Ориджиналы 15К+;количество слов: 40232

Те, кто любит покрепче

саммари: «Итак, самая банальная схема распития текилы — трехшаговая: лижешь, глотаешь, заедаешь.
Иван взял оторопевшего Ярослава за руку, сжал дрогнувшие пальцы. Строго прикрикнул:
— Не дергайся, все испортишь!»

Вообще тут все просто: много секса, немало самых разных отношений, у всех в итоге все очень по-разному, но вполне хорошо)))) Должно же у кого-то быть все хорошо, правда?
примечания: Будет достаточно стекла, но и тепла — не меньше))) У всех все по обоюдному согласию. Если вам вдруг в какой-то момент кажется, что это не так, просто прочитайте еще немного. Насилия в этой работе нет.
предупреждения: BDSM, грубый секс, разница в возрасте, нелинейное повествование, секс втроем, секс с использованием посторонних предметов, секс-игрушки, ролевые игры, порка, полиамория, трисам.
Текила

========== Экстра аньехо ==========

Ярослав выбрался из душа и как раз просушивал гриву полотенцем, когда затрезвонил мобильный. Мельком недоуменно глянув на часы, он принял вызов.
— Ярослав Викторович! — голос Саши, секретаря шефа, звучал тревожно и возбужденно, — Вас срочно ждут в офисе. Иван Витальевич сказал, экстренный вопрос!
Ярослав чертыхнулся, быстро прокручивая в голове варианты. Мексиканцы? Вроде среди прочих ближайших сделок больше ничего его напрямую не касалось — по крайней мере настолько, чтобы выдергивать из дома среди ночи.
— Нужен переводчик? Что именно стряслось?
— Не знаю, — затараторил Саша. — Но сказано — срочно.
— Все, Саш, не части. Скажи, что я еду.
Оборвав связь, Ярослав торопливо расчесался, собрал влажные волосы в хвост, нацепил ближайшую свежую рубашку и брюки и пулей вылетел из дома. Ночной город, к счастью, не мучил лишними пробками, так что до офиса он добрался в кратчайшие сроки.
В коридоре ему приветливо кивнул начальник службы безопасности — похожий на медведя Федор, которого сотрудники давно прозвали дядей Федей.
— К шефу? Он у себя, — пророкотал дядя Федя, и вернулся к прерванному разговору с охранниками — троицей вышколенных бывших то ли спецназовцев, то ли десантников, то ли еще что-то подобное — Ярослав не вдавался в подробности. Безопасность в компании всегда считалась одной из приоритетных задач, и не напрасно.
Сашки уже не было, видимо, начальник сжалился и все же отпустил парня. Да и шутка ли — время перевалило за полночь. Но дверь в кабинет Ивана Витальевича была открыта — шеф ждал Ярослава.
— Что-то серьезное? — сходу спросил молодой человек, зайдя в непривычно полутемный кабинет.
— Славушка. Заходи. — Иван Витальевич лениво поднялся с кресла, и Ярослав невольно в тысячный раз поразился тому, насколько же шеф здоровенный мужик.
Здоровенный мужик тем временем обошел Ярослава, запер двери и вернулся к столу.
— Проходи, Славушка, не стой у порога.
Странная манера чуть тянуть слова удивила Ярослава — обычно шефу это не было свойственно. Бутылка чего-то явно спиртного на столе и полный стакан Ивана, впрочем, проясняли ситуацию. Ярослав осторожно уточнил:
— Иван Витальевич, я вам точно нужен? Может, поговорим завтра?
— Я вызвал тебя сегодня, — отрезал шеф, и Ярослав не рискнул спорить.
Мужчина тем временем достал еще один стакан, точнее — высокую узкую рюмку, приглашающе кивнул.
— Мы летим в Мексику, Славик. Родина текилы, между прочим. Ты умеешь пить текилу?
Ярослав передернул плечами.
— Я же переводчик, причем тут текила? Иван Витальевич, завтра рано вставать, может, давайте продолжим разговор в самолете?
— Мальчик, я вел переговоры, когда тебя еще на свете не было. Не спорь со старшими. Хочешь говорить с мексиканцами на равных — обязан уметь пить текилу. Так что повторяю свой вопрос: ты умеешь правильно пить этот напиток?
— Нет. Нет, не умею, — сдался Ярослав. В его голосе проскользнуло плохо скрываемое раздражение.
— Ничего. — Шеф улыбнулся, словно не замечая недовольства подчиненного. — Я тебя научу.
В рюмке тихо булькнуло — впрочем, прозрачной жидкости с янтарным отливом Иван плеснул всего на пару глотков. Выставил на стол симпатичное блюдце с нарезанным полуколечками лаймом и второе — с россыпью соли.
— Итак, самая банальная схема распития текилы — трехшаговая: лижешь, глотаешь, заедаешь. — Иван взял оторопевшего Ярослава за руку, сжал дрогнувшие пальцы. Строго прикрикнул: — Не дергайся, все испортишь! Итак, — он провел долькой лайма по тонкой коже внешней стороны ладони, между большим и указательным, посыпал влажную дорожку солью. — Слизываешь соль, выпиваешь залпом, закусываешь лаймом. Просто, правда? И все, свободен.
Ярослав, растерявший от странности происходящего разом все мысли, думал было просто послать шефа к черту, но после последней фразы решил, что проще уступить и выпить эту чертову текилу. Он быстро слизнул соль, одним глотком опрокинул обжигающую, но по-своему мягкую и приятную жидкость, и потянулся за закуской — но Иван Витальевич внезапно прижал его к столу и поднес к губам дольку лайма:
— Нет, вот эту.
Ярослав открыл было рот — возмутиться, и шеф ловко всучил ему ту самую дольку.
— Какого хрена? — взорвался переводчик, отталкивая шефа. — Вы с ума сошли или просто ужрались?
Впрочем, всерьез оттолкнуть такую глыбу, как Иван, при комплекции Ярослава было проблемно: худой невысокий переводчик с таким же успехом мог попытаться сдвинуть стену. Шеф рассмеялся, перехватив узкую кисть, сжал до хруста.
— Пьян? Нет, пока нет. Но планирую. Текила, знаешь ли! — он указал на бутылку. — Между прочим, Славушка, это экстра аньехо, самый дорогой сорт. Эта прелесть из чистой голубой агавы выдерживалась для таких ценителей, как я, больше трех лет. Patron, рекомендую. А так как твой патрон — я, заодно не рекомендую со мной спорить. При приеме на работу я предупреждал, что требую от сотрудников беспрекословного подчинения? Так вот, считай, я потребовал. И не зли меня понапрасну, Славик.
— Я не нанимался вам в собутыльники, — прошипел Ярослав, пытаясь высвободить руку. — И пить с вами не собираюсь.
— Ты будешь делать то, что я скажу, — отрезал Иван. — А сейчас я планирую выпить.
Он потянулся к своему стакану. Вопреки всем собственным гурманским высокопарным рассуждениям пил он из обычного большого стакана для воды, в котором текилы было еще явно более чем на две трети. Ярослав невольно задумался, сколько же шеф уже выпил — судя по его стакану и тому, что бутылка была явно только открытой — она была точно не первой.
Шеф тем временем мазнул лаймом по запястью Ярослава. Тот удивленно ахнул, но Иван уже сыпанул соли, слизнул, прикусив кожу, глотнул из своего стакана. Прикусил лайм, медленно прожевал, глядя в глаза потрясенному подчиненному.
— Я… Я иду домой, — выдавил Ярослав. — Хватит с меня. Завтра поговорим.
Иван неторопливо притер его к столу, уперся кулаками в гладкую матовую поверхность, заставляя неудобно изогнуться. Навис над ним.
— Славушка. Давай сразу договоримся, ладно? У меня отличное настроение, я хочу пить и развлекаться. И точно не планирую позволить тебе испортить мне вечер. Так что у нас с тобой два варианта. Или ты ведешь себя хорошо, и мы оба отлично проводим время с блэкджеком, шлюхами и текилой. Или ты все равно ведешь себя хорошо, потому что я зову дядю Федю и его ребят. Одна проблема, Славушка. Если для того, чтобы ты вел себя хорошо, мне придется приглашать мальчиков — то, когда мы с тобой закончим, мне придется оставить тебя им. Надолго оставить — ведь мне придется улететь без тебя. А ты останешься учиться манерам тут, пока мальчикам не надоест тебя… воспитывать. Меня не будет неделю, так что у них хватит времени. Правда, не знаю, куда они потом тебя денут. Но это уже ни для кого не будет важным, мой хороший. Ну так что, — он потянулся к рабочему телефону, готовый нажать кнопку вызова. — Мне звать дядю Федю?
Ярослав испуганно замотал головой, пытаясь освободиться. Иван шарахнул кулаком по столу так, что тяжелая бутылка со звяканьем подскочила, а рюмка чуть не опрокинулась.
— Я спрашиваю, звать? — прорычал он.
— Нет! — выдавил переводчик.
— Умница. — Иван довольно потрепал парня по голове, как собаку, намотал на кулак хвост, дернул за волосы, заставляя поднять голову. — Умница. Будешь хорошо себя вести — все будет хорошо, Славик. Наливай.
Он отстранился, позволяя Ярославу потянуться за бутылкой. У того дрожали руки: стеклянное горлышко отбило на краю рюмки затейливую дробь.
— Твоя очередь. — Шеф вел себя, как ни в чем не бывало. Мазнул лаймом по своей ладони, посолил. — Слизывай. — Он протянул руку Ярославу.
Тот медлил, не очень понимая, как быть. Иван вновь прижал его к столу, схватил за волосы, вздергивая. Поднес руку к губам.
— Я сказал — слизывай, Славушка. — Голос шефа звучал по-доброму, обманчиво мягко.
Заставив слизнуть соль, он влил в парня текилу, подождал, пока тот, закашлявшись, отдышится, впихнул в рот лайм.
— А теперь — моя очередь.
Пуговицы рубашки переводчика разлетелись по полу, тонкая ткань затрещала. Иван толкнул его спиной на стол, навалился сверху. Мазнул лаймом по груди, прошелся пальцами в крупных крупинках соли. Сжал сосок, дернул, довольно оскалился, когда Ярослав закричал, отбиваясь, легко пресек бессмысленное сопротивление. Слизал соль, втянул сосок, прикусывая, наслаждаясь жалкими попытками освободиться.
— Как я люблю, когда так дергаются. — Он глотнул из стакана, сгреб Ярослава со стола, заставил встать. Втиснул ему в зубы ломтик лайма. — Держи. Держи, я сказал!
Забрав губами лайм изо рта жертвы, затянул Ярослава в долгий поцелуй, прикусил губу.
— Ты вкусный. Очень даже вкусный.
— Пожалуйста, прекратите это, — прошептал Ярослав. — Не надо. Иван Витальевич, не надо!
— Славушка, Славушка, ну мы же договорились. — Иван покачал головой. — Ты же умный мальчик. Ну же, твоя очередь. Кстати, чтобы было удобнее — встань на колени. Давай, давай. Шевелись.
Ярослав не двинулся. Иван вздохнул, и вдруг отвесил переводчику пощечину, заставившую того рухнуть к его ногам. Обошел стол, взял пульт от огромной «плазмы», висящей на стене. Включил. На экране дядя Федя и еще один охранник насиловали связанного белобрысого парнишку. Парень издавал тяжелые булькающие стоны: в распахнутый рот, растянутый каким-то паукообразным устройством, вбивался сам руководитель службы безопасности, а его подчиненный насаживал на себя бедра жертвы, оставляя на них все новые багровые ссадины. «Сладкая моя, ты ж моя сладкая сучка» — порыкивал дядя Федор, удерживая за волосы задыхающегося, захлебывающегося парня, который уже даже не пытался вырваться.
Ярослав уставился на экран, потом зажмурился. Звук был убран на минимум, но стоны и крики все равно слышались, ввинчивались в мозг, дорисовывая картинку. Иван многозначительно помолчал, словно давая подчиненному время оценить перспективы.
— Так, на чем мы остановились? Ах да, ты в очень правильной позе, на коленях. Давай, Славушка. Текила ждет!
Он плеснул янтарную жидкость в рюмку. Растер в пальцах лайм, окунул в соль. Присел на корточки, притянул к себе Ярослава, жестко схватил за подбородок, впихнул пальцы ему в рот.
— Вот так, мой хороший. Оближи как следует, ты же знаешь правила.
Переводчик слабо отбивался, что-то мыча, пытаясь упрашивать. Иван жадно наблюдал за трепыханиями жертвы, удерживал умоляющий взгляд.
— Умница, Славушка. Ты просто умница. Теперь текила. — Он поднес рюмку к дергающимся губам Ярослава, подождал, пока тот глотнет. Встал. — Ну вот. Теперь закусывай. — Иван расстегнул ремень и ширинку, приспустил брюки вместе с бельем. Достал вполне эрегированный член, мазнул лаймом по головке. Прижал голову Ярослава к промежности, подержал так, пережидая бессильные попытки оттолкнуть. Отстранился, провел по губам переводчика, надавил на зубы.
— Не надо, — пролепетал Ярослав… и Иван впихнул твердый, налитый кровью агрегат ему в рот. Вцепился в затылок, не позволяя отстраниться. Двинул бедрами. Стон Ярослава слился с мучительными стонами парня на экране, в растянутый анус которого как раз пытались втиснуться сразу двое мужчин.
— Давай, мой хороший. Старайся как следует, если хочешь получить закуску.
Ярослав пытался освободиться, давясь и отбиваясь. Когда член ворвался глубоко в горло, принялся колотить кулаками по бедрам шефа. Тот лишь издевательски усмехнулся. Ярослав дернулся, прикусывая напряженную плоть. И вновь получил оглушительную затрещину.
— По-хорошему не хотим, — недовольно констатировал Иван, потирая прикушенный член.
Ярослав не успел опомниться, как полетел на кожаный диван у дальней стены. Иван сдернул с него брюки, разрывая ткань, подмял под себя, уложив животом на подлокотник, прижал, перебивая дыхание. Воздуха на крики не осталось. На пол перед Ярославом полетел серебристый квадратик — разорванная упаковка от презерватива. Переводчик сжался, прохрипел:
— Нет, нет, не надо, стойте!
— Смазки ты не заслужил. И прелюдий тоже, — фыркнул Иван, наваливаясь сверху. Его член ворвался внутрь, и Ярослав забился, пытаясь то ли уползти, то ли перевернуться. Шеф легко его обездвижил, пригрозил: — Лежи смирно, дрянь, а то получишь все сразу, вгоню по самые яйца!
Переводчик замер, не смея шевельнуться. Иван притянул его к себе, принялся ритмично растрахивать узкий зад, с каждым движением вбиваясь все глубже. Прорычал:
— Расслабь дырку, если не хочешь, чтобы я порвал тебя к чертям!
И Ярослав сдался, не пытаясь больше сопротивляться. Уронил голову на локти, уперся в подлокотник. Почувствовал сзади что-то прохладное — видимо, Иван все же использовал смазку. Тихо захныкал, когда тот нарастил темп, закусил костяшки пальцев. Шеф вздернул его на колени, впился зубами в шею, скользкой от смазки рукой перехватил его член, с силой надрачивая, продолжая трахать. Вложил в рот пальцы второй руки — все еще кисловато-соленые.
— Давай, сосунок. Работай ртом! Укусишь — выбью зубы!
Ярослав послушно обхватил губами пальцы, всхлипнул, скользнул по ним языком, вылизывая.
— Умница, Славушка. Можешь, когда хочешь, — насмешливо похвалил Иван. — Ты же у нас специалист по работе языком. Шевелись, старайся!
От трения внутри и умелой стимуляции Ярослав кончил неожиданно быстро, но Иван не планировал останавливаться. Заставил слизать собственную сперму с его рук, и продолжил трахать обмякшее тело, пока переводчик не потерял сознание.

========== Текильеро ==========
— Ярик! Ну вставай, мой хороший!
Ярослав медленно приходил в себя. Открыл глаза, машинально фиксируя мягкий плед, в который был укутан, и подушку под головой.
— Не хотел тебя будить, но здесь спать не дело. Давай, малыш, подъем. Ты и так почти час провалялся. Отнесу тебя к машине — сегодня останешься у меня.
— По… Почему у тебя? — Ярослав потряс головой. — Я и домой могу…
— Мало ли — вдруг дропнешь*, — улыбнулся Иван. — А у меня и шоколад наготове, и я рядом буду. Сессия-то вышла жесткая, мало ли. Ты как, в порядке?
— А… умн. Угумс. Не знаю. Ты меня до смерти затрахал.
Шеф фыркнул.
— Можно подумать, ты был против. Что-то я не слышал никакого стоп-слова.
— Как… Как тебе вообще пришло в голову устроить сессию тут, не в клубе и не дома? — Ярослав приподнялся, пытаясь сесть, и Иван бережно помог ему. Подал воды.
— Ну… У нас же сегодня годовщина. Решил сделать сюрприз.
— Завтра же! — Ярослав недоверчиво уставился на шефа.
— Сегодня, Ярик, уже сегодня, — рассмеялся тот. — Я специально тебя за полночь выдернул.
— У меня мозги набекрень съехали, когда я твое кодовое «Славушка» услышал, — хмыкнул Ярослав. — Серьезно, когда Сашка позвонил, я думал — что-то с мексиканцами стряслось. Перенервничал не на шутку. А тут — «Славушка» и вот это вот все.
— Да, Сашку я напугал, — Иван почесал бровь. — Он хороший мальчик, но не посвящать же его в тонкости. Вряд ли оценит. Кстати, Яр, ты не думал взять его к себе в отдел? Он толковый, способен на большее, чем просто на звонки отвечать и бумажки перебирать.
Ярослав задумался. Он работал в компании девятый год, и уже пятый — возглавлял отдел международных проектов.
— По идее у него диплом переводчика, а китаист нам точно не помешает… Но мне надо подумать, Ив. Сейчас я не готов ответить, прости. Все мозги в задницу стекли.
— Все, все, извини, к черту работу. Давай отнесу тебя в машину.
— Постой. — Ярослав прищурился. — Ты же пил! Тебе нельзя за руль!
Иван снова рассмеялся, довольный.
— Нет, Ярик, это ты пил. А у меня в стакане — некрепкий чай.
— Да брось! Я же чувствовал запах алкоголя! — недоверчиво протянул Ярослав.
— Всему вас, молодых, учить надо. Я этот трюк узнал еще в Штатах, когда подрабатывал во время учебы барменом. Окунаешь края стакана в алкоголь, и когда пьешь — хоть воду — кажется, что пьешь крепкое, причем то, чем пахнет. И главное, окружающим тоже так кажется. Яр, я бы не стал пить на сессии, тем более достаточно жесткой. Я же знаю, как тебя уносит — с тобой нельзя терять контроль. Небезопасно.
Ярослав что-то мурлыкнул, потянувшись к любовнику. Тот устроился рядом, прижав его к себе.
— Все точно в порядке, малыш?
— В полном. В полнейшем. С таким-то текильеро**. Черт, Ив… Это было улетно. Блин! Да я чуть со страху не обделался. Вот умеешь же ты быть… достоверным. Каждый раз всерьез включаешь меня. Скотина. Слушай, откуда у тебя запись с Гариком?
— Федя дал. Они в клубе много такого поназаписывали, — Иван высвободил волосы любовника из плена резинки, растрепал и мягко прочесывал чуть влажные пряди.
— А Гарик не против?
— Смеешься? Да дядя Федя сказал, что заставит его дрочить, представляя, как ты смотришь эти хоум-видео. Ты же знаешь, они оба те еще вуайеристы и эксгибиционисты разом, в одном флаконе. И нас, к слову, давно звали присоединиться к ним хотя бы понаблюдать. Гарика выносит с самой мысли, что мы с тобой будем зрителями. Ему всегда чем больше — тем лучше, как и дяде Феде.
— Я, кажется, пока не готов на такое, — пробурчал Ярослав.
— Я тоже, малыш. Все-таки мы с тобой всегда предпочитали приватность. Ладно, вперед. Одежда твоя превращена в тряпки, так что поедешь в пледе.
Иван подхватил любовника на руки, и тот доверчиво прижался к его плечу.
— Ив? Мы же сегодня еще продолжим?
Мужчина улыбнулся, крепче прижимая Ярослава к себе.
— Обязательно, малыш.
— Текилу?
— Текилу!

* «дропнуть» — сленг, подразумевающий скатывание в сабдроп, то есть состояние подавленности, тоски и иного психологического или физического дискомфорта, которое может возникнуть у нижнего после сессии
** текильеро — человек, знающий историю текилы, технику ее производства, ритуалы употребления, а также мексиканский фольклор, касающийся этой темы, и получившего соответствующий сертификат


*************************************************************************************

Вино

========== Вызревание ==========
В Ярослава он намертво влип сразу. Влетел на полном ходу, вляпался, встрял, увяз, как глупыш Братец Кролик в заранее проигранной битве со Смоляным Чучелком. Да и как было не повестись на это чучелко — с его синими глазищами, неприлично длинными изогнутыми ресницами, дурацкой манерой ерошить темные волосы и этой растерянной, какой-то по-детски наивной улыбкой на лице, больше всего напоминающем смесь Христа и вавилонской блудницы в одном флаконе?
Уже на собеседовании, той самой чертовой финальной части, которая для переводчиков никогда не проходила без прямого участия руководителя компании, Иван понял: если он примет на работу Ярослава, придется нелегко. Но отказывать толковому, смышленому парню с врожденным чувством языка только потому, что у Ивана свербило в штанах при одном взгляде в его сторону, он тоже не мог — это было непрофессионально, гадко да и просто несправедливо в конце концов. Ярослав ничем такого не заслужил, и у Ивана не поднялась рука «завернуть» его резюме без объяснения причин.
И Ярослав остался. К счастью для Ивана, поначалу они нечасто пересекались: он все же участвовал в переговорах на самом высоком уровне, а рядовому переводчику доставалась текучка, рутина, не требовавшая присутствия шефа ни на каком этапе.
Впрочем, Ярослав быстро рос — и неудивительно: он был талантлив, прекрасно владел помимо обязательного английского немецким и испанским, шустро соображал, отлично запоминал информацию и относился к работе с полной ответственностью и самоотдачей. Достаточно скоро он стал старшим специалистом, и года через полтора уже переводил на встречах прямого руководства. В первый раз парень так разнервничался, хотя и держался безупречно, что Иван после тяжелых переговоров не выдержал, крепко сжал плечо, ободряюще улыбнулся, от души похвалил. И зарекся на будущее делать что-то подобное раз и навсегда: Ярослав так явно вспыхнул, так счастливо улыбнулся в ответ, что у него в глазах поплыло.
«Убери от парня лапы, старый мудак», — костерил себя Иван на чем свет последними словами. Нет, он не был стар, конечно, всего-то тридцать девять, самый расцвет, но в возрасте Ярослава разница в шестнадцать лет — штука весьма ощутимая. К тому же Иван был уверен — такой парень явно пользовался популярностью у прелестных сверстниц и наверняка отвечал им взаимностью. Но даже если бы Ивану сказочно повезло и Ярослав оказался бы игроком его «стороны поля» — подобная сомнительная удача была бы тем еще еврейским счастьем… Проще было думать, что парень — законченный натурал, чем понимать, что шансы теоретически есть, а практически, учитывая предпочтения Ивана в сексе, — ни хренища подобного.
Иногда было не до рефлексий: работа наваливалась и утрамбовывала катком под асфальт, некогда было не то что пожрать — в туалет сходить, и неуемное либидо шефа, упорно нацеливающееся на красавца-переводчика, на время затыкалось. Но потом аврал спадал, и Иван вновь отбивал себе лицо фейспалмами, когда Ярослав отчебучивал что-то этакое, от чего хотелось перегнуть его через колено и то ли выпороть, то ли выебать, то ли пороть с перерывами на еблю.
А он отчебучивал. Причем временами Иван всерьез задавался вопросом, не вполне ли осознанно парень чудил, нарываясь на определенную реакцию, но каждый раз одергивал себя, запрещая выдавать желаемое за действительное. «Он просто непосредственный балбес, который ведет себя так со всеми, так что заткни свои хотелки за пояс и еби тех, кто дает!» — повторял он себе раз за разом. Нет, в тех, кто давали, нехватки не наблюдалось — Иван был красив, умен, богат и крайне популярен в клубе. За внимание такого топа нижние готовы были драться и в очереди на коленях стоять. Причем среди них были и весьма приятные ребята, которым Иван был искренне благодарен за проведенное время, — но всегда чего-то не хватало для по-настоящему долгих отношений. Друг детства и по совместительству — начальник службы безопасности его компании, Федор Дмитриевич, в народе — дядя Федя, искренне сочувствовал Ивану и регулярно старался познакомить с толковыми приятными ребятами, готовыми заглядывать топам в рот, а не совать носы в кошелек. Но каждый раз не складывалось. Иван даже объяснить не мог, что было не так, — но было. Это и злило, и расстраивало, временами он срывался и просто имел все, что двигалось, ложилось под плеть и не возмущалось — но потом успокаивался и вновь довольствовался редкими приятными встречами и единичными сессиями в клубе, не более. Тем более странным ему казался словно сошедшийся на Ярославе клином свет. Объективно парень не попадал под его предпочтения ну вообще никак. Под его любимый типаж скорее подходил тот же Гарик, избранник дяди Феди: жизнерадостный, высокий, крепкий — чтобы наверняка выдержать любую сессию и жесткие воздействия, которые обычно применял Иван, начисто лишенный смущения и бесконечно ебливый. Ярослав был совсем другим. Хрупкий, тонкий, натянутый, как струна, смешливый и быстрый, какой-то юркий, беспокойный, словно готовый в любую минуту сорваться и бежать, лететь, мчаться, окрылившись какой-то очередной гениальной идеей. Нет, идеи у парня и правда встречались толковые и принесли компании немало пользы, и заражать ими других Ярослав отлично умел — лидером он был прирожденным, это Иван признавал. «Так какого ж черта лысого ты его, такого яркого и самостоятельного, так мечтаешь загнать под ошейник, старый дурак? Ну какой из него нижний, блядь? Совсем офонарел?» — корил себя Иван… и продолжал представлять Ярослава, трахая очередную красивую задницу.
Стоило признать, к Ярославу в компании относились по-особенному все, не он один. От девчонок и мальчишек-менеджеров, матерых волчиц юротдела и бухгалтерии, хватких въедливых финансистов, подозрительных охранников и разбитных водителей до клиентов и партнеров, включая самых вредных, проблемных и дотошных. В Ярославе было что-то отчетливо кошачье, он словно везде был к месту и становился своим, но в то же время умело выдерживал дистанцию, а когда надо — и перехватывал инициативу своевременно и уверенно. При всем этом в отличие от типичных всеобщих любимцев он ни у кого не вызывал зависти или неприязни. Один бог — или дьявол? — знали, как ему это удавалось: то ли помогало врожденное умение вовремя состроить «невинную моську», то ли он сам был настолько предан интересам компании, искренен и дружелюбен, что не мог не вызвать взаимности, несмотря на все его выходки.
Ох уж эти выходки. На прошлый корпоратив Иван чуть не сорвался: задумывался масштабный бал-маскарад, сотрудники изображали известных людей прошлого века. Все развлекались, как умели, — на празднике были и Мать Тереза, и Черчилль, и Коко Шанель, и Горбачев, и оба Ганди — Махатма с Индирой, и Эйнштейн, и Чаплин. Встречались даже выдуманные герои, вроде Люка Скайуокера и Чубакки. Сам Иван вырядился из чистого хулиганства Че Геварой. Но Ярослав… Ярослав заявился в костюме Маты Хари. Том самом, знаменитом, с браслетами и состоящим из каменьев ослепительным лифом. И да, танцевать он тоже танцевал. Глядя на него, надрывали животики все. Он взял все мыслимые и немыслимые призы, стал безусловной звездой вечера, причем все чуть не передрались за право сфотографироваться с поганцем. Во время белого танца Ярослав ничтоже сумняшеся пригласил Ивана. И когда Иван автоматически повел — естественно подстроился, позволил шефу кружить себя по шикарному залу ресторана под всеобщие овации, свист и довольный ржач.
Иван не помнил, как выдержал этот треклятый танец, а после старался не подходить к Ярославу близко еще чуть ли не год. Ярослав подходил сам — держался тепло и дружелюбно, естественно касался, не подозревая, что Иван мысленно перехватывал его руку, заламывал за спину, толкал на ближайшую горизонтальную поверхность и… И запрещал себе думать о том, что хотел с ним сотворить.
Он так и не понял, как вышло, что как-то вечером после непростого рабочего дня они вышли вместе, о чем-то долго болтали на парковке, и Иван сдуру ляпнул, что собирается в клуб. Просто заработался, потерял контроль, к тому же в клубе уже наверняка ждали Федя с Гариком — вот он и ответил, не подумав, как есть.
— Клуб? — Ярослав искренне заинтересовался. — Можно с тобой, Иван Витальевич? Хочется отвлечься, голова совсем не работает.
«Да почему бы и нет, — вдруг решил Иван. — Сегодня там всего-навсего танцевальное шоу, там нередко бывают и вполне ванильные ребята». Он взял Ярослава с собой. Взял, совершенно не подозревая, что после действительно красивого и профессионального шоу, во время которого Ярослав довольно потягивал вино, щурил глаза, разглядывая танцоров, и под конец успокоенно и расслабленно откинулся на спинку мягкого дивана в опасной близости от Ивана, их ожидал сеанс публичной порки от приглашенного мастера.
— Что… Серьезно? Не знал, что клуб… из этих. — Ярослав казался растерянным.
Иван, выматерившись сквозь зубы, сразу предложил уйти — меньше всего ему хотелось ставить переводчика в неловкое положение. Неожиданно для него Ярослав захотел остаться — то ли решил пофорсить, то ли любопытство заело. Иван мысленно застонал, когда на сцену вышла полунагая прелестница, судя по поведению — натуральная рабыня. Мастер демонстрировал специфический вариант порки с двух рук без фиксации нижней, в позиции стоя. Сам Иван предпочитал совсем иные позиции, но невольно подался вперед, оценивая действительно крутое мастерство и умения «коллеги». Приезжий топ не просто порол, он «изрисовал» спину и ягодицы своей сабы причудливыми, но явно продуманными узорами. Девушка держалась безупречно: быстро подстроилась под ритм, дышала под плетью умело, округлая высокая грудь равномерно поднималась в такт легким стонам. Вместе топ и его женщина представляли такой сыгранный, слаженный, настроенный друг на друга тандем, что Иван, равнодушный к женской красоте, все же не мог не оценить завораживающую эстетику происходящего.
Ему стало интересно мнение Ярослава. Он обернулся… и разом растерял все слова, забыв, о чем хотел спросить. Ярослав, бледный до прозрачности, сидел неестественно прямо, закусив губу, и буквально пожирал сцену глазами. Когда Иван обернулся, парень перевел на него ошалелый, потерянный взгляд, каким-то ломаным движением протянул словно сведенную судорогой руку и вцепился пальцами чуть выше его колена. Так, будто пытался удержаться на краю пропасти. Будто от этой опоры зависела его жизнь. Ивана как током ударило. Все тормоза и стопоры сорвало разом.
— Иди сюда, — хрипло приказал он, откинувшись на спинку дивана.
Ярослав дернулся, как кукла на веревках, странно скривил губы. И, все еще держась за Ивана, неловко переполз к нему на руки. Тот прижал его к себе, чувствуя крупную дрожь и сорванное дыхание, почти слыша, как стучит, разрывая ребра, загнанное сердце. Сложил ладонь на затылок, вдавил голову в свое плечо, неимоверным усилием воли заставляя себя не вцепиться в мягкие вьющиеся волосы. Но Ярославу хватило и этого. Он спрятал лицо, тихо застонал на выдохе как от боли. И, когда Иван повел горячей ладонью по напряженному телу от груди и ниже — беспомощно всхлипнул, раздвинул ноги. Ровно настолько, чтобы Иван нащупал совершенно каменный стояк. Недвусмысленный, однозначный. И наверняка мучительный. Иван осторожно прижал пальцами напряженную плоть, и поразился тому, как послушно, готовно, беспрекословно Ярослав толкнулся в его руку. Как позволил без малейшего сопротивления расстегнуть брюки, скользнуть внутрь. Обхватить уже ставший скользким от предсемени член.
— Давай, — тихо велел Иван, и едва сам не зарычал, когда Ярослав с отчаянным, надрывным стоном принялся тереться, дрочить в сжимающий его естество в тесном плену кулак, елозя худым задом на коленях шефа. Кончил с приглушенным, задавленным вскриком, обмяк у Ивана на руках, с трудом ловя воздух открытым ртом, умоляюще шепча что-то невнятное. На сцену Иван больше не смотрел.
— Поедешь ко мне, — бросил он жестко, убрал руку, вытерев вязкую влагу о салфетку, и даже не удивился, когда Ярослав лишь молча кивнул, все еще пряча лицо у него на плече.
Поднялся, направился к выходу, не оборачиваясь, уверенный, что Ярослав последует за ним. Переводчик, не глядя по сторонам, машинально оправил одежду, привел в порядок брюки. И поплелся, как привязанный, вслед за Иваном.

========== Правила сервировки ==========
Дорога до дома казалась Ивану одновременно слишком долгой и неправдоподобно короткой. Сам воздух между ним и притихшим на заднем сидении Ярославом, растерявшим всю свою привычную говорливость, сгустился и потрескивал от напряжения, как в преддверье грозы, неохотно, с трудом втекал, вязкий, в легкие, перебивал дыхание.
Ни на паркинге, ни в лифте, ни в подъезде, отпирая замки, он даже не смотрел в сторону переводчика. И лишь когда тот шагнул внутрь, Иван, захлопнув дверь, вжал Ярослава всем весом в стену, вдавил колено между ног, вцепился в плечи, впился губами в шею. Ярослав не сопротивлялся, лишь беспомощно застонал, отведя голову, послушно подставляясь его рукам и губам. Словно лишился воли, мягкий и податливый, как подтаявшее масло.
«Твою м-м-м-мать! — мелькнуло в голове Ивана. — Что ж я, блядь, творю?». Он заставил себя отпрянуть, отпустить «плывущего» парня, отстраниться, убрать нахрен руки. Словно дернул за строгач жившего в душе зверя, придушивая одуревшее чудовище, почуявшее жертву. Тело отозвалось протестом, почти физической болью утраты такой нужной, такой желанной близости.
— Нет. Стоп. Так нельзя. Яр, Ярик. Давай сначала поговорим, — прохрипел он.
Ярослав поднял взгляд — бессмысленный, беззащитный, какой-то детский, и Ивану стало еще хуже. «Да он же не соображает ни черта. Это не сессия, старый ты гондон, это изнасилование!».
— Ярик. Яр, хороший мой, пойдем в комнату, — позвал он мягко.
Ярослав потряс головой, словно просыпаясь. Медленно отлип от стены, все еще будто на автомате пошел за Иваном. Тот откупорил первое попавшееся вино из домашнего бара, всучил ему бокал. «Ты — топ, или говно собачее? Возьми себя в руки и помоги парню!».
— Прости, что набросился на тебя, — он вздохнул. — Я был неправ. Я… Потерял контроль.
— Да я… — Ярослав сковано повел плечами, с удивлением посмотрел на бокал в собственных руках, словно задаваясь вопросом, что это и откуда оно взялось. — Я вроде был не против. Наверное…
— Вот и скажи мне это сейчас. Скажи мне сам, что ты не против. Что я могу продолжать, — улыбнулся Иван. — А заодно давай уточним, что именно я могу продолжать.
— А… А какие есть варианты? — растерянно уточнил Ярослав.
— Вариантов великое множество. Для начала — ты гей?
Яр вспыхнул.
— Нет. Технически я пансексуал. Это важно?
— А мужчины у тебя были? И как у тебя с принимающей позицией в сексе? Да, это важно. Мне нужно понять, что с тобой можно делать. Яр, ты был в клубе, видел происходящее. Поверь, я не просто так задаю вопросы. Я могу тебе многое предложить, но мне надо знать, на что готов ты сам.
— Я… Да, у меня были мужчины, Иван Витальевич. Достаточно, чтобы понимать, что ты мне предлагаешь, — в голосе переводчика прорезалось усталое раздражение. — И в принимающей, и в любой другой позиции. Доволен?
— А опыт в теме у тебя есть?
— В теме?.. Ну, я уже сказал — я не гетерас…
— Ах да, — хмыкнул Иван. — Ориентацию тоже зовут «темой», все время забываю. Нет, я про БДСМ. У тебя есть опыт ролевых игр, садо-мазо, передачи власти?
Ярослав молча покачал головой, отвел глаза.
— «Ванильный» ты мой. Хорошо. Я предлагаю тебе именно такой опыт. С соблюдением правил безопасности, с гарантией лично от меня, что с тобой не произойдет ничего плохого, что ты сможешь все контролировать и остановить в любой момент, если захочешь. Теперь повтори, что ты не против, если это все еще так.
Яр продолжал молчать. Потом кивнул. Взгляда он так и не поднял. Иван мягко окликнул:
— Ярик. Все в порядке. Поверь, я не сделаю ничего, что тебе навредит.
— Расскажи, — тихо попросил Ярослав. — Расскажи мне… ну… о теме. Я не ожидал, что ты… Что будет что-то подобное.
— Я тоже, — честно признался Иван. — Потому и сорвался, полез к тебе. О теме... Тут у всех свои предпочтения. Я люблю ролевые игры с передачей власти, игровое насилие, немного — порку, всевозможные фиксаторы, практики с ограничением дыхания, с огнем. Да много чего. К слову, у тебя есть какие-то проблемы со здоровьем или травмы, о которых я должен знать? — Дождавшись отрицательного жеста, удовлетворенно вздохнул: — Хорошо. Думаю, в процессе мы опытным путем поймем, что тебе подходит, а что нет. Если захочешь чего-то сам — предлагай, будем пробовать. Все, что не понравится, ты сможешь просто остановить. По идее тебе понадобится стоп-слово, но не сейчас. Пока ты совсем новичок — это лишнее.
Ярослав удивленно уставился на него.
— Почему?.. Мне казалось, это обязательно, нет?
— В целом — да. — Иван потер лоб. — Прости, я не беру обычно на сессии новичков, не сразу доходит, что ты не понимаешь тонкостей. Видишь ли, стоп-слово нужно, чтобы прекратить любые воздействия, которые не подходят партнеру.
— Да, я догадался, — фыркнул Ярослав.
— Не перебивай, пожалуйста, — Иван одернул мягко, но Ярослав почему-то принялся извиняться, виновато съежился. — Так вот. Слово вводят для того, чтобы нижний мог дать понять, что его мольбы и просьбы остановиться — не игровые. Грубо говоря, если мы с тобой играем в изнасилование, ты можешь кричать, плакать, отбиваться и умолять тебя не трогать — но я продолжу делать с тобой все, что сочту нужным и уместным, несмотря на слезы, сопли и сопротивление. Но если ты произнесешь стоп-слово, я буду знать, что игры кончились, и ты испытываешь дискомфорт от моих действий. Не игровой, настоящий. И сразу остановлю происходящее. Понимаешь разницу?
Иван пристально следил за реакцией неожиданного подопечного, и невольно расплылся в довольном оскале, заметив, что Ярика вновь повело от его слов. «Черт, может, он и правда нарывался, сам того не понимая, все эти годы именно на хорошую порку? Он же возбудился от простейшего описания обычной игровой сцены».
— А… Да, да, теперь понял. Прости, я, когда нервничаю, несу чушь, — зачем-то снова извинился Яр. — А почему сейчас не нужно?
— Потому что ты новичок. Ты можешь испугаться, «поплыть», не сообразить, да банально забыть под непривычным воздействием стоп-слово. Поэтому пока мы с тобой только начинаем — я просто буду останавливаться после любой твоей просьбы прекратить. Без всяких дополнительных кодовых слов.
Ярослав задумчиво помолчал, залился краской, попытавшись что-то возразить, но лишь неловко дернул плечом.
— Что? Ярик, если тебе есть что сказать — говори. Это правило отныне и навсегда, учти. Речь о твоей безопасности, так что молчать о чем-то, что тебя тревожит, я тебе запрещаю.
— Я… Ну просто… — Видно было, что слова даются парню непросто, но противостоять прямому приказу он не мог, кишка тонка. — В общем, может, все-таки стоп-слово? Я не забуду, Иван Витальевич, обещаю! Я… Ну, мне, наверное, хочется попробовать… Так, чтобы ты не останавливался, — выдавил он наконец.
Зверь внутри Ивана взвыл и забил копытом, высекая искры. «Да что ж ты творишь, придурок молодой, я ж не железный!». Иван невольно сжал кулаки, с очередным адским усилием беря себя в руки. Подошел, забрал у Ярослава бокал, сгреб в горсти непослушную гриву, давая себе наконец толику воли. Заглянул в глаза, спросил тихо, с ласковой угрозой:
— Ты хочешь, чтобы я тебя трахал, несмотря на все твои трепыхания и выходки, да? Да, Славушка? Тебе этого не хватало?
Ярослав задохнулся, дернулся всем телом, и Иван вновь поразился тому, как легко тот «плывет», теряя контроль и способность сопротивляться. «Как же ты столько держался и никак себя не выдал? И как я тебя, такого, проглядел? Ты же прирожденный нижний!» — ошалело подумал он.
— Я задал вопрос. — Он не намеревался давить, но сработал многолетний рефлекс, и он физически ощутил, как ставший невольно привычно жестким голос буквально прогибает Ярослава, не оставляя ему шансов.
— Да! — сдался Ярик. — Боже. Да.
— Хорошо. — Иван выпустил парня. — Стоп-слово?
Ярослав тряхнул кудрями, собираясь с остатками мыслей.
— «Брейк»?
— Пойдет, — согласно кивнул мужчина. — И на всякий случай резервируем слово «стоп». Все остальные — «нет», «не надо» и прочие — не в счет, но именно «стоп» я приму за стоп-слово. Его ты не должен забыть, так что это дополнительная страховка. Вопросы?
— Нет... Нет вопросов, — выдохнул переводчик.
— Хорошо. Иди в ванную, подготовься, — он махнул рукой, указывая путь. — Все нужное в шкафу, где зеркало, все одноразовое. У тебя двадцать минут. Умеешь?
Яр опять пошел красными пятнами. Выдал чуть слышно:
— Умею. А у тебя здесь весь арсенал, я смотрю.
— Конечно. Я иногда провожу сессии тут, не в клубе. Пока ты у меня — я отвечаю за твою безопасность и обеспечиваю все необходимое. Так что заткнись и действуй.
Ярослав покорно утек в ванную. Иван переоделся, быстро привел себя в порядок, и устроился в полутемном зале ждать, чувствуя себя этаким пауком, готовым затащить в свои сети глупого мотылька, коварным змеем, обвивающим тугими кольцами наивного человечка, потянувшегося за роковым яблоком запретных удовольствий. Он и правда избегал новичков, зная, что играет жестко; лениво выбирал из наиболее подходящих ему по предпочтениям нижних, благо выбора хватало всегда. Но Ярик… Ярик стал его персональной слабостью, личной хотелкой, а значит — придется быть в десятки раз внимательнее и взыскательнее к себе. Он отвечал за молодого балбеса, который еще понятья не имел, во что ввязался. «Доволен, мудак?» — спросил он себя, подойдя к ростовому зеркалу. Мудак в темном стекле был явно доволен до неприличия.
Иван усмехнулся, услышав за спиной неуверенные шаги.
— Подойди, Славушка.

========== Дегустация ==========
— Разденься. Сложи все вещи на стул.
Иван наблюдал, как Ярик неловко стягивает одежду, не торопя и никак не комментируя несколько нервные движения парня. Со временем он приучит его двигаться плавно и красиво, получая удовольствие от самого процесса разоблачения, как от прелюдии к сессии, но сейчас не было смысла требовать слишком многого. Ярослав и так держался неплохо. Убрал вещи, постарался встать прямо, правда, все же трогательно прикрылся руками. Иван улыбнулся, ободряюще кивнул.
— Опусти руки, Славушка. Дай на тебя посмотреть, хороший мой.
Румянец на скулах явно красил Яра, как и влажный блеск темно-синих в неярком свете зала глаз. Иван мягко провел рукой по его волосам, погладил затылок, сдавил, заставил запрокинуть голову, мимолетно прикоснулся губами к губам. Очертил пальцами тонкое лицо.
— Ты будешь послушным мальчиком, Славушка, и сделаешь все, что я прикажу. Правда?
Яр молчал, лишь тихо ахнул, когда Иван чуть сильнее сжал пальцы, сразу же, впрочем, отпустив его. Невольно поежился, когда тот заскользил руками по его телу от шеи и ключиц ниже, по груди — видимо, стоять обнаженным, вытянувшись по струнке перед одетым мужчиной ему было непривычно и непросто. Иван медленно обошел его кругом, остановился за спиной. Подтолкнул к зеркалу, приказал:
— Смотри на себя. Не отводи взгляд.
Крепкая ладонь легла на горло парня: Иван надежно прижал его к себе. Тот невольно дернулся, потянулся было к шее — оторвать придушившие его пальцы, освободиться — но замер, так и не коснувшись Ивана. Выдохнул, уронив руки. Прикрыл глаза.
— Умница, Славушка. Ты у меня умница, — искренне похвалил Иван. — И не забывай, что я велел тебе смотреть.
Яр послушно уставился в собственные глаза.
— Вот так. Так и продолжай, пока я не разрешу отвернуться или не прикажу что-нибудь еще. Ты меня понял?
Ярик вновь промолчал, но когда Иван чуть сдавил дернувшееся горло — тихо ответил:
— Да…
— Повтори, хороший мой. Что я приказал?
— Смотреть на себя, пока вы не разрешите отвернуться, — прошептал переводчик, судорожно вздохнув.
Иван с удовольствием отметил, что Яр вновь перешел на «вы», хотя в компании было принято неформальное общение, и в качестве дани вежливости оставались лишь отчества, и то не для всех. Во время сессии особое обращение звучало вполне уместно, и Ивана порадовала чуткость и восприимчивость Ярослава.
— Хорошо, — коротко одобрил он.
Было что-то невероятно чувственное и возбуждающее в том, чтобы заставить Ярослава завороженно наблюдать, как рука Ивана выписывает узоры на его груди, обводит напрягшиеся и потемневшие соски, спускается чуть ниже, но лишь до плоского, втянувшегося подрагивающего живота — дразня, не более. Иван всем телом ловил его невольную дрожь, участившееся дыхание, расширившиеся глаза с огромными, ставшими словно бездонными зрачками.
— Послушный мальчик, — прошептал он на ухо своей долгожданной жертве. — Что ж, думаю, ты заслужил большего.
На миг оторвавшись от Яра он придвинул к зеркалу кресло, развернув его спинкой к прохладному темному отражающему стеклу. Низкое и добротное, крепкое и массивное черное кожаное чудовище, пригодное именно для таких игрищ, самим своим видом навевало исключительно пошлые мысли. Подлокотники — широкие, упругие — идеально подходили для идей и целей мужчины. Он указал на них Ярику.
— Коленями сюда. Локти на спинку, спину прогнуть. Как встанешь в позицию — вновь смотреть на себя, как было приказано, — скомандовал он.
Ярослав растерялся, не понял. Иван вздохнул, спрятал улыбку, помог принять нужную позу. Отошел, полюбовавшись восхитительным зрелищем. Ярослав стоял на коленях на подлокотниках, ноги были широко разведены, позиция открывала полный доступ к его промежности и ягодицам, удобно поднятым над креслом на нужную высоту. Долго на локтях он бы не продержался, но Иван и не планировал его мучить: на спинку было вполне удобно укладываться грудью. Кресло было снабжено и надежными фиксаторами, как для ног, так и для рук и тела, причем в самых разных позициях, но Иван был уверен, что для первого раза это явно лишнее.
— Взгляд, — коротко напомнил он, и Ярослав с явным смятением уставился в собственные глаза.
Иван провел ладонью по его спине — от шеи и ниже, чувствуя сведенные мышцы и легкую дрожь напряженного тела.
— Расслабься, мой хороший. Давай, Славушка.
Он чувствовал, как под его руками Яра постепенно отпускает. Конечно, в такой позиции по-настоящему удобно ему быть и не могло — но все же одеревенение проходило, и к телу возвращались податливость и гибкость.
— Вот так… Вот так, мальчик мой, — вновь похвалил Иван, и уловил приглушенный всхлип. Яр снова «плыл», завороженно глядя на свое отражение, словно прикованный невидимыми узами.
Обойдя кресло, Иван выдохнул, прикрыл на пару секунд глаза, чтобы не потерять контроль. Яр был так широко раскрыт, так бесстыдно распахнут перед ним, так беспомощно подставлен его рукам, что удержаться и не наброситься на него стоило немалых усилий. Но оно того стоило. Яр, его долгожданный, несбыточный Яр того стоил. Иван провел по прогнувшейся пояснице жертвы самыми кончиками пальцев, начиная сладкую пытку.
Яр продержался недолго. Уже через пару минут дыхание совсем сбилось, еще немного — и он застонал, вздрагивая и выгибаясь под горячими ладонями, подставляясь ласкам. Иван не спешил, мучительно медленно оглаживая, касаясь ненавязчиво, мимолетно, не давая прильнуть теснее к его рукам. Скользил по ягодицам, по промежности, по низу живота, приласкал напрягшиеся яички и вновь увлажнившийся член. Придавил упругое кольцо мышц — еще не проникая, лишь давая понять, что может. Обозначая свои права на него. Ярик заметался, уронил голову на локти.
— Я, кажется, не позволял тебе этого, — тут же строго одернул Иван.
Ярик испуганно вздернулся, уперся взглядом в темное стекло.
— Что я тебе велел? — обманчиво ласково спросил мужчина.
— См-м-мотреть… Смотреть на себя, — пробормотал парень.
— А ты нарушил мой приказ. Так?
Ярик покаянно кивнул.
— Как думаешь, что нужно сделать?
Ярик зябко передернул плечами.
— Не знаю… Извиниться?
— Верно. Ты должен попросить прощения и показать, что ты сожалеешь. А я учту все твои промашки, и подумаю, как с тобой поступить. Итак?
— Простите меня, Иван Витальевич, — неуверенно протянул Ярик.
— Хорошо, Славушка. Первый пункт выполнен. Теперь покажи, что ты сожалеешь.
Иван вздернул его за волосы, приподняв. Ярик невольно уперся в спинку ладонями, но устоял на коленях, не соскользнув с подлокотников. Иван мысленно вполне оценил его старания.
— Сейчас ты обхватишь пальцами свой правый сосок, оттянешь его и крепко сожмешь. Крепко, Славушка. Так, чтобы я видел, как сильно тебе жаль, что ты меня ослушался. Понял меня?
Ярослав вздрогнул, ошарашенно и как-то беспомощно уставился на Ивана.
— Что?..
— Мне повторить, Славушка? И да, ты все еще должен смотреть, куда я приказал. Иначе я решу, что ты плохо выполняешь приказы, — холодно надавил Иван, и Ярик поспешно перевел взгляд обратно на свое отражение. Неуверенно потянулся к груди, помедлил. Закусил губу, сжал напряженный комочек плоти, потянул, приглушенно вскрикнул. Иван какое-то время наблюдал, как на побледневшем лице остро выделяются скулы, выдавая внутреннюю борьбу. По щеке побежала слеза — то ли от боли, то ли от унижения.
— Довольно, — бросил он наконец, и Яр с облегчением убрал руку. — В позицию.
Ярослав вернулся в изначальную позу. Иван, пристально отслеживающий состояние подопечного, заметил, что эрекция у парня не спала, несмотря на произошедшее — добрый знак, мальчик ровно настолько мазохист, чтобы подобное ему нравилось.
Он вновь обошел Ярика, взял приготовленную смазку, растер в пальцах. И, не давая тому прийти в себя, толкнулся внутрь. К одному пальцу достаточно быстро и уверенно добавил второй — Ярик не врал, у него явно был опыт, он умел принимать такое вторжение правильно, и напрягся, рискуя причинить себе боль, лишь в первую секунду, да и то скорее от неожиданности.
Очень скоро Яр снова метался и стонал, то пытаясь насадиться на дразнящие пальцы, то рефлекторно поддавая задом и протестующе поскуливая, когда Иван выскальзывал, принимаясь ласкать промежность и член парня. Мужчина не спешил, готовя Ярика к следующему испытанию. Между большим и средним пальцами свободной руки у него была натянута тонкая мягкая канцелярская резинка, которую он придерживал до поры указательным. В очередной раз выскользнув из уже растянутой горячей задницы, он натянул резинку, и прицельно ударил ею по еще раскрытому анусу, точно попав по самым уязвимым местам. Ярик не просто вскрикнул — тонко взвизгнул и подскочил от неожиданности. Иван знал остроту этих ощущений — как нормальный верхний, он проверял все девайсы на себе, и понимал, что такой шлепок по нежной слизистой подобен легкому удару тока, хотя и значительно менее опасен: игр с электричеством он все же избегал, начитавшись про опасность для сердца.
Конечно, Ярик не удержал позицию — развернулся всем телом, напряженно замер, вперив в Ивана перепуганный взгляд.
— Я сказал, что ты можешь двигаться? — насмешливо спросил Иван.
— А?.. Нет. Нет, но… Иван Витальевич, что…
Иван накрыл губы Яра рукой, заставляя умолкнуть.
— Я делаю то, что считаю нужным. Ты — подчиняешься приказам и слушаешься меня. Вопросы?
Ярик помотал головой. В его глазах читался явный страх.
— Итак, ты снова нарушил приказ. Что нужно сделать?
Иван видел, что Ярослав борется с собой и определенно всерьез думает прекратить происходящее. Но желание в его душе победило сомнения.
— Простите меня, Иван Витальевич, — прошипел он недовольно.
— Отвратительно. Совершенно не видно, что ты сожалеешь. Тебе придется очень постараться, чтобы я поверил, что ты осознал свою вину, — жестко отрезал Иван. — Ты знаешь, что нужно делать. Постарайся убедить меня, Славушка. Очень, очень постарайся, или тебя заставлю сожалеть я.
В глазах Ярика снова заплескался страх. Он повернулся к зеркалу, приподнялся — уже сам, и послушно сжал многострадальный сосок. Иван ждал достаточно долго, чтобы упрямец сломался — он легко это считывал по зажавшемуся телу, ссутулившимся плечам, нервной дрожи, страдальчески сведенным бровям и искривившимся губам подчиненного.
— Хорошо, верю, — кивнул он наконец, и Яр упал на локти, тихо захныкав от облегчения. — Надеюсь, ты усвоил урок. Не смей больше нарушать позицию.
К последующим жалящим ударам резинки Ярик был готов, но все равно жалобно вскрикивал и когда досталось его промежности, и когда обожгло натертые соски, и когда шлепок пришелся по мошонке, и — особенно — когда Иван щелкнул несколько раз подряд по сочащейся предсеменем головке. Получив позволение опуститься с ослабших рук на грудь, выдохнул, но передышка длилась недолго. Он ерзал, вилял задом, словно пытался увернуться от прицельных ударов, перемежающихся ласками, но в такой позе шансов у него не было — Иван продолжал ровно столько, сколько ему хотелось, и поиздевался всласть. Он понял, что пора заканчивать, лишь когда его жертва уже задыхалась и дрожала всем телом. По спине Ярослава стекал пот, и выдерживать испытание дольше он бы просто не смог. Дождавшись, когда у парня впервые соскользнет с подлокотника колено, он, придержав его, усмехнулся — пора.
— Встать, — скомандовал он, и парень буквально сполз с кресла к его ногам. Иван дал ему немного времени посидеть на полу, приходя в себя, потом подопнул: — Я велел встать. Живо.
Ярик подскочил, выпрямился, пошатываясь. Иван удобно сел в кресло, выдвинул полочку, скрытую в одном из подлокотников. Вытащил кожаное эрекционное лассо-ограничитель.
— Подойди. — Он крайне осторожно, так как стояк у Ярика был впечатляющий и не думал опадать, затянул основание члена и отдельно мошонку. Встал, вздернул парня за подбородок. Холодно улыбнулся. — Пока я не позволю, ты не кончишь. А я не слишком добродушно настроен, мальчик мой. Ты был не самым послушным. К тому же сегодня уже получил свое, еще в клубе. Бесстыдный мальчишка. Но, может быть, если ты постараешься как следует — я решу быть к тебе добрее.
Ярик смотрел во все глаза, ловил каждое слово. Иван откровенно любовался его послушным взглядом, приоткрытым ртом, выражением полной готовности на лице.
— Да. Да, Иван Витальевич, — невпопад ответил переводчик. — Как скажете.
Иван хищно оскалился.
— Тебе понравилось мое вино, Славушка? — спросил он внезапно.
— А… Что? — Ярик ожидаемо совершенно не соображал, о чем речь.
— Вино, Славушка. — Иван кивнул на открытую бутылку. Это рислинг, отличнейшее белое от Вайнгут Виттманн. — Он взял бутылку, изящную, с длинный узким горлышком, плавно расширяющимся книзу. — Попробуй. Возможно, ты сможешь заслужить больше пары глотков.
Яр машинально глотнул из горла.
— Ну как? — Дождавшись кивка, Иван тщательно закупорил бутылку пробкой, полностью убрал капсулу, убедившись, что стекло осталось чистым и вполне гладким. Достал из кармана презерватив, натянул на горлышко. — Эта чудесная вытянутая форма зовется «эльзасской флейтой», Славушка. Знаешь, кстати, что еще зовут флейтой, обычно — нефритовой? Скоро узнаешь.
Он отодвинул кресло в сторону, принес из-за барной стойки высокий тяжелый барный стул, установил перед зеркалом. Поставил бутыль на пол перед собой, устроился на стуле. Скомандовал, глядя на бледного переводчика:
— На колени, ноги раздвинуть, горлышко — внутрь. Не насаживайся, просто введи. Неглубоко. Пока.
Яр медлил, явно не зная, как быть. Иван встал, дернул его к себе, взял за плечи, заставляя встать на колени. Очень осторожно направил горлышко в анус Яра, позволил ему скользнуть внутрь буквально на пару сантиметров. Глянул в зеркало, убедившись, что Ярослав ему отлично в нем виден со спины, и он в любой момент контролирует ситуацию и глубину проникновения.
— Замри. — Он сел обратно, следя за подопечным. — Держись за стул.
Ярослав намертво вцепился в высокие ножки, обеспечивая себе такую нужную опору.
— Отлично, Славушка. А теперь покажи мне, какой ты хороший мальчик. Отсоси мне. И ты должен очень, очень стараться, чтобы мне не захотелось сделать так… — он наклонился, крепко ухватил Яра за локоть, опустил ладонь на плечо парня, легко надавил, готовый в любой момент подхватить, поднять, если тот сильно просядет. Яр лишь вскрикнул, взмолился:
— Нет, нет, не надо!
Иван подержал его так, давая время прийти в себя, понять, что ему ничего не грозит, в конце концов — вспомнить про стоп-слово. Яр молчал. Тогда Иван — о боже, наконец-то! — высвободил из плена белья и брюк свой член.
— Открой рот. Высунь язык.
Как же Яр старался! Как осторожно держал на языке головку, как послушно потом принялся вылизывать и сосать, как безропотно позволил загнать член в самое горло! Иван постоянно придерживал его, но не убирал руку с плеча — и, кажется, Ярик понимал лишь то, что Иван может снова надавить. Заставить опуститься ниже, на опасное, холодное стекло. Как же отчаянно он цеплялся за стул, не выпуская свою опору, как бы Иван не имел его податливый, умелый рот, как умоляюще смотрел сквозь слипшиеся от слез ресницы! Так, словно это была вовсе не игра, где он мог просто встать и уйти. Словно он был зафиксирован, всерьез привязан к стулу, а Иван и правда мог, имел силу, право и власть усадить его на чертову бутылку, искалечить, уничтожить. Словно одна его оплошность — и внутри окажутся не игровые полтора-два сантиметра, а все сильнее расширяющееся, беспощадно раздирающее хрупкие стенки горлышко. Иван до боли ясно понимал: вот этого ему не хватало в партнерах. Такого полного, безоговорочного включения в игру, веры в ее реальность. Самоотдачи и подчинения. Этого ему не мог дать никто — только Ярик.
Он поглядывал в зеркало — у Яра дрожали ноги, но он не опустился ни на миллиметр, помогала опора под руками, а значит, опасности не было. И все же через несколько минут он остановил парня — перетягивать член новичкам на более долгий срок было бы опасно.
Он и хотел бы продолжить игру — но не выдержал сам. Вздернул парня с колен, освободил его член — о, он знал, как тот сейчас ноет и колет. Едва соображая, что творит, натянул презерватив на свой собственный болящий от долгого ожидания агрегат, щедро добавил смазки. Швырнул Яра на диван — второе кожаное чудовище в пару креслу, такой же сделанный на заказ монстр, предназначенный исключительно для траха. Уложил на спину, закинул ноги себе на плечи, ворвался наконец в него, засадил сразу на всю длину — черт, после всего, что он творил, хватало прелюдий. Яр скулил, хныкал, цепляясь за черную кожу, царапая ее. Иван поймал в кулак его член, и Ярик закричал, несвязно залепетал что-то умоляющее, задергал бедрами, словно желая увернуться, или, напротив, ускориться: и неудивительно, дрочка после лассо была мучительна — и мучительно сладка.
Хотелось, чтобы это длилось вечно. Чтобы Яр, его Яр бился под ним, крича и прося о большем, снова и снова. Чтобы никто и ничто больше их не разделяло. Он почувствовал влагу в кулаке, и зарычал — теперь можно было и самому на финишную прямую. Оргазм накрыл ослепительной, болезненной волной. Он упал рядом с Яриком, сгребая парня в охапку. Прикрыл глаза, позволяя себе короткий отдых. Успокоенный зверь в душе, повозившись, свернулся клубком и наконец-то сыто, довольно осклабился.
— Ну что ж, хороший мой. Ты заслужил это вино, Славушка. Всю бутылку.

========== Опьянение ==========
В душ Ярика пришлось вести — на ногах он держался не то, чтобы уверенно. Ивану это почему-то как-то глупо по-юношески льстило. Он в принципе становился рядом с Ярославом другим: моложе, дурнее, что ли. «Нашел время коленца выкидывать и копытом в грудь бить», — фыркнул он про себя, регулируя температуру и напор воды, чтобы партнеру было комфортно.
Ярик привалился к стене, ловя губами ласковые струи. Иван не признавал душевые кабины, так что в ванной комнате у него было просто отделанное мозаикой пространство, отгороженное матовыми голубоватыми стеклами, с огромной верхней лейкой, из которой струился, падая на обоих, теплый водопад, и дополнительно — отдельным душем.
Мысленно усмехнувшись, мужчина принялся бережно, тщательно намыливать Ярика. Тот сначала попытался было повозмущаться и проявить самостоятельность, но на укоризненное «Славушка!..» быстро сдался и покорился его заботам. Иван рассчитал верно: Яр просто не сразу понял, не имел опыта догадаться, что с ним творили — а потом уже поздно было дергаться. Взбивая пышную пену в волосах подопечного, он видел — Ярик снова теряется, «плывет». От ощущения собственной детскости, зависимости. От того, что чужие руки мыли его, купали, напоминая о времени, когда он был совсем малышом, ребенком, и нечего было стыдиться, например, чужой ладони в промежности. Когда подобные касания были вполне дозволены старшим, ответственным за него, и в то же время имевшим над ним полную, неоспоримую власть. Тогда, в ранние годы, подобные прикосновения не значили ничего эротичного. Но теперь — о, теперь еще как да. И эта двойственность ощущений вносила едва уловимый флер чего-то запретного, стыдного. Неявного, необъяснимого и потому — грешного.
Он осторожно запрокинул голову подопечного, смыл шампунь с волос, следя, чтобы пена не попала в лицо. Развернул парня спиной, окатил водой, вновь намылил. Слегка раздвинул ягодицы, прошелся скользкими пальцами, смыл пену. Повернул к себе, заглянул в глаза. Ярик тяжело дышал. Его аккуратный, красивой формы член после насыщенной сессии оставался пока спокойным, но огромные зрачки и румянец на скулах явно выдавали волнение и подступающее возбуждение. Это могло стать красивым финалом… или продолжением. Иван решил, что позволит выбрать самому Яру. Мягко притянул его к себе.
— Как ты себя чувствуешь, Славушка? Все хорошо? Тебе понравилось?
Ярик молча кивнул, прижался теснее.
— Мне тоже понравилось. Ты был умницей. Не всегда послушным, но очень старательным.
— Я что-то сделал не так? — Ярик поднял голову. — Я… Я не хотел, я случайно. Ты… Вы сказали, что нужно извиниться…
— Сказал, хороший мой. А еще сказал, что учту твои промашки и решу, что с тобой делать. Ты дважды нарушил позицию, Славушка, но это вполне нормально, я и не ждал другого. Ты действительно отлично держался. Это было нелегко, и ты справился. — Иван подождал, пока Ярослав расплывется в счастливой улыбке, и добавил: — Но ты позволил себе дерзость. А вот это уже плохо. Ты ведь знаешь, о чем я говорю?
Ярик сник.
— Да…
— Для первого раза это нормально, хороший мой. Ты новичок, и я не сержусь, Славушка. И могу не наказывать тебя. Мы можем на этом закончить и пойти спать, если хочешь. Я очень тобою доволен.
— Наказывать?.. — Дыхание парня снова сбилось.
— За твою дерзость, Славушка, — спокойно кивнул Иван. — За подобное положено наказание. Ты показал, что сожалеешь, я принял твои извинения и продолжил сессию. Теперь я подвожу итоги. Если бы ты не был неопытным новичком, тебя бы стоило наказать. Но это твой первый раз. Поэтому пока я оставлю выбор за тобой: мы можем остановиться на этом. Или я могу преподать тебе урок на будущее. Решать тебе.
— Урок?.. — Яр вновь, уже который раз за этот вечер, казался потрясенным, ошарашенным. Ивану нравилось его удивлять, хотя бы чтобы видеть восхитительно округлившиеся в изумлении губы, приоткрытый рот. — А какой?
— Это буду решать я. Как тебя наказывать, что с тобой делать — всегда решаю я. Ты можешь что-то попросить, или отказаться от каких-либо воздействий — для этого у тебя есть стоп-слово. Но указывать мне или выбирать наказание на свой вкус — нет. Разве что я сам предложу тебе выбор, или захочу тебя так поощрить. Вот как сейчас. Но если ты выберешь урок — я сам решу, каким он будет.
Яр задумался — надолго. Ивану было по-настоящему интересно, что же он решит. Видно было, что парень устал — и неудивительно, с непривычки ему должно было быть непросто. Но Ярик был упорным и любопытным. И не привык сдаваться на полпути.
— Давайте… давайте уже всю программу, — вымученно улыбнулся он.
— Нет, хороший мой, не так. Я не факир и не артист, чтобы отыгрывать программу — я твой мастер. На время сессии — я твой хозяин. Если ты выбираешь урок — ты должен попросить меня преподать его тебе. Это привилегия для тебя, одолжение, за которое тебе следует быть благодарным. Вот и покажи, что понимаешь это.
Наблюдать за внутренней борьбой Яра с уязвленным самолюбием было особенным удовольствием. Иван залюбовался пробежавшими по острым скулам желваками, когда тот что было сил стиснул зубы. Наконец парень разлепил губы, кивнул. Тихо произнес:
— Пожалуйста, Иван Витальевич, я выбираю урок. Можно?
— Можно, хороший мой. Ты очень быстро учишься, Славушка, и я тобой горжусь. Итак. Ты был дерзок. Стоит показать тебе твое место. Верно? — голос Ивана стал привычно жестким, хлестким, и Ярик невольно вздрогнул.
— Верно…
— Стоп-слово?
— «Брейк». Я помню. И «стоп».
— Молодец. На колени.
Ярик неловко опустился на колени. Иван встал сбоку от душа, так, чтобы вода не заливала его подопечному лицо. Скомандовал:
— Ближе.
Раздвинул ногой колени Яра. Провел стопой по внутренней стороне бедра, и дальше. Коснулся промежности. Надавил. И еще. И еще.
— Ты был гадким, гадким мальчишкой. Наглым. Своенравным. — Он провел пальцами по губам Ярика, проник в отзывчивый, умелый рот. — Ты посмел быть дерзким. Забыл свое место. Но я напомню тебе, где оно.
От касаний, грубоватых ласк, от голоса и тона Ивана Ярик возбудился уже явно и недвусмысленно.
— Что тут у нас? — Иван сгреб парня за волосы. — Кто-то опять возбужден? Покажи мне это, маленький наглец. Ну! — Он притянул парня к себе, вынуждая теснее притереться эрегированным членом к своей ноге.
Ярик со стоном дернул бедрами, невольно поддаваясь.
— Еще, — скомандовал Иван. — Быстрее. Нет, на меня смотри!
Он удерживал затуманившийся взгляд жертвы, чувствуя всей душой, как ломаются остатки сопротивления. Ярик послушно заелозил по его ноге.
— Вот так. Помни свое место, мальчишка. Давай, давай, двигайся. Наглый щенок. Зарвавшихся кобелей надо воспитывать. Кончай у ног хозяина, дворняга.
Он поднимал накал постепенно, внимательно следя за подопечным. Не всем нравились такие жесткие слова, а Ярик был совсем новичком, едва выбравшимся из «ванили», и с головой нырнувшим в опасный омут. С другой стороны, стоп-слова он помнил, ни малейших признаков спадающей эрекции не было, взгляд был бессмысленным, но вовсе не несчастным. Сейчас он просто «плыл», ловил сабспейс, и, похоже, правда вполне соглашался с происходящим — если вообще понимал, что творил.
— Давай, мой хороший, — одними губами прошептал Иван, ловя обраткой волну экстаза подопечного. — Вот так. Я научу тебя быть послушным мальчиком. Моим послушным мальчиком. Моим.
Ярик заскулил, задергался быстрее — Ивану пришлось даже отпустить его волосы, чтобы невольно не причинить боль, кончил с низким, задыхающимся криком, почти рычанием, и вдруг перехватил его руку, прижался лицом, прикусил ребро ладони, мазнул губами, отчаянно целуя, прижался к ногам всем телом, всхлипывая, дрожа. Ласковый щенок, послушный, теплый. Покорный.
Иван присел рядом, притянул к себе, крепко обнял.
— Мой хороший. Мой чудесный мальчик, Славушка. Умница мой.
Поток воды согревал обоих, смывая с лица Ярика — удивительно умиротворенного, какого-то просветленного — хмельные слезы.

========== Послевкусие ==========
Ивану казалось, спал он на редкость крепко — но лишь только Ярик беспокойно пошевелился, его словно подкинуло. В спальню пробирался мягкий свет едва занявшегося утра, притененный дымчатыми шторами.
— Все в порядке, хороший мой?
Яр отстранился, сел, потряс головой. Иван протянул ему стакан с водой, загодя приготовленный в удобной доступности. Ожидаемо, пил парень почти залпом: на сессии нижние обычно теряли много жидкости, и нуждались в ее восполнении достаточно остро, так что держать при себе необходимую им воду стало для Ивана привычкой на уровне рефлекса.
Переводчик тем временем встал, протопал к столу, машинально провел ладонью по прохладному дереву, словно пытаясь собраться с мыслями. Иван выбрался из кровати и последовал за ним, держась, впрочем, в паре шагов. Состояние подопечного могло быть каким угодно, так что он предпочитал не давить.
— Я… мне, наверное, нужно домой. — Голос Яра звучал глухо.
— Я отвезу тебя, — кивнул Иван. — Уверен, что стоит ехать прямо сейчас? Останься, выспись нормально. Так будет лучше.
— Я вызову такси, не переживай. — Яр невольно поежился, передернул плечами.
— Ярослав, — ласково позвал Иван. — Ярик. Будет, как ты хочешь, только, пожалуйста, сделай для меня одну вещь, хорошо?
Под настороженным взглядом Яра он залез в ящик стола, достал плитку шоколада, с приятным шелестом вскрыл упаковку, разломил угощение на дольки. Протянул любовнику вместе с баночкой колы, которую выудил оттуда же.
— Хотя бы пару кусочков.
Пока парень с недоумением, но без явного недовольства потянулся за шоколадом, Иван принес плед, накинул ему на плечи, уловив легкий тремор.
— Зачем? — Ярик сделал глоток колы, глянул исподлобья.
— Тебя «догнало», Яр. Это сабдроп, откат. Бывает, к сожалению. Холодно? Все раздражает, дискомфортно, ощущение, что ты как выжатый лимон?
Ярик недовольно кивнул, отвернулся.
— Уже Яр? Не Славушка? — бросил он ядовито.
— Мы не на сессии, — мягко пояснил Иван. — Для сессии нормальны кодовые слова, особые обращения. Но сейчас это не игра. Яр, откат может зацепить любого, особенно — новичка. И я мог перестараться, я же тебя пока совсем плохо знаю, не чувствую еще твоих пределов, границ. К тому же играет роль гормональный скачок — сессия прошла на адреналине, выброс эндорфинов был мощный, а сейчас идет обратка, и уровень сахара снижается после выматывающих воздействий.
Ярик потряс ополовиненной баночкой колы.
— Глюкоза?..
— В том числе. Плюс кофеин. Мягкий энергетик. Шоколад добавит серотонина — и тебе станет легче. Ну и согреться нужно, конечно. Тебя трясет.
Парень неуверенно покачал головой.
— Да… Наверное.
Иван подошел ближе, протянул руку.
— Можно? — дождавшись кивка, осторожно притянул Яра к себе, обнял, грея.
— Странно. После всего, что ты делал — ты спрашиваешь, можно ли меня обнять. Вообще все это странно. Непонятно.
— Мы не на сессии, — повторил Иван. — Тебе в этом состоянии могут быть неприятны мои прикосновения, Яр. Рад, что это не так — но важны не мои желания, а твои, и то, что сейчас комфортнее для тебя.
— С чего бы это? — Яр закутался плотнее в плед, присел на край стола. Неконтролируемый тремор прошел, но раздражение парня, кажется, лишь выросло, и Иван отпустил его, устроился в кресле рядом, чтобы не подавлять нежелательной близостью. — Я думал, пока я не произношу стоп-слово — тебя не должны волновать мои ощущения.
— Мы не на сессии, — в третий раз напомнил Иван. — Яр, мы уже не играем. Кстати, твои ощущения волнуют меня и во время сессии тоже. А сейчас — тем более. Я слишком долго хотел этого, чтобы просто так все испортить.
— Хотел? Чего хотел? Того, что было вчера в зале, в кресле? Или в душе? Или, может, ты хотел бы, как тот мужик в клубе — избить меня перед тем, как трахнуть? Что еще у вас практикуется? — в голосе Яра звучал вызов. И еще — спрятанный где-то глубоко под раздражением и недовольством страх.
Иван прикрыл глаза. Этот разговор стоило начинать до того, как он затащил парня в постель. Тогда все было бы проще. Но… Но. Все вышло, как вышло. Выяснять отношения с взвинченным сабом-неофитом, да еще и поймавшим дроп — хреновая идея, но Яру этого сейчас не объяснишь. Все, что оставалось — быть предельно откровенным.
— Да, именно так, — просто ответил он, с тяжелым сердцем видя, как дернулся Ярик. — Я бы многого хотел, Яр. Связать тебя, выпороть. Видеть, как ты извиваешься под плетью или замираешь, когда кожи касаются языки огня. Держать тебя за волосы, оставлять на тебе следы укусов, ударов, пощечин. Именно этого всего мне и хочется.
Яр словно надломился, съежился. Отвернулся, сгорбившись, отдалилcя. Закрылся. Иван понимал: подобная искренность сама по себе могла ударить почище плети, не слабее хлыста. Он помолчал, давая юноше время осознать сказанное.
— Главное, услышь, пожалуйста, одно: мне всего этого хочется при одном единственном условии — чтобы тебе нравилось. Весь смысл происходящего — в этом, Яр. Да, я хочу поставить тебя на колени, впихнуть в тебя поглубже игрушку, связать тебя и трахнуть твой рот. Если тебе это понравится. Хочу швырнуть тебя на кровать и засадить тебе без прелюдий на всю длину. Если тебе это понравится. Хочу изукрасить твой зад плетью так, что тебе будет больно сидеть. Если тебе это понравится. Понимаешь, о чем я? — Он дождался, когда Яр повернется, заглянул в глаза. — Вспомни, что было в душе. Тебе нравилось. Ты этого хотел. Ты от этого кончил. А теперь представь на секунду, что тебе бы не хотелось. Просто представь. Вся сцена, все происходящее без твоего желания, возбуждения, оргазма — все это выглядело бы отвратительно, жалко, жестоко и бессмысленно, Яр. Понимаешь, о чем я? Это игра для двоих, а не дрочка в одни ворота. И ты в этой игре — партнер, не жертва. Я не насильник, не маньяк-психопат, не дракон, ворующий прекрасных принцев. Я просто люблю специфические игры и жесткий секс. И хотя ты мне дорог, и я хочу тебя до одури с того момента, как увидел, если тебе это все не подходит — мне останется только убраться со своими хотелками нахрен и не лезть к тебе.
— С момента, как увидел? Серьезно?..
Иван нередко поражался логике Яра. Вот и сейчас из всей его тирады парень выхватил то, к чему Иван был меньше всего готов. Он невольно рассмеялся.
— Серьезнее некуда, Ярик. Серьезнее некуда.
— Но ведь это… Долго! — как-то по-детски непосредственно выдал Яр.
— Три с половиной года, хороший мой. И даже чуть больше.
Ярослав надолго замолчал. Допил колу и почти расправился с шоколадом. Иван, явно видящий, что нестабильное состояние прошло и парня «отпустило», успел сходить на кухню и принес ему горячий зеленый чай. Ярик благодарно кивнул, обхватил ладонями высокий стакан, грея руки. Устроился поудобнее на облюбованном столе, уже спокойно и умиротворенно глядя сверху вниз на вернувшегося в кресло шефа. Кресла в спальне, как и вся прочая обстановка, были обычными, уютными, стильными и простыми — ничего похожего на оборудованный под тематические пристрастия мужчины зал.
— Я не думал, что нравлюсь тебе. Пытался пару раз… ну, так, пофлиртовать без фанатизма. И отстал, когда ничего не вышло.
— Не вышло? Поражаюсь, Ярослав Викторович, как я тебя при всех на столе среди салатов не разложил в твоем блядском новогоднем костюмчике, — фыркнул Иван. Замялся, потом все же признался: — Я старался держаться от тебя подальше. Как раз из-за своих желаний. Мне казалось… ты совсем «ванильный», не поймешь, решишь свалить в закат. Не хотелось тебя терять насовсем.
Ярик, судя по всему, действительно растерялся от таких слов.
— Так ты не шутишь? Ты это всерьез? Ну… вот это вот все.
— Абсолютно. — Иван усмехнулся.
— Это… Вау. Это неожиданно. Круто, но неожиданно. Но я все равно не понимаю, Иван Витальевич. Вот скажи, все эти игры… Ты же никогда не сможешь… Ну, не знаю… Да просто даже уважать того, кто… — Яр перевел дыхание, покраснел. — Кто стоял перед тобой на коленях. С бутылкой в жопе и хуем во рту.
Иван вновь не сдержал смех, и ржал искренне и долго. «Вот что мне с ним делать? То ерш ершистый, то котенок. То сучка похотливая, то неразумное дитя». Он любил этого балбеса, со всеми его загонами, скачками настроения и бредовыми идеями. Такого дурного. Такого родного.
— Яр. Ярик, блядь. Какой же ты ребенок. — Он плавно опустился на ковер, встал перед парнем на одно колено, удержал в ладонях его дрогнувшую руку, поцеловал пальцы. — Ты так до сих пор ничего и не понял? Я тебе отношения предлагаю, дурак. Отношения, понимаешь? По-взрослому, по-настоящему. Включая уважение, взаимопомощь, чувства. Ну и секс, конечно, куда без него. И, поверь, бутылкой в твоей прекрасной заднице моя фантазия не ограничивается. Но секс — не главное. Мне ты весь нужен, Яр. Ясно тебе?
Глаза у Ярика стали совершенно огромными. Он что-то пытался сказать, но ничего путного не вышло, так что он просто соскользнул со стола на руки к Ивану, устроился в объятиях вместе со своим пледом. Посверкал довольно глазами из-под волос, упавших на лицо, в который раз заставив Ивана залюбоваться, утопая в нежности. Улыбнулся мечтательно.
— Отношения… Отношения — это хорошо, Иван Витальевич. Ты же понимаешь, что я не могу не согласиться на такое заманчивое предложение от своего работодателя?
— На это я и надеюсь, — от всего сердца признался мужчина.
— Отношения. Мне нравится, как это звучит, — со знакомым воодушевлением уверил Ярик. — И еще. — Он перешел на заговорщицкий шепот. — Знаешь что?
— Что?..
Иван как чувствовал, что его любовник, поганец, выдаст что-то в своем стиле. И, конечно, не ошибся. Ярик сделал страшные глаза, и доверительно признался:
— Вино твое мне тоже очень нравится!

*************************************************************************************

Vanilla Ice без ванили

Эту комнату в клубе Иван любил больше всего. Как старожил, он даже принимал некое участие, в том числе финансовое, в ее оформлении, и подумывал устроить что-то похожее у себя дома. Уж больно интересные комбинации позволяли осуществлять все эти приблуды, надежно установленные на полу и вмонтированные в стены. Впрочем, до того, как в его жизни прочно обосновался Ярослав, оборудовать что-то похожее в своих хоромах ему и в голову не приходило. К себе он раньше в принципе мало кого приглашал, и только для не слишком притязательного жесткого траха на вполне порнушной кожаной мебели, заказанной специально для таких целей. Для прочих изысков вполне хватало клуба.
Ярик изменил его привычный уклад примерно этак целиком, и Иван на полном серьезе решил, что, если его любовнику понравится что-то из того, что они опробуют — а опробовать он планировал абсолютно все, что предлагал клуб постоянным клиентам — он перенесет любимые игровые элементы к себе домой. Квартира Ярика была ощутимо меньше, и, хотя там тоже давно поселились всевозможные девайсы, на полноценную комнату игр места все же явно не хватало. Они не думали съезжаться, но нередко оставались ночевать друг у друга, и прошедший год был самым счастливым в жизни Ивана.
На Яра он временами боялся дышать, хотя отношения развивались настолько просто, естественно и гармонично, насколько можно было себе представить. Труднее всего было соблюдать баланс внутри самого себя: в присутствии Ярика он дурел от нежности и хотел немедленно заграбастать парня в объятия, и в то же время — мечтал перегнуть через ближайший подлокотник и выебать, перемежая трах поркой. Яр стеснялся первого и все еще опасался второго, так что приходилось держать себя в руках, оставаясь достаточно хладнокровным партнером в жизни — а его любовник временами бывал той еще занозой в заднице, и жестким, но терпеливым доминантом в постели. Но все окупалось сторицей, как только он ловил в глазах Яра искреннюю благодарность и доверие. Оно того стоило. Каждый проведенный рядом с Яром миг того стоил.
Как-то так повелось, что условным сигналом к тому, что Ярику хочется пожестче и он готов к полноценной сессии, стал заказ коктейля. Первый раз Яр просто выебнулся в своей обычной манере, заказав при Иване «Vanilla Ice, но только без сиропа, жутко надоела ваниль». Иван учел, и устроил ему такие неванильные выходные, что к понедельнику тот сидел с неким дискомфортом, но довольным казался просто до неприличия. С тех пор если Ярику хотелось чего-то необычного он просил «Vanilla Ice без сиропа».
Сцену на эти выходные они планировали давно. Иван обсудил с Ярославом границы, очертил примерный сценарий. Они сразу условились, что все игровые моменты будут обговаривать заранее. Ролевые любили оба, но вешки, за которые не стоило заходить, у каждого были свои. Ярику, к примеру, была интересна идея каких-то околовоенных игровых допросов, вспомнил он и ту же Мату Хари. Иван, конечно, посмеялся, матюгнув про себя тот самый пресловутый провокационный костюм, но понял, что не сможет «включиться»: все-таки все, что было связано с обеими мировыми, в его поколении все еще считалось пусть не святыней, но серьезной травмой, которую лишь в последние годы превратили в победобесный фарс. Ярик понял, обещал подумать, как перевести сценарий в более безопасное фэнтезийное русло. У самого парня тоже были свои стопоры — инцест и все, что на него хотя бы отдаленно намекало.
— Мы с тобой смешные извращенцы, шеф, — ржал он. — Как в пиратские изнасилования невинного юнги играть или пленнику-колдуну инквизиторские пытки устраивать, так пожалуйста, хотя если подумать — с этической точки зрения это не менее гадко, чем потенциальный допрос шпионки или совращение племянника «добрым дядюшкой». Но тут у нас внезапно морализаторство включается.
Иван понимал — Ярик прав, их внутренние рамки тут казались то ли ханжеством, то ли глупостью, но прекрасно осознавал и то, что они необходимы, как бы странно это ни смотрелось для непосвященных. В реальной жизни оба осуждали любое насилие; в игровой форме — принимали то, с чем непосредственно не сталкивались сами или не видели слишком вблизи, не вовлекались духовно. Глубоко копать и задумываться серьезнее не хотелось, иначе любая игра обернулась бы походом к психиатрам.
В комнате, вылизанной до стерильности вышколенным персоналом, помимо обязательной кровати был установлен массивный винтажный стол и удобное кресло, где и устроился Иван, в ожидании Ярика перебирая бумаги. Игра обещала массу удовольствия, и заодно давала возможность Яру похулиганить и повозмущаться всласть — а он это любил. Впрочем, Иван точно знал, что в итоге получит свое, переломав и поставив на место строптивого мальчишку. Им обоим нравились именно такие игры в неповиновение и наказание за него.
Яр постучал в дверь, вошел в комнату, закрыл тяжелую створку за собой, вздернул подбородок.
— Добрый день.
— Проходите, молодой человек, — кивнул Иван, мельком оценивая наряд Яра. Выглядел тот впечатляюще — в белоснежной сорочке со шнуровкой и жабо, которое мягкими оборками спускалось от ворота почти до пояса. Тонкая шелковая ткань стекала по телу, струясь, подчеркивая красивый разворот плеч и узкие бедра, затянутые в плотные черные брюки. Приличный мальчик, курсант какого-нибудь вполне достойного училища прошлых веков.
Яр уселся на стул, непринужденным жестом с явным вызовом закинул ногу на ногу.
— Я не знаю, зачем меня к вам направили…
— Иван Витальевич, — подсказал Иван.
— Да, Иван Витальевич. В общем, не знаю, зачем меня к вам направили, я ничего такого не натворил. Это ошибка.
— Разумеется, молодой человек. Тут все юноши так говорят. Давайте-ка я вам сразу кое-кто разъясню, Ярослав Викторович, вас ведь так зовут, верно? Я не определяю степень вашей вины, не берусь судить, справедливо ли вам назначили наказание, или нет — все эти вопросы вы будете решать с вашими наставниками или деканом. Если вы попали сюда, значит, вопрос вы не решили. Здесь вы для того, чтобы получить наказание, и только.
— Но я ни в чем не виноват! — голос Ярика звенел искренним возмущением.
— Что ж, вам придется доказывать это декану, и требовать возмещения ущерба. Я не против, это не мое дело. А сейчас — раздевайтесь.
— И не подумаю!
Иван устало вздохнул.
— Мой юный друг, вы же не надеетесь, что я примусь вас убеждать? Меня зовут только в случаях, если ваши школьные наставники не могут сладить со своими подопечными. И я гарантирую, что после меня молодые люди будут вести себя прилично еще достаточно долгий срок. Крайне редко не слишком умные ученики попадают ко мне дважды. Надеюсь, у вас хватит сообразительности ограничиться одним разом — но получите вы все сполна в любом случае. Уговаривать вас я не намерен, просто вызову слуг, которые вам… скажем так, помогут. Для меня ничего не изменится, для вас — добавится лишнее унижение и его свидетели. Оно вам нужно? Если да — только скажите. Я сразу пойму, что вы гораздо глупее, чем казались, и мы продолжим.
Яр смотрел на него с восхитительной яростью. Потом пожал плечами, потянулся к завязкам. Иван усмехнулся, отчетливо понимая, что это взбесит и выбьет парня из колеи еще больше. Так и вышло — сорочку Яр едва не швырнул ему в лицо. Иван невозмутимо поймал тряпочку, разгладил, аккуратно сложил на стол.
— Брюки сложите сюда же, Ярослав Викторович.
Оставшись в одном белье, Ярик глянул вопросительно. Иван бесстрастно кивнул, подбадривая.
— Раздевайтесь, раздевайтесь, молодой человек. Чем быстрее мы приступим, тем быстрее все закончится.
В качестве жеста непокорности Яр скинул штаны и исподнее на пол.
— Сложите все сюда, молодой человек, — Иван побарабанил пальцами по столу. — Я могу ждать долго, и никуда не спешу. Вы лишь отнимаете время у самого себя.
— Черт бы вас подрал! — зло фыркнул Ярик, но подчинился.
— Отлично, вижу, вы вполне в состоянии понимать и выполнять простейшие распоряжения, — улыбнулся Иван. — Пройдемте сюда.
Под возмущенное бурчание парня он отдернул плотную черную занавеску, открывая одну из своих любимый установок. Спрятал довольную ухмылку, услышав невольный удивленный вздох. Из стены на высоте около метра выступала крепкая и толстая, отделанная плотной шоколадной кожей горизонтальная доска. Высота регулировалась, так что Иван заранее подогнал параметры для собственного удобства. Он видел, что Ярик совершенно не представляет, как это все будет использоваться. Над доской по бокам в стене были закреплены надежные фиксаторы, которые также сбили парня с толку. Пользуясь его растерянностью, мужчина скомандовал:
— Ложитесь. На спину, разумеется.
Ярик с горем пополам устроился на узком — как раз чуть шире него самого — лежаке. Длины выпирающей конструкции хватало лишь до поясницы и бедер, так что ноги парня свисали с края, и удерживаться в такой изогнутой позе было непросто. Наконец он додумался подтянуть их и упереться пятками в самый край доски. Иван подложил ему под затылок и плечи плотную подушку, убедился, что тело не «провисает», полностью прижатое к поверхности, а голова удобно приподнята. Захлестнул поперек пояса широкий эластичный ремень, застегнул пряжки, убедившись, что фиксация не мешает жертве дышать.
— Руки.
Парень поднял руки к верхним фиксаторам, но Иван лишь покачал головой.
— Нет, не туда. Опустите вниз.
Заведя руки Ярика под доску, он заковал их специальными наручнями, крепившимися снизу.
— Теперь ноги.
О, он ждал этой секунды. Ждал этого непонимания, растерянности, когда Ярик, живой и выразительный, становился невозможно, просто непреодолимо «вкусным», вызывая из глубин души самые темные, самые мутные и грязные желания. Иван не удержался, хищно оскалился.
— Да, вот сюда, наверх.
Конечно, Ярослав затрепыхался — но было уже поздно. Иван легко вздернул его ногу за тонкую лодыжку, зафиксировал специальным крепежом на цепочке у него над головой. Не спеша, наслаждаясь моментом, повторил то же самое со второй лодыжкой. Ярик задрыгал задранными, высоко поднятыми и разведенными в стороны ногами, невольно поддавая бедрами. Сложенный почти пополам, притянутый к доске, беспомощно раскрытый Ивану — он выглядел настолько соблазнительным, что хотелось немедленно выебать его. Но мужчина не планировал портить им обоим удовольствие.
Он сдернул со столика, стоящего рядом, белую салфетку, аккуратно сложил и убрал. Повертел в руках девайсы, которые прятались под ней, ожидая своего часа, дал Ярику полюбоваться, что его ждет. Пара флоггеров, паддлы. И главное — любимый Иваном тоуз. Его он на Ярике еще не опробовал, и знал, что парень интуитивно опасался этого. И не напрасно — тоуз был одним из самый суровых девайсов его коллекции. Иван без улыбки холодно заглянул в глаза парню — вместе с упрямым вызовом во взгляде его любовника явно читалась паника.
— Еще момент, Ярослав Викторович, до того, как мы начнем наказание.
Лицо Яра накрыла плотная кожаная маска, лишая его возможности видеть, что именно задумал Иван. Обездвиженный, распятый перед своим любовником, ослепленный, он мог лишь принять все, что тот для него приготовил.
Иван понимал, что придется быть аккуратным: позиция у Ярика была крайне уязвимой. Нижняя часть ягодиц и внутренняя сторона бедер были не самыми подходящими местами для жесткой порки, к тому же стоило защитить гениталии. Именно этим он и занялся, с издевательским спокойствием наставническим тоном поясняя все свои действия.
— Сейчас, Ярослав Викторович, я проявлю ответственность и милосердие, и позабочусь о том, чтобы никак не навредить вашему здоровью.
Он знал, что касание прохладного металла вызовет яркую реакцию, и не ошибся — Ярик дернулся и поежился, покрывшись мурашками, когда Иван надел ограничитель из хирургической стали на его член и мошонку. В целом изначально у девайса были совсем другие задачи, но сейчас «клетка» из металлических прутьев не только ограничивала эрекцию, но и надежно защищала хрупкую плоть от случайного попадания ударного инструмента.
— Не двигайтесь, молодой человек, — предупредил Иван, щедро смазывая металлическую же анальную пробку в форме нескольких увеличивающихся по диаметру соединенных «елочкой» шаров.
Когда ее кончик коснулся сжатых мышц ануса, Ярик ожидаемо задергался, вновь поддавая задом, пытаясь избежать неизбежного.
— Что вы?.. Что вы себе позволяете! — страх в его голосе мешался с гневом.
— Повторю для особо непонятливых, Ярослав Викторович. Я прикрываю наиболее уязвимые части вашего тела, которые могут пострадать во время порки.
Он ввел первый шар, следом — второй и третий, затем потянул обратно, смакуя каждый миг, каждый бесполезный рывок и судорожный вздох Яра. Повторил несколько раз подряд, видя, как раскрывается и вновь сжимается напряженный анус, откровенно наслаждаясь сердитым сопением жертвы.
— Прекратите это! — процедил Яр. — Немедленно!
Иван резко вогнал пробку до самого конца, вновь потянул на себя, заставляя стенки ануса потянуться и почти вывернуться. Яр невольно застонал.
— Жаль, вы никак не поймете, Ярослав Викторович, что здесь вас наказывают, и если я проявляю милосердие и стремлюсь минимизировать урон вашей шкуре — то делаю это лишь по доброте душевной, — обманчиво мягко укорил Иван. — Вы не вольны мне приказывать, и даже ваши просьбы — вежливые просьбы воспитанного молодого человека — я могу не выполнять, если посчитаю, что так вам будет лучше. А уж за вашу грубость вам лишь придется расплачиваться дольше и болезненнее, не более.
Он вновь поиграл анальной пробкой, ожидая реакции Ярослава. Тот не подвел, умный мальчик. Обиженно помолчал, выдавил:
— Пожалуйста, Иван Витальевич, перестаньте.
— Так-то лучше, молодой человек. — Мужчина вогнал пробку до упора, и больше не трогал. — Теперь разогреем кожу, чтобы не было разрывов от ударов.
Он растирал ягодицы Яра и ноги выше колена разогревающим кремом, зная, что его состав обеспечит приток крови и усилит возбуждение, а парень уже был явно возбужден, подгоняемый унижением, страхом и стыдом — коктейлем, который всегда отрывал ему крышу. Когда затянувшийся «массаж» недвусмысленно перекинулся на основание гениталий Яр снова не выдержал.
— Иван Витальевич, довольно!
— Придется учить вас, как несмышленого мальца, юноша. Помните, родители и воспитатели говорили вам в детстве про волшебные слова вежливости?
— Пожалуйста, Иван Витальевич, хватит, — сдавшись, попросил Ярослав, и Иван понял — этот раунд остался полностью за ним.
Начал он с флоггера — все же массаж не давал нужного уровня разогрева. «Догоняя» ягодицы и бедра Яра до нужного покраснения он следил, как тот дышит — все-таки поза была не самой удобной и требовала особого внимания. Все было в порядке. Лишь когда кожа на заднице и задранных ногах парня стала явственно розовой, он перешел к паддлу.
— Все, хватит, Иван Витальевич! Я буду паинькой, обещаю! — протараторил Яр, как только почувствовал первые шлепки.
— Пока неубедительно, — констатировал Иван. Пошевелил анальную пробку, заставив жертву заскулить, и вновь взялся за девайс.
— Пожалуйста, ну пожалуйста, Иван Витальевич, — заголосил Ярик. — Я все понял, обещаю, я буду послушным! Я больше никогда не буду вам дерзить! И никому из учителей не буду! Ну пожалуйста, хватит, больно же!
Иван закусил губу, чтобы не расхохотаться. Ярику совершенно не хотелось верить — он знал, чувствовал по голосу парня, что пока тот просто ломает комедию. Паддл был с упругой прослойкой, не из самых строгих, скорее игровой, да и удары Иван наносил все еще в порядке разогрева, приноравливаясь к позе партнера. Лишь наработав руку и поняв, как лучше с такого угла бить при габаритах Ярика, он взялся наконец за тоуз. Провел ременной частью по ягодицам, будто с сожалением погладил напоследок, перед переходом к настоящему наказанию — Яр тут же настороженно поджал зад. Примерившись, влепил удар поперек ягодиц, и сразу еще несколько, чуть выше и ниже первого. Он ждал этого, и все же, пользуясь тем, что любовник его не видит, не удержавшись, сжал член, пережидая острое, сладкое возбуждение, когда Яр закричал. Дал ему коротенькую передышку, и вновь занес тоуз.
Ярик кричал, не останавливаясь, извивался, насколько позволяли оковы, дергал ногами, тщетно пытался свести колени, защитить промежность, вилял задом, словно стремясь уйти от жалящих беспощадных поцелуев девайса. Ягодицы дрожали, сжимались, «танцевали» под ударами. От колен и выше тело Яра покрывалось красными полосами, особенно частыми в районе задницы. Он держался недолго — тоуз не оставлял выбора. Скоро он уже не кричал, а рыдал, попробовал было ругаться, но несколько особенно сильных ударов сходу отбили охоту ерепениться. Еще немного, и Яр принялся умолять.
Когда рыдания стали совсем жалобными, Иван жестко велел:
— Попробуйте убедить меня, юноша, что вы что-то поняли для себя и вынесли полезный урок!
— Прошу, Иван Витальевич, не надо! — на этот раз Ярик не кривлялся и близко, это чувствовалось по откровенному страху в его голосе. — Я понял, я все понял, я больше не буду!
Тоуз продолжал свою пляску, и Ярик не выдержал.
— Иван Витальевич, хваааатит! Простите меня! Ну пожалуйста, господи, пожалуйста, умоляю!
Иван остановился. Провел кончиками пальцев по горячей, исполосованной коже — Яр дернулся, испуганно вскрикнул, не понимая, что это всего лишь руки. Снял ограничитель — член парня тут же выпрямился, набрал силу, демонстрируя отменнейшую эрекцию. Взялся за пробку, играя, вынимая и вновь вгоняя в судорожно сжимающийся зад.
— По…пожалуйста, ну что же вы творите, — простонал Яр. — Иван Витальевич, что вы делаете?!
— Воспитываю вас, Ярослав Викторович. Я предупреждал — после того, как я с вами закончу, вы точно не захотите больше возвращаться ко мне. Я лечу дерзость таких, как вы, юноша, самыми простыми и эффективными методами — болью и унижением. Вам повезло, что вы не упорствовали, иначе унижение было бы публичным — порка и обучение манерам при слугах, знаете ли, мало кого радуют.
Яр попытался вновь вильнуть задом, пробка выскользнула.
— Мне взяться за вас снова? — насмешливо спросил Иван. — Или будете лежать спокойно, пока я не закончу воспитательный процесс?
Ярик замер.
— Я жду ответа!
— Я… я буду лежать спокойно, Иван Витальевич, — выдавил парень.
— Вот и отлично. Вижу, вы начинаете понимать смысл слова «послушание», Ярослав Викторович.
Он медленно трахал игрушкой дрожащий зад, пока Ярик не взвыл, не в силах больше спокойно терпеть такое издевательство.
— О боже, да что же вы творите? Пожалуйста, прекратите это! Прошу, Иван Витальевич, остановитесь!
Иван осклабился, вытащил пробку.
— Ну вот видите, как просто, Ярослав Викторович. Вы и просить вежливо отлично умеете, когда стараетесь.
По одной освободил ноги Ярика, затем руки. Отстегнул ремень, фиксирующий парня на лежаке, помог подняться, игнорируя явный стояк.
— Одевайтесь, юноша. Вы свободны.
Он не сомневался, что Ярослав что-то устроит. Ни на секунду. И, конечно, изучив за это время своего любовника вдоль и поперек, не ошибся. Парень, с трудом размяв затекшие руки и ноги, отдышался, не глядя на Ивана оделся, дошел, пошатываясь, до двери, и у самого порога обернулся.
— Вы просто старый извращенец, мерзавец и негодяй!
Смешная, пафосная, но внезапно очень уместная и искренняя фраза потонула в довольном хохоте Ивана, когда Ярик, дернув дверь с расчетом пулей вылететь за порог, вдруг обнаружил, что она заперта.
Иван надвигался медленно, впитывая в себя ужас и потрясение Яра. Ловил каждое мгновение, каждый жест: распахнутые в панике огромные глаза, мокрые, и кажущиеся от этого еще чернее и гуще ресницы, бледное лицо с лихорадочным румянцем на скулах, нервные руки, которыми Ярик как-то неловко и нелепо попытался закрыться, когда Иван сграбастал его за плечо. Он швырнул парня на стол, придавил к дорогому дереву всем телом, заломил кисти. Легко пресекая любые попытки сопротивления, стянул штаны вместе с бельем, задрал сорочку, приложил пару раз по выпоротому заду ладонью — от души, не щадя, не слушая жалобно-возмущенные вопли.
— Вы очень, очень глупый юноша, Ярослав Викторович, раз не понимаете с первого раза! — Иван грубо втиснулся пальцами внутрь, шевельнул, с силой надавил на чувствительную, набухшую после игрушки простату. — Придется объяснить вам что к чему вполне по-взрослому. Я ведь не знакомил вас со стеком? Таким дрессируют норовистых лошадей, и те становятся шелковыми, мой незадачливый друг. Просто шелковыми! Хотите опробовать, что это такое?
— Нет, только не это! — взвизгнул Ярик без всякого притворства.
Иван знал — Яр правда панически боялся стека после единственного полученного им удара. Это был первый и последний раз, когда парень применил стоп-слово, и Иван не был удивлен — стек они с тех пор использовали исключительно как фетиш, и никогда — как ударный девайс. Даже тоуз по сравнению со стеком был значительно более щадящим инструментом порки. Мужчина затолкал в хнычущий рот любовника пальцы. Рявкнул:
— Покажите мне, как сильно вы не хотите познакомиться с настоящей поркой, Ярослав, или, клянусь, вы пожалеете, что на свет родились!
Ярик больше не пытался выпендриваться, испуганно и покорно вылизывая руку Ивана. Застонал, заерзал, когда тот вновь принялся трахать его пальцами — уже с двух сторон, послушно замер, услышав предупреждающий окрик.
— Сейчас и проверим, какой ты у меня послушный, — прорычал Иван, наваливаясь на Яра.
Тот вырывался, причитал, умолял, но Иван крепко держал за волосы, с силой вбивался в горящий после порки зад, продолжал иметь пальцами рот, не давая отстраниться и даже перевести дыхание, пока не сломал окончательно, не заставил перестать дергаться, распластаться на столе, безропотно принимая все, что мужчине вздумается с ним сделать.
Кончить Яру Иван так и не позволил — на этот счет у него были другие планы. Получив свое, он оправил штаны, успокаиваясь. Обернулся к столику с девайсами, задумчиво провел по ними рукой. Взял было тоуз, но, сжалившись, остановился на паддле. Вернувшись к распростертому, не смеющему дергаться любовнику, ухватил его за загривок, с силой прижал к столешнице, удерживая.
— А теперь, испорченный мальчишка, посмотрим, заслуживаешь ли ты пощады.
После первого же удара паддлом Ярик вновь зарыдал — порка по уже избитой заднице была втройне мучительней.
— Я буду наказывать тебя, пока не кончишь. Вот и поглядим, кто тут извращенец. Хочешь моей милости — будешь стараться. Покажи мне, какая ты послушная сучка, малыш. Мерзкая, негодная, извращенная похотливая сучка, которую я буду драть, как сидорову козу, пока ты не подавишься своими собственными наглыми словами, пока я не увижу твоего полного, безоговорочного подчинения. Ну? Живо!
Подстегиваемый ударами, обжигающими ягодицы, Ярик схватился за член. Скуля, хныча, принялся ласкать себя. Иван подгонял, задавая ритм — все более быстрый, все более жесткий. Ярик кричал, с каждым шлепком дергаясь все отчаяннее, не смея остановиться, принимая град ударов — и приближаясь к разрядке, к сумасшедшему оргазму, накрывшему его едва не до потери сознания.
— Ну так кто тут у нас извращенец? — угрожающе прошипел Иван, оглаживая горячую задницу ладонью, готовый в любую секунду отвесить новый шлепок.
— Пожалуйста, Вань, все, — попросил вдруг Ярик, шмыгнув носом. — Обними. Не могу больше.
Обращение по имени было не совсем стоп-словом, но сигналом достаточно ясным. Иван подхватил любовника на руки, отнес в кровать, ждавшую их в дальнем углу. Завернул в плед, прижал к себе.
— Воды, хороший мой?
— Пока просто обнимашки.
Ярик уткнулся в плечо любовника и зарыдал. Иван мягко гладил его по волосам, по плечам, ожидая, пока тот успокоится, потом все же напоил.
— Перебор?
— Нет… Прости, я, кажется, слабак. Мне очень понравилось, я бы даже еще хотел — но что-то не могу больше. Сломался.
— Ну что ты, все отлично, ты великолепно держался, малыш, — мужчина теснее прижал его к себе. — Я пережал?
— Нет. Правда, нет. Я сам хотел. Просто не рассчитал, что ли. Или… Нет, скорее не так. Мне почему-то показалось, что ты разозлился на меня, и я испугался.
— Ну что ты, хороший мой, и в мыслях не было! — Иван даже растерялся.
— Я знаю, знаю. Просто, наверное, слишком сильно включился. Ты правда не злишься?
Иван рассмеялся.
— Конечно нет, малыш.
— Любишь меня?..
Мужчина замер. Они не говорили о любви — Ярославу не особо нравились все эти темы, а Иван старался не давить, понимая, что молодому любовнику нужно пространство и свобода. Но сейчас Ярик сам умоляюще заглядывал ему в глаза.
— Любишь же?
— Обожаю, радость моя. Просто обожаю тебя. С каждым днем все больше.
— Если я бываю козлом — ты не злись на меня, я не нарочно. Просто дурак, — выпалил Яр, снова утыкаясь ему в плечо.
— Да с чего ты взял, что я злюсь, балбес? Мы просто затеяли игру, и все.
— Ну мало ли. Я бываю говнюком. Но я все равно люблю тебя, Ив. До одури люблю. Самому страшно.
Иван молча улыбался, чувствуя, как зверь внутри него ворочается теплым-теплым урчащим комом, торжествующий и удовлетворенный. Обнимал Ярика, пока тот не успокоился.
— Хочешь в душ?
— Сначала еще трахаться хочу, — фыркнул Яр. — Ты как?
— Ну, если ты его уговоришь… — Иван показал глазами вниз, и Ярик понятливо сполз, добрался до брюк, высвободил его член, ткнулся губами. Забрал глубоко в рот, жадно, горячо.
Иван сжал в кулаке угол пледа. Не мальчик уже, скоро по идее могут и проблемы начаться, но Ярик заводил его с пол-оборота как в первый день, особенно на таких сессиях. Что будет, когда он перестанет успевать за своим резвым любовником?
Додумать он не успел — Ярик оседлал его бедра, насадился сходу до основания, глухо застонал, качнулся. Попросил:
— Блин, я устал, ноги дрожат, помоги…
Иван подхватил его под ягодицы — Яр и правда ощутимо подрагивал — подался бедрами вверх.
— Боже, быстрее, — взмолился тот, упираясь ладонью в его грудь, и помогая себе второй рукой.
Кончил он быстрее Ивана, стек, расслабленный, на кровать, мурлыкнул ласково, когда мужчина подмял его под себя, догоняя в марафоне удовольствия.
— Вот теперь, кажется, все… Можно будет и в душ. Как мозги в кучу соберу.
Ярик выглядел сонным, помятым, чертовски распутным, ангельски соблазнительным. И абсолютно прекрасным. Сиял синющими глазищами из-под полуприкрытых век.
— Ну и как тебе такая… неваниль? Доволен?
— Совершенно счастлив, Ив. С тобой — совершенно счастлив.

*************************************************************************************

Те, кто любит покрепче

========== 1. ==========
Когда Игорь пришел устраиваться на работу, никто не поверил, что парня заинтересовала вакансия водителя. Слишком уж он не соответствовал тому, как представляли себе окружающие типичных шоферюг. Конечно, работать Игорек планировал не в зажопинской конторке, и все же Федор приохренел, когда тот с дружелюбной улыбкой протянул ему резюме.
Водителей, как и прочий подобный «персонал поддержки» — техников, охранников, уборщиков и остальных, — принимал он лично, как руководитель службы безопасности. Так что Игоря он проверил очень, очень тщательно — но повода прикопаться так и не нашел.
Засада была не в опыте или рекомендациях — этого добра хватало, все прошлые работодатели хором отзывались о новом водителе весьма и весьма тепло. Смущала внешность Игоря, которого в компании для начала прозвали Игорешей, потом Игреком, но в итоге, пройдя этап Гарри, остановились на Гарике. Гарик был не просто красавцем: он был неприлично и как-то совсем не по-русски при этом хорош. Этакий, изволите ли, прекрасный принц с каких-нибудь туманных альбионов, мать их за ногу. Нет, не Чарминг, мультяшный Чарминг Федора бесил еще со времен засмотренного с дочками и женой до дыр в экране «Шрека». Кто-то покруче. Тонкие, благородные черты лица, сдобренные особой внутренней озорной ироничностью, добавляющей неведомым макаром возвышенности общему образу. Крепкое, ладное и гладкое тело, весьма впечатляющий рост, лишь немногим уступавший габаритам самого Федора, и в то же время — некое странное изящество.
Гарик был белобрыс, выцветал до льняного золота, красиво загорал, но не обгорал — лишь словно обливался медом. Прям загляденье — мужик, а не приложение к баранке. Впрочем, стоило признать, прокладкой между водительским сиденьем и рулем Гарик был отменной, и машины обожал до одури. В собственной, перебранной его руками хрен знает сколько раз «акуле» он готов был жить — и очень буквально нередко этим и занимался. BMW M635 CSi, знаменитая и самая-самая «шестерка», последняя из могикан эпохи четырехглазых акульих бэх, казалось, отвечала Гарику взаимностью, оставаясь для своего вполне внушительного возраста в отличнейшей форме. Что и неудивительно — в этом монстре Гарик менял все, что только было можно, и немножко — то, что, по идее, нельзя, часть деталей собственноручно выточил, и вечно занимался каким-то хитрым улучшайзингом, в тонкости которого Федор не вникал, но вполне мог оценить крутой результат.
Рабочий мерс — чопорный до официоза рестайлинговый S600 — он тоже сразу отжал в свои шаловливые ручки, поклявшись едва ли не на крови, что ни одному официальному сервису с ним не сравниться. Хотя железный конь уже слетел по срокам с гарантии, Федор запретил Гарику идиотничать, но Иван почему-то махнул рукой, и дядя Федя сдался: раз шефу плевать, пусть парень развлекается. Пришлось признать: Игорь заботился о титулованном «немце» идеально. Сам вовремя менял все масла и прочие жидкости, следил за износом, заменял детали, скрупулезно отчитывался о каждой копейке и принципиально ничего не брал за саму работу: «Иван Витальевич, Федор Дмитриевич, мне ж самому это в кайф, ну, понимаете?».
В итоге, чтобы как-то компенсировать парню его старания, Иван отдал ему на откуп часть офисного подземного гаража. Гарик тут же огородил и переоборудовал его под собственный мини-сервис, и сволок туда все свои немалые и вполне полезные запасы инструментов и прочей шняги, на которую спускал все заработанное. Со временем в «царстве Гарика», как прозвали сотрудники сие странное логово, появился даже простенький подъемник: Игорь подходил ко всему, что касалось автомобилей, чертовски дотошно и серьезно.
Дядя Федя в тот вечер зачем-то решил спросить, как долго Гарик намерен болтаться под своей «акулой». Гарик выбрался наружу и принялся пространно объяснять, почему снял поддон, что и как планирует поменять и как это повлияет на плавность хода. В итоге сам Федор, отлично разбиравшийся в технике еще со времен армии, заразившись энтузиазмом Гарика, решил ему помочь. Они долго о чем-то спорили, валяясь под машиной, азартно отнимали друг у друга «вэдэшку», отвинчивая и снова завинчивая болты и крепления, когда Федор в сердцах заявил:
— Хуй ты на этом уедешь сегодня, мы тут еще не раз всосем, пока твоя колымага тронется.
— Давай сначала закончим, а уж потом будем сосать, — поржал Гарик.
Федор хмыкнул, восприняв фразочку исключительно как фигуру речи, и вновь потянулся за ключом нужного диаметра. Ковырялись они еще добрые пару часов. Выползя наконец из-под «акулы», дядя Федя отправился мыть руки в крошечной мойке: улучшайзинг явно был завершен в их пользу, монстр Гарика обещал вести себя прилично, а значит — их совесть была спокойна.
Гарик тоже привел себя в порядок, сдернул рубашку с майкой, обтерся по пояс мокрым полотенцем, подошел к Федору и как-то очень буднично, просто спросил:
— Ну так что, отсосать тебе?
Дядя Федя натурально завис. Какое-то время тупо таращился на прекрасного принца, смотрящего на него со спокойной, открытой улыбкой, потом неожиданно хрипло выдавил:
— Ну и шуточки у тебя, блядь.
— Да я не шучу. — Игорь, оставаясь таким же невозмутимым, опустился на колени. — Ты не стесняйся, дядь Федь. Все нормально. Правила ваши я знаю, никаких касаний, зубы спрятать, без рук, все такое.
Все еще отчаянно тупя от охренения, Федор почему-то всерьез возмутился странной фразе:
— Какие это наши? Я вообще-то зону не топтал.
Гарик рассмеялся.
— Да брось, я не имею в виду такой жести. Ты из нормальных, я в курсе. — Смех сменился на удивление доброй лукавой усмешкой. — То есть касаться тебя можно? Так это же отлично.
Он облизнул губы, осторожно потянулся к ремню джинсов. Помедлил, словно давая Федору возможность отказаться. Мужчине казалось, все происходит в каком-то странном, нелепом сне: красавец-Гарик на коленях перед ним, ловкие пальцы медленно распускают ремень, расстегивают ширинку, высвобождают из белья член.
— Если хочешь послать меня к ебене матери или всечь мне — ты валяй, всеки, дядь Федь, — так же искренне, без обиняков предложил Гарик, убирая руки. Подержал открытые ладони поднятыми, будто заранее сдаваясь, будто Федор и впрямь мог пнуть его или врезать. Видя, что тот не шевелится, опустил их на колени, ловя упор. — Потому что я собираюсь… Сделать вот так.
В его губах, в плену жадного, горячего и мокрого рта член Федора постыдно быстро окреп, заинтересованно дернулся, словно живя какой-то своей, отдельной от хозяйской воли жизнью. Дяде Феде казалось, он слышит скрип шестеренок в своей голове. Он все никак не мог понять — какого хрена происходит? И происходит ли, или он бредит?
Но бред не спешил прекращаться: золотисто-кудрявая голова Гарика приближалась почти вплотную, раз за разом совершая вполне определенные движения, умопомрачительный рот влажно хлюпал, насаживаясь на пульсирующее Федино достоинство, а шестеренки в голове, со скрежетом провернувшись-таки в новую позицию, выдали странное. «Мальчишке же неудобно, даже держаться не за что», — подумалось вдруг. И впрямь, Федор любил минет — а кто ж его не любил, блядь — но привык, что девчонки держались за него, цеплялись за ремень или бедра, если вообще соглашались на такую не самую удобную позицию.
Гарик упрямо опирался о собственные колени, словно держал обещание лишний раз не прикасаться, следуя каким-то ебанутым правилам, о которых Федор и слышать не желал. Мужчина машинально, едва ли соображая, что творит, подхватил парня под затылок, придерживая. Помогая. Игорь как-то отчаянно простонал, выбросил руку, уцепился за ремень его джинсов. «Ну вот, говорил же…» — успокаивающе накрывая стиснутый кулак Гарика ладонью, невнятно домыслил Федор, хотя не говорил ровным счетом нихуя. Тот снова застонал, всхлипнул, заработал ртом быстрее, притиснулся, наделся почти до основания, пропуская немалый агрегат в тесное горло. Федор невольно взрыкнул, дернул бедрами, крепче прижал затылок парня, перехватывая инициативу, — и уже сам толкнулся вперед, навязывая свой ритм. Гарик послушно обмяк, плотнее сжал губы, пытаясь встроиться в его движения, едва успевая дышать. Федор чуть отстранился, дал ему выдохнуть, поубавив пыл. Ему не нравилось, когда те, кто ему сосали — хотя среди таких никогда не было мужиков — давились и мучились, но Гарик казался выносливым, пусть по его лицу и текли вовсю невольные слезы. И все же мужчина не спешил, двигался аккуратно, следил, чтобы у Гарика хватало дыхания, стараясь не передавить. Придерживал за волосы, поглаживая судорожно сжатую на своем поясе руку. Ускорился, уже не щадя, буквально под конец, качнулся пару раз на максимальном размахе и с долгим стоном, утробным и довольным, наконец кончил.
Гарик выпустил его член, аккуратно облизав. Встал, потянулся за брошенным на верстак мокрым полотенцем, утер лицо. Обернулся, мягко, как-то мечтательно и даже застенчиво улыбаясь, провел большим пальцем по губам, словно стирая последние следы… Федор старался не думать, чего.
Хотелось столько всего сказать. От «ты, сука, охуительный» или «спасибо, это было пиздец как круто», до резонного «блядь, а что это было-то вообще?!». Но он только ошарашенно молчал, глядя, как Гарик натягивает на влажный от пота, мускулистый и гладкий торс майку.
— Отомри, дядь Федь, — фыркнул Игорь. — Тебе домой пора. Жена с детьми заждались.
Федора как ударило. За упоминание о жене и дочках и правда захотелось от души втереть Гарику в табло, но что-то отчетливо хрупкое в напускной невозмутимости парня его удержало. Вместо этого он спросил:
— Ты как?
Гарик глянул с веселым изумлением, словно не ожидал такого простого вопроса.
— Я? А что мне будет, дядь Федь? Я ж все понимаю, ты не думай. Я в порядке. — От отвернулся к верстаку. — И спасибо тебе.
Федор невольно шагнул к нему, мазнул ладонью по шелковистым кудрям, ставшим от влаги цвета темного золота.
— За что, балбес?
Гарик неожиданно резко обернулся, и Федор поразился какому-то непривычному выражению странной беспомощности, уязвимости на обычно уверенном лице. Губы парня дернулись, так и не сложившись в очередной голливудский зубоскал.
— Что не побрезговал. И вообще.
— Иди ты, — грубовато-ласково отрезал дядя Федя, отвешивая Гарику шутливый подзатыльник. — Топай домой, Игорек. Поздно уже.
— Я… Да, я сейчас. Только закрою тут все, — кивнул Игорь, отводя взгляд.
Федор не стал тянуть, ощущая растущую неловкость, бросил дружелюбное «До завтра» и свалил. Гарик задумчиво дополз до любимой «акулы», приземлил задницу рядом прямо на пыльный пол, откинулся спиной на прохладный металл. Зарылся пальцами в волосы, прочесал, словно пытаясь вычесать лишние мысли. Усмехнулся, хлопнув машину по лакированной бочине, погладил там, где автомобиля касался дядя Федя.
— Ну мы блин даем, да? Что смотришь, четырехглазая? Поехали домой…

========== 2. ==========
Конечно, так долго продолжаться не могло. Конечно, они спалились. Федор с самого начала понимал, что все рано или поздно к этому и придет. И все же Вера, возникшая в дверях гаража — логова Гарика, его Вера, которая, склонив набок прелестную головку, внимательно смотрела на него, трахающего этого самого Гарика в позе раком на верстаке, оказалась почему-то пугающе, неправдоподобно, гротескно внезапной.
Он потерял дар речи, ошалело глядя на жену, которая молча развернулась и вышла, и лишь когда тронулся лифт, увозящий его Веру наверх из подземного паркинга, Федор отмер, сорвался с места, путаясь в штанах, застегивая на ходу ширинку и ремень, и помчался следом за нею. За его спиной Гарик сполз на холодный пол, и, зло долбанувшись пару раз затылком о ближайшую стену, слепо уставился в серый бетонный потолок.

***
Веру он знал с детства. Они так и дружили втроем: Верка, Ваня и Федя. Неразлучная троица хулиганов, вечных обалдуев и непосед. Вера была самой умной среди них, Ваня — главным выдумщиком и фантазером, а Федя — надежным и верным, как скала. Вместе с детского сада, затем, той же неразлучной троицей, в школу, потом и в лицей. И лишь после, уже в университетские годы, они наконец отлепились друг от друга — но так далеко и не разлетелись. Федор учился с Ваней, Вера — ушла в мехмат. Потом ушел в армию уже Федя, а друзья ждали, писали, слали фотки, навещали. Федор зацепил мельком войну, о которой не хотел вспоминать и участием в которой совсем не гордился. Когда вернулся, устроился на самую что ни на есть банальнейшую работу — учителем в старшие классы своего же родного лицея. Друзья были рядом, как всегда. Через несколько лет, успокоившись и научившись жить в мире с собой и окружающими, он с радостью принял приглашение Ивана, открывшего и развившего к тому времени вполне успешную компанию. С тех пор он возглавлял службу безопасности. От этого выиграли оба: Федор занялся чем-то интересным для себя, не будучи вынужденным идти на сделки с совестью, а Иван получил такой тыл, при котором мог спокойно штурмовать любые высоты, чувствуя себя абсолютно защищенным. Хватка у Федора была бульдожья, дотошность — и того круче, а угрозы он научился чувствовать нутром еще там, где от этого зависела его жизнь и жизнь его боевых товарищей.
Примерно тогда же Вера стала его женой. Нет, никакой великой страсти между ними не было — слишком много пудов соли они съели к тому времени все вместе. Но вот дружба, доверие и любовь — еще как были.
Вера была потрясающей. Миниатюрная, фигуристая, охренительно красивая и яркая, она сводила с ума окружающих ее мужиков самим фактом своего существования, но плевать хотела на них всех скопом: ее единственной страстью был математический анализ. Вера окончила мехмат с высшими баллами, уверенно продолжила научную карьеру в аспирантуре, а затем и докторантуре, и, едва разменяв четвертый десяток, уже считалась не просто видной ученой, но и выдающейся специалисткой мирового уровня. В год свадьбы за заслуги в области науки Вера стала почетной гражданкой Дании. Реальное гражданство этой же страны она получила годом позднее — легко, по щелчку пальцев. За нее дрались лучшие университеты мира, и ни Федю, ни Ивана это не удивляло.
Детей она рожала между конференциями, но упорно нянчила и кормила сама сколько могла, посвящая семье максимум доступного времени, как и Федя. Девчонки росли в родителей — задиры, хулиганки и редкие умницы. Федор считал свою семью ожившей сказкой, ничем и никак им не заслуженной, и оттого еще более ценной и волшебной, а себя — невозможным везунчиком и счастливцем. Да так оно, собственно, и было.
А потом появился Гарик, и все покатилось к чертям.

***
Нет, технически он и близко не совершил никакой подлости: Вера никогда не требовала верности. Более того, сама предупреждала, что не против «походов налево» ни в каком формате. Девочки подросли, вполне могли оставаться без ее постоянного неусыпного присмотра, и она отсутствовала в последние годы нередко месяцами, убиваясь в науку с упорством и одержимостью одаренного свыше маньяка-трудоголика. Так что Федя получил от нее полный карт-бланш на любые похождения. Впрочем, разок переспав с симпатичной случайной знакомой, он понял, что прекрасно обойдется и без этого: секс никогда не был в его жизни главным приоритетом, а передернуть лишний раз ему было намного проще, чем мучиться и терзаться из-за измены любимой жене.
Гарик сломал привычную идеальную конструкцию его жизни к хуям собачьим. Если бы Федор смог сразу остановить пацана, обоим было бы намного проще — но он не сумел. Протупил, въебал, продолбался — но подпустил парня к себе, и не мог равнодушно сделать вид, что ничего не было.
Как назло, Вера уехала на следующий же день, причем сразу на три месяца, и ни о чем поговорить с ней он не успел. А уже через неделю Гарик взялся помочь ему с ремонтом вышедшей из строя камеры слежения и между делом оказался с ним в подсобке для инструментов. В этот раз Федор честно пытался тормознуть парня, но тот встал на колени, ткнулся лбом ему в бедро и попросил:
— Дядь Федь, давай ты меня потом прогонишь, хорошо? Еще не сейчас… Давай ты мне все скажешь, когда решишь совсем нахуй отправить. Тогда я съебусь, честное слово. Слова против не скажу. А пока — разреши. Тебе понравится.
Гарику было не отказать. Или и правда прогнать, или… Федор понимал — если он сейчас прикажет остановиться, Игорь действительно уйдет насовсем, пропадет из его жизни, словно его и не было. И знал, что парню так будет хуже.
Гарик смотрелся, как парень с обложки, как чертов сказочный принц, но был при этом по сути мальчишкой из ниоткуда. Многодетная семья, пьющий отец, рано умершая мать. Ни образования, ни будущего. Все, что он умел и любил, касалось автомобилей, и в этом он был по-настоящему крут, но даже при его золотых руках и отличных навыках найти место, подобное этому, ему не светило — и Федор это отлично осознавал. Иван платил своим сотрудникам, включая водителей, очень достойно. К тому же здесь у Игоря был свой угол, где парень не только держал свое невеликое имущество, инструменты и любимую машину, но и порой ночевал — потому что возвращаться в бедлам, творящийся в его родном доме, ему не хотелось. Был и еще один немаловажный аспект. Федор, будучи любовником Гарика, никак бы его не подставил, не выдал. За других он поручиться не мог, и, если бы отвергнутый парень наделал глупостей и допустил промашку, в родном кругу общения за «радужную» ориентацию его могли в лучшем случае покалечить. Гарик не случайно оперировал тюремными понятиями, от которых Федора тошнило: он именно в такой среде и рос. Именно к ней и привык. И рисковал серьезно поплатиться за свои предпочтения.
Федя мог прогнать Гарика. Мог… и не мог. А тот не собирался останавливаться, словно сорвавшись с цепи. Словно на себя и свое будущее ему было совершенно плевать. И Федор не гнал, а значит — разрешил. И еще раз. И еще. Он всегда заботился о своих, всегда прикрывал и защищал, оберегал. Игорь вдруг каким-то неведомым хреном стал для него своим, как говорила по детству языкастая старшая, Лизонька, «своее некуда», и стремление взять парня под крыло вылезало на уровне рефлексов. Вот только никогда раньше забота о своих не оборачивалась для Федора предательством — а ведь именно предательством семьи и лично Веры, его Веры, не только жены, но и лучшей подруги, доверенной, самой родной — это и было. И Федор рвался меж своими собственными правилами чести, ненавидя себя, и не понимая, как остановить происходящее.
Нет, он пытался, и не раз. Не получалось. Игорь уходил от разговоров, не слушал, отчаянно стремился к близости или сбегал. И как-то, когда Федор таки зажал его в угол, не давая уйти от темы, обреченно выдал:
— Я все понимаю, дядь Федь. Ты семейный человек. Я ни на что не претендую, ничего от тебя не хочу, никогда ни о чем не заикнусь. Мне ничего от тебя не нужно. Как надоем тебе — ты скажи, я свалю, совсем. Считай… Ну считай, что я случайный попутчик в поезде, если хочешь. Как исчезну — ты все забудешь, и все. Только не ругай меня, хорошо? Я все знаю сам. Пока не гонишь — и на том спасибо. А мораль читать мне не нужно, поздно меня лечить.
Пока мужчина молча охуевал от такой тирады, Гарик уже попытался расстегнуть ему ремень. Федор не дал, перехватил руку, собрался было высказать наконец все, что думал… Заглянул в сумасшедшие, отчаянные, совершенно шальные глаза, и подавился заготовленной фразой. Гарик не услышал бы. Не понял бы ни черта, кроме того, что его прогоняют. И Федор сдался.

***
Он не умел только брать, никогда не умел. В постели он привык отдавать как минимум не меньше. И то, что творилось у них с Гариком, считал в отличие от самого парня какой-то хренью. Тот банально ему отсасывал, раз за разом становясь все старательнее, подстраиваясь под него. Но Федора это не устраивало.
Когда Игорь в очередной раз выцепил его в подсобке, Федор не позволил ему привычно скользнуть на колени, прижал к стене, огладил. И расстегнул на нем штаны. Он никогда не дрочил мужикам, но ничего принципиально нового в этой нехитрой науке за тысячелетия не изобрели. Гарик сначала охренел, а потом уже ни черта не соображал, только зажимал себе рот, давясь стонами, еле слышно подвывая, срываясь в тонкий голодный скулеж. Федор развернул его к себе спиной, продолжая ему надрачивать, и парень бессильно осел под его руками, уперся ладонями в стену, послушно выставил задницу. Пораженный таким безропотным согласием, Федор просто помог ему кончить, отпустил. И смотрел, оглушенный, как Игорь благодарно вылизывает ему руки.

***
Он не планировал ничего большего — ему и минетов с нечастой взаимной дрочкой вполне хватало, чтобы чувствовать себя последним мудаком, особенно учитывая, каким счастьем светился после таких «рабочих моментов» Гарик. Но как-то незадолго до приезда Веры они пили на симпатичном мини-корпоративе в честь удачной сделки, после все вроде бы разъехались, а Игорь позвал его к себе в «логово» — попросил помощи с машиной.
На тонкий матрац, который жил в углу огороженного мини-сервиса с тех пор, как Гарик повадился ночевать на работе, они перекочевали неожиданно естественно. Гарик попытался все сделать сам, но вышло так себе, и более опытный, хотя и весьма условно, Федор — все-таки анальным сексом он занимался, пусть только с девушками — в итоге перехватил инициативу. У Игоря была заготовлена смазка, и презервативы были под рукой. Он как будто заранее надеялся, что все наконец случится, и отчаянно торопился, словно смертельно боялся, что Федор передумает в процессе, оттолкнет или уйдет. Он не дал себя толком подготовить, растянуть, бестолково мельтешил — и в конце концов Федор облапил его бедра, велел замереть и все сделал сам. И лишь в процессе, оценив невероятную узкость парня и его отчаянные всхлипы, понял, какой он идиот — но останавливаться было уже поздно, бесполезно и жестоко, так что он закончил, стараясь лишь причинить как можно меньше боли и действовать как можно аккуратнее.
А потом Гарик лежал рядом с ним на хлипкой подстилке, положив голову ему на грудь, и осторожно едва касался кончиками пальцев, чуть поглаживая где-то у сердца. Готовый в любой момент отдернуть руку. Он напоминал Федору бродячего пса, умного и вежливого, из тех, что даже умирая от голода забирают кусок мяса из руки самым краем клыков, и умеют быть искренне благодарными судьбе за случайные подарки. Сравнение пугало и ранило самого Федора, а Гарик казался абсолютно счастливым и умиротворенным.
— Это же у тебя в первый раз, — Федор даже не спрашивал, и так знал ответ. — Почему ты не сказал?
— Ты бы не стал, — Гарик виновато отвел взгляд, спрятал лицо. — Ты же думал, я опытный, все умею. Ты бы не захотел меня дырявить, сказал бы, что не надо. А я хотел, чтобы это был ты. Дядь Федь, только не злись, хорошо? Я… Ну, я просто хотел, чтобы в первый раз было… Красиво, понимаешь? Так мне будет что запомнить.
Федор не нашел что ответить. Их первый раз с Верой произошел на средиземноморском побережье, оттуда они рванули в Монте-Карло, где как раз проходил знаменитый на весь мир ежегодный цирковой фестиваль, и провели медовый месяц в каком-то прекрасном веселом угаре. А золотоволосый принц и нищий в одном флаконе Гарик считал красивым неумелый полупьяный трах в грязном закутке гаража на свалявшемся продавленном матраце. И был за это по-настоящему признателен.
И Федя понял, что попал, — попал по полной. Он не сможет прогнать Гарика. Уже никогда не сможет.

***
Он влетел следом за Верой в свой кабинет, тяжело дыша и понятия не имея, что говорить. Она спокойно стояла у стола со стаканом в руках — маленькая, невозмутимая, такая родная. Вопросительно и несколько недоуменно выгнула бровь.
— Ты что так мчался? Я же специально ушла, чтобы вы спокойно закончили.
Федор мотнул головой, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Ты мальчишку-то не напугал, когда так сорвался? — спросила Вера.
— Что?..
Она пожала плечами, всучила ему стакан. Он бездумно повертел его в руках.
— Мне нельзя, я же на работе…
— Тео, да ты что? Это же обычная минералка со льдом, — изумилась Вера. — Я тут, по-твоему, водку глушу стаканами? Ты чего взбеленился? Все же в порядке. Жаль, я не вовремя ворвалась, — но тут ты сам хорош, горе-ловелас. Мог бы заранее предупредить.
Услышав детское прозвище, Федор чуть не зарычал от бессилия. Вот как ему быть? Как объяснить ей, что он мудак, но не хотел?
— Вера, прости. Я не знаю, что сказать, — выдавил он.
Она рассмеялась — и смеялась легко, явно без надрыва и истерики.
— Тео, очнись. Это же я. Ты еще скажи коронное «ты все неправильно поняла». Завязывай с этой дурацкой мелодрамой, ну. Я тебе еще триста лет назад говорила, что не против любых твоих похождений. Правда, я думала, это будет девочка — по мужикам у нас как-то больше Ваня, за тобой не замечала. Но ты не подумай, я не против.
Она вдруг оборвала смех, подошла ближе, заставила наклониться к ней. Заглянула в глаза, погладила по щеке, привычно пробежалась тонкими пальцами по колючему ежику волос на затылке, посылая табун мурашек по спине.
— Ты что, серьезно загнался? Нет, правда? Федь, ну ты что? Тебе мальчик нравится? — дождавшись кивка, улыбнулась довольно: — Ну и отлично. У вас секс на раз, или отношения?
— Я не знаю, Вер, — пробормотал Федор. — Но не на раз. Это… Не первый раз, в общем. Но я не… Вер, я не хочу ничего портить, и между нами ничего не хочу ломать.
— То есть тебе нравится мальчик, это может быть всерьез и надолго, но в отношении семьи ты ничего менять не планируешь, я правильно поняла? Ну и отлично, малыш, если ему это тоже подходит. Приглашай своего мальчика сегодня на ужин, часам к девяти, раньше я не освобожусь, у меня еще встреча. Спокойно все обговорим, а то, зная тебя, мой благородный рыцарь, я уже вижу, что ты черт знает что себе понавыдумывал. И иди к своему мальчику. Ты его там одного бросил, он же сейчас тоже всякое себе накрутит. Все, милый, до вечера.
Она мягко коснулась губами его губ — так ласково, до сладкой боли в сердце знакомо, что его качнуло от этой теплой нежности. Вышла из кабинета. Он слышал, как она приветливо пообщалась с его помощником, как поехал вниз лифт. И все еще не верил, что все может быть вот так просто. Как всегда между ними и было.
В гараж он спустился, больше не медля, — Вера была права, Гарика он бросил одного, не подумав. Зайдя в огороженный закуток, мысленно в который раз поразился Веркиной чуткости: только она умела вот так с лету оценить и просчитать ситуацию быстрее него самого. После разговора с женой сил злиться на себя у него уже не оставалось, а иначе точно костерил бы свою дурость на чем свет…
Гарик по-прежнему сидел на полу, у верстака, даже толком не оправив одежду. Когда Федор вошел — съежился, словно ожидая, что мужчина идет его убивать. Федя приблизился, и Гарик по-детски прикрыл глаза. «Он же и впрямь думает, что я его как минимум изобью», — понял Федор. Присел рядом на корточки, осторожно тряхнул парня за плечо. Тихо окликнул.
Тот дернулся, поднял на него затравленный, какой-то больной, виноватый и пришибленный взгляд. Сипло выдавил:
— Что я наделал. Что же я, тупой гондон, наделал. Дядь Федь… Боже, что я натворил. Мудак, педрила, сука…
— Заткнись, дурак, — фыркнул мужчина с каким-то странным облегчением. — Не педрила, а гей, если уж на то пошло. Тоже мне, преступление. Все, завязывай с этой хренью, Игорек. Все в порядке.
Гарика вдруг затрясло, всерьез заколотило, и Федор, уже окончательно остыв, чувствуя, как его отпускает, смог вполне оценить юмор ситуации: истерика его подстерегла совсем не там, где он ожидал. Он помог Игорю встать, прижал к стене, обнимая.
— Эй, все нормально, балбес. Как ты там говорил? Отомри? Ну вот и отомри. И кстати, Игорек, сегодня уйдешь домой пораньше — изволь переодеться и привести себя в порядок. В девять ты ужинаешь у нас, я за тобой заеду по дороге. Вера пригласила.
Видя ошалелое недоверчивое лицо Гарика, он не удержался, засмеялся в голос.
— Все хорошо, Игорек. Все хорошо.

========== 3. ==========
Ваня шутил, что Игорь тусит с Федей только ради Веры, и на самом деле влюблен в нее. Федор зубоскалил в ответ, но в душе признавал, что в этой шутке есть немалая доля… шутки, а вот все остальное — вполне правда: Веру Палну, как он ее почтительно звал, Гарик буквально боготворил. Федя не мог не признать, что ситуация вышла довольно комичной: его юный любовник натуральным образом усыновился к его жене, а та приняла ситуацию, как нечто само собой разумеющееся, и вполне ответственно воспитывала внезапно свалившееся ей на голову чадушко.

***
Все началось уже в тот первый вечер, когда он притащил Игорька на ужин. Гарик выглядел просто чудовищно: запаковался в какой-то уродский костюм из мерзкой «стеклянной» ткани, который был ему широк в плечах и в то же время безбожно мал по длине. Видно было, что он отчаянно старался принарядиться как можно приличнее, но вышло строго наоборот, и если в привычных джинсах и футболке он обычно смотрелся эффектно небрежно и не без изысканности круто, то в нелепом костюме явно с чужого плеча был просто жалок, одновременно обвислый и как подстреленный. К тому же он тащил огромный букет роз — безвкусных, таких же кошмарных, как его костюм, забрызганных зачем-то вонючими духами и обсыпанных золотыми блестками. Федор испытывал разом неловкость, жалость и испанский стыд, понимая, что и сказать-то ничего не может, не обидев и не напугав своего незадачливого любовника еще больше — тот и так нервничал и вовсю трясся перед предстоящей встречей.
Вера встретила их тепло и приветливо, словно не замечая дурацкого вида несчастного парня. Кивнула, улыбнулась, принимая букет.
— Так, пахучую прелесть — в сад, мы все равно устроимся на улице. И топай разжигать угли — девчонки уже там, ждут тебя. Добавь фруктовых веток для аромата, Ваня на днях привозил вишню, — уверенно скомандовала она Федору, сходу разряжая обстановку. — Гарика я заберу, поможет мне с мясом. И выдай ребенку во что переодеться, иначе изгваздается. Что-то, что не жалко — потом же еще мясо жарить, все дела.
Мысленно поаплодировав жене, Федя с облегчением уволок Гарика переодеваться, вытряхнул его из позорных пиджака и рубашки, упихал в привычную футболку — она была тому широковата, но вполне удобна, и Игорь наконец перестал выглядеть сковано и пришиблено. Передал его Вере «на заклание» и со спокойной совестью ушел в сад, возиться с мангалом и жаровней: за парня он теперь мог не волноваться.
Гарик, успевший перепсиховать, представляя себе чинный семейный ужин, на котором ему бы точно не нашлось места, меньше всего ждал, что его сходу переоденут в домашнее, вручат кухонный молоток и велят отбивать мясо. Затем они с Верой сортировали маринованные куски — отдельно для решетки и отдельно для шампуров, потом нанизывали и раскладывали. Потом Вера погнала его отнести мясо к мангалу, и пока Федор под гомон дочерей над ним колдовал — они вдвоем засели на кухне резать овощи. Вера подсунула ему лук, и вовсю потешалась, пока он изрыдался, нарезая красивые ровные кружочки. Он пытался пару раз что-то вякнуть, но Вера, методично нарезая бритвенно острым ножом помидоры, сама расставила точки над «i».
— Игореш, давай сразу определимся. Мы с Тео дружим дольше, чем ты на свете живешь — причем основательно дольше. Я не очень умею любиться и вот это вот все, но дружить умею отлично, не сомневайся. И своего друга детства знаю и вижу насквозь. Он переживает за тебя, ты ему явно не чужой. Поверь, если бы мне вдруг показалось, что ты можешь как-нибудь Тео навредить— я бы тебя просто уничтожила, это тебе тоже стоит знать. Но я в людях разбираюсь, и как ты на него смотришь — тоже вижу. Так что просто запомни, что здесь ты — не человек с улицы, тебе у нас рады. И никаких вопросов к тебе у меня нет. Так что дорезай лук, и пойдем питаться: я отсюда чувствую, как вкусно пахнет. А тебе белок весьма полезен, юный организм. Тем более в режиме его повышенного расхода.
Гарик не сразу понял, а когда понял — так забавно покраснел, что Вера вновь рассмеялась, и подкалывала его весь вечер, вгоняя в краску вновь и вновь.
Тогда же он впервые остался у них дома ночевать, а через пару дней Вера заскочила к ним в офис, предупредила, что уезжает на выходные и забирает девочек с собой, и вручила Игорю запасные ключи — так естественно, что он ничего не успел понять, а она уже укатила по делам. И с тех пор всегда предупреждала, когда уезжала и забирала с собой детей.

***
Федор никогда не приглашал Гарика в их с Верой спальню, но сам оставался в гостевой комнате с ним на ночь. И с удовольствием убеждался, что поначалу дерганный и робкий Гарик привыкает — к нормальной кровати, к спокойной обстановке, к тому, что можно заниматься любовью долго, с чувством и толком, а не наспех, скрываясь в подсобке или гараже.
Ему нравилось становиться для Гарика первым вот так, по-настоящему красиво: на приятно пахнущих простынях, или в уютном душе с белоснежной плиткой, где их тела отражались в со вкусом подобранных к интерьеру зеркалах, или на пушистом ковре, в длинный шелковистый ворс которого Гарик вцеплялся в пиковые моменты, и на который бессильно падал, не сдерживая стоны. Не зажимая себе рот. Не боясь себя и того, что у них происходило.

***
Он не сразу понял, что сотворила Вера. Не сразу увидел, как глубоко ее влияние на жизнь Гарика.
Началось все банально — Лиза попросила помочь с математикой, а Вера была занята младшей, Леськой, и пнула гостящего у них все чаще Гарика. Он сначала оторопел, попытался было отмазаться, но Вера безапелляционно отмела все отговорки:
— Уж с программой началки ты точно справишься!
Старшая училась не в началке, справедливости ради, а в шестом классе матшколы — но он справился, пусть и не сразу, и не со всем. Вера неслышно подошла, задумчиво понаблюдала за тем, как они с Лизой пыхтят над уравнениями, постоянно сверяясь с учебником и справочником, потом постучала ногтем по листу:
— Вот тут попробуйте через Виету, не через дискриминант. Быстрее будет.
Они попробовали. Потом Вера подсунула обоим еще пару уравнений. И еще. И еще… Игоря она гоняла вместе с Лизой, потом — отдельно. А к концу года он корпел над упражнениями уже самостоятельно, со всем возможным усердием.

***
— У тебя мышление программиста, ты знаешь об этом? — Лиза строчила домашку, а Вера проверяла очередной листок с заданиями Гарика, довольно улыбаясь.
— Ой, да какой из меня программист, что вы, Вер Пална! — фыркнул Гарик.
Но отмахнуться от Веры было невозможно, если она сама не планировала этого допустить. Так в его комнате — а они привыкли за эти два года звать гостевую на втором этаже комнатой Гарика — появились книги по дискретной математике и матлогике, а заодно и по матмоделированию. Он по-прежнему послушно выполнял все ее задания.

***
— Ты прям строгая училка! — Федор проводил Игоря, отправившегося восвояси, и улыбнулся, глядя, как Вера собирает со стола листы с упражнениями, которые они весь вечер азартно решали.
— А вот ты — нет, — в тон ему ответила Вера. — И напрасно.
— Брось, я-то тут причем? Мне его учить нечему.
— Тео, я могу развить только его мозги. А вот его душу, его эстетическое и моральное восприятие — нет, не мой профиль. Это ты у нас учитель литературы. Так какого черта?
Федор оторопел.
— Да с чего ты вообще взяла, что его надо чему-то учить? Он не просил, а я не настольно охренел от собственной значимости, чтобы браться воспитывать взрослого человека.
— Не воспитывать, а дать возможность развиваться, — спокойно поправила Вера. — Ему эту возможность вообще-то никто никогда не предлагал, так что мы не знаем, надо оно ему, или нет. Не было у него такого выбора, Федь. Вообще. И я не предлагаю силой впихивать в него знания и поучать. Я предлагаю дать ему ресурс, чтобы вырасти. Дотянуться до тебя.
— Да не надо ему никуда тянуться, — слабо отмахнулся мужчина. — Он взрослый мужик!
— Духовно и морально он зачастую просто недолюбленный ребенок из неблагополучной семьи, и ты это отлично знаешь. И твои игры в равенство с ним ничего не изменят, — отрезала Вера.
— Какие игры? Мы и так равны. Он взрослый и самостоятельный, и никакой не ребенок. И он многого добился. Это просто… нечестно — так о нем говорить! — Федор почувствовал, что заводится. — И ты не права. Это вы с Ванькой всегда были умниками, но я-то нет! Как раз под стать Гарику.
Вера вздохнула. Запрыгнула на стол, сложила ногу на ногу, поболтала в воздухе носком домашней туфельки.
— О да, дорогой мой, ты форменный дурак. Умный, продвинутый, начитанный — но дурак. Тео, ты себя-то слышишь? Ты понимаешь, что Гарик толком читать не умеет, и читал за свою жизнь в лучшем случае какой-нибудь дерьмовый ширпотреб вроде «плейбоя», и то не факт? Вот что ты читал вчера на ночь?
— Ты отлично знаешь, — огрызнулся он.
— А ты мне все-таки скажи, — усмехнулась Вера.
— Манна я читал. «Иосиф и его братья». Просто хотел в памяти освежить.
— На каком языке? — в голосе Веры зазвенел металл.
— На немецком. И тебе это прекрасно известно, — устало выдавил Федор. Он уже понимал, к чему она клонит.
— Тео, ты как-то привык, что в нашей троице ты был самым балбесистым — и это правда так. Но почему-то регулярно забываешь, что сравниваешь себя с на редкость умным и талантливым Ваней и гениальной мной. Ну да, по сравнению со мной ты мозгами не вышел, хотя даже по сравнению с Ванькой — учился лучше, у него в другом сильные стороны. Но со мной сравнивать кого-то вообще гиблое дело, таких, как я — в лучшем случае сотни во всем мире. А в сравнении со средним по больнице ты интеллектуал с блестящим образованием, ярким образным мышлением, и, кстати, отличными преподавательскими способностями. Просто светоч разума. Ты литературовед, который еще в универе умудрился написать весьма крутой курсач по любимому тобою Манну, и его, кстати, до сих пор цитируют на вашей кафедре. И то, что твоя работа легла в основу не твоей докторской, а твоего коллеги — так это потому, что лично ты потерял к этому всему интерес, сам знаешь, из-за чего. Но никак не от нехватки знаний или ума. А теперь скажи мне еще раз, что Игорек тебе ровня — и клянусь, я кину в тебя чем-нибудь тяжелым. О чем ты с ним говоришь?
Она так резко сменила тему, что он растерялся. Но Вера явно ждала ответа, и он послушно принялся вспоминать.
— Обо всем… О работе. О машинах. Немного о технике.
— И? Это все?
До него вдруг дошло, о чем она. Он и правда говорил с Игорем о пустяках — либо о чем-то, связанном с работой, либо о машинах.
— Ты не говоришь с ним о себе, о своем мировоззрении, не делишься размышлениями. Ты, по сути, не знаешь, ни что он думает, ни как он это делает, не представляешь, каковы его базовые ценности и моральные идеалы. Ты стараешься в это не лезть, потому что просто брезгуешь, Тео.
— Это неправда. Неправда, — ошарашенно прошептал Федор.
— Это правда. Хорошо, давай назовем это благороднее: ты его щадишь. Свысока так, верно? Тебя раздражают его воровские понятия, его замашки гопника и братка. Ты не хочешь акцентировать на этом внимание, чтобы не ставить его в неловкое положение, которое сам Игорек даже не осознает. Но он способен на большее — просто у него не было шанса это большее осознать. Ему никто никогда этого шанса не давал. Включая тебя. Хотя ты мог бы стать его проводником к самому себе. Я не предлагаю лепить мальчишку по собственному желанию под себя — я хочу, чтобы ты дал ему то, что давал всем своим ученикам. Знания, интеллектуальный багаж, основу для точки зрения. Нравственные и духовные ценности, из которых он сам сможет вылепить себе внятные жизненные ориентиры.
— Ну и как ты себе это представляешь? — он уже не упорствовал, но и сдаться так просто не мог, просто не понимал, чего от него требует Вера.
— О, я-то легко представляю. — Она хмыкнула, мельком погладила его по щеке и ушла.

***
Очень скоро совершенно «случайно» девчонки засели смотреть дримворкский мультик «Царь сновидений», а Вера ненароком рассказала Игорю вкратце всю библейскую историю Иосифа и подсунула ему Манна на русском. Она умела рассказывать — Гарик слушал ее, разве что не заглядывая в рот.
— Наш профессор Тео читает это сейчас на немецком и все норовит обсудить сюжет со мной, что-то там у него не сошлось с библейской трактовкой, а у меня все руки не доходят засесть читать. Так что отдуваться придется тебе — нужно же ему на кого-то сливать свои размышления. Вот, мучайся.
Конечно, он прочел. И обсудил. И даже спорил — его подзаборные понятия вместе с библейским сюжетом составили какую-то удивительную гремучую смесь, которой Федор внезапно искренне восхитился. После Манна они перешли на Ремарка — здесь тоже было о чем дискутировать, а Ремарка, гораздо более легкого и приятного в плане языка, Федор, специализировавшийся на немецкой литературе, любил до одури. Затем Вера впихнула обоим австрияка Цвейга, и подняла вопросы проституции, дискриминации и феминизма. Конечно, после таких бесед стало просто необходимо прочесть «Яму» Куприна, и затем и «Преступление и наказание» Достоевского. Так они переключились на русскую классику. Они спорили, обсуждали, смеялись и грустили, мысленно ставили фильмы по книгам и присматривались, кто из режиссеров мог бы это снять, и кто из артистов — отыграть. Смотрели уже существующие фильмы по классике и современникам, хвалили, ругали. Вера попутно «скормила» Гарику всю любимую фильмотеку. Федор ловил себя на том, что на полном серьезе обсуждает со своим любовником не очередные диски и типы шипованных шин, а специфику структуралистского анализа через призму «смерти автора». И это было неожиданно здорово. Так здорово, что даже не верилось.

***
Универ Игорь с Верой отмели сразу: долго, много лишнего, геморрой с поступлением и никакого профита. А вот серьезные курсы программирования она для него подобрала сама. Курсы были трехлетними, но уже после первого года он неплохо подрабатывал, понемногу «кодя» в свободное время на полюбившемся «питоне».
После второго курса он уволился с должности водителя. Иван пожелал парню успехов и посоветовал не работать «на дядю», а открыть свое небольшое дело. С первыми заказами новой крошечной компании, в которой для начала работал только сам Гарик, помог тоже Иван — а дальше дело пошло.
— Я сразу сказала — у тебя мозги первоклассного прогера, — довольно щурилась Вера.

***
Почему-то Федор понял, как все серьезно, не тогда, когда Гарик переехал после первого курса к ним со всеми вещами. Это-то казалось вполне резонным — держать в квартире бухающего наркомана-отца и неадекватной родни дорогущий мощный компьютер стал бы только самоубийца, так что агрегат привезли сразу в «комнату Гарика» в их доме.
И даже не тогда, когда после второго курса Гарик съехал в крошечную, но свою собственную квартиру, купленную в ипотеку под поручительство Ивана, однако в «комнате Гарика» осталась куча его вещей и один из рабочих ноутов, потому что сам Гарик все равно нередко у них ночевал.
Нет, это все говорило о многом, конечно, но больше всего потрясло Федора то, что Гарик продал машину. Свою «акулу», своего собственноручно собираемого, лелеемого и обожаемого монстра, свою «бэшечку». И купил вместо рыкливого и злого BMW новенький уютный минивэн Honda Odyssey. На недоуменный вопрос Федора о том, какого, собственно, черта лысого произошло, Гарик ответил на полном серьезе:
— Вера Пална доверяет мне возить Лизку с Леськой, когда ее или тебя нет, дядь Федь. Да и Лиза уже за руль просится, любопытно ей. На трассе можно будет уже аккуратненько пробовать. «Акула» — дурная и опасная машина. А у «Одиссея» лучшие результаты краш-тестов среди всех. Я выбирал по безопасности.
Вот тогда Федор окончательно осознал, что Гарик — давно не просто его любовник, пусть и почти официальный. Гарик — уже семья. Их общая семья.

***
Диплом Гарик притащил похвастаться не к своим родным в первую очередь. И даже не к нему, Федору. Он пришел к Вере. Одуревший от счастья, подставлял щеки, принимал поздравления, кружил Веру по комнате и орал:
— У меня получилось, Вер Пална, получилось!!!
Федору было и смешно, и светло. У Гарика была своя работающая, успешная, пусть и небольшая, компания — но ему был важен именно факт защиты диплома. Диплома, который не был нужен в общем-то никому, кроме него самого. Который просто подтверждал ему же самому значимость его достижения — огромного личного достижения. Нового статуса. Новой вехи.
Вернув наконец смеющуюся довольную Веру на пол, Гарик повернулся к Федору, сияя счастливыми глазищами. Шалый и радостный, красивый, сильный. Яркий и живой. Такой настоящий, такой родной. Их общий Гарик. Федор облапил его, тряхнул, хлопнул по плечу.
— Ты крут. Горжусь тобой, мужик.
Гарик ткнулся лбом ему в плечо, вцепился неожиданно нервно, словно убеждая себя в реальности происходящего. Федор держал в ответ — крепко, надежно. Тепло.
Именно в тот вечер они впервые все вместе поехали обмывать диплом Гарика в клуб.

========== 4. ==========
Поначалу клуб был лишь забавной экзотикой. Редкий для постсовка мужской стриптиз, причем красивый, без пошлости, уютная атмосфера. Даже Вера, весьма строго оценивающая подобные места после европейского опыта, отозвалась в целом вполне благосклонно.
Диплом Гарика отметили именно здесь фактически случайно — у завсегдатая Ивана оказалась бронь, им обещали закрытую кабинку. Потом Федор бывал тут и с Игорем, и с Верой, и с самим Ваней просто потому, что полюбил комфортность заведения, где при прекрасном обслуживании никто не пялился и точно не пытался совать свой нос в тонкости чьих бы то ни было отношений. И даже когда клуб начал приобретать все более заметную с каждым новым визитом тематичность, они по старой привычке оставались постоянными, пусть и нечастыми посетителями.
О том, что кое-что из подсмотренного на сцене клуба можно бы и самому в постели применить, Федя не задумывался никогда даже теоретически: Вера любила романтику вроде ароматных ванн с экзотическими маслами и лепестками цветов, долгие ласки в качестве прелюдии, особую атмосферу с музыкой или звуками природы и свечами. Они могли часами выбирать определенный шелк, который казался ей наиболее интересным на ощупь, чтобы заказать постельное белье, способное подарить изумительные тактильные ощущения, или рвануть на выходные в Альпы, и, выбравшись из горячего душа, заниматься любовью у распахнутого окна шале, чувствуя, как кожу ласкает и холодит утренний ветер с предгорий. Вера, эстетка до мозга костей, обожала и умела ценить именно такую красоту — и бережно собирала ее по всему миру, постепенно пополняя свою коллекцию впечатлений с радостью и благодарностью маленькой девочки, глядящей на мир широко раскрытыми глазами, полными восхищения и любви. Они бывали вместе в интимном смысле нечасто — и в силу ее графика, и потому, что она никогда не отличалась особо ярким сексуальным темпераментом, всегда предпочитая количеству качество, но каждый раз это был праздник, который хотелось запомнить, и который не мог стать пресным по определению.
Гарик откровенно и незатейливо любил Федора и секс. Его устраивало все: быстрый перепихон в машине, минет в гараже, длительный изнуряющий секс-марафон в душе — что угодно, лишь бы с дядей Федей. Поэтому достаточно долго сам Федор даже не задумывался о том, что их сексуальную жизнь можно было бы и разнообразить.

***
Он, конечно, не мог не заметить, что после почти шести лет постоянных отношений секс стал ощутимо реже, но считал это вполне нормальным явлением. Чай оба не зеленые пацаны, чтобы долбиться с утра до ночи, аки кролики. Пошатнул его уверенность в том, что все в полном порядке, как ни странно, Иван, который как-то спросил:
— Тео, а как у тебя с Игорьком-то дела?
Федор сначала не понял вопроса.
— Да все в порядке, как обычно.
— Он как-то приуныл и заскучал, нет?
— С чего ты взял? Вроде все хорошо…
— Дядя Федя, я в ваши дела не лезу, ты меня, если что, посылай смело, — Иван помолчал, тактично давая Федору шанс оборвать разговор. — Но знаешь, в парне огонек гаснет. Он на тебя смотрит по-прежнему с обожанием, ты не думай — но вот искры между вами больше не летят.
— Вань, да какие искры? — Федор рассмеялся. — Взрослые мужики, не первый год вместе.
— Тео, ты не обессудь, но поддерживать огонь не только с женой надо. Парень молод и горяч, да и ты не старик, не выделывайся. Я вижу, как он в клубе иногда на сцену глядит. Очень даже жадными глазищами. Я не настаиваю, просто отмечаю. Так что ты присмотрись и подумай над этим, ладно?
— Над чем? — недоуменно переспросил Федор.
— Над разнообразием, мужик, над разнообразием, — заржал Иван.
И Федор начал присматриваться. Он понимал: у Ивана значительно больше опыта, десятки партнеров и самые разные сексуальные эксперименты за спиной. Не менее ясно он понимал и то, что такая жизнь не для него: Федя хотел только тех, кого любил, и секс его интересовал не сам по себе, а лишь как еще одна грань отношений с близкими, которые были ему дороги. Но в то же время ради этих самых любимых и дорогих ему людей он запросто был готов попробовать что-то новое. Ему всегда было в радость выбирать с Верой места и антураж, так почему бы не устроить что-нибудь необычное и для Игоря? Вот только он совершенно не представлял, что.

***
Подсказку он нашел в клубе. Ваня был прав — некоторые сцены, особенно с участием гей-пар, Игорек рассматривал весьма заинтересованно. Поначалу Федор никак не мог понять, на чьем месте представлял себя его любовник, пока не отловил, как тот невольно сжимал кулаки практически синхронно с парнем, которого на сцене красиво и с фантазией шлепал по округлой заднице партнер-доминант.
Сделав выводы, Федор перешел к следующему этапу. Он не планировал торопиться и мчать впереди паровоза — привычка делать все продуманно и методично сказалась и в этом аспекте отношений. Сходу брать быка за рога и спрашивать Гарика, не хотел бы он попробовать что-то эдакое, он тоже не собирался — помнил, что с разговорами начистоту у того все не то, чтобы хорошо. Вместо этого он затеял для начала совсем простенький эксперимент: во время секса зафиксировал руки Гарика над головой и удерживал так, пока тот не попробовал освободиться. Перед тем, как отпустить, подержал, давая привыкнуть, и прикусил за шею. Реакция оказалась что надо: так горячо у них давненько не получалось.
И Федор решил продолжать. Он никогда не думал о том, что, несмотря на весьма нехлипкое ладное телосложение Гарика, был намного сильнее него. Еще со времен армии он не забывал про тренировки — они приносили Федору искреннее удовольствие, внося в его жизнь особый элемент гармонии души и тела. И если Гарик, как и тот же Ваня, предпочитал тренажеры и бассейн, чтобы поддерживать себя в форме, то Федор занимался всевозможными боевыми искусствами, и использовать вполне всерьез все выученное мог не задумываясь, на автомате. Силу он не применял никогда даже на тренировках, и уж точно не приходилось делать ничего подобного в постели — разве что чтобы Веру на руках носить, но она была легкой, как пушинка, и ее веса он, по сути, даже не чувствовал. А вот новые игры с Игорьком открывали совершенно иной потенциал для его умений.

***
Первый раз Игорь взялся сопротивляться через пару месяцев, словно решив распробовать новые правила. Федор скрутил его без труда, отпустил и снова обездвижил — и продолжал играть, пока Гарик не выдохся, замерев под ним, напряженный, тяжело дыша. Заглянул в глаза: зрачки у парня были по полтиннику. Усмехнулся, легко удерживая любовника одной рукой, и принялся, не отпуская хватки, ласково ему надрачивать, дразня. Гарик задохнулся, изогнувшись дугой, и вдруг обмяк, сдаваясь, глухо застонал на выдохе, толкаясь ему в руку, даже не пытаясь высвободиться. Раздразнив его как следует, Федор завернул парня кренделем, закинул его ноги себе на плечи, осторожно толкнулся внутрь, продолжая удерживать. Игорь был мягким, податливым, будто восковым, и, даже когда Федор отпустил его, продолжил держать руки высоко над головой, не меняя позиции. Федор замер, полностью войдя, завис на руках над Игорем, придавив всем телом, требовательно спросил:
— Да?
— Да-а-а-а, — простонал Гарик. — Бля буду, да!
— Сейчас будешь, — рассмеялся Федор, начиная двигаться. Гарик заелозил, и Федор прикрикнул: — Руки! Лежать, детка. Не дергаться.
Тот стиснул кулаки, но больше не пытался шевелиться, позволяя Феде впечатывать себя в кровать, и лишь кусая губы. Закончил с ним мужчина не раньше, чем довел до крика.
— Ну ты даешь, дядь Федь, — ошалело выдохнул Игорь. — Что на тебя нашло?
— Так, скучно стало, поиграть захотелось. Не против? — Федор отвечал небрежно, расслабленно откинувшись на подушку и обнимая Гарика, но за реакцией любовника следил очень внимательно. Тот явно казался удивленным, но вполне довольным.
— Вообще не против, чесслово, дядь Федь.
— Если что-то не зайдет, ты сразу говори, Игорек, — предупредил Федор.
Игорь что-то промычал, и Федор понял, что надо донести мысль более внятно. Подмял парня под себя, пришпилил к кровати.
— Ау, Гарик, я серьезно. Что-то не понравится — тормози, ясно?
— Да понял я, понял, дядь Федь. Правда. Не маленький, — фыркнул Игорь. — Будет что-то не так — я скажу, обещаю.
— То-то же. — Федор скатился с любовника, растрепал ему волосы. Ему определенно нравились такие игры, да и Гарик входил во вкус.

***
В том самом гараже, где все начиналось, и куда Федор практически не заглядывал с тех пор, как Гарик уволился из конторы, они оказались вдвоем только потому, что компания переезжала в здоровенный офис в новом здании, и подземную берлогу-мастерскую Гарика предстояло разобрать, выкинуть лишнее, выставить на продажу подъемник и часть инструментов, а все, что могло понадобиться, перевезти в гараж домой к Федору.
Упахавшись к вечеру, Гарик, голый по пояс, мыл руки в крошечной мойке. Федор, опираясь о верстак, наблюдал за ним и думал, как же сильно поменялся Игорек с тех пор, как они познакомились.
— Фух. — Гарик умылся и довольно отряхивался. — Спасибо, дядь Федь, я б тут без тебя до утра ковырялся.
— Вот сейчас и поблагодаришь, — хищно усмехнулся Федор, сграбастал парня за плечо, дернул на себя. — Шевелись, детка. Будь паинькой.
Гарик насторожено замер. Федор рассматривал его с каким-то особенным жадным удовольствием, ловя все нюансы, мельчайшие детали лица — растерянность, недоумение, невольный протест и уже явно вспыхнувшее в глубине ясных глаз возбуждение. Протянув руку, впервые сделал то, что раньше бы и в голову не пришло: запустил пальцы в густую гриву любовника, сжал в горсти, с силой дернул, заставляя вскрикнуть от неожиданности и припасть на колени.
— Не тупи, детка. Правила ты помнишь: никаких касаний, зубы спрятать, руки убрать. — Глядя прямо в круглеющие глаза парня, расстегнул джинсы, приспустил, высвобождая член, ткнулся головкой в мягкие, такие знакомые и горячие губы. — Работай.
Гарик что-то протестующе замычал, когда Федор жестко двинул бедрами, врываясь в его рот.
— Давай, детка, поработай ротиком, — подогнал его мужчина. — Или мне всечь тебе, чтобы лучше старался?
Глазища Гарика стали просто огромными. Замешательство в них сменилось радостным изумлением, и парень включился в игру со всем прилежанием и старанием. В этот раз Федор его не щадил: он слишком хорошо знал это горло, эти губы, знал, как Гарик дышит и как сглатывает, когда трахают его жаркий рот, и мог не сдерживаться, не осторожничать и не жалеть — пределы своего любовника он изучил до малейших подробностей.
Почувствовав, что близок к оргазму, он притормозил, остановил Гарика, вздернул на ноги, швырнул на верстак, заломил руки.
— Не дергайся.
Хлопнул по заду, вошел грубовато, особо не готовя — Гарик умело расслабился, впустил, тихонько взвыл, заелозил, подмахивая. Федор облапил за бедра, притиснул к верстаку, зажал парню рот.
— А ну не скулить! Руки перед собой держи.
Гарик уцепился за верстак, задыхаясь, послушный, раскаленный и распаленный, дуреющий от остроты происходящего. Потянулся было к члену, и тут же получил по руке. Федор дернул за волосы, прикусил шею.
— Руки на верстак, гаденыш. Не зли меня, детка!
Гарик захныкал, подчиняясь, поддавая задом уже совсем ошалело. Федор кончил, снял, завязал узлом и швырнул в мусор презерватив, неторопливо оправил одежду. Гарик покорно стоял у верстака, не меняя позиции, лишь подрагивал, как норовистый скакун, и тихо подскуливал. По голой спине стекали ручейки пота.
— Умный мальчик. — Федор вновь хлопнул его по ягодице, оставляя красный след от ладони. Нагнул сильнее к верстаку, заставляя прижаться всей грудью и выпятить зад. Достал новый презерватив, натянул на пальцы, вошел глубоко, нащупывая знакомые чувствительные места. Несколько раз ритмично надавил на простату, дожидаясь вполне предсказуемой реакции. — Хорошо? Конечно, хорошо. Давай, дрочи, детка. Покажи дяде, как тебе нравится, когда тебя трахают.
Гарик словно с цепи сорвался. Зарычал, схватился за член, накачивая себя в каком-то совершенно бешеном, судорожном темпе. Зад моментально сжался до предела — Федор удивился тому, как быстро и бурно Игорек кончил.
С верстака он буквально соскребался. Федор помог умыться, привести себя в порядок. Разомлевший Гарик практически висел на нем. Придя в себя, отстранился, убрал волосы, потер лицо. Протянул, не глядя на мужчину:
— Блядь, дядь Федь, вот что это было?
— Считай, что это была маленькая месть, Игорек. Сладкая такая месть за тот первый раз, когда ты меня огорошил. Должен же и я тебя удивлять, родной мой. — Федор притянул Гарика к себе, вовлек в поцелуй, чувствуя, как тот вновь размякает, тает в его руках, как мимолетное напряжение отпускает, сменяясь доверчивым теплом объятий. — Я тебе еще тогда, прямо сразу хотел сказать, Игорь, но у меня все мозги, как ты помнишь, от неожиданности отшибло. Так что говорю теперь. Ты охренительный. Ты, сука, просто охуительный. И я очень рад, что ты тогда решился.
Гарик чуть слышно всхлипнул, уткнулся ему в плечо. Федор мягко пригладил темное золото шелковистых, таких уютно знакомых, привычно родных волос.
— Не знаю, чего тебе это стоило, Игорек, но спасибо, что смог. И что ты у меня есть — спасибо.

========== 5. ==========
Когда Гарик захандрил, Федор поначалу решил, что он просто устал и вымотался. Но когда в его высказываниях появилось что-то отчетливо агрессивное — решил поговорить с парнем по душам и понять, что же с ним не так. Разговор неожиданно начался с Ярослава, о котором Игорь уже в который раз отзывался откровенно пренебрежительно и зло.
— Игорек, ты чего? — миролюбиво одернул Федя. — Ты пацана толком не знаешь, видел от силы пару раз, я тебе вообще про него едва рассказывал мельком. Ну запал на него Ваня — парень-то тут причем? Чего ты злопыхательствуешь?
Игорь опустил плечи, словно сдувшись, глянул виновато, но и ершисто.
— А что он ломается? Ну сказал бы сразу, да — нет, Иван Витальевич бы уже не маялся.
— Гарик, не дури. Схуя бы он что-то Ване сказал, если Ванька свои чувства сам на сам жует, а пацан вообще не в курсе о происходящем? Тебе самому-то не смешно? Вот обсуждают они что-то по работе, и тут Ярослав такой: «Кста-а-а-а-а-ати, Иван Витальевич, шеф, к сведенью — если вы меня выебать хотите, то ничего не выйдет, я гетеро». Так, что ли? Что ты несешь-то?
Игорь отвернулся, что-то буркнул недовольно. Федор хлопнул его по плечу, притянул поближе.
— Мужик, что с тобой, а? Я ж вижу — ты маешься. Что-то стряслось, или просто устал?
— Да не знаю я, дядь Федь! — Гарик в сердцах рубанул ладонью воздух. — Вот смотрю на пацана этого, Яра, и думаю — блядь, почему некоторым все так просто дается?..
— Не понял, — прищурился Федор. — Давай, Игорек, выкладывай, что там у тебя накипело, и причем тут пацан.
— А не причем он, — вздохнул тот. — Реально, если честно — вот вообще не причем. Не в нем дело. Просто… Догнало, что ли? У него все есть, понимаешь? Он по жизни идет, словно так и надо. Куча языков, отличное образование. Первая работа — а в него уже сам Иван Витальевич втрескался. И бабы по нему текут поди.
— Так, Игорь, во-первых — давай без таких выражений о женщинах, я за это обычно сходу в лоб даю, сам знаешь. Во-вторых — с чего ты взял-то, что у него все легко? Может, у него куча говна за спиной?
— С такой улыбкой самоуверенной и глазищами? Он на мир смотрит, как на праздник…
— Это плохо? Нет, правда — это разве плохо?
— Да хорошо это… Я, наверное, просто завидую, дядь Федь, — вдруг признался Игорь. — Легкости вот этой, что ли. Когда тебе с детства все — а ты просто берешь такой, и живешь. Вот и бешусь.
Федор слегка оторопел. За последние годы он просто забыл, откуда Гарик родом, и никогда не думал, что у того в голове может вариться что-то подобное.
— Ну так и мы с Ваней, и Верка — из хороших семей, — отметил он мягко. — Мы тебя не бесим?
— Сравнил тоже. Вы — другое дело. Иван Витальевич контору в девяностых поднимал, я даже не берусь представлять, чего это тогда стоило, ты — вообще воевал, а Вера Пална… Ну, это Вера Пална, она святая, на таких молиться только.
— Гарик, ты же понимаешь, что несешь чушь, да? — осторожно уточнил мужчина.
— Понимаю я все! — голос Гарика звучал непривычно тоскливо. — Вот ты недавно с Лизой говорил, помнишь? Она же всегда в математике шарила, Вера Пална считала, что по ее стопам пойдет малая. А Лиза такая — оп, я в медицину хочу. Помнишь, что ты ей сказал? Что вы ее всегда поддержите, неважно, что она выберет. А Вера Пална вместо того, чтобы разозлиться, что столько в девку вложила, а у той свои хотелки, пошла вместе с ней гуглить вузы и курсы подготовительные в Амстере. И я мозгами понимаю, что оно вот так и правильно, что только так и нужно по идее. И что у Лизки правда вот эта тяга к медицине — крутая, и это классно, что она попробует, даже если не получится. Но мне так… Обидно, понимаешь? Я-то помню только одно: как меня ремнем пиздили, когда оценки плохие были, а дома заниматься не давали, потому что всегда работы хватало. Только на Лизку я не могу злиться, люблю же ее, заразу, а вот на Ярика этого чертова — могу.
Федор помолчал, переваривая.
— Игорек, но сейчас-то у тебя все хорошо. Ты всего добился, сам, заметь, у тебя своя компания, ты успешен и крут.
— Ну, начнем с того, что ни хрена не сам, а потому что вы помогли. Сам бы я уже спился, если бы не подох, дядь Федь, и ты это не хуже меня знаешь. А насчет остального… Как там говорят? Если у тебя в детстве не было велосипеда, а сейчас есть Бентли — у тебя все равно не было велосипеда. — Он дернул плечом. — Я не на Ярика даже злюсь, дядь Федь. Меня просто реальность достала. И ладно Ярик, или я — мы-то уже как-никак, но выросли. А те, кто сейчас растет? Меня, кажется, доконал закон этот ебучий.
— Гей-пропаганда? Да, я тоже взбесился, — вот тут Федор его отлично понимал. Предлагаемый и активно пропихиваемый закон был настолько же кошмарен, насколько нелеп и жесток, но мужчина не сомневался, что его таки примут, а в некоторых регионах — уже принимали.
— Ну вот, тогда все и началось, когда об этом по всем каналам пиздеть начали. Меня как-то прошлым придавило. Мало мне было говна тогда — если бы еще и само мое существование вне закона объявили, я бы точно крышей поехал и в петлю полез… А сколько таких по стране растет? И так никому не нужны, а теперь еще и один на один с поганым миром останутся. Я уехать хочу, дядь Федь.
От резкой смены темы Федор потерял дар речи.
— Ээээ… А куда? — уточнил он, собрав мозги в кучу.
— Не знаю. Думал про Европу или Канаду. Только вот ты же не поедешь со мной, да?
— Ну… — Федор пожал плечами. — Как тебе сказать. Не, в целом-то мы планировали переезд в любом случае, Вера уже давно, по сути, на две страны живет, Лиза в этом году в Амстер свалит и точно там на учебу останется, независимо от факультета. Олеська пока тут, но Вера и ее думала переводить в гимназию к себе в Данию, Леська же ноет, что скучает, да и права она, ей мама нужна, мелкая еще. Но я нет, пока не собираюсь. Ну и Ваню я тут не брошу, сам понимаешь.
— А он как, не думал? Есть же филиал в Польше.
— Думал, но не в ближайшие пару лет. Но ведь и ты не завтра свалишь. Если ты серьезно нацелен на эмиграцию, Игорек — ты знаешь, мы тебя поддержим. И я, и Вера, и Иван тоже. Профессия у тебя такая, что ты во всем мире без работы и заработка не останешься, Верку попрошу провентилировать по Европе варианты, Ваньку — по Канаде и Штатам, он смотрел в то направление по поводу развития бизнеса. В случае Европы — там же все рядом. Я если и буду перебираться, то скорее всего или к Вере в Данию, или куда Ваня в итоге дернет. А тебе бы понять, чего ты в принципе хочешь. Так что не скажу, что я однозначно с тобой не поеду, но это в любом случае не сейчас, и не раньше, чем ты сам поймешь, в какую сторону собираешься двигаться.
— Думаю, пока я просто хочу отдохнуть от всего, — устало отозвался Игорь, по старой привычке утыкаясь лбом мужчине в плечо. — Я ж нигде толком не отдыхал по-настоящему, не до того было. Хочу посмотреть мир, где как люди живут. Только не на недельку и на бегу, а прям на полгода-год свалить, поездить по разным странам. Может, меня и отпустит, если пойму, что это дерьмо не во всем мире происходит. Что есть варианты. Я в целом-то люблю этот город, дядь Федь, ты же знаешь. Просто мне, кажется, нужен свежий воздух.

***
Федор был рад решению Игоря взять тайм-аут и просто выдохнуть. Чтобы развеять все сомнения любовника в правильности этой затеи он даже взял отпуск на неделю, и поехал с ним в Барселону, откуда и было решено начать евротур Гарика. Весенняя Барна встретила привычно мягким теплом, легендарной степенной неторопливостью местных, вошедшим в анналы ироничным извечным «маньяна» и общей приветливостью всего сущего. Средиземноморье всегда словно смывало с путников усталость, и приехал домой Федор посвежевший, успевший подзагореть и вполне довольный. Да и Игорька оставил в Испании в гораздо лучшем настроении, готовым к новым городам и весям, и в целом полным энтузиазма. А заодно натрахавшимся перед длительным расставанием до одури — как вполне ванильно, так и в более изобретательных вариациях.
Вот об этих самых «вариациях» Федор и вспоминал по дороге домой. Последний разговор с Гариком удивил его и навел на замысловатые раздумья. А подумать было о чем, потому что перед расставанием Игорек не просто предложил, а буквально попросил Федора почаще бывать в клубе, и поэкспериментировать там с самыми разными практиками.
Мужчина временами прокручивал в голове слова любовника: «Если я не уеду, мне крышу сорвет, но я по-прежнему надеюсь, что мы продолжим в будущем наши эксперименты, дядь Федь. Так что ты, пожалуйста, не теряй там времени, хорошо?». Ну и как это понимать? Заводить себе кого-то на стороне он точно не планировал — ему и Веры с Гариком хватало выше крыши. Как и с кем в клубе практиковаться, он не очень представлял, да и не бывал там почти никогда без Игоря. Впрочем, можно было задать эти вопросы и в самом клубе, или опытного Ваню спросить, так что Федор решил не грузиться понапрасну.
По приезде домой его закрутили накопившиеся за неделю дела, и какое-то время было не до праздных размышлений. Лишь ближе к выходным он решил позвонить Гарику, узнать, как у него дела. Теплый голос и расслабленный тон любовника явно говорили, что дела — вполне неплохо.
— Да, все хорошо, — подтвердил Игорь. — Только по тебе уже скучаю.
— Да? И какой же рукой ты по мне скучаешь, поганец? — рассмеялся Федор, устраиваясь поудобнее в кресле. Неожиданно громкий вздох Гарика заставил его удивленно хмыкнуть. — О, даже так? Прям так активно скучаешь?
— Дядь Федь, завязывай, — попросил Игорь.
— Мммм, ты уже и по завязочкам соскучиться успел? — поддразнил мужчина. — Я б завязал на тебе пару узлов. В интересных местах. Ты не ответил — какой рукой ты там скучаешь, детка?
— Левой, — признался Гарик, принимая правила игры. — Правой я мобилку держу, между прочим.
— Ты в номере, детка? Один? — уточнил мужчина. Дождавшись сдавленного угуканья, хищно оскалился. Не хватало возможности коснуться парня, но новый опыт и без того обещал что-то интересное. — Отлично. Поставь-ка телефон на громкую связь и запри двери. Готово? Раздевайся. Считаю до десяти. Не успеешь — накажу. Понял меня? Один. Два.
Зашуршала одежда, Гарик тихо выругался сквозь зубы, явно рванул ткань — и, кажется, даже что-то порвал.
— Девять. Десять. Готово?
— Да!
Федор довольно кивнул, хотя понимал, что Игорь этого не увидит.
— Умница, детка. Помнишь, где игрушка?
Мужчина живо представил себе небольшую изящную анальную пробку, которую купил любовнику в подарок в порыве чистого хулиганства. Игрушка отличалась интересной изогнутой формой, и знающий Гарика вдоль и поперек Федя точно угадал, что выступающей головкой она будет прицельно цеплять изнутри простату. Шарики в ножке втулки, вращаясь, стимулировали чувствительные места у самого входа, добавляя удовольствия, и он уже успел оценить эффект, который вибратор производил, находясь внутри Игорька. К тому же, как и все современные девайсы, штуковина управлялась удаленно через интернет, и, конечно, была заранее сконнекчена со смартфоном дяди Феди.
— Нашел? Не забудь про смазку, детка. Давай, вгоняй эту хрень куда положено!
Он подождал пока вполне характерные постанывания не сообщили, что Гарик справился с задачей.
— Теперь убери подушки и ляг на покрывало. На спину. Смотреть только вверх, в потолок. Ноги разведи, колени врозь. Не вздумай сжимать их! Касаться себя пока можно везде, кроме члена. Все понял? — Ответом послужил новый протяжный вздох Гарика. Федор ухмыльнулся и запустил вибрацию на минимальном режиме. — А теперь поговорим, детка.
— Да ты издеваешься!.. — простонал Гарик.
— Еще как, детка. Так что в твоих интересах быть хорошим мальчиком и не злить меня. Тогда я, может быть, буду измываться над тобой не слишком долго. А теперь будь умницей, не пизди лишнего. Лучше вот что скажи: чего бы ты хотел, о чем пока не признавался?
Федор и сам не сразу понял, что, возможно, так они и впрямь поговорят вполне по душам. Он оправданно подозревал, что Гарик, несмотря на все прошедшие годы, достаточно многое все еще держал в себе, не делясь скрытыми желаниями. Возможно, в обычной ситуации парень бы так никогда и не смог рассказать о своих грешных влажных фантазиях, но вот так — по телефону, не видя Федора, в принудительной, пусть и игровой форме…
— Блядь, — ругнулся Гарик, и мужчина переключил на пару секунд игрушку на максимум. Игорь взвыл.
— Руки, поганец! — прикрикнул Федор и не ошибся.
Голос Игорька звучал почти испугано.
— Бля, дядь Федь, я что, видео включил?
— Не дергайся, детка! — велел мужчина. — На кой мне твое видео, когда я тебя, щегла, как облупленного знаю? А ну руки за голову и не смей ерепениться!
Игорек завозился, снова застонал умоляюще.
— Дядь Федь, я так долго не смогу!
— Тогда не беси меня, детка. Я что велел делать? Начинай. Расскажи мне, чего бы тебе хотелось.
— Да мне… все… нравилось… — выдавил Гарик.
Федор сжалился, решил помочь.
— Что — все? Когда я тебя связывал?
— Да! — голос Гарика сорвался.
— А ну не разбредаться! Повтори!
— Нравилось… Блядь, мне нравится, когда ты меня связываешь, — выдохнул Игорь.
— Отлично, детка. Еще?
— И когда деткой зовешь. И поганцем. И можно еще… Еще… Можно… Можно грубее, — запинаясь промямлил парень, и Федор физически ощутил, как тяжело ему это далось.
— Ты ж мой хороший, — ласково похвалил он, поддерживая такую искренность. — Ты ж моя сладкая детка. Нравится быть послушной сучкой, Игорек?
Он затаил дыхание, ожидая реакции, боясь, что не попал или перестарался. Нет, попал. Еще как попал. Игорь захныкал уже совсем непотребно и жалобно:
— Блядь, что ж ты творишь? Я ж сейчас кончу!
— А ну не сметь, сученыш! — прорычал Федор. — Яйца вырву! Давай, детка, не отвлекайся от темы. Нравится быть связанным и выебанным, сука? А еще? Чтобы жопа горела?
— Да! Боже, да. И не только жопа. Я все жду… Когда ты мне правда всечешь. Хочу… Хочу попробовать, как это.
— Как это — когда ремнем поперек вертлявой задницы, а? И чтоб елозил по лавке и скулил, умоляя пожалеть тебя? Ты же знаешь, что мне не захочется жалеть тебя, сучка похотливая, очень, очень долго?
Федор фантазировал. На самом деле он совершенно не представлял, как это — взять и ударить человека ремнем. Максимум — хлопнуть ладонью, пометить следом своей пятерни. Но по стонам и вскрикам Гарика он понимал — он попал снова, попал в самое яблочко — а значит, придется учиться. Гарик хотел этого. И ремнем по заднице, и еще много чего…
— Дядь… Федь! Я… Блядь, я… — Гарик дышал в загнанном ритме, явно сходя с ума от происходящего.
— Нет! — отрезал мужчина. Вновь на несколько секунд повысил скорость, вырвав у любовника очередной крик. — Пока не услышу внятно, что ты хочешь, чтобы тебя драли, как суку последнюю, и ебали до потери пульса — ничего ты не получишь. Ну? Я жду. Так, чтобы я поверил, что ты и правда хоть что-то новое мне сказал!
Игорь уже не просто стонал, он скулил и подвывал, дурея от остроты ощущений.
— Хочу… Хочу, чтобы ты меня… как суку… Дядь Федь, я хочу! И чтобы связал, и чтобы трахал, и чтобы выпорол тоже хочу! И ремнем… И рукой… Мне снилось, что ты в гараже… Что ты меня по хлебалу отхлестал и в рот выебал! Я все хочу, слышишь!
— Одной рукой яйца сжал, другой — соски по очереди, живо! — Федор почувствовал, что у него самого сбивается дыхание, и прикусил губу.
Гарик стонал и метался по кровати, судя по звукам, не зная, куда еще себя деть. Кончить без стимуляции он не мог, а касаться себя без разрешения не стал бы.
— Давай, давай, помни себя там, — подбодрил Федя, вслушиваясь в невнятные мольбы любовника. — И игрушку пошевели.
— Пожалуйста, дядь Фе-е-е-е-едь! — в голос взмолился Гарик.
— Соски стоят?
— Колом!
— Горят?
— Да натер уже!
— Яйца тянет?
— Больно, дядь Федь!
— Кончить хочешь, сучка?
— Да-а-а-а-а-а!
— Течешь, поди, весь?
— Боже, да-а-а-а-а!
— Давай!
Гарик закричал, и по его долгому крику на выдохе Федор понял, что кончил он практически сразу, как добрался наконец до члена.
— Давай, сладкий мой. Давай, моя послушная детка. Давай, умница, — приговаривал он ласково, пока Гарик выдаивал из себя с отчаянными всхлипами последние капли. — Хорошо тебе?
— Да просто охуенно… — расслабленно протянул Гарик. — Охуенно, блядь. Пиздец как охуенно.
— Когда пойдешь мыть руки — и рот с мылом вымоешь, засранец, — хмыкнул Федор, осторожно оттягивая штаны, и понимая, что самому придется догоняться в экстренном темпе, как только закончится этот безумный разговор.
— Как скажешь, дядь Федь. Все как ты скажешь, — тепло и устало рассмеялся тот.

***
Для разговора с Иваном стоило собраться с мыслями, но морально Федор уже был готов к тому, что придется-таки стать завсегдатаем клуба в более буквальном смысле, и учиться самым разным практикам уже всерьез. Он решил бывать там почаще именно в те дни, когда на сцене шел экшен, чтобы решить для себя хотя бы приблизительно, с чего начинать.
В одну из таких специфических «тематических» пятниц он и познакомился с Марком.

========== 6. ==========
Этого красавца Федор уже видел, просто не доводилось общаться — да и сложно было не заметить мужчину такой специфической внешности. В тот вечер он подошел сам, повел, поздоровавшись, вопросительно взглядом на свободный стул. Дядя Федя согласно кивнул, разрешая.
— Марк, — представился мужчина, протягивая ладонь. Голос звучал мягко, тепло — под стать бархатным глазам.
— Федор.
— А по батюшке?
— Дмитриевич, — улыбнулся дядя Федя. — А вы?
— Ко мне можно на «ты» и просто по имени, Федор Дмитриевич, — вернул ему улыбку Марк.
К этому Федор долго привыкал: нижние — не все, но многие — соблюдали неписанный этикет, сразу обозначая свою позицию. В целом это было удобно — сходу становилось понятно, с кем имеешь дело. Правда, с собственной позицией Федор не то, чтобы определился. Просто так получилось, что в их с Гариком паре он был за верхнего. В то же время с Верой отношения складывались совершенно «ванильные», как их было принято обозначать здесь, в клубе. К тому же Федя подозревал, что, случись иначе — он был бы не против побыть и снизу: его скорее интересовало удовольствие тех, с кем он занимался любовью, чем то, каким образом оно достигалось, и никакие эксперименты в любую сторону не вызывали у него внутреннего сопротивления.
— А с чего ты взял, что я из тех, к кому на «вы» и по имени-отчеству?
— Видел вас с вашим другом, Федор Дмитриевич, так что сомнений не было, — пожал плечами Марк. — В последнее время вы один… — в его голосе послышался намек на вопрос.
— Игорь путешествует, так что я один, но не одинок, — покачал головой Федя.
Марк примирительно поднял руки.
— Прошу прощения, я не имел в виду ничего нескромного. Сожалею, если мои слова прозвучали, как досадная фривольность. Если мешаю — могу вас более не тревожить.
Мужчина невольно рассмеялся. Пояснил удивленно глянувшему Марку:
— Очень чистая речь. Отвык от такого. По сравнению с тем, что я ежедневно слышу в последние годы, ты разговариваешь, как герой романа. Средневекового.
— Ах вот оно что! Да, понимаю, о чем вы. Это профессиональное, Федор Дмитриевич, не обращайте внимания.
— Ты артист? — попытался угадать Федор.
— Боже меня упаси, — открестился Марк. — Я всего лишь учитель истории. Боюсь, порой чрезмерно увлеченный своим предметом.
— Федь! — подошедший к ним Иван довольно хлопнул друга по плечу. — Марк, и ты тут! Познакомились?
— Имел честь, Иван Витальевич, — Марк на секунду склонил голову, и Федор невольно залюбовался.
Молодой — а впрочем, молодой ли?.. явно ведь не юноша — человек смотрелся странно, но удивительно органично. В нем не было ни манерности, ни жеманности, которые Федора подспудно раздражали в некоторых членах клуба, хотя он и стыдился этого чувства, признавая его неправильность. Марк просто был словно не от мира сего: длинные вьющиеся волосы, собранные в тугой хвост, правильная, отлично поставленная, даже чуть архаичная речь, мягкий негромкий голос, небольшие изящной формы руки, смуглая оливковая кожа, манера одеваться и даже само его имя скорее подходили бы какому-то идеализированному образу аристократа прошлых веков — то ли испанского гранда, то ли итальянского синьора. Невысокий рост вкупе с гибким, подтянутым телом и плавными «текучими» движениями лишь усиливали это впечатление. Во время ни к чему не обязывающей беседы Марк стянул с волос резинку, сгреб шевелюру в кулак, натягивая пряди, растрепал. Мягкие каштановые волны эффектно рассыпались по плечам. Он не красовался, и близко нет: было видно — жест ему привычен и совершенно машинален. Но не смотреть на него было невозможно. И Федор смотрел.
Марк заметил, прищурился с легкой усмешкой, словно привык и давно смирился с тем, что его так открыто разглядывают.
— Прости, — Федор смутился. — Ты просто выглядишь… нетипично.
— Не извиняйтесь, Федор Дмитриевич, вы далеко не первый. Вы хотя бы не спрашиваете на десятой секунде разговора о моей национальности, корнях, предках, происхождении и ориентации, как делают многие. Впрочем, о последней вы наверняка догадались.
— И обо всем прочем тоже хотел спросить, зуб даю, просто он не такой бестактный долбоеб, как я, например, — фыркнул Иван.
У Марка невольно дернулись кончики губ.
— Ну что вы, Иван Витальевич. Я вовсе не считаю вас… бестактным.
Федор не выдержал, расхохотался.
— Теперь понимаешь, почему я люблю этого нахала? — вздохнул Иван. — Послал меня без единого мата. Точнее, устроил так, что я сам себя послал. Историк, а чувство языка — потрясающее. Ему бы с нами учиться.
— Вы тоже литературовед? — живо заинтересовался Марк.
— Был, как и Ваня. Боюсь, я столько лет работаю в службе безопасности, что давно растерял былые навыки.
— О, ну вот, и ты туда же, — Иван развалился в кресле, мрачно ткнув в сторону Феди длиннющим пальцем. — Слышишь себя? Пять минут с Марком, и ты уже «растерял былые навыки», а не просто матом разговаривать со своими орлами привык. Это заразно, предупреждаю.
— Вежливость? О нет, Иван Витальевич, это не заразно и уж точно не опасно, — весело парировал Марк. — К тому же у вас всегда найдется противоядие для вашего друга, если вдруг Федор Дмитриевич все же подцепит от меня этот недуг.
— Язва, — беззлобно отмахнулся тот. — Дядь Федь, ты же сюда зачастил как раз за практикой, пока Игорек по европам хвостом метет, да? Могу порекомендовать Марка, кажется, это наилучший вариант для тренировок.
— Я… Не думал в этом направлении, — признался Федор, покосившись на Марка. Тот улыбнулся:
— Буду рад послужить тренажером для ваших тренировок, как любезно изволил выразиться Иван Витальевич, Федор Дмитриевич.
— Даже так? С чего бы это? — прямо спросил Федор.
— Потому что вы заняты, у вас есть постоянный партнер, и вы не захотите от меня ничего сверх определенных экзерсисов по теме, — ответил Марк с обезоруживающей искренностью. — Я не ищу секса, никакого, вообще. Совсем. Это обязательное и неизменное ограничение, но в большинстве случаев оно автоматически вычеркивает меня для здешних завсегдатаев из списка кандидатов на экшен. Поэтому вариант тематических сессий, заведомо исключающий половые контакты, подходит мне идеально. К тому же, насколько я понимаю, обучать вас планирует Иван Витальевич, а его умения я ценю крайне высоко.
— Спасибо, Марк, мне тоже приятно было иметь с тобой дело. Можем начать сегодня, — отозвался Ваня.
Марк глянул на него, перевел взгляд на Федю.
— Думаю, сегодня Федор Дмитриевич не готов. Предлагаю встретиться через неделю, так всем будет комфортнее. За это время вы точно сможете определиться, интересно ли вам подобное предложение, не так ли?
Федя благодарно кивнул.
— Да, пожалуй. Не хочется ввязываться с наскока, да и не планировал я сегодня ничего особенного.
— Через неделю так через неделю. Тогда я вас оставлю, дорогие мои вежливые умники, у меня-то на сегодня вполне определенные планы: затащить кого-нибудь в постель, предварительно крайне невежливо отпиздив, — рассмеялся Иван.
— А я, если позволите, могу составить вам компанию, — предложил Марк. — Я не спешу, и особых планов на вечер у меня нет.
Федор согласился, в первую очередь — чтобы поближе узнать человека, с которым ему, если он все же решится, предстоял весьма интересный и необычный совместный опыт. Чувствовал он себя поначалу крайне неловко.
Впрочем, Марк умел разрядить обстановку. Живой, увлеченный, он без труда втянул дядю Федю в диалог, оказавшийся неожиданно захватывающим. Собеседником он был превосходным: умный и эрудированный, имел четкое аргументированное мнение по многим непростым вопросам, и в то же время был вполне способен красиво и продуктивно спорить, дискутировать, всесторонне обсуждать самые разные темы, слушать и слышать оппонента. Сама его манера излагать мысли, казавшаяся поначалу непривычной и даже несколько раздражающей, очень быстро перестала бросаться в глаза. Напротив, поведение и речь Марка, удивительно гармонирующие с его внешностью и повадками, по-своему завораживали. Они перескакивали с литературы на исторический и культурный контекст самых различных произведений, Марк сыпал датами, и — удивительно! — вполне понимал термины, которыми не менее запальчиво оперировал Федор, активно жестикулировал, щурил глаза цвета корицы, много улыбался, необидно и предельно корректно шутил. Его, пожалуй, было приятно слушать даже больше, чем смотреть на него.
Федор уже забыл, какое это удовольствие — обсуждать с кем-то на равных то, что ему по-настоящему интересно. Вера, одаренная интеллектуалка, все же разбиралась преимущественно в несколько иных сферах, Иван в принципе не любил отвлеченные разговоры, а Гарик просто не дотягивал до его уровня. Марк же, имея схожее образование в смежной области, оказался блестящим компаньоном. К ночи Федор с удивлением понял, что уже давно не проводил время настолько приятно.
Пожимая Марку руку, он поймал себя на том, что прощается неохотно.
— Был очень рад познакомиться с тобой, Марк. Спасибо за вечер.
— Вам спасибо. Буду ждать нашей следующей встречи, — тепло ответил мужчина.
— Я тоже, — искренне признался Федор.
Он больше не сомневался: на предложение Ивана наверняка стоило ответить согласием.

========== 7. ==========
Пятница неумолимо приближалась, а дядя Федя, к которому за это время вернулись все былые сомнения, все меньше понимал, готов ли он на эксперименты с Марком. Гарик, едва услышав идею, был всеми конечностями за, сам он уже давно ушел в отрыв, пусть и опасался соваться дальше «ванили». Но Федор колебался.
— Я не представляю, как это — просто взять и ударить человека, — признался он Ивану, когда тот позвал его опрокинуть после работы пару стаканчиков. — Ну то есть нет, представляю, конечно, все мы дрались, да и единоборствами занимаюсь дохрена лет, но это ведь совсем другое…
— Другое, — согласно кивнул тот. — В спарринге твоя цель — заучить движения, довести до автоматизма. В драке — нанести продуманный урон с помощью той техники, которую освоил. Во время экшена тоже происходит парное взаимодействие, но цель — удовольствие. Твое и партнера. Я тебя понимаю, первый раз ударить человека, не имея цели ни причинить вред конкретно ему, ни отточить прием, который направлен на нападение или защиту — трудно, если к этому не было склонности с детства…
— С детства? А у тебя — были прям с детства такие желания?
Иван улыбнулся, вспоминая.
— Ну, в детском саду, если ты помнишь, я придумывал наказания проигравшим. Например, пару ударов нашими гимнастическими палками по заднице. Тогда я не понимал, почему мне так нравилась эта идея. Помнишь Кольку?
— Я вообще детсад слабо помню, кроме того, что мы с тобой и Верой вечно чудили — сбегали через лаз в заборе, воровали пирожки в столовой или устраивали подушечные бои во время тихого часа.
— Ну, в общем, был такой. Я сейчас думаю — нижний он был, и маз натуральный. Не знаю, как у него с этим сейчас, но тогда он мне специально проигрывал — поддавался в догонялки, высовывался в прятках из укрытия и все такое. И ждал, когда я его ударю. Он так взвизгивал каждый раз… Федь, с детства оно. Я понял, что мне это нравится и даже необходимо намного раньше, чем узнал что бы то ни было про секс. Кажется, даже дрочить я начал позже, и понял, что гей — тоже.
— Я не подозревал. — Федору стало неловко.
— А тебя и не было интересно колотить. Дубовый был абсолютно — никакого отклика, — пожал плечами Иван. — Знаешь, меня история с Гариком здорово удивила. Я был уверен, что ты гетеро и полнейшая ваниль. Иначе может и сам бы к тебе подкатывать яйца начал давным-давно — мы же дружили всю жизнь. Хотя может и нет, кто знает. Друзей не ебут. А вы с Веркой — исключение, подтверждающее правило. Все-таки быть друзьями и остаться друзьями — две большие разницы, а ты мне всегда был слишком дорог, чтобы так рисковать. В отношениях я тот еще мудак. Ладно, речь не об этом. Поехали ко мне.
— Зачем? — после такого монолога Федя чуть коньяком не подавился.
Иван заржал.
— Ай, да уж явно не за потрахаться. Буду показывать тебе девайсы и объясню, что к чему. Заодно и опробуешь.
— Так Марк же в пятницу только…
— А причем тут Марк? — искренне удивился Иван. — А, ну да. Новичок на мою голову. — Он вздохнул. — Федь, ты учти простое правило: вменяемый топ все пробует на себе. Ну, почти все, но с исключениями ты по ходу разберешься. Пока сам не опробовал — в сторону нижнего и смотреть не смей. Усек?
— Не думал об этом. Но в целом верная идея.
— Еще какая, дядь Федь, еще какая. Мудаком по жизни быть можно, все мы временами не ангелы. Но косячить в теме — пиздец зашквар. Там от тебя физическая и психическая безопасность человека зависят.
У себя дома Иван, переодевшись в удобный спортивный костюм, принялся выгружать на диван содержимое комода. Федор приохренел от такого разнообразия.
— Это флоггеры, вот эти шлепалки — паддлы, эта штука с витыми хвостами — кошка, это — стеки, это моя любимая игрушка — тоуз, вот еще один, более жесткий. А это кнут, охренительно эстетичный девайс, но он у меня, честно говоря, просто для красоты — им надо уметь пользоваться, а у меня с прицельными ударами на большой дистанции все плохо, я больше вблизи работаю. Пробовал снейк — тот же кнут, но покороче — и все равно не то. Не чувствую его, а значит — небезопасно.
Он окинул Федора взглядом, прищурился, словно примеряясь. Выбрал девайс.
— Начнем с этого. Для разогрева мягкий флоггер — идеальная штука. Не декоративный, конечно, из всяких бархатных фигнюшек — нормальный кожаный, но именно мягкий, особенно для новичков. Вообще еще до флоггера для нормальной подготовки нижнему желательно сделать массаж с чем-то греющим. Например, есть всякие специальные смеси для спортсменов с горчичным маслом, коричным, имбирным, есть крема такого же типа. Но, во-первых, стоит брать только аптечные и проверенные, во-вторых — не жгучие, а лишь мягко греющие, в-третьих — безопасные и допустимые для попадания на слизистые, и в-четвертых — те, на которые у партнера точно нет аллергии. То есть никакого пчелиного-змеиного яда и прочего «капсикама», само собой. Но это ты уже на Игорьке опробовать будешь, Марк не подпустит.
— Почему? — не понял дядя Федя.
Иван дернул плечом.
— У него табу на прикосновения. Порка и все. Ничего лишнего, ничего личного. Не то что никаких ласк — вообще никаких касаний сверх необходимых для фиксации, например.
Федор слегка оторопел.
— Еще и так бывает? А почему? — Федя чувствовал себя глупым попугаем, повторяя свое «почемуканье», но чуял нутром — задает он этот дурацкий вопрос не в последний раз, ох не в последний.
— Бывает всякое, дядь Федь, особенно в теме. А почему — это не наше с тобой дело. Оговариваешь правила на сессию, придерживаешься их неукоснительно — и на этом все. В душу лезть человеку ни у кого нет права. Так что я даже не берусь гадать, почему так или разэтак. Сказано нет — значит нет. Так что с Марком для разогрева — только флоггер. А, и пока не начали, давай еще кое-что сразу расскажу. — Он присел на подлокотник дивана, покрутил в руках девайс. Серьезно глянул на Федю. — С Марком надо очень осторожным быть.
— Низкий болевой? — понимающе протянул Федя, но Иван покачал головой.
— Да хрен его знает, но непохоже. Тут другое. Марк не просто терпеливый. Он полностью уходит в себя. Хотя может дело и не в этом, с ним сложно — вроде открытый, общительный, а на самом деле никто ничего о нем не знает. Но одно скажу тебе точно: он не использует стоп-слово.
— Что? Почему?
— По кочану. Дядь Федь, ну откуда я знаю? Просто прими как данность. Правилам он следует, оно у него есть, это слово, но использовать он его не использует даже когда явно надо. Были… прецеденты, скажем так. Он может отказаться от повторения сессий потом, но в процессе не прервет, даже если ты от него кровавые лохмотья оставишь. Марк у нас как лакмусовая бумажка в клубе. Если кому после первого же раза отказал — значит, верхний из тех, кто может зарваться на сессии. Он не пожалуется, но следы-то потом видны. В общем, учти: в пятницу — строго под моим руководством. Сам Марк тебе ничего не скажет, как бы ты ни накосячил. На него ориентироваться — дохлый номер.
— А ты с ним… часто бываешь?
— Нет, очень редко. Он мне нравится, и я ему, судя по всему, тоже, но для меня сессия без хорошего траха — не сессия, мне нужен секс. А Марк не даст. Разве что, если сразу после него с кем-то еще договариваться, а это мало кому подходит. Он — эстетика ходячая, я бы его конечно в постельку уложил без раздумий — но об этом и речи не идет.
— Я думал, он гей, а выходит — он асексуал?
— Федь, гей — это личные и личностные предпочтения, а не готовность трахаться с любым мужиком. Он гей, бесспорно и без всяких сомнений. Асексуал ли, или никого из нас не хочет, или травма какая-то, или принципы у него — кто его знает. Сам же помнишь, «в чужую душу не влезешь, чужая душа — потемки». Да это и не важно. Он выдвигает ограничения, твое дело их уважать, а не выяснять, что да как. Давай продолжим.
Иван встал, примерился и прошелся флоггером по спинке дивана — ровной «восьмерочкой».
— Это самый простой и удобный вариант для начала. Особенно если нижний уже разогрет. Да, к слову — ты же в курсе разницы между нижним и мазом?
— Читал, но не уверен, что понял.
— Я просто постоянно говорю «нижний», имея в виду Игорька или того же Марка, и как-то не подумал, что надо прояснить. Если очень коротко, не каждый нижний — маз, и не каждый маз — нижний. Нижнему нужна сильная рука. Проще говоря, он возбуждается от передачи тебе власти над собой и от того, как ты этой властью над ним пользуешься. Физические воздействия могут быть как желанными и приветствуемыми, так и неприятными и используемыми только в контексте наказания. Есть и такие «цветочки», с которыми максимум пощечина пойдет, и то символическая. Мазохист же хочет именно физических воздействий — порки, или чего-то еще, в зависимости от предпочтений. Нижним он при этом может не быть ни в коей мере, а технически и вовсе может оказаться верхом. Он в гробу видел тебе подчиняться, может попритворяться разве что, если это плата за то, что хочет получить, не более. Хотя обычно это и не нужно — мазы садистов ищут, а не верхних. Нет, конечно, верх обычно чуть-чуть садист, а садист — хотя бы чуть-чуть, но верх, хотя есть и исключения. Но все же основа предпочтений — разная. Вот Гарик у тебя, как я понял, нижний с сильным мазохистским компонентом, типа того.
— Да, похоже… — Федор усмехнулся. — Как все сложно. А Марк?
— А что Марк?
— Он, выходит, просто мазохист?
Иван задумался.
— Не выходит. Марк — нижний, тут у меня сомнений нет. Ты сам разве не чувствуешь? Это даже в общении ощущается. Я вообще не уверен, что он мазохист хоть в какой-то мере.
— Не понял, — честно признался Федя.
— Я сам с ним не понял, — Ваня вновь рассмеялся. — Не знаю я, в кайф ему порка физически, или тут в чем-то другом фишка. Но под плетью он не кончает, факт. Даже если ему нравится. С ним вообще все неоднозначно, говорю же. Нет, он не чистый маз, иначе я бы на него не велся. Мне мазы вообще редко интересны, разве что те, которые в достаточной степени нижние. Все, переходим обратно к практике. Так, ты правша, как и я. Закатывай рукава. Вытяни руки. Нет, ладонями вверх, и опусти пониже. Теперь смотри. «Восьмерки», если раскручивать девайс медленно и практически без замаха, — хороший вариант для разогрева, удобный. Тебе еще удобнее меня будет, кстати, у тебя кисти тренированные на всякое такое после твоих единоборств.
Иван действовал поначалу совсем мягко, практически клал мягкие хвосты флоггера на спинку дивана, позволяя им свободно скатываться.
— Руки давай.
Теперь каждый третий удар-поглаживание приходился не на спинку дивана, а на запястья и внутреннюю сторону предплечья Феди. Иван плавно наращивал темп, удары становились более хлесткими, жесткими, увеличилась амплитуда. Федор почувствовал словно зуд под кожей, разлившийся теплом. Больно не было. Когда Иван остановился, стало даже как-то жаль — все тот же зуд словно требовал продолжения, коже хотелось касаний.
— Попробуй сам. Кисть не зажимай, расслабь, и не спеши. И за дыханием следи, оно не должно сбиваться. Настроенный на тебя нижний будет тебя чувствовать, подстраиваться под твой ритм, в том числе — ритм дыхания.
Получилось сразу. Сказался опыт работы с оружием и тренировок в спаррингах. Хвосты ложились ровнехонько туда, куда Федор целился. Он менял силу и скорость, то позволяя хвостам свободно и мягко падать на поверхность, то с силой щелкая девайсом по кожаной спинке, привыкая к ощущениям.
— Теперь по себе. Если удобно — по левой руке, если нет — попробуй по бедру, — скомандовал Иван. — Ты должен лично прочувствовать силу собственного удара.
Два щелчка приходились на спинку дивана, один — на собственное запястье и ладонь. Федор прислушался к себе. Да, он понимал, чем это может быть приятно.
— У тебя отлично выходит, — искренне похвалил Иван. — Я поначалу просто тупил, мне собственные руки мешали, чувствовал себя кабаном неуклюжим, а у тебя все так плавно, четко — загляденье. Попробуй другие флоггеры.
Федор опробовал и самый мягкий, практически декоративный, и самый строгий — он все равно не наносил по-настоящему болезненных ударов, но был заметно весомее.
— Теперь кошка. Она по управлению на флоггер чем-то похожа, хотя ты почувствуешь все отличия. Но это уже именно вполне себе ударный девайс, у меня достаточно жесткая многохвостка, ею можно настоящую порку устроить.
Да, вот эта штука наносила уже совсем другого порядка удары. Федор пробовал так и этак, перешел от «восьмерок» к одиночным хлестким ударам как вперед-назад, так и в одном направлении, не забывая попадать себе по ладони или бедру. Через тонкие брюки эффект был вполне ощутимым, хотя угол для удара оказался крайне неудобным.
— Сними рубашку и просто заводи хвосты себе на спину при ударе, — посоветовал Иван. — Я с ней так и управлялся, когда тестировал. Слишком длинная штука для других вариантов.
Федор последовал совету. После пары полновесных ударов по собственному загривку прыснул смешливо.
— Черт. Чувствую себя средневековым монахом-флагеллантом. Ну или просто долбодятлом придурошным.
— Понимаю, — Иван улыбнулся. — Ну, думаю, ты в целом понял, с чем имеешь дело. Поехали дальше. Паддл и тоуз. Этими штуками ты действуешь уже совсем вблизи, почти как собственной ладонью.
Урок продлился допоздна. Они опробовали и паддлы, и тоузы, и пару стеков разной жесткости — от достаточно гуманного игрового до серьезного опасного девайса из стекловолокна с атласно блестящей нейлоновой оплеткой, удар которым вполне мог прорвать кожу и мясо. Федор разглядывал штуковину с опаской.
— Слушай, а это приблуда зачем?
— Для дрессировки. После пары ударов — конечно, аккуратных и не в полную силу, а то и покалечить можно — даже самый отбитый нижний быстро приучается быть вежливым и послушным. И будет изо всех своих силенок стараться не злить меня больше никогда.
Иван недобро ухмылялся-скалился, и дяде Феде вдруг стало не по себе: он привык видеть друга веселым и простым, и даже то, что Иван был его начальником много лет, не меняло этих теплых приятельски-панибратских отношений между ними. Сейчас же над ним возвышался — пусть и совсем немного в сантиметрах, но почему-то вполне чувствительно по внутренним ощущениям — мужчина, который явно не терпел ни малейшего непослушания и не принимал возражений. По коже пробежали мурашки.
— Ну ты даешь, — пробормотал он.
— Прости, увлекся, — легко рассмеялся Иван. Улыбка потеплела, лицо расслабилось, только в глазах еще оставались огоньки.
— Я, наверное, понимаю нижних, которые за тобой в клубе таскаются и слюни пускают. Смотришься эффектно, — фыркнул Федя.
— Да просто натура мудацкая наружу поперла. Думаешь, меня твои запястья не заводят и полосы красные на них? Мужик-то ты красивый, хотя и не мой.
Федор невольно покосился вниз — туда, где под свободными штанами друга что-то такое прорисовывалось. Иван перехватил взгляд, заржал.
— Да брось. Подрочу потом, не твои заботы. Ты мне одно скажи. Если бы я… В общем, если бы у тебя не было никого — я бы тебя сделал? Лег бы под меня? Можешь не говорить, если тебе вдруг неприятно, мне просто свои ощущения интересно проверить.
Федя смутился.
— Да черт знает, Вань. Оно у меня как-то не так, как у тебя работает. Влюбился бы — конечно лег бы. Мне как-то без разницы, кто под кем и в какой форме, лишь бы нравилось всем.
— Значит, не обманывает чуйка. Ты не столько топ сам по себе, как я, сколько на запрос Игорька реагируешь. Вот почему я тебя не распознавал никак. Демик ты мой.
— Кто?..
— Демисексуал. Человек, чья сексуальность зависит от эмоциональных привязанностей. Поэтому я, кстати, и считал, что ты чистый гетеро — ты же в Верку нашу был влюблен, и никого кроме нее не видел. А она ванильная на все сто. Вот и ты с ней ванильным гетеросексуалом был. А как Игорек в сердце поселился — стал под него подстраиваться. Слушай, а с Верой не мешает это все, нет? Прости, что лезу — просто жутко интересно. Но ты меня влет нахуй послать можешь если что.
— Да как-то… Спрашивай, ничего. Просто… Я сам не знаю, Вань. Честное слово. С Верой все по-старому: изобретательно и нежно, романтика, все дела. Оно как-то параллельными потоками все идет, что ли. Не пересекаясь. А вот с Игорьком — поперли эксперименты. Пацану надо, он заводится с полоборота, а мне нравится, когда он такой. У него глазища горят, и сам он прям светится. Я с клубом всю лабуду потому и затеял, что обещал ему всякое интересное. Мне и самому хочется, когда думаю, как ему от этого будет.
— Крутой ты, — с чувством выдал Ваня. — Всегда тебя уважал. Честно, завидую. Вот правда — ты ж такой классный… У меня все вечно сложно и по-мудацки — хочу того, кому это все нахуй не надо, а ванилятину с ним разводить не буду, потому что ну не смогу я так. Мне его завалить и ебать до потери сознания хочется. А он… Так что лучше вообще не лезть. Вот ты умеешь по-человечески… Вере одно нравится, Гарику — другое, ты каждому можешь дать то, что им надо, и сам при этом счастлив и кайф ловишь. Эх…
— Ярик?.. — тихо спросил Федя.
— Да он, чтоб его… Точнее, меня, его-то за что. Живет себе пацан, не вдупляет ни ухом, ни рылом, что я тут круги нарезаю. Я даже иногда подозреваю грешным делом — он не совсем гетеро, его бы и уломать можно. А толку? Таких, как мы, извращенцев с темой головного мозга — раз-два, да и обчелся. А по-другому мне не надо, не смогу я его просто ебать нежно и ласково, даже если даст мне. Мне охота связать его и выпороть, на колени поставить, изнасиловать. Ну вот как с таким к пацану подкатывать?..
Иван дышал тяжело, явно от собственных слов завелся. Федор хлопнул по плечу, возвращая друга в реальность, выдергивая из невеселых мыслей. Он бы и рад помочь — но уже столько раз все обговорено, и даже Федя, упрямо и старомодно верящий в то, что главное все же любовь, понимал — Ванька прав. Ярик ребенок. Федя Игорька-то пацаном зеленым считал, хотя там неполных восемь лет разницы. Ваня Ярика старше на шестнадцать, а мозгами и опытом — словно на целую жизнь. Яр — щегол, ему и двадцати пяти нет, им с Ваней — за сорок. Он бы и рад подтолкнуть друга, мол, дерзай, вдруг получится — а если нет? Ведь скорее всего нет, и мальчишка обидится, испугается, свалит, а Иван окончательно поедет крышей. Что тут скажешь, сложно все…
— Пойдем, еще по стаканчику раздавим, и я поеду, а ты ложись, Вань. Время, завтра работа же.
После коньяка Ивана отпустило. Он поигрывал пузатеньким бокалом, любовался на просвет темным янтарем благородного напитка и больше Яра не вспоминал.
— Пожалуй, пора расползаться — в койку надо, поздно уже и впрямь. Поедешь на извозчике?
— В таксо поеду, — привычно отозвался Федя. — Все равно машину оставил в офисе, мы же пили.
— Давай, толстый и красивый, вали уже, — хохотнул Иван. — А то доберусь-таки до тебя, сделаю, как ребенка.
— Хамите, — заржал Федор в ответ. — Учитывая, что ты имеешь в виду — это сейчас совсем двусмысленно и непристойно прозвучало.
— Подумаешь! Не учите меня жить, парниша, — тут же отговорился Ваня.
— Ого! Мрак, — закончил дядя Федя веселую перепалку очередной цитатой, как раз когда пришло сообщение о том, что «таксо» ожидает пассажира.
Они тепло распрощались, и он отчалил восвояси. Теперь насчет пятницы было как-то спокойнее. А вот за Ивана он и впрямь переживал. Убаюканный мерным шорохом колес такси, Федя прикрыл глаза, вспоминая, каким непривычным был его друг, когда вертел в руках опасный стек и хищно улыбался. Красивый мужик. Пусть ему повезет в жизни. Ванька заслуживал, уж кто как не он. Пусть найдет кого-то, кто будет на него смотреть, как Игорек на самого Федю. Или как Федя на Веру. Всем нужна любовь — в этом дядя Федор, много видевший и переживший, но не утративший душевной чистоты и света, ни секунды не сомневался.

========== 8. ==========
Пятница удалась прямо с утра, так что к вечеру Федя был в отличном настроении. Они с Иваном договорились ехать в клуб каждый на своих колесах. Девайсы для начала обещал захватить Иван, а уже после первого реального опыта планировал представить Феде мастера, у которого сам заказывал игрушки, и помочь подобрать базовый минимум.
Марк ждал их в клубе. Услышав, что все договоренности в силе, тепло улыбнулся. «Нет, все-таки не так уж он и молод, как кажется, — подумал про себя дядя Федя. — Просто выглядит отлично, но богатая мимика оставляет заметные следы». Улыбка расчерчивала разом все лицо Марка: разбегалась лучами от глаз до самых висков, прорисовывалась ямочками и ложилась глубокими мимическими бороздками на щеках. Это его не портило — напротив, добавляло внутренней зрелости, подчеркивало отнюдь не юношескую, сформировавшуюся красоту. Впрочем, ничего кроме приветственной улыбки он себе не позволил, и после пары минут вежливой беседы ни о чем согласно и собрано кивнул на предложение Ивана не терять время.
Комнату Иван предпочел строгую, классическую. Андреевский крест у стены, козлы с фиксацией, колодки, клетка в углу. Черная кожа, хромированный металл, только обязательная атрибутика.
Именно крест Иван и выбрал. Марк уже раздевался, не ожидая указаний, и Федор засмотрелся, буквально залип — так слажено выглядели действия обоих. Иван тронул фиксаторы, заменил верхние по какому-то одному ему понятному принципу — все объяснения, помимо самых насущных, они договорились оставить на потом, чтобы не сбивать настрой. Снял пиджак, галстук, закатал рукава рубашки, расстегнул верхние пуговицы. Повел плечами, проверяя, не мешается ли одежда. Федор изначально мог себе позволить что-то удобное и неформальное, так что не нуждался ни в какой подготовке и мог спокойно наблюдать.
Марк остался в одних черных брюках, собрал и убрал наверх волосы. Федор отметил четкий абрис мышц на его спине. Сразу захотелось спросить, как он поддерживает такую форму. Подобной скульптурностью мускулатуры не могли похвастаться ни Иван или Гарик, хотя оба за собой следили и не пропускали занятия в спортзале, ни сам Федор, притом, что у него-то как раз были именно «рабочие» мышцы тренированного борца. Он почему-то вспомнил выверенную плавность движений Марка, попытался поймать за хвост мелькнувшую мысль, но та, зараза, скрылась в глубинах подсознания, не желая высовываться на свет. Вопросы пришлось оставить до лучших времен.
Иван подал знак Марку, тот привычно прижался грудью к кресту, поднял руки. Иван и правда не касался его сверх необходимого: прижал и зафиксировал запястья и щиколотки, захлестнул ремень на бедрах. Тихо пояснил Феде:
— Тут, как видишь, достаточно колец и креплений для любой фиксации, но нам вполне хватит этого.
Обернулся к Марку.
— Стоп-слово?
— Альт, — с готовностью ответит тот.
И снова что-то показалось смутно знакомым, но очень быстро стало не до того: Ваня кивнул и взялся за флоггер, и все внимание Феди переключилось на экшен.
Иван работал девайсом плавно, постепенно наращивая скорость и хлесткость, разогревая спину Марка. Тот погрузился в транс, прикрыл глаза, лицо казалось совершенно отрешенным.
— Я передам тебя пока Федору, — предупредил Иван. — Закончу потом с тобой сам, а сейчас пусть он опробует девайсы.
Марк молча кивнул, не открывая глаз. Федор почувствовал, как взмокли ладони: все же пороть диван и ударить по живому человеку — две огромные разницы.
— Давай! — спокойно приказал Иван, и почему-то стало проще. Федор занес флоггер и «выписал» первую восьмерку.
Он быстро наловчился попадать строго туда, куда целился, хотя Марк, в отличие от несчастного тренировочного дивана, стоял вертикально, и угол оказался совсем иным. Хвосты флоггера гладили спину Марка от лопаток до самой поясницы — с этим девайсом можно было не избегать района почек, он бы ничего не отбил и не был опасен. Иван наблюдал, но не делал никаких замечаний — значит, все было верно. Марк практически не шевелился, слившись с крестом, лишь изредка едва заметно перебирал пальцами, чуть поглаживая кожаную поверхность под руками. Когда его спина окрасилась насыщенно розовым, Иван протянул Федору «кошку».
С этой игрушкой приходилось быть заметно осторожнее, но и здесь дядя Федя освоился достаточно скоро. Многохвостка оставляла заметные и по-своему удивительно красивые следы, и он невольно залюбовался. Теперь с каждым ударом мышцы Марка напрягались, вырисовывая безупречный рельеф, затем он медленно выдыхал, расслабляясь, и все начиналось снова. В отличие от Игоря, Марк был очень тихим, почти неслышным, и Федор поймал себя на странном желании — едва ли не жажде — вырвать у него крик или хотя бы стон. Услышать его по-настоящему. Это было… неожиданно. Федор думал, что все про себя знает, но в его знания о себе никогда не затесывались садистские стремления вроде этого. Причинить боль и услышать крик. Получить обратную связь. Получить свое.
Заодно до зуда в руках захотелось прикоснуться — провести пальцами по спине, разукрашенной темнеющими полосами, собрать ладонями тепло с разгоряченной ударами кожи. Он знал, следы скоро сойдут, может, останутся лишь мелкие синяки, Иван строго контролировал подобные моменты и не допустил бы большего. Но хотя бы сейчас, пока следы свежие, хотелось не только видеть их — хотелось осязать. Он знал, что нельзя, помнил про ограничения Марка, и внезапно в полной мере проникся тем, что говорил ему Иван: ему тоже не хватило бы такой сессии. Ему уже хотелось большего.
Плеть льнула к смуглой коже, гладила, выцеловывала узоры. Федор представил себе на месте Марка Игорька — беспомощного, привязанного, выпоротого. Гарик бы хныкал, дергался, ныл и просил. Хотелось вот этого — просьб, вздохов, быть может слез. Полного контакта на всех уровнях. Чувства единения и одновременно — чувства владения, обладания.
Марком он точно не владел — Марк был сам по себе, в каком-то своем внутреннем коконе, в далеком и запретном мире собственных мыслей, недоступный, чужой. И в то же время Марк был тут, открытый, беспомощный. Он мог причинить Марку боль — уже причинял! — и мог сделать намного хуже. Прямо сейчас у него была такая возможность. И эта странная двойственность — одновременно беззащитность и отстраненность, независимость Марка — также пьянила, почему-то добавляя остроты, горько-сладкого дурмана.
Он остановился, тяжело дыша, когда Иван коснулся плеча.
— Довольно. Теперь я. Наблюдай.
Федор молча подчинился — ему нравилось видеть друга таким. С этой стороной его личности он раньше не соприкасался, и теперь искренне восхищался какой-то особенной опасной красотой заново открывшегося ему Ивана.
Тот примерился и ударил. Он работал совсем не так, как Федор: жестче, хлестче. Не боялся, не щадил и не осторожничал — опытный, уверенный. Марк теснее прильнул к кресту, впервые сжал кулаки. Руководствуясь каким-то своим внутренним хронометром, Иван через какое-то время отбросил «кошку» и взялся за арапник. Этот девайс Федор не опробовал — кожа арапника была грубее, чем та, из которой плелись округлые хвосты «кошки», а ременная раздвоенная рабочая часть даже на ощупь отличалась жесткостью и тяжестью. Он даже звучал иначе: удары отдавались глухо, вышибали из легких воздух. Марк поймал новый навязанный ему ритм и дышал теперь глубже, тяжелее, словно с усилием. Приоткрыв рот, но по-прежнему не издавая ни звука.
Федору казалось — Иван рискует перестараться. Кожа Марка блестела от пота, спина горела местами густо-багровыми полосами. За секунду до того, как Федор, не выдержав, думал было как-то остановить происходящее, Иван опустил руку. Дядя Федя с явным облегчением выдохнул. Иван глянул насмешливо, но ничего не стал говорить. Подошел к Марку, освободил сначала ноги, затем — руки. Марк еще пару секунд стоял, тяжело привалившись к кресту, затем медленно повернулся.
— Порядок? — Иван пристально вглядывался в его лицо. Тот кивнул. — Хорошо. Мы пойдем. — Марк лишь вновь согласно мотнул головой.
Федор не хотел вот так уходить, оставляя Марка в непонятном состоянии, но Ваня взял его за плечи, развернул и подтолкнул к двери. Заперев за собой тяжелую створку, обернулся.
— Даже не думай. Ему надо побыть одному.
— Да с чего бы это?
— Это одно из его условий.
— Что за дурацкие условия? — недоверчиво возмутился Федя. — А вдруг ему… ну, плохо станет?
— Его условия. На которые он имеет полное право, Федь. А на случай проблем с самочувствием там столько тревожных кнопок понатыкано, что переживать не о чем.
— И все равно это как-то… неправильно.
— Для тебя — может быть, но дело не в тебе и не во мне. У Марка свои границы, изволь относиться к ним с уважением. И потом — тебе не приходило в голову, что он просто хочет спокойно подрочить, например?
— Что?.. — Федор растерялся.
— А почему нет? У тебя стоит, у меня — тоже. Так отчего тебя смущает такой вариант для Марка? И вообще — не бушуй. Пойдем лучше в бар, пить хочу до смерти. Заодно расскажешь о впечатлениях.
Усевшись с кружкой темного пива, Федор попытался собраться с мыслями.
— Что скажешь-то? — Ивану явно было любопытно.
— Не знаю, — честно признался Федя. — Это… У меня пока нет внятных слов. Мне понравилось, но… Не знаю. Наверное, с Игорем будет совсем иначе. Сейчас — как будто что-то не так. Чего-то не хватает, что ли. То, что он там остался один, то, что его нельзя трогать, даже просто обнять… Как-то все механично очень, не по-человечески.
— Понимаю, о чем ты. Но Марк — не твой любовник, Тео, и даже не друг тебе. У него есть потребность, которую ты можешь удовлетворить, параллельно получая нужный тебе опыт. Ничего иного тебе и не предлагали.
— Я понимаю. Но мне неспокойно за него, — Федя вздохнул.
— Марк — не Игорь, и он большой мальчик, не забывай. У него своя жизнь, свои тараканы в голове. А в остальном — как ощущения от первой сессии?
— Да черт знает. Это было… красиво. Я думал, будет что-то другое — а это как танец, пожалуй. Но мне хотелось его трогать. Гладить. Сделать по-настоящему больно, и в то же время, наверное… защитить? Глупо, да?
— Нет, не глупо. В целом — ровно то, что и должно быть. Пьянящая комбинация. С Игорем будет также, но сильнее. Потому что ты будешь тем, кто доведет его до края, столкнет — и при этом ты же будешь тем, кто удержит его, и цепляться за тебя он будет изо всех сил.
— Я как представлю — и холодно внутри, и горячо, — признался Федор. — Но я точно хочу это попробовать с Игорьком. Едва подумаю, какой после этого может быть секс — уши дымятся, как при подростковом спермотоксикозе.
Иван рассмеялся.
— Очень тебя понимаю, мужик. Вот прям от всей души.
В бар вошел Марк. Иван помахал ему, и, когда тот приблизился, вручил бутылку колы. Тот благодарно кивнул. Выглядел он как обычно: элегантным, аккуратным, чуть старомодным. Лишь лицо казалось бледнее привычного и под глазами залегли темные круги.
— Благодарю, Иван Витальевич.
Ваня протянул ему руку, и Марк мягко коснулся губами кончиков пальцев, словно соблюдая какой-то старинный ритуал. Федя едва удержался, чтобы не вытаращиться и не начать задавать очередные дурацкие вопросы.
— Федор Дмитриевич, спасибо и вам, — Марк на секунду склонил голову. — С вашего разрешения, я вас покину.
Федя ошалело смотрел на его прямую удаляющуюся спину, когда вдруг смог наконец поймать вертлявую поганку-мысль.
— Марк, — окликнул он. — Можно вопрос?
Марк вернулся к их столу, держась явно насторожено, и Федор понял, что умудрился ляпнуть бестактность, и теперь Марк ждет неприятного обсуждения прошедшей сессии. Но у него был вопрос совсем из другой области.
— Шпага или рапира?
Пару секунд Марк смотрел непонимающе, явно пытаясь вникнуть в суть вопроса. Затем расплылся в улыбке.
— Сабля, Федор Дмитриевич.
Настала очередь Федора удивляться.
— Даже так? Самая сложная, самая травмоопасная… Надо же, никогда бы не подумал.
— Вы о чем? — окликнул Иван. — Не хотите просветить?
— Федор Дмитриевич уточнял, каким видом фехтования я занимаюсь, — пояснил Марк. — Вы догадались по стоп-слову? — обернулся он к Феде.
— Нет. По твоей форме, по осанке. Стоп-слово навело на мысль, но тогда я не понял.
— «Альт»? — Иван недоуменно вздернул бровь.
— Это команда в фехтовании. Остановка боя, — Марк включился в беседу уже заметно более живо, присел на краешек стула. — Не думал, что можно определить спортсмена по внешнему виду.
— Только по внешнему — может и нет, но тут все вместе сыграло роль: повадки, движения, пластика, развитая мускулатура, причем явно не результат тренажеров.
— Вы очень внимательны, Федор Дмитриевич.
— А вот это уже мое профессиональное, — хмыкнул Федя. — Ты историк, а я СБ-шник, так что да, внимательность, наблюдательность для меня — штука обязательная.
— Фехтование. Звучит круто, — заметил Иван. — Тебе идет. Так и представляю тебя этаким мушкетером. Звон клинков, все такое. Прям «шпаги свист и вой картечи»…
Федор с Марком переглянулись и разом рассмеялись.
— Что? — не понял Ваня.
— Боюсь вас разочаровать, Иван Витальевич, но спортивное фехтование выглядит значительно скучнее, чем можно себе представить. А если слышен тот самый звон клинков — значит, на дорожке непрофессионалы, неучи проще говоря. На эффектность рассчитано разве что так называемое арт-фехтование, а в спорте ценится продуманность и эффективность. Сабли и шпаги сталкиваются и высекают искры со звоном и свистом только в кино. В спортивном бою такого и близко не должно происходить, как, впрочем, и в реальном. Ничего, кроме повреждений клинка, это не даст.
— Короче, у вас все тоже скучно, и отличается от красивых фильмов с д’артаньянами и атосами-арамисами, примерно как выкрутасы Джеки Чана и прочих дакаскосов — от реального боя, — уныло протянул Иван.
Марк пожал плечами насмешливо-виновато, словно извиняясь за то, что реальность, сволочь такая, посмела так Ваню подвести.
— Именно так, Иван Витальевич.
Казалось, он забыл, что собирался уходить, продолжая обсуждать особенности спортивного боя, экипировку, сложности фехтования именно на саблях, и еще тысячу забавных мелочей, редко известных далеким от спорта людям. И Федор почувствовал, что казавшийся почему-то слишком холодным вечер стремительно теплеет, обретает завершенность. Будто встал на место какой-то кусочек паззла, и картинка наконец сошлась. Он понятия не имел, почему шутливый разговор с Марком, совместно распитые пиво, кола и вино, и в целом дружественный вечер так подняли ему настроение, но понимал, что лишь в таком варианте сессия может доставить ему удовольствие. Он воспринимал произошедшее не просто тренировкой, скорее чем-то личным. Не умел и не хотел относиться к этому иначе. И, кажется, Марк был не против, а значит — эксперимент можно было считать вполне удавшимся. И рассчитывать на продолжение.

========== 9. ==========
Мастер-кожевник, патлатый колоритный мужик со странным то ли именем, то ли прозвищем Велимир, проводил какие-то свои измерения, учитывая рост, длину рук и кистей дяди Феди, и в итоге пообещал сплести ему полюбившуюся «кошку», плоскохвостую «африканку», пару флоггеров разной жесткости, спанковый и «хлопушечный» стеки и снейк. Что делать с последним Федор еще не придумал, но сам вид кнута с короткой ручкой чем-то чертовски ему импонировал. В итоге он заказал все девайсы скопом, справедливо рассудив, что даже если игрушки останутся невостребованными, приятной и интересной атмосфере они поспособствуют в любом случае.
Еще пару сессий, пока Велимир колдовал над заказом, они пользовались девайсами Ивана. Затем Федор наконец опробовал собственные. За пару месяцев он узнал столько тонкостей, о которых и не подозревал, что диву давался: мир, в который он сунулся с разбегу, оказался намного разнообразнее и сложнее, чем ему казалось. По вторникам или средам, в зависимости от рабочей занятости, они с Ваней тренировались у того дома, а по пятницам Федор опробовал выученное с Марком. Он уже понимал, что первая сессия, несмотря на яркость и новизну эмоций, на самом деле была просто убогой, и удивлялся тому, что Иван сходу втянул его в экшен с партнером. Тот пояснил:
— Тебе нужно было прочувствовать саму основу, внутреннюю суть взаимодействия между тобой и нижним. Никакие слова, никакая практика без живого партнера не позволят тебе понять, ощутить всей душой во что ты ввязываешься и подходит ли это тебе. И потом — я же был рядом, и внимательно следил, чтобы ты не напортачил.
Федор признавал его правоту. Он не портачил и дальше, старательно обучаясь применять с Марком все то, что ему показывал и рассказывал Иван. Привыкал контролировать кисть, локоть или плечо, в зависимости от замахов, наносить прямые хлесткие удары или скользящие по касательной, учился вовремя отдергивать плеть или бить, резко выбрасывая руку вперед… И знал, что это все равно лишь начало, и только с практикой он поймет, что удается лучше всего ему самому, и что подойдет Игорю. Тяжело давались удары с протяжками: Федор их боялся, после того как неудачной горизонтальной протяжкой стеком неслабо разорвал себе кожу на предплечье. Но он упорно учился и этому тоже, осторожничая, вызывая у Ивана улыбку — и одобрение.
— Всегда лучше недожать, чем перестараться, — напоминал Иван. — Если нижнему не хватит, добавить ты всегда успеешь, а вот если перестараешься — ничего хорошего из этого не выйдет.
«Восьмерка» так и осталась для него любимым видом «нагона» при серии ударов, но освоить он за это время умудрился и банальный «маятник», который оказался банальным только на первый взгляд, и даже сложную «спираль», для которой идеально подошел его снейк, и которую Иван называл красивым выпендрежом.
Марк никак не комментировал происходящее, но от продолжения не отказывался, искренне благодарил и привык оставаться после сессий в клубе, проводя пару часов за разговорами на отвлеченные темы. Федора такой расклад тоже устраивал: со своей стороны он молча выметался из комнаты сразу после экшена, оставляя Марка, согласно его условиям, в одиночестве и покое.
С Гариком Федор старался перезваниваться по возможности чаще, устраивал сеансы секса по телефону и даже заказал на его адрес — а тот временно обитал в Вене — очередную забавную секс-игрушку в подарок, чтобы его любовнику не приходилось скучать. В приливе откровенности он как-то поделился своими похождениями и новым приобретенным опытом с Верой, которая посмеялась над «бесом в ребро» и обещала привезти какие-то особенные фиксаторы ручной работы из здоровенного и вроде как знаменитого секс-шопа в Амстердаме. Сама Вера уже почти полгода жила в Дании, однако обещала к лету вернуться на пару месяцев домой — Федор успел жутко по ней соскучиться.
Через добрый десяток сессий Иван, убедившись, что Федор с Марком уже вполне справляются без него, предупредил, что больше участвовать не будет.
— Конечно, ничему, кроме порки ты с Марком не научишься, учитывая его ограничения, но уж в этом сможешь достичь немалых высот. А остальное можно будет и с самим Игорьком опробовать, — напутствовал он.
Марк, вопреки опасениям дяди Феди, не казался расстроенным или разочарованным, и обещал при необходимости направлять и давать максимально внятную обратную связь, чтобы он мог набраться нужного опыта. Такой расклад для самого Марка был непривычным, новым, но ничего против он не имел, и лишь в очередной раз повторил, что соглашается исключительно на экшен, и просит соблюдать табу на любые лишние прикосновения. Взамен он обещал после сессий озвучивать свои впечатления и особенно — все замечания, если для них появится повод.
Первая сессия без Ваниного присмотра прошла для Федора достаточно напряженно, хотя он старался сохранять спокойствие. Но Марка он уже научился чувствовать, и, судя по реакции самого нижнего, тот был вполне доволен. Еще один непростой момент касался обсуждений экшена. Раньше во время общих посиделок в баре они не касались этих тем — обратную связь Феде обычно давал Иван, причем во время следующей тренировки у него дома. Говорить о том, что между ними происходило, в полном посетителей баре оказалось неожиданно неловко и неудобно и Федору, и Марку. Конечно, в отличие от прочих заведений здесь было достаточно тихо и комфортно, но атмосфера все равно не располагала к разговорам, затрагивающим что-то интимное, по крайней мере по ощущениям Феди. В итоге они пришли к компромиссу: Федор оставлял Марка одного в комнате после экшена на необходимое ему время, потом возвращался, и тот делился с ним мыслями о прошедшей сессии.
Марк отличался внимательностью к деталям, и это здорово помогало Феде. Он подробно рассказывал, в какие моменты чувствовал неудачные удары, случайные захлесты и протяжки, когда не стоило менять ритм, чтобы не сбивать настрой и не выдергивать из транса, и тактично направлял дельными и продуманными рекомендациями. Некоторые из его замечаний оказались новостью даже для Ивана, с которым дядя Федя продолжал делиться и советоваться.
— Марк, оказывается, кладезь нужной информации, — отметил мужчина. — Удивительно, что он пошел с тобой на контакт. Раньше он ни с кем не сближался.
Федор и сам чувствовал, что они с Марком говорят на одном языке. Ему казалось, что и самому Марку доставляет удовольствие расслабиться после сессии, и, удобно устроившись на диване в игровой комнате, обсуждать произошедшее между ними интимное взаимодействие.
Пожалуй, именно поэтому случившееся захватило его врасплох и совершено выбило из колеи.
В тот вечер они по обычаю беседовали, Марк улыбался, явно умиротворенный и спокойный. По устоявшейся с первой парной сессии традиции Федор подал ему руку, Марк церемонно к ней склонился. Вот только после ритуального касания губами руку Феди он не отпустил. Прижался щекой к ладони. Федор не шевелился, стараясь не вспугнуть случайную близость, и не очень понимая, как себя вести. Марк подался вперед, перетек еще ближе, осторожно коснулся губами губ, будто пробуя, замер. Губы были мягкими, бархатными, как и вся его кожа, как он сам. Этот теплый бархат накрыл одуряющей волной, и Федор ответил наконец на поцелуй, подхватил под затылок, чувствуя ласковое скольжение волос меж пальцами. Марк пьянил — особенно сейчас, особенно такой. Податливый, он отвечал жарко, голодно, до сорванного дыхания. Федор почувствовал, как закружилась голова, дернулся было обнять наконец, как давно хотелось, когда Марк вдруг отпрянул, как обжегся, буквально отскочил — от Федора, от мягкого дивана, от этого секундного призрачного жара, остро полыхнувшего меж ними.
— Нет. Нет. — Он зажал рот рукой, бледный, растерянный, с совершенно диким, черным взглядом.
Федя поднялся следом, шагнул, пытаясь успокоить, но Марк выбросил вперед ладони, отступил за низкий столик, отгораживаясь.
— Нет. Альт!
Стоп-слово выстрелило в наэлектризованном воздухе громом. Федор потряс головой, уже вообще ничего не понимая. Вспомнились слова Ивана: «Марк никогда не использует стоп-слово».
Марк тем временем обошел его по дуге, словно стремясь держаться как можно дальше, сгреб не глядя свои вещи и выскочил за дверь. Федя выругался зло, потер лицо ладонями. Какого же черта творилось?
Наспех убедившись, что одежда в порядке, он вышел в коридор вслед за Марком и наткнулся на Ивана. Тот прихватил его за локоть, впихнул в ближайшую нишу.
— Что стряслось? Какого лешего Марк вылетел из клуба пулей? Что ты натворил?
— Я?.. — от такого странного предположения Федор потерял дар речи. — Я натворил? Хотел бы я сам знать, что за хрень произошла!
Иван смотрел пристально, и, как показалось Феде, как-то недобро.
— Так. С Марком я сам поговорю, разберусь. А сейчас лучше уходи, Тео.
— Но…
— Просто уходи, ладно? — отрезал Иван.
Федор пожал плечами, молча развернулся. Хотелось по-детски хлопать всеми встретившимися по пути дверями. Хлопнул он в итоге разве что дверью собственной машины.
Дорога домой остыть не помогла, да и спалось ему отвратительно. Среди ночи он хотел даже позвонить Игорьку, поделиться недоумением и разочарованием, тем более что у того было еще не так поздно, но, подумав, решил не портить парню пятничный вечер. Да и что бы мог сказать Гарик, ни разу в жизни Марка не видевший, насчет того, какая ебаная муха вдруг того покусала?
Иван приехал в субботу к обеду. Уже слегка успокоившийся Федор оценил заботливость друга, пожертвовавшего выходным: обычно в свободные дни Ванька дрых как сурок, без задних ног, отключая телефон, домофон и дверной звонок разом.
— Марк пропал со всех радаров, мобильник молчит, — отчитался он. — Расскажи хоть ты, что было-то?
— Марк меня поцеловал, потом оттолкнул, брякнул стоп-слово и съебался, — пожал плечами Федя.
— Марк что??? — вытаращился Иван.
— Тебе какой отрывок повторить?
— Блядь. Серьезно? Марк — сам! — тебя поцеловал? Марк? А ты… ну ты точно… ничего такого не предпринимал?
— Ебанулся? Сейчас ведь нахуй пойдешь, — предупредил Федя.
Иван тут же сдал назад, поднял в примиряющем жесте руки.
— Прости. Черт, это как-то даже чересчур неожиданно.
— Я сам охуел, — вдохнул Федор. — Серьезно, Вань, я сам ни хренища не понял.
— Вот ведь пиздец. — Иван прочесал гриву, пояснил: — Я же говорил — Марк у нас как лакмусовая бумажка. Теперь в клубе будут считать, что с тобой что-то не так. А это не слишком хорошо.
— Этого мне не хватало, — Федя устало закатил глаза.
— Ладно, разберемся, — успокоил Иван. — Поехали куда-нибудь, пообедаем, что ли.
Хотя выходные и пошли насмарку, будни завертели Федора вседневный суетой, и стало не до Марка, поэтому новостей он совершенно не ждал. Как оказалось — напрасно: Марк позвонил Ивану.
— Поганец ничего не объяснил, но попросил передать тебе извинения и просьбу быть в клубе в пятницу. Я так понимаю, до него дошло, как круто он тебя сдуру подставил, и теперь он намерен это исправить, — весело сообщил мужчина, хлопая Федю по плечу.
Тот недовольно фыркнул.
— Детский сад — штаны на лямках…
— Да хоть так. Приходи, не дури. Марк накуролесил — пускай теперь сам отдувается, — рассмеялся Иван.
Федор не был уверен, что хочет видеть Марка и вообще бывать в клубе, но в пятницу его как магнитом потянуло в ставшую привычной обстановку. Правоту Ивана он понял сразу — на него впервые поглядывали косо, и от этого было… неуютно. Впрочем, Марк, ждавший его в баре, сразу подскочил навстречу. Со свойственным ему изяществом замер в поклоне.
— Я надеялся, что вы не откажете мне в этой встрече. Федор Дмитриевич, в прошлый раз я повел себя, как истеричный безмозглый школяр. Прошу меня простить. Не смею рассчитывать и далее на вашу компанию, но, поверьте, я искренне сожалею.
Федор помолчал, затем подал ему руку.
— Извинения приняты.
Он и сам не ждал от себя таких чопорных, высокомерных слов, скорее, думал, что ляпнет что-то обыденное, вроде «да ладно, проехали, с кем не бывает». Но вышло, как вышло. В ответ Марк не пожал протянутую ладонь, а мягко перехватил и поднес к губам. Федор затылком, лопатками чувствовал, как старожилы клуба удивленно переглядываются: более показательного признания его статуса быть не могло. Марк однозначно умел исправлять свои ошибки максимально эффективно.
— Я задолжал вам объяснение, Федор Дмитриевич.
— Это необязательно, — покачал головой мужчина. — Но если хочешь — я слушаю.
Марк кивнул.
— С вашего позволения — не здесь. Разрешите пригласить вас куда-нибудь, где мы сможем спокойно поговорить? Могу предложить одно уютное заведение поблизости.
Федор спрятал улыбку, краем глаза отмечая, как их провожают любопытными взглядами. Окружающие определенно решили, что Марк изменил своему принципу ограничиваться исключительно сессиями. У него мелькнула мысль, что они могли быть правы, но Марк действительно назвал какое-то незнакомое Федору кафе.
— Я вызову такси.
— Зачем? Я на машине, — отозвался Федор.
Марк уточнил адрес, убедился, что навигатор определил все верно, и до самого пункта назначения не проронил более ни слова. Кафе оказалось крошечным, тихим, уютным и с отдельными кабинками. Что-то отчетливо азиатское, японско-китайское, с низенькими столиками и кучей подушек на стилизованных топчанах.
— Вам подходит интерьер? — тихо спросил Марк.
Федор кивнул, разулся, устроился за столом. Марк заказал какой-то пряный чай, разлил его по глиняным чашкам, обхватил свою ладонями, гипнотизируя горячий ароматный напиток.
— Марк, — окликнул Федя. — Ты не обязан исповедоваться. Я этого не жду.
— Боюсь, теперь обязан.
Ему было больно и сложно рассказывать — но и Федору оказалось совсем непросто его слушать.

***
Поздний единственный ребенок, он рос любимым, очень правильным. Радость и гордость семьи. Отца не было, зато была бабушка, которая также души во внуке не чаяла, и дед, с которым было так весело и интересно.
А еще он всегда знал, что он гей. Его никогда бы не поняли, не приняли, не простили. Он слишком любил семью, чтобы рисковать. Решил, что это какая-то ошибка, отклонение, болезнь, и что он ни за что не поддастся ей.
Сначала он отгородился от любых отношений, потом, уже в университете, попытался дружить с девушками. Там же, на втором курсе истфака, он и познакомился с Лидой. Лидочкой, солнышком, лучиком света.
Лидочка стала его лучшим другом, доверенным лицом. И женой — он искренне верил, что любимой. Он действительно безгранично ей доверял, а она оказалась достаточно умной, чтобы быстро все понять и истолковать правильно. И вызвать на откровенность. Он был пьян и все ей рассказал. Клялся, что справится с этим. Но вместо осуждения получил полное приятие. Поддержку, уверения, что быть гомосексуальным — нормально, и нет нужды коверкать свою природу.
И его понесло. Он впервые мог быть собой — Лидочка прикрывала его по всем фронтам, а годы были все еще неспокойные, статью за мужеложство отменили-то всего три года как. И все же ему никогда не дышалось так легко. Родных уже не стало, даже мамы, но рядом была Лидочка, он был молод — всего-то неполные двадцать, и наконец ощущал себя живым. Он прыгал из постели в постель, ввязывался в десятки романов, радовался и страдал — и нес свои переживания лучшей подруге. Она слушала, утешала, была рядом.
А он — не был. В своем эгоистичном, сверкающем всеми красками радуги счастье он не заметил, не понял, не уследил. Он знал, что у Лиды хроническая депрессия, но тогда еще не осознавал, насколько это может быть серьезно, а при нем она казалась такой спокойной, веселой… Пока не шагнула с балкона — их прекрасного, такого уютного с плетеными креслами и кофейным столиком балкона шестнадцатого этажа.
Она ни в чем его не винила — наоборот, оставила ему ласковое, полное добрых слов письмо с просьбой быть счастливым за них обоих. И признавалась ему в любви — огромной любви, о которой он, опьяненный свободой и вседозволенностью, как-то совершенно позабыл, фактически бросив жену, ставшую просто удобным прикрытием.
Жить ему тогда не хотелось настолько, что квартиру пришлось обменять — слишком сильно манил тот самый балкон. Но и позволить себе уйти следом он не мог. После трех лет безоблачного одностороннего брака, пролетевших как в райском сне, в полузабытье, он вспомнил об обязательствах. Родители Лиды были живы, а главное — намного моложе его собственных родителей. И у них недавно родилась младшая дочь, Микаэла, Мика. Лидочка, отговорившая мать от аборта, обещала, что они с Марком помогут с малышкой, и действительно помогала, пока была жива. Отец Лиды ненамного пережил любимую старшую дочь, сердце не выдержало. Оставался только Марк.
Клариссе Александровне, осиротевшей матери, похоронившей следом за дочерью еще и мужа, он сразу признался во всем. Ей хватило сил принять, не проклясть, не прогнать. Позволить быть рядом. С тех пор Марк жил для Мики. Доучился, пошел работать. Брался за любые подработки, чтобы малышка ни в чем не нуждалась. Увлек и ее спортом — фехтованием. Не слишком популярное среди девочек, оно, тем не менее, тоже требовало немалых денег. Как и репетиторы, курсы иностранных языков, и прочее, и прочее. Как отец, Федор отлично понимал, сколько Марку приходилось пахать, чтобы содержать немолодую, не слишком здоровую тещу, и девочку, над которой тот оформил опекунство. Впрочем, преподаватель от бога, историк не просто талантливый — по-настоящему одаренный, он быстро завоевал себе имя и устроился в неплохую частную школу. И мог себе позволить баловать Мику, уже подросшую старшеклассницу, умницу и красавицу, ставшую его любимицей, радостью и отдушиной.
Об отношениях он запретил себе думать навсегда. Его развеселое блядство стало причиной двух смертей, так что на этой части жизни он поставил крест. Одиночество и дыру в душе считал абсолютно справедливой и чересчур милосердной расплатой за все, что натворил. Решился позволить себе лишь одно послабление — сессии в клубе. Боль заземляла, оставаясь единственной доступной разрядкой. Иначе он просто сошел бы с ума.

***
— Все было хорошо, пока я не потерял контроль. — Марк сосредоточенно исповедовался чашке с остывшим чаем. Взгляда он так и не поднял. — Не знаю, как так вышло, Федор Дмитриевич. Клянусь. До этого я не позволял себе ничего подобного. Мне жаль.
Федя понятия не имел, что на все это отвечать, и как держаться с человеком, вот так вывернувшим перед ним душу. Осторожно попытался как-то намекнуть, что в случае самоубийства человека с хронической депрессией сложно говорить о виноватых — и заткнулся, когда Марк наконец оторвался от чашки и глянул ему в глаза.
— Я видел у вас кольцо, Федор Дмитриевич, — голос Марка звучал глухо, безжизненно. — Вы говорили, вы женаты…
Федя хотел было возразить, что это совсем другое… и осекся. Другое? Он вдруг представил себе, что бы было, если бы на его эскападу с Гариком Вера, понимающая, любящая, добрая Вера отреагировала иначе. И полбеды, если бы развелась и забрала девочек. Федор бы лез на стены и дох от тоски — но это не самое страшное. Но что, если бы она… Думать дальше было страшно. Так страшно, что Федор, продернутый нервной дрожью до костей, невольно вцепился в край стола.
Марк улыбнулся — страшно, криво, как сломанная игрушка растянул в больном оскале бледные губы на посеревшем лице.
— Вот видите. Вы меня понимаете. Прощайте, Федор Дмитриевич. Еще раз приношу свои извинения за всю эту неприятную историю.
Федор смотрел, как он аккуратно обувается. Как уходит — исчезает из его жизни навсегда. И вдруг, в который раз внутренне удивляясь себе, холодно, жестко бросил вслед:
— Жду тебя в пятницу в клубе.
Марк застыл. Медленно обернулся.
— Простите?
— Ты меня слышал, — отрезал Федор. — В пятницу будешь в клубе. У нас сессия. Не опаздывай.
Марк молчал так долго, что Федор уже мысленно приготовился к тому, что его пошлют весьма и весьма далеко. Наконец в заледеневшем лице что-то дрогнуло, и он неловко, словно с немалым усилием согласно склонил голову.
— До встречи, Федор Дмитриевич.

========== 10. ==========
Марк тяжело дышал, притянутый ремнями к кресту. Они давно опробовали и козлы, и прочие варианты фиксации, но сегодня Федор выбрал крест, как наиболее красивый и эффектный. Обнаженный Гарик, застывший в углу комнаты, пожирал их глазами и еле слышно поскуливал от нетерпения и острого возбуждения. Парень мертвой хваткой вцепился в перекладину, которую Федя запретил отпускать под страхом быть выкинутым из игровой комнаты к чертовой матери. Глядя на его впечатляющий стояк, Федор про себя улыбнулся: ждать Гарику оставалось недолго, но знать об этом ему было необязательно.
Марком он занялся показательно неспешно, растягивал удовольствие, любуясь отметинами на спине и ягодицах. Провел по ним пальцами, надавил, царапая, тесно притерся всем телом, вжимая в крест. Марк дрожал, закрыв глаза, напряженный, натянутый, как струна. Казалось, еще чуть-чуть — и он зазвенит, зазвучит, откликнется стоном. И все же он привычно молчал, лишь дыхание сбилось под напором Федора. Тот отпустил, отстранился, расстегнул многочисленные фиксаторы, оставив лишь цепочку, которая в этот раз дополнительно соединяла запястья Марка. Подождал, пока Марк развернется, и снова вдавил в стену, сгреб за волосы, заставив запрокинуть голову, впился губами в губы. Дернул на себя, не отпуская бархатисто-шелковой гривы вывел на середину комнаты. Устроился на кондовом устойчивом резном стуле, способном выдержать не только вес, но и активный напор нескольких людей скопом. Вынудил Марка опуститься на пол, намотал цепь на кулак, удерживая скованные руки, уложил его голову себе на колени. Носком обуви развел ему шире ноги, полюбовался приподнятым задом. Марк спрятал лицо, замер — лишь иногда словно простреливал разрядами нервный тремор.
Федор кивнул Гарику, щелкнул пальцами, указав на Марка. Тот вздрогнул от резкого звука, дернулся, с трудом отцепился от своей перекладины, добрался, пошатываясь, до коленопреклоненного нижнего, опустился рядом. Повинуясь жесту и взгляду Федора, сглотнул, прижался к Марку сзади пахом. Склонившись к нему, коснулся губами исполосованной спины, провел языком. Марк резко выдохнул, вцепился в руку Федора. Тот кивнул Гарику — мол, продолжай. Игорь улыбнулся опасно-ласково, почти хищно, приник голодным горячим ртом, заскользил по лоснящейся соленым потом, изукрашенной обжигающими отметинами коже. Марк вздрагивал, сорвано дыша, дернулся было — Федор удержал за цепь, за волосы, не дал даже попытаться отстраниться.
Когда умелый язык Гарика добрался до ягодиц, Марк впервые тихо, едва слышно застонал — беспомощно, как-то отчаянно, вжался сильнее в колени Федора, будто пытаясь найти защиту, опору. Когда Игорь скользнул жадным губами в промежность — закричал. Умолкнуть вновь ему уже не позволили.

***
После неприятного инцидента и последовавшей тяжелой исповеди Марка Федор поначалу не очень понимал, как с ним держаться. В очередную пятницу он провел сессию как обычно, и какое-то время развлекал того нейтральными разговорами. Но было понятно, что долго так продолжаться не может. Марк оставался настороженным, замкнутым.
Тогда Федор начал рассказывать про себя. Про то, как побывал на войне, а после Вера с Ваней вытаскивали его из депрессии и помогли справиться с ПТСР. Как выбрался, как родилась старшая дочь. Как случился тяжелый рецидив, когда бывший сослуживец то ли сам себе устроил передоз, то ли его убили. Как потом все наладилось и родилась младшая. Как в его жизни появился Гарик. Как сам Федор не понимал, что с этим делать, а Вера взяла ситуацию в свои руки и фактически пинком отправила Игоря на учебу, определив его дальнейшую судьбу. Как потом Игорь решил уехать, чтобы разобраться в себе и найти свое место в жизни, объехал полмира и теперь живет у Веры…
Недели летели за неделями, и Федор приручил-таки Марка, приучил говорить с ним. Делиться какими-то простыми бытовыми реалиями — про Мику, тещу, работу, то же фехтование. Он вроде и не лез намеренно в душу, но планомерно и упорно вытягивал на долгие беседы, не давая закрыться, отгородиться привычной стеной. Начинал в клубе, потом отвозил Марка домой — он настоял на этом, не желая отпускать парня одного в такси после нагруженных сессий. Ехать приходилось долго — Марк жил далеко от центра, и если метро скрадывало расстояние, то на машине все километры ощущались в полной мере. И по дороге они говорили, говорили, говорили… Марк, казалось, постепенно оживал — но и мучился виной из-за происходящего.
Пару раз Федор пытался аккуратно коснуться темы депрессии и ее последствий, однако Марк мягко, но непреклонно сворачивал беседу, а когда мужчина как-то рискнул продолжить, спокойно отрезал:
— Альт. На этом все, Федор Дмитриевич, простите.
И все-таки прогресс явно был. Федя это видел, чувствовал. Он отлично понимал, что Марк и сам давным-давно живет с депрессией, с застарелым неврозом, в постоянном стрессе. И что тому надо бы по-хорошему к грамотному специалисту на терапию, работать с травмой, а не убегать от всего мира и замыкаться в пузыре с выжирающим силы и отравляющим душу чувством вины, в тотальном одиночестве. Но ничего такого Марк и слышать не желал, и даже добраться до подобных тем не позволял.
— Мне хватает общения на работе. Пара десятков любознательных учеников, Федор Дмитриевич, — достаточно болтливая компания, можете мне поверить.
Федор, сам — бывший преподаватель, конечно, верил. И отлично при этом понимал, что речь совершено о другом, и что даже сотня самых докучливых и прилипчивых учеников на свете не заменит ни психолога, ни друзей и близких, которых у Марка не было. Которых он себе не позволял.
Что случилось именно в тот вечер — Федор не знал. Может, он сумел-таки заслужить доверие Марка. Или сработал накопительный эффект и тот просто сдался. Или же он соскучился по Федору, к которому уже привык, — в силу обстоятельств и работы они не виделись почти месяц, и когда наконец наступила свободная пятница и сессия, Марк дал понять, что по-настоящему рад встрече. Потому ли он подпустил Федора чуть ближе? Или Федор все же взял его измором, доконал и сломал?
Он по обычаю вез Марка после сессии домой. Пустынная в ночную пору объездная нависала деревьями, мигая глазками редких работающих светофоров. Федор, не спуская с дороги глаз, пытался вновь и вновь достучаться до Марка.
— Мика уже взрослая, скоро у нее будет своя семья. Тебе самому давно пора как-то устраивать личную жизнь.
— Я уже говорил, Федор Дмитриевич, что буду рядом с Микой столько, сколько будет нужно.
— А потом? Серьезно, ей пятнадцать. А что потом-то, когда она выйдет замуж в конце концов?
— Тогда я буду считать, что выполнил свой долг, — устало отозвался Марк. Эту фразу он повторял на разные лады уже черт знает который раз.
— И решишь наконец заняться собой?
— И решу наконец, что меня больше ничего не держит, — не выдержал мужчина.
Федор не сразу понял, а когда дошло — затормозил так резко, что обоих швырнуло вперед. Долбанул кулаком по рулю, вышел из машины, зло хлопнув дверью. Марк какое-то время сидел, не двигаясь, потом выбрался следом.
— Ты соображаешь, что несешь? — рявкнул Федя.
Марк пожал плечами, будто решив отмолчаться, не спорить понапрасну.
— Ты думаешь, ей бы это понравилось? — напрямую спросил Федор. — Твоей Лиде понравилось бы то, во что ты превратил свою жизнь?
Ему удалось-таки достать Марка всерьез, пробить его вечный кокон, в котором тот привык прятаться. Марк взбесился. Даже призрачный свет фонарей этого не скрадывал, пятнами выхватывая заострившиеся скулы на злом лице, горящие бешенством глаза.
— Не смейте, Федор Дмитриевич, — тихо предупредил он.
— Не сметь что? Не сметь говорить тебе, что ты творишь хтонь? Еще раз спрашиваю: ей бы понравилось? Ты сам сказал — она просила тебя быть счастливым за вас обоих. Что бы она сказала сейчас, если бы увидела тебя таким, Марк?
— Какая разница, что бы она сказала? — вдруг заорал Марк в ответ. — Какая к черту разница?! Она умерла!
Федор молчал, позволяя эху слов Марка прокатиться по пустой трассе. Давая ему время услышать самого себя. Марк вдруг побледнел так страшно, что Федор невольно дернулся было к нему — подхватить. Пошатнулся, отступая, прижал сведенные пальцы к губам, осознавая, что именно только что сказал.
— Ты не слышал ее при жизни. Может, стоит услышать хотя бы сейчас? — дожал Федор.
Марк словно надломился. Федя никогда такого не видел — а повидал он достаточно: будто из Марка разом выдернули какой-то стержень, удерживавший его изнутри, и он сложился исковерканным паззлом, сполз на землю прямо у машины, закрыв руками лицо. Федор не сразу понял, что его трясет от рыданий — абсолютно беззвучных, и оттого лишь более безнадежных и пугающих, кошмарных в своей надрывной молчаливости. Присел рядом, не трогая, не торопя. Ожидая — долго, бесконечно долго — пока со слезами выплачется, выревется накопившаяся застарелая боль. И лишь когда Марк застыл, уронив лицо в ладони, решился.
— Слушай, я не мастер говорить умные вещи. Но твоя Лида — она же любила тебя. И хотела, чтобы ты жил за двоих. А ты вместо этого похоронил обоих. Так нечестно. Не знаю, веришь ли ты в бога, бессмертие души и все такое, но представь, просто представь, что она тебя видит. И подумай, каково бы ей было видеть тебя вот таким. Подумай, ладно? Не о том, каким виноватым чувствуешь себя ты, не о том, что и как нужно было делать тебе. А о том, чего бы для тебя хотела она. И если тебе не все равно… Попробуй ее услышать.
Марк бессильно опустил руки. Заглянул Феде в глаза с мучительным, отчаянным вопросом.
— Федор Дмитриевич, если бы… Если бы по ваше вине умерла женщина, которой вы обязаны всем хорошим, что у вас было — вы смогли бы жить? Будь вы на моем месте — смогли бы?
— Да, — твердо, ни секунды не сомневаясь соврал Федор.

***
Он убедил Марка найти психолога. Убедил не отказываться от антидепрессантов, не скрывать этого от родных. По словам Марка, Кларисса Александровна, кажется, восприняла эту идею с явным облегчением.
— Неужели я все эти годы просто портил окружающим жизнь, Федор Дмитриевич? — спросил Марк.
— Будешь еще и по этому поводу самоугрызаться, придурок, я тебе точно въебу совершенно неэротично, — буркнул Федор, заставив Марка рассмеяться.
Сессии психолог рекомендовал не бросать — они стали привычным якорем для Марка, и пока были ему необходимы. Но само взаимодействие Федор полностью поменял. Старался обнимать Марка, чаще касаться. Быть ближе, делиться теплом.
— Ваш партнер не будет против? — разволновался было Марк.
— Дурак, — фыркнул Федя. — Игорек давно о тебе знает. Впрочем, если переживаешь — к сексу перейдем, только когда он вернется. Подходит тебе такой вариант?
Он сказал это больше в шутку, но в итоге все как-то так сложилось, что Марк принял его слова, как руководство к действию. И ограничивался объятиями, решив, что если и зайдет дальше — то лишь в присутствии Игоря.
Гарик и правда был в курсе с самого начала, и искренне переживал за знакомого ему по рассказам любовника Марка. Над его условием он поначалу посмеялся, а потом решил, что приедет вместе с Верой, у которой как раз планировался отпуск, и останется с Федором.
— Мне намного спокойнее, — признался он. — Как-то проще жить, зная, что весь мир — разный, и что хотя где-то творится полный бардак, есть на Земле и вполне адекватные места и страны. И я вполне могу там жить, работать и чувствовать себя комфортно. Нет больше ощущения ловушки, которая вот-вот схлопнется. Так что пока останусь с тобой, а там будет видно — возможно, все вместе соберемся переезжать в ту же Данию. А если и нет — сама возможность успокаивает.
Пару недель после приезда Гарика и Веры им было не до клуба: хотелось как можно больше времени провести вместе. Да и Ванька практически поселился поначалу у них.
Но пришла очередная пятница, и Федор договорился с Марком о сессии. Игорек психовал и волновался, как любой новичок. Они с Федором уже опробовали много всего дома, и Гарик был в диком восторге от их экспериментов, но все же сам клуб и первый полноценный экшен вне дома его пугали. Федор успокоил:
— Просто молча делай, что я велю.
И удивился тому, как готовно и послушно кивнул обычно задиристый и зачастую вредный Гарик.

***
Марк цеплялся за Федора, дрожа как в лихорадке. Тот успокаивающе перебирал и гладил его мокрые волосы, но не отпускал и не позволял дергаться, в то же время внимательно следя за Гариком.
Федор видел: Игорек не терял времени, пока путешествовал, и успел набраться опыта. С самим Федей он ничего подобного даже не пытался вытворять — но явно знал, как действовать с Марком. Когда скользкие от смазки пальцы — о, у Гарика были прекрасные, удивительно красивые, едва ли не музыкальные длинные чуткие пальцы — скользнули внутрь, Марк снова застонал в голос, сорвался на крик.
Отвыкший от близости, он кончил практически сразу же, едва Гарик взялся за него всерьез, но ни самого Гарика, ни Федю эта осечка не остановила. Гарик растягивал Марка мучительно долго, дразнил, пытая удовольствием на грани, пока по команде Федора наконец не взял его, беспомощного, одуревшего от того, что с ним, забывшим за эти годы, что такое секс, делали двое мужчин, явно поставивших себе цель вытрахать из него все мозги.
Второй раз он кончил под Гариком, сполз, обессиленный, к ногам Феди. Его тут же подняли, соскребли с пола в четыре руки, уложили на обтянутый кожей стол. Гарик удерживал его за плечи, выцеловывал дорожки на ключицах и шее, играл сосками, прикусывая и щипая, затягивал в глубокие поцелуи, перебивая дыхание, а Федор тем временем трахал, не щадя, насаживал на член до хрипа, до изнеможения. Марк пытался дотянуться до них или хотя бы помочь себе, но его держали — и Гарик, и Федор, а цепочка, сковывающая руки, мешала перехватить хоть какую-то инициативу, и он метался, распятый между ними, способный лишь покорно принимать неизбежное, пока его заласкивали, измучивали, зацеловывали, заставляя то кончать, то молить о возможности кончить. Когда Федор, сжалившись, подал знак Гарику, и тот, подобравшись сверху, забрал напряженный до боли член Марка глубоко в рот, пока сам Федя, ускорившись до предела, жестко вбивался в него сзади, Марк уже не мог даже кричать — он лишь скулил и всхлипывал, окончательно утратив контроль над собой, едва ли осознавая, что с ним творили.
Отпустили его только доведя до очередного оргазма. Гарик подал плед, Федя завернул в него бесчувственного парня, отнес на кровать. Оба устроились рядом, зажав его между собой, обнимая и оберегая. Сил на мысли — не то, что на слова — уже не оставалось, и Марк провалился в счастливое беспамятство.

========== 11. ==========
— Комар! — прозудел Гарик Федору на ухо, ткнув его пальцами под ребра с двух сторон.
От неожиданности мужчина выронил шампур с недонанизанным мясом на жухлую траву.
— Сдурел?
Гарик нагло заржал, совершенно не смутившись строгого взгляда. Федор усмехнулся, подобрал шампур, закончил с мясом, выложил остатки на решетку. На берегу реки, куда они выбрались наконец из напоенного осенним смогом и туманом до отвратительной серости города, весело горел костерок, заботливо обложенный кирпичами, которым предстояло стать мангалом, как только дровишки прогорят до углей.
Вообще-то планировалось, что они выберутся все вместе, когда на осенние каникулы из Дании вернутся девочки. Но Вера с мелкой, Лесей, в последний момент решили лететь через Амстер, чтобы по дороге повидать старшую, Лизку, грызущую гранит науки на втором курсе меда. В городе оставаться не хотелось, так что на речку они укатили вдвоем. Здесь было красиво: золото мешалось с багрянцем, тронутым местами медноватой ржавчиной, разбавлялось редкими проблесками темно-изумрудной зелени последней листвы и малахитом непокоримой хвои. Пахло осенью — но не сыро и мерзотно, как в городе, а как-то свежо, чуть грустно, предснежно.
Федор пристроил шампуры и решетку, кивнул Гарику на бутыль с водой, мол, полей давай, тщательно вымыл руки. Дождался, пока Игорек уберет воду, и сцапал его за локоть. Хватка у дяди Феди была медвежья. Усевшись поудобнее на круглый валун, застеленный заботливо прихваченными из дома пледами, он уложил ахнувшего парня к себе на колени пятой точкой кверху. Огладил круглую, крепкую напрягшуюся задницу.
— Комаров, милый мой, знаешь, как прихлопывают? Чтоб не жужжали лишний раз!
От первого же тяжелого, тягучего хлопка ягодицы поджались, а Гарик протестующе завозбухал было, но тут же заскулил, уже не рискуя сопротивляться: Федор без лишних споров заломил руку болевым, заставив лежать спокойно. Велел с веселым предвкушением, отпуская занемевшую кисть любовника:
— В землю уперся ладонями живо и зад выставил, комар недоделанный!
Он знал — Гарик обожал этот командный тон, этот жестокий азарт, который временами кружил обоим головы. Поймав опору под руками, тот поерзал, устраиваясь на коленях Феди. Замер, с нетерпением и будоражащим страхом ожидая очередного удара.
Федор зарядил, не жалея. Полировал задницу сквозь плотные джинсы, по очереди охаживая ягодицы, пока Гарик наконец не сорвался, задергавшись бестолково и бесполезно.
— Какой непонятливый насекомыш… Точно придется провести серьезную воспитательную работу. — Мужчина спихнул Игоря на землю. — А ну снимай портки, поганец. Если провороним из-за тебя угли — шкуру спущу, учти. Живо!
Пальцы Игоря дрожали от нетерпения. Он с горем пополам распустил ремень, стянул джинсы вместе с боксерами почти к щиколоткам. Повинуясь жесту любовника, вернулся к нему на колени, ежась от холодного предзимнего воздуха, колющего разгоряченную покрасневшую задницу и голые ноги.
Дядя Федя хмыкнул довольно, по-хозяйски облапил подставленные булки. Давно думал попробовать один из Ивановых советов — вот и случай представился. Запустил руку Гарику под живот, и аккуратно, но накрепко прихватил разом уже вполне возбужденный член и мошонку. Сжал в горсти, рассмеялся, услышав изумленный, испуганный вздох.
— Будешь ерепениться — останешься без жала, гаденыш. Все понял?
Парень только застонал в ответ. По голому заду хлопалось звонко, как-то даже задорно. Егозить при таком захвате Игорек и не пытался — только хныкал, боясь шелохнуться, и странно жался к руке мужчины, словно пытаясь теснее притереться всем междуножием разом. Конечно, ничего такого не удавалось — фиксировал его Федор накрепко, не забалуешь.
Когда зад заполыхал багровым не хуже осенних листьев, а зареванный Гарик всерьез запросил пощады, Федор отпустил, позволил сползти на землю, наступил между ног на пояс штанов, не давая встать. Вздернул за волосы.
— Рот открой, сосущее членистоногое. Подкормлю тебя, страдальца.
Пожалуй, как бы сильно дядя Федя ни любил чувствовать Гарика под собой, но трахать его жаркий податливый рот нравилось все же больше. Тот жадно хлюпал, втягивал щеки, причмокивая, выкладывался от души. Мужчина знал — Гарик усердствует не только для него, но и для себя: парень просто обожал фелляцию, или попросту «держать во рту крепкий хуй», как он сам выражался.
— А ну не хулигань, комар ты злоебучий, — прикрикнул Федор, когда Гарик потянулся руками к собственному члену. — Размечтался, насекомое.
Кончив, привычно заставил парня старательно вылизать член, оправил штаны. Когда Гарик поднялся, с удовлетворением отметил вмятинки на его коленях от мелких камней и веток, на которых тот стоял — словно и правда наказал мелкого хулигана.
— Одевайся. И не вздумай ныть и жалобно пялиться — а то снова прихлопну, понял? Не заслужил. Будешь паинькой — посмотрим. А пока терпи, поганец.
Гарик терпел, куда ему было деваться. Костерок прогорел, на жаркие угли они на пару пристроили дождавшееся своего череда мясо. Потом спокойно ели истекающие соком и ароматным жирком шашлыки, закусывая заранее нарезанными овощами и зеленью. Ну как спокойно — спокоен был дядя Федя, Игорек елозил нервно, но явного повода придраться не давал.
Порядок после себя навели как положено: затушили костер на совесть, залили речной водой, укрыли заранее снятым дерном, убрали все, что привезли с собой, сложили возле валуна стопочкой кирпичи — до следующего раза. Часть шашлыка пришлось увозить домой, все в них просто не влезло.
Гарик пару раз все же вздохнул горестно уже перед самым отъездом, за что был уложен мордой на капот и получил по горящей жопе очередную порцию «воспитательных хлопков». До самого дома он больше не пытался возникать — рука у дяди Феди была тяжелая, и, если он особо не жалел, — даже крепкий, упругий как резиновый шланг под давлением Гарик старался не нарываться.
Дома Федор загнал парня в душ, выпнул в спальню с подзуживающим вибратором меж свежеотмытых и отменно краснючих булок, и предупредил, что, если тот попытается полезть руками или кончить без разрешения — жало отвинтит. Сам он плескался под тугими струями почти кипятка, как любил, достаточно долго, чтобы знать наверняка — его провинившийся любовник изъерзался за это время, извелся до полного охренения. Конечно, он был прав: Гарик разве что дыру задом на кровати не протер, ныл умоляюще и вообще всячески старался показать, какой он послушный и хороший мальчик.
— Руками за перекладину взялся и не жужжать, бекарас недобитый, — велел Федор.
Дождался, когда Гарик послушно уцепится за спинку кровати — правильную, с перекладинами и отличными местами для всевозможных креплений — и достал из прикроватной тумбы наручники. Гарик замер, уставился на него, широко распахнув глазища: Федор крайне редко использовал такие приблуды, ведь обездвижить партнера он и так мог без особого труда. Мужчина улыбнулся ему во весь оскал, защелкнул девайсы, оседлал, зафиксировав бедра.
— Ты у меня, сикарашка обнаглевшая, щекотку, значит, любишь?
Гарик взвыл. Щекотки он боялся до одури, а еще — возбуждался от нее, если не позволяли дергаться, тоже до полного отвала башки. Федор точно не планировал позволять хоть какие-то лишние телодвижения. Усилил вибрацию игрушки внутри, и прошелся костяшками по ребрам жертвы. Того выгнуло дугой.
Дядя Федя откровенно любовался зрелищем: Гарик окончательно слетел с катушек, извивался, заходясь смехом и стонами от каждого тычка, от царапающих ногтей, от легких, как перо, касаний кончиками пальцев.
— Дядь… Дядь Федь, все-о-о-о! Бля-а-а-а, хва-а-а-тит! — задыхался он.
Под конец парня колотила дрожь уже просто от того, что Федор шутливо дул ему в подмышки или едва трогал языком соски: любое прикосновение вызывало чуть ли не конвульсии, у него даже сил на мольбы не оставалось.
— Ну что, комар, все еще водишь жалом? Все еще чешется?
Федор слез с Игоря, устроился рядом, придавил плечом, заставил развести ноги шире, зафиксировал коленом. И хлопнул раскрытой ладонью по промежности. И еще, и еще, задевая мошонку, скользкий от смазки член, основание игрушки, бесперебойно вибрирующей внутри. Игорь жалобно мяукал, скулил, подвывал, поддавая бедрами навстречу жесткой руке, то ли бьющей, то ли трахающей его так беспощадно. Закричал-зарычал совсем беспомощно, когда с очередным ударом Федор задержал ладонь, сжалившись, позволяя дрочить в нее, шлепающую, мучающую, ласкающую, излился наконец, обмяк, всхлипывая, бессильный, изможденный.
Дядя Федя отключил и убрал игрушку, выскользнувшую из расслабившегося кольца мышц, отстегнул наручники, убедился, что внутреннее кожаное покрытие не подвело, уберегло руки любовника от грубых следов. Игорь тут же потянулся за обнимашками, ткнулся губами, выпрашивая поцелуев и ласки.
— Будешь еще хулиганить, поганка насекомая? — беззлобно спросил Федор, затискивая и нежа разомлевшего плывущего Игорька.
— Обязательно, — ответил тот устало. — Обязательно буду. Только не сегодня, дядь Федь. На сегодня я сдаюсь. Ты меня совсем того… унасекомил. И прихлопнул.

========== Эпилог ==========
— Гарик, тут письмо от Марка! — позвал Федя.
Потянулся к любовнику, облапывая и беззастенчиво тиская, пока тот любопытно полез в планшет.
— Что пишет-то?
— Фотки шлет со своим хахалем.
Марк уже полгода как жил в Португалии. Защитив по любимой истории степень и выполнив весьма оригинальную научную работу, он неожиданно выиграл грант и поступил в докторантуру в университет Порту, на факультет гуманитарных наук. Мика выбрала там же в Порту юридический колледж, и Кларисса Александровна была счастлива, что дочь не останется в чужой стране одна.
Пригодились и знания языков, и даже спортивные достижения обоих. Марку полагалась небольшая стипендия и жилье в университетском кампусе, девочке снимали комнату в студенческом общежитии. Стипендии, подработок репетиторством и средств от сданной квартиры Марку вполне хватало на безбедное, пусть и не шикарное существование и содержание Мики.
А главное, избавившись от многолетних проблем и вернув душевное равновесие, он наконец чувствовал себя живым. Строил планы на будущее и уже сделал серьезные шаги для вполне успешной карьеры в новой стране. И даже принял ухаживания португальского сокурсника и коллеги — сначала с опаской и недоверием, затем — с искренней благодарностью.
Когда Федя впервые услышал о Лукасе, он представил себе такого же смуглого кареглазого красавца, как сам Марк. Но Лукас оказался светлокожим блондином лет под сорок, с ясными глазами и тонким умным лицом. А самое забавное — имел отчетливое сходство с Гариком. Федор тут же вспомнил, как, прощаясь с обоими в аэропорту, Марк по очереди признательно коснулся губами рук Феди, а затем и Игоря. Тогда это лишь мельком удивило его. Сейчас же, вновь листая фотографии, на которых Марк тепло и радостно улыбался в камеру, пока его обнимал за талию обаятельный Лукас, он вновь вспомнил этот момент.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он, ероша волосы любовника.
— О чем? — лениво отозвался тот.
— О Марке. И о тебе.
— Марк растрепал? — скосил глаза Гарик.
— Да нет. А было о чем трепаться? Давай, колись, Игорек. Интересно же.
— Да что колоться. — Гарик выглядел смущенно. — Он пришел ко мне. Ну, тогда, еще в самом начале, после первого раза. Нес всякую чушь в своем стиле. Вроде как если я вдруг против, если мне неприятно, то он больше не полезет к тебе, и все такое. Ну ты знаешь Марка, у него вечно какие-то высокие материи в дурной башке.
— И что? — заинтересовался Федор. Такого он как-то не ожидал.
— Да ничего. Сказал ему, чтобы не хавал мозги ни себе, ни людям, а чтобы уж точно не сомневался, что я ни разу не против — разложил его там же на столе и хорошенько выебал.
Федор рассмеялся, смакуя тут же нарисовавшуюся в голове картину.
— Ну ты даешь, чудище.
— Нет, ну а что мне было делать? Дядь Федь, серьезно — я же не такой умный, как вы, я вообще всех этих сложных словей не знаю. Только делом могу показать.
— Да все ты правильно сделал, — улыбнулся Федор, целуя Гарика. — Я рад, что у Марка все складывается так хорошо.
— А я-то как рад за этого придурка — ты себе не представляешь. Только без него не так весело в клубе.
— Предлагаешь найти кого-то третьим, ебливый ты мой? — поддел Федя.
— Да я-то всегда за. Только… — Он замялся, подбирая слова. — Слушай, если ты не против, может давай на этот раз для разнообразия попробуем еще кого-то… ну, верхнего? Не тебе, не думай. Мне. Хочу… Ну, как Марк. Чтобы меня вдвоем… Это ничего?
Гарик покраснел, хотя уже давно не отличался стеснительностью, и Федя засмотрелся, залюбовался его смущением. Успокоил:
— Это не «ничего», а очень даже интересная идея, Игореша. Надо подумать, кто бы подошел.
— Ты точно не против? Не хочу, чтобы ты что-то не то подумал, дядь Федь.
— Мне тебе объяснить, что я не против, как ты Марку объяснял? — фыркнул мужчина, и расхохотался, когда у Игорька загорелись глаза.
Федор был готов на очень и очень многое, чтобы эти дурные огоньки в глазах Гарика никогда не угасали. И знал, что это взаимно.

цитировать