодиц со следами его хватки. Сичэнь замирает. Почувствовал.
Как, бля, такое можно не почувствовать?!
Оборачивается, взгляд с поволокой, голос с хрипотцой:
— Иди сюда…
Минцзюэ тянется, наваливается горячей грудью на спину Сичэня под одобрительный вздох. Накрывает его руки своими. Утыкается губами в шею, слегка захватывает ее зубами.
— Слушай… мое тело.
…Смазка стекает по бедрам. В этот раз получается легче. Движения Минцзюэ медленные, тягучие… Вдруг Сичэнь со стоном утыкается лбом в кровать, толкается навстречу.
Вот оно!
Минцзюэ повторяет, один в один, не сводя глаз с Сичэня. Чуть ускоряется, сбивчиво дышит в основание шеи. Желание мечется под кожей, ищет выход. Сладкая бесконечная пытка.
Сичэнь высвобождает руку, заводит назад, пропускает жесткие темные пряди Минцзюэ между пальцами, путается в них и рвет на себя. У Минцзюэ от боли темнеет в глазах. Он дергается, сильнее толкаясь вперед. Под его рык и заполошные «Да!» Сичэня отпускают друг друга в дикую скачку по краю пропасти. Минцзюэ кажется, что он сейчас сорвется. Тянется к члену Сичэня — довести до разрядки, кончить с ним, но тот перехватывает его руку, прижимает к животу, резко подаваясь назад. И Минцзюэ понимает, чего он хочет, и притягивает его еще плотнее, впаиваясь каждым движением, скользит ладонью вверх, захватывая шею, сдавливая Сичэня сильнее снаружи, в то время как Сичэнь сдавливает его внутри.
Сичэнь кончает первым. Ярко, выгибаясь, дрожа в замке рук. Минцзюэ с рыком впивается зубами в его плечо и в несколько глубоких толчков растворяется без остатка…

— И откуда у тебя… — начинает Минцзюэ.
— Такие познания? — сквозь сон уточняет Сичэнь.
Голова Минцзюэ лежит на груди Сичэня, рука обвивает талию, ноги переплетены.
— Весь этот арсенал. Но про познания я бы тоже послушал, — Минцзюэ не замечает, как хмурится. Сичэнь легонько касается пальцем складки между бровями.
— Познания из семейной библиотеки, а арсенал… — Сичэнь засовывает свободную руку под подушку рядом и выуживает наручники с розовым мехом. — Это я хотел у тебя спросить.
— Блядь! — Минцзюэ утыкается лбом в грудь Сичэня, содрогаясь от смеха.
— Я когда эту сокровищницу увидел, подумал — одеваться нет смысла, — улыбается Сичэнь.
А Минцзюэ думает, что у его судьбы извращенное чувство юмора.

Гастроли "NoName" (НеЛань) от HerbstRegen:



========== VII. Эпилог ==========


Дети скребутся в двери,
Дети хотят себя.
Но кто-то бросает верить,
Что можно то, что нельзя.

А кто-то находит звуки,
И струны, и голоса,
И отпускает руки,
Не отпуская сердца.

Раз!
Мне закрыть глаза?
Два!
Ведь я могу жить без солнца.
Три!
Взрослый ребенок
Смеется нотами.
А ты так можешь?

Раз!
У алкоголя вкус риска.
Два!
У музыки вкус жизни.
Три!
Бессмертие где-то рядом…

© песня Лань Сичэня «Мармелад»



Их отношения не то, о чем можно рассказать окружающим, выпустить из четырех стен. Их отношения обретают голос наедине — сорванный в шепот, первобытно-звериный. Потом каждая фигура занимает свое место на шахматной доске. Минцзюэ — позицию Ладьи. Яо из пешки поднялся до Ферзя. Сичэнь же всем видится беззащитным Королем. И только Минцзюэ знает, как он меняется, выходя за границу их мира. Это изменение сродни морозному рисунку на стекле. Красивая страшная трансформация. Она захватывает, и ты не можешь отвести глаз от узора, не видя, что за ним.
Когда удается остаться наедине — а это бывает реже, чем им представлялось бы, хотелось бы, — Минцзюэ дышит на это стекло, проводит горячей ладонью, и рисунок тает, обнажая настоящее — дикое, звериное, искреннее.
— Что для тебя свобода?
Минцзюэ до сих пор не может ответить на этот вопрос, в то время как Сичэнь для себя давно все решил:
— Наша музыка, мама и… ты.
И ведь правда, их музыка. Единственное, где Минцзюэ может дотянуться до Сичэня, стать равным. Осознание этого меняет. И подход, и самого Минцзюэ. Группа и раньше была его жизнью, теперь в эту жизнь вплелись страсть и расчет. Минцзюэ никогда не доверял Юй Луну, а у Сичэня с Яо на контроль хитрожопого менеджера нет ни сил, ни времени. И Минцзюэ берет это в свои руки: присутствует на всех встречах Юй Луна, сам договаривается о брифингах, пресс-конференциях и выступлениях на радио и телевидении, продвигает их концерты, отслеживает позиции. Ему вообще сейчас кажется, что нет ничего такого, с чем он не справится.
Иногда накрывают удушливые приступы паники и желание бегства, потому что неправильно это. И хорошо, когда в эти моменты рядом Сичэнь: достаточно посмотреть на него спящего — и принять себя становится... легче? Потому что не себя он принимает.
Когда Сичэня нет, есть пустые ночи, бутылки и приступы тихого гнева. Потому что вот так… проебать себя?
Не, ну с кем не бывает, правда?
Давно за полночь. Минцзюэ возвращается слегка захмелевшим: встреча с инвесторами прошла на отлично. В коридоре натыкается на аккуратно составленную обувь Сичэня, и сердце заходится в предвкушении. Но в квартире тихо и темно. Значит, не дождался, спит. Смс не послал, чтобы не отвлекать, или сюрприз. Минцзюэ ненавидит сюрпризы, но у Сичэня они выходят какими-то уютными. Их встречи слишком скоротечны. И пока есть возможность, он будет идти рядом с ним. Или параллельно.
…Вытершись насухо полотенцем, бесшумно входит в спальню. Сичэнь лежит на животе, обнаженный, одеяло сбилось у ног. Через чуть приоткрытые жалюзи световые полосы фар скользят по комнате. Минцзюэ хмурится, едва касаясь холодной ступни. А потом делает то, что ему кажется самым естественным на свете: ложится сверху, накрывая Сичэня горячим телом.
И хрен со всем, что будет завтра, сейчас ему нужно именно это!
А завтра, и послезавтра, и после-послезавтра будет Сичэнь…
…подниматься ночью, записывать музыку, будить его светом лампы. И Минцзюэ, в который раз рыча и негодуя, будет затаскивать его обратно в постель, потому что ночь на дворе, спать нужно, потому что… Блядь! Какие ноги ледяные! Потому что… так мало осталось до рассвета.
…разгуливать по квартире в его футболках и — черт возьми! — босиком.
…смеяться над его излишней серьезностью, касаться кончиками пальцев складки между бровей, словно пытаясь разгладить.
Будет его первым…
У них столько еще будет, а пока…
— Мммм… я кое-что чувствую… — выдыхает Сичэнь.
— И что же?
— Как минимум, большую любовь, — смеется, двигая ягодицами.
— Хреновый из тебя провидец, — Минцзюэ кусает его за плечо, и согласием ему служит тягучий стон.

НеЛань. Знакомство от HerbstRegen:



NSFW 18+ Полная версия гастролей НеЛань от HerbstRegen:
https://sun9-6.userapi.com/c854528/v854528958/1...
mariveda2020.10.27 17:10
Мне очень нравится эта история! А еще очень классные иллюстрации и оформление)

Нравится язык, внимание к деталям, Сичэнь, который не может кричать, и Минцзюэ, не понимающий, что с ним происходит. Получается, всю историю ты как бы ждешь и одновременно боишься того, что будет дальше. Возможно, прям как Минцзюэ)
Очень жаль Аи.
Shizuru2020.10.29 13:41
Спасибо за теплые слова. Мальчики заслужили любви))
Ей хотя бы дали уйти. Да, с молчаливой обидой. Но живой. *Яо за кадром*
цитировать