Западные сериалы 3-15К;количество слов: 6839
автор: Элентари

Кофе, водка, кокс — формула Девлин-Ворт

саммари: У Джима большие траблы во взаимодействии со своей второй личностью, Джеком. Но он работает над полным контролем! Почти полным. Почти-почти.
примечания: Диссоциативное расстройство идентичности, наркоманский трип, селфцест, преканон
предупреждения: Алкоголь, наркотики, беспорядочные половые связи
— диссоциативное расстройство личности, провалы в памяти, сексусальная девственнота, тройничок за кадром.
— голландский штурвал, катоптронофилия (кatoptronophilia) — секс перед зеркалом.
— наркоманский трип, использование наркотиков, изменённое состояние сознания, селфцест, секс под наркотиками.
— присутствует канонный гет и гетный секс, упоминаются оргия, беспорядочные половые связи.



Джим и Джек


В Америке говорят: что было в Вегасе, остаётся в Вегасе.
Джим просыпается утром. Башка разламывается, во рту сортир, солнце похоже на разлитое растительное масло — скользкое, липкое и как бы его убрать к чёртовой матери!
Джим вчера впервые в жизни попробовал бухло. Он студент, отличник, вчера гремела вечеринка, он на вписке наконец-то лишился девственности — алкогольной, да. Хотелось надеяться, что и сексуальной, но женщины рядом в постели не было. Возможно, стоило понюхать свои шмотки — вдруг пахнут свежими нежными духами, но пока вокруг воняло только перегаром. Джим накрыл губы рукой и подышал открытым ртом в ладонь. Ох, бля. Надо купить упаковку мятной жвачки и положить в кармашек к одинокому квадратику презика.
Кстати, о презике — тоже разочаровывает. Упаковка целая, блестящая, даже не надорвана. Ну твою мать.
Голова гудит, солнце раздражает, звуки бьют по вискам — тиканье часов на столике, бегущие шаги на лестничной площадке, дребезжание старого ржавого стояка, бодрый слив унитаза, вода из-под крана.
Джим вообще-то думал, что бухать — весело, задорно и очень по-взрослому. Его приятели, когда узнали, что он даже пиво ни разу не пробовал, страшно перевозбудились. И стесняющийся Джим стал звездой вечеринки. Гвоздём программы — посвятить в неведомый классный мир новичка.
Джим помнит ряд стопок, которые перед ним поставили. Янтарных, мерцающих, манящих. Помнит — было и в охотку, и страшно. Но первый стаканчик опрокинул в себя недрогнувшей рукой.
Сразу к носу поплыли сосиски и гренки — закусить. Давай, жуй! Не робей! Всё нормально! Молодец!
Он послушно откусил и того и этого и принял второй протянутый стакан уже решительней. Даже повеселев. Ничего не произошло. Только на глазах проступили слёзы, да глотку выжгло. А так — чего тут страшного.
Он не был из религиозной семьи, чтобы так опасаться алкоголя. Он был — давно, в детстве, — эпилептиком. Его роняло в падучей, до пузырящейся пены на губах, скручивало приступами. Лечили долго, стоял на учёте. А потом прошло — как отрезало. То ли лекарства помогли — пил вместе с витаминами на завтрак, то ли стресс отпустил — родители наконец развелись, и дома стало тихо, без криков, злобы и звуков ударов, которые Джима до дрожи пугали, то ли организм справился. Перерос и стал сильнее внутренней червоточины. Джим с третьего класса не вспоминал о проблеме. И из медицинской карточки её вычеркнули. Здоров, бодр, энергичен.
Но выпить — впервые решился только сейчас. Студент, отличник, девственник.
И вроде всё нормально. Только в голове крутится мысль про Вегас, как шарманка. А Джим ничего не помнит о прошлом вечере. Чем хвастаться, чего стыдиться? Ни одного воспоминания, ни дурного, ни заебатого, — как отрезало.
Джим находит на столе чужой ботинок с грязными шнурками и чужой кошелёк — с карточками и баблом. Чьи — не опознаёт, откуда — понятия не имеет.
Он набирает номер контактного центра на обратной стороне карточки, морщится от звука клавиш. И от гудков. И от бойкой скороговорки оператора. Зачитывает фамилию на блестящем пластике, просит заблокировать и обещает принести потеряшку в банк.
В холодильнике пусто и нет ничего, что может помочь. Джим плохо соображает, что надо делать при похмелье — ни разу с ним не сталкивался.
В итоге просто лакает воду из-под крана, забыв, где кружка.
Надо бы позвонить приятелям и выведать, что вообще было, только ненавязчиво и весело. Чтобы не проколоться, что слетел со второй стопки начисто.
Звонок в дверь дрелью пробуравливает мозги. Джим открывает.
И с порога получает удар в челюсть: ах ты, мразь!
Студент, отличник и золотой парень падает вверх тормашками.
Кажется, бухло — его прямой билет в Вегас.


Джим просыпается утром и почему-то с полным ощущением, что глаза открыл в Америке, в отеле, после разнесённого в щепы казино.
Это странно, потому что он дома, в Лондоне, и у него просто похмелье.
Да и синяк, оставленный неделю назад от заводилы вечеринки, прошёл. Джим слепо щупает своё лицо. Вроде нормально, ни с кем снова не поссорился. Тогда вот сшиблись, помирились, и его снова пригласили на клёвый сейшн, в компанию.
И он выпил.
Дождь похож на узкие штыки дротиков — стучит по окну, впивается в мозжечок. Джим зарывается под подушку и засыпает как сурок.
Почему у китайцев путешествие на Запад — обретение знаний и мудрости, а у него — заканчивается Вегасом?

После пар его поджидают.
И он дерётся.
Ему говорят: ну ты, блядь, Джек!
А он сипит: я Джим.
Костяшки разбиты, из ноздрей течёт тёплое, на губах солёное. У всех. Джим не собирается лебезить ботаником, заучкой, отличником — и смиренно принимать удары.
Ему говорят, зажимая расквашенные носы: не Джек? А похож!
Он отвечает: нахер идите!
Ему обидно, больно и унизительно. Он ничего не сделал. А бьют за другого чувака. Не разобравшись. Обознавшись. Суки.
И он дерётся ещё жестче и злее, сатанея на глазах. Пока не остаётся один.
Пиджак подран, манжеты заляпаны чужой кровью, ноги подгибаются, его трясёт. Джим падает на четвереньки — и его выворачивает наизнанку.
Он боится, что сейчас свалит эпилепсией, которой не было десяток лет, но мир прежний. Джим не теряет сознание, его не роняет лицом в блевоту.
Всё в порядке, насколько возможно, а Вегас шумит за океаном.


Джим больше не пьёт. И дураку понятно, что после бухла у него проблемы с контролем и памятью.
Джим свеж, гладко выбрит и пахнет одеколоном. В кармане начатая пачка мятной жвачки — не пустеет.
Через несколько недель Джиму кажется, что он всё-таки дурак. Вместо того, чтобы завязать себя в узел целибата, для начала стоило выяснить, где и с какого момента начинается Вегас, его кураж и казино. И вот на этом пределе канатоходцем держаться.
Джим садится дома на выходных, запирает дверь и медленно наливает себе стопку. Не виски. Для начала — пива. Перед ним стоит в ряд несколько бутылок — от светлого лёгкого «Портера» до убойного «Джека Дэниэлса». Пиво, вино, коньяк, виски. Проверка будет цивилизованной — по восходящему градусу.
Джим примеривается к стопке, как к первой подростковой дрочке; неумело, коряво и ожидая, что в любой момент застукают.
В блокноте ставит галочки — всё хорошо, всё хорошо, всё хо.


Утром солнце похоже на мёд — такое же золотое и тягучее. На соседней подушке спит девушка.
Голая.
Джим проверяет под одеялом себя — без трусов. И простынь. Ох, вау! Неважно, что ни хрена не помнит, ни лица, ни имени, Вегас удался.
Девушка печёт ему на завтрак блинчики. Джим сидит за столом и называет её «зайкой» и «дорогушей». Ему и стыдно, и — распирает гордость. Она говорит: ты такой классный! Она не жалуется, что секс не удался.
Он справился, охуенчик, в постели у него стоит.
Хотя хотелось бы подробностей. Каковы женская грудь на ощупь и мягкость тела под ладонями, что чувствуешь, впервые целуясь, и — ну, погружаясь в трепещущее алчущее лоно? А вот хрен тебе, Джим. В блокноте обрывается запись «всё хо», а потом пробуждение мужчиной.
Ну подстава.
Но Джима всё равно распирает. Он хорош, он крут, и его кормят блинчиками за доставленный шикарный оргазм.
Кто ещё таким похвастается, теряя девственность?


Он выбивает у неё номер телефона, и они встречаются ещё месяц. Джим ни капли в рот. И погружается в пучины крутых ощущений и растущей самоуверенности. «Зайка» так и остаётся «зайкой». А он схитрил — в следующее свидание в постели предложил: а давай как в прошлый раз? Только как будто я не помню, а ты м-медсестра.
Заикание вышло бы палевным, но она уже включилась в игру. И всю его неловкость, волнение и косолапость объяснила для себя этим.
Я как будто с амнезией, а ты мне как бы помогаешь.
Джим прокладывал дорожку поцелуев по белому нежному телу, а внутри своего сознания — закладывал кирпичами наглухо окно в Вегас.
Он справится, нахер это чёрное беспамятство!


Он проснулся утром без Зайки. И его прямо с кровати стошнило на пол. Он еле встал. Его шатало. Он знал, что не пил. Ничего не было. Ничего. Он не собирался, не думал даже. Что за фигня…
Город выдохнул в лицо серым удушающим туманом. По прогнозам, над Темзой собирался снег.
Джим доволокся до ванной и упал в неё, открутив ледяной вентиль. Ему было плохо до рвоты. Голова не болела — её просто снесло, над шеей торчал обрезанный корень. Торчал в желтоватый, пятнами, потолок — бессмысленно и беспощадно.
На руках синяки, на запястьях ссадины, фаланги — с бурыми корочками. Джим отрешённо лизнул костяшки. Соль и медь.
На столе на кухне нашёл записку: «Не выходи сегодня и завтра. А потом вызови меня».
Почерк был знакомый. Только более круглый и широкий — сам Джим писал как курица лапой, судорожными короткими рывками.
А тут плавный и свободный, как если бы Джима не мучили половину детства судороги и приступы эпилепсии.
Джим сел на табурет и задумался: кого — «меня»?
У него есть тайный друг? Он с кем-то скорешился во время пьянок? До такой степени, что тот вхож в его дом и оставляет записки для похмельного утра?
Джим положил бумажку в карман, сжевал аспирин, насосался рассола, напился чаю и потащился в университет. Опухший и вялый.
После первой пары бахнул бутылочку пива на опохмел — теперь он знал, чем лечиться и как.
И протрезвел ночью с новой запиской в руках:
«Я же тебе сказал — не выходи без меня. Идиот».
В квартире царил густой чернильный полумрак. На ночник намотана рубашка. Света — только чтобы прочитать круглые уверенные буквы и не потеряться в темноте.
Джим обыскал все углы. Никого не нашёл.
Под веками пульсировало. На костяшках свежая кровь. Поверх корочек — то есть, не своя.
Джим нацарапал ручкой прыгающим почерком: «Ты, блядь, кто?». И положил записку у изголовья под лампочку.
Утром она была та же. Никто не тронул за ночь, не пришёл.


И через два дня тоже. Джим всё же послушался и затаился в норке, не высовывая нос.
Разбитые руки поджили, ссадины на запястьях побледнели. Джим рассматривал их крайне внимательно, пытаясь понять — во что он так вляпался? Его вязали? Это след от наручников? Его скрутила полиция, а он вывернулся и съебал? Вряд ли сам. Помог Джек? При этом ободрав с Джима кожу, будто с палки кору.
Потом надоело сидеть дома. Ни друзей, ни врагов. Ни агрессивных козлов, ни новых записок. Херня собачья. Розыгрыш.
Он сложил тетради и потащился на лекции. За день очень устал — дёргался всю дорогу и на каждый шорох, обшаривал глазами машины и коридоры. Ждал, что встретит или увидит… кого?
Джим вышел, Джим здесь.
А Джека нет.


Джим пишет: «Когда придешь, разбуди меня».
Джим пишет: «Давай встретимся без бухла».
Джим признаётся: «Я тебя не помню, дружище».
На последнее получает короткий ответ: «О».
Почти как «всё хо», а дальше белая линия.
«Я тебя знаю? — настаивает Джим. — Ты мне помогаешь? Как тебя зовут? Как мы познакомились?»
Тишина.
Джим думает — сошёл с ума. Пишу записки самому себе. Пора к психиатру. Где набраться смелости.
Он опросил всех знакомых — и пару раз в разговорах всплывал Джек. А Джим вспомнил давнюю драку за универом — и связал концы.
Есть парень, на него похожий, одного роста, такой же комплекции. Только более рыжий, наглый, злой. Вообще безбашенный. Нет, Джим не такой. У него и волосы посветлее, и лицо помягче, и походка не такая — ходит, как сутулая собака, а тот развинченный, ебанутый, скорый.
С Джимом можно договориться, с Джеком нет.
Джим крутой парень, а Джек — ушлый.
Джим — человек с принципами и с честью, а его двойник — мама дорогая! Ебанат, сатана, пиздец.
Не водись с ним, Джим. Не ищи его, нет.
Джим и не ищет. Он пишет записки:
«Мы с тобой встретились под пиво? Или под виски?»
Тишина.
«Ты был там, когда я кадрил Зайку?»
Тишина.
«Джек, почему ты не приходишь, когда я трезв?»
«Почему ты вообще приходишь и пишешь, у тебя ключи от моей квартиры? Я тебе дал?»
«Да».
Через сутки:
«Ты мне дал».
Джима почему-то бросает в горячий пот.


Джим привычно ощупывает вслепую лицо. Не избит, не изранен, в порядке.
Он напоминает самому себе оружие, которое небрежно бросил хозяин. Выстрелило и теперь лежит опустевшее, разряженное, без смазки.
Он не сомневается, что Джек был здесь. Постель ещё горячая от его тела, его страсти. И не ушёл. Щёку греет спокойным, прерывающимся дыханием с соседней подушки.
Джим протягивает руку и трогает Джека за локоть, плечо, ухо, зарывается в волосы. Я тебя поймал. Мы набухались, накуролесили, и ты не съебал.
И перегаром несёт похлеще, чем от меня.
Джим открывает глаза и видит девушку. Очередную зайку, солнышко и дорогушу.
С удивлением думает: моя?
Трогает за упругую голую сиську, проверяет себя и простыню.
Моя.
Она просыпается и видит, как он пялится на неё, словно рыбка в аквариуме.
Он спрашивает её честно: ты кто?
И получает порцию незнакомого мата.
Потом он узнаёт — на ирландском. Потом узнаёт: её зовут Энджела. Ангел.
Она не жарит ему блинчики. А пользуется его зубной щёткой, ходит по квартире голая, собирает разбросанные шмотки и бранится на него, почему он с утра такая мямля?
Джим не находится с ответом и потому загадочно молчит.
Её это устраивает, она седлает его, сжимает коленями бёдра и говорит: повторим, что было ночью?
Он заводит беспроигрышную отмазу — давай притворимся, будто у меня амне…
И она затыкает ему рот поцелуем. Требовательным, отвязным.
И фраза «всё хо» в блокноте обрывается без всякого бухла.
Джиму от неё сносит голову. Она горячая, жадная, ненасытная, кровожадная. У них какое-то садо-мазо, они ебутся, как волк с волчицей, охуенно, свирепо, внахлёст, друг друга поджигая и испепеляя.
Потом она уходит, а Джим обессиленно думает: какая горячая ирландочка.
Он бы хотел с ней встретиться снова. Без цветов и кино — голым и раздвинув её ноги.

В туалетной комнате он находит записку на дне ванной: «Дрочи без меня».
Джим залезает под кран, откручивает вентиль на ледяной напор и лежит, сцепив зубы, трезвея и приходя в себя.
Белый листок подрагивает сорванным пластырем в наплывающих прозрачных волнах.

В холодильнике морозное пиво, и Джим опохмеляется.
Он не понимает, откуда в следующую секунду в его руке берётся записка: «Скажи, горячая?», а на обратной стороне зачёркнутое: «Она моя».
Бутылка пива пустая, а на плите закипает чайник.
Джим садится на пол и просто орёт. От души.
На крик стучат соседи — по ржавому старому стояку.


Она приходит снова и снова. Джим заваливает её цветами, ухаживает, как джентльмен.
Что случилось в Вегасе, принадлежит Вегасу. А он строит свою жизнь и свои отношения. Без Джека.
Энджела ему дико нравится, ему крышечку свинчивает, он дышать на неё боится и ведёт себя как абсолютно влюблённый идиот.
Она называет его «Джек», и он смиряется. Молчит и не возражает.
Она стонет под ним, выгибается, и каждый её миг принадлежит ему, Джиму.
Он трезв как стёклышко. Он наматывает на кулак её волосы. Он поит её чаем и ищет её трусики под кроватью.
Никакого Джека, ожесточённо думает по ночам, когда она спит, мило уткнувшись носиком в твёрдое плечо. Сам дрочи в своём аквариуме. Моя жизнь. Мои правила.
Он хочет сделать ей предложение, и чтобы дети были похожи на неё — такие же светловолосые и красивые.
Потом она его бросает — «ты сдал». Она знакомилась не с таким. Ты хороший, но давай останемся друзьями?
Он хороший, ага.
Он славный.
С принципами и без разбитых костяшек.
Он напивается.


Наутро ни солнца, ни дождя, ни тумана. Сплошная хмарь.
В пузе — ножевая рана, сверху — небрежная нашлёпка из пластыря и бинта.
Поверхностная, определяет Джим, поскуливая от боли. Тому, кто получил её, всё равно, у него болевой порог высокий, он может терпеть дохрена.
«Ты кто?» — пишет он на белом листе, царапая ручкой бумагу.
Вопрос остаётся без ответа, пока через три дня на обезболах Джим не хлебает виски из горла.
«Ты».
В кои-то веки Джек отвечает честно, без увёрток. Не то сочувственно скалится, не то откровенно смеётся.
Джим думает: схожу с ума. И долго, пристально разглядывает себя в зеркало. Словно ожидая, что сейчас отражение замрёт, станет живым, начнёт вести себя как другой, чужой человек.
Он не знает, что так и будет — но не сейчас, а несколько лет спустя. Эти запертые аквариумы, это перетягивание каната, и вслепую наощупь трогать друг друга в темноте.
Джек пишет: «Ты меня совсем не помнишь?»
И Джим отвечает: нет.
И думает — точно пора к психиатру. Возьми себя за яйца и пиздуй. Твой мозг выжжен. Ты не в порядке. Нужна помощь. Это пиздец.
Джим царапает стержнем: «Когда напьюсь, оставь, блядь, отчёт, что было. Я хочу знать».
Он остервенело выводит: что ты там набесоёбил, я не хочу убирать за тобой дерьмо, пошёл нахуй, я нормальный, — а потом просто отрывает нижний исписанный край листа.
Остаются только первые две фразы. Он напивается тут же, чтобы получить ответ.
Ночь провала — бездны, демона, затмения — не заставляет долго ждать.
Он приходит в себя, уткнувшись мордой в стол. Он всегда открывает глаза дома.
Записка на холодильнике, под круглым магнитом. Широкий свободный почерк.
«Трахнул тебя. Понравилось».
И в углу наконец отрывистое: Джек.

Джим хватает себя за задницу. Он не знает, что должен ощущать — боль от ужаса или от розыгрыша. Он чувствует себя как обычно — башка того, перегар даже не ощущается.
Тело в норме. Правда или неправда?
Он орёт.
Соседи стучат по трубам, ржавый стояк глухо сотрясается.


Джим таки сдаётся в психушку. Там он привязан к кровати, ему сонно и спокойно — обколот по макушку транквилизаторами и лекарствами.
Джек тоже сонный. И ни черта не соображает. Конечно. Джим был настроен серьёзно. Припёрся к психиатру с бухлом. Изложил свою историю и залпом выпил фляжку.
Чтобы доказать.
И оказалось, что Джек нихера не согласен лечиться и проходить терапию. Он расквасил морды двум медбратьям, взял в заложники психиатра — милейшего дядьку. Его вязали четыре амбала, в восемь рук, с диким матом. У кого-то из них до сих пор на шее были следы от зубов.
Джим за клыки Джека не извинялся. Знал — легко не окажется.
Потом вроде всё подуспокоилось; палата, пижама, шлёпанцы, таблетки в стаканчике, домино в общем дневном зале… Джим выпил всю горсть, полчаса постучал костяшками, а потом таблетки всосались.
И Джек повторил свой балет. Побег из Шоушенка. Мать его. Поймали буквально за волосы у самой ограды. С моральными и физическими травмами для персонала. Джек дрался отчаянно, насмерть.
Джиму потом дико болели кулаки — Джек стесал их в кровь. И саднило горло — Джек не молчал.

Их — его — скрутили и примотали к кровати. На наркоту, транки и антидепрессанты Джима тоже вышибало, как предохранитель в щитке от резкого скачка.
Теперь он обездвижен и привязан. Один в палате. В отделении с повышенным режимом безопасности — для буйных, короче.
Джим говорит Джеку: вот видишь. Я тебя уделал.
Джек молчит. Он не может говорить, когда бодрствует Джим. Он — тень, тени не разговаривают.
И Джим выкорчует его, он, он!..
… сделает из него человека.
Ни друзей, ни врагов. Только болезнь, червоточина. А ведь Джим почти поверил, что у него на самом деле есть настоящий друг. Своенравный, ебанутый, но близкий.
А теперь они лежат вместе под ремнями, сонные, вялые, соприкасаясь обездвиженными запястьями, теплом к теплу.
Джим порой шепчет заскорузлыми губами в тишину. И смотрит серые сны, и плавает в мутной одури. Только ангел остаётся в них светом для них обоих. Энджела…
Они оба по ней скучают.
А потом к Джиму в палату приходит чёрный человек в сером штатском. И спрашивает: «Джек Девлин?»
Присев на круглый винтовой табурет, поправляется: «Джим Ворт?»
Они смотрят на него пучеглазыми вялыми рыбками из аквариума. И отвечают:
— Да.
Джиму говорят, как полезен Джек. Джеку говорят, как нужен Джим. Какое они сокровище нации, находка для Британии.
Один способен на всё, другой не помнит ничего.
Идеальные ключ и замок. Сейф для секретных операций, абсолют разведчика под прикрытием. Тумблер вверх и вниз — щёлк.
Прощай Джек на допросе, здравствуй Джим. Ни один детектор лжи не засечёт.
Пока Джим, привет Джек — для грязной работы без перчаток.
Джима — отличника, студента, медалиста — завербовали. Честь, долг, ты важен для страны. Джек — ухмыляясь и озираясь — купился. Свобода, простор, возможность вырезать всех гондонов без препятствий.
Из психушки, после визита чёрного человека в сером штатском, их быстро отправили в подготовительный лагерь.
Там научили драться, лукавить, манипулировать и выживать.
Не только в стане врага, но и друг с другом.


Тяжёлая, ежедневная, жёсткая работа. Без пощады, без жалости. Бить, убивать, стрелять без промаха, заряжать не глядя.
Джима молотят и швыряют на матах. Он бегает кроссы. Он переживает имитации допросов. Дёргается во сне от усталости.
Потом выпускают Джека — всё ли запомнил? Умеет ли то же? Повторит?
Джек звезда и любимец инструкторов. Точно знаешь, на что он способен, но никогда не сможешь оценить весь размах ебанатства.
Джим — мозги, Джек — кулаки. Джим умеет думать и просчитывать последствия. Джек — работает грубо, небрежно, но действенно.
Раньше пробовали поступать иначе — учили Джека, а потом будили Джима: а ну, повтори.
Но тень повторяет за человеком, а не человек за тенью. Все возможности Джека — это скрытые ресурсы Джима. Высокий болевой порог, равнодушие к собственным ранам, скорость, реакция, точный удар.
И Джима обтёсывают, как корень, сдирая молодую кору вчерашнего студента, отличника, медалиста, интеллигентного парня. Он становится твёрдым и шершавым, будто кухонная тёрка.
В лагере Джим узнаёт много секретов для работы и кое-какие — о себе.
Тот день, когда ему было до одури плохо и его рвало прямо с кровати. Он и правда не пил. Ни капли. Ему подмешали специфический наркотик.
За умными блестящими перспективными студентами следят, берут на кончик пера. Мало ли, что придумают, мало ли, будут полезны. Выучатся — станут интеллектуальной начинкой в спецслужбах.
А тут Джим попробовал алкоголь. И Джек вырвался на свободу. Где-то ограбил, с кем-то подрался, и ещё залупился на целую компанию. А от пятерых молодчиков потом посреди бела дня отмахался в одиночку спокойный сдержанный студент.
Так возникла гипотеза.
И её проверили. Грубо, но быстро. Спровоцировали ситуацию, вызвали Джека.
Им же надо было понять: этот аккуратный медалист — тупой алкаш, шизофреник или здесь что-то другое?
А Джек сразу заподозрил. Почуял подвох. Его выдернуло не привычным алкоголем, а чем-то странным, новым, сильным. Как спокойно спящего человека из кровати — в горящий танк.
Джим не мазал дёсны и не бухал в компании. А тумблер вниз и вверх — щёлк.
Только Джек не понял, что здесь дело рук специалистов. Он же, как и Джим был — молодой парень, неопытный, девственнота; только драчливая наглая сволочь. Он и подумал совсем в другую сторону: с кем-то поцапался — и, видимо, наступил на чью-то мозоль. Может, грабанул мелкого наркодиллера, может, оттоптал опухшую гордость богатенькому распиздяю. Вот и пришли — за ним, за Джимом. Скручивая локти, защёлкивая наручники, сворачивая в кокон гусеничкой.
Ну, Джек и развернулся. Хер всем вам.
Он выдрался, выбрался и вернулся домой. Замотал абажур ночника рубашкой, чтобы свет не выдал тёмное слепое окно — кто-то здесь, ломитесь. И написал Джиму, крайне встревоженный, да нет, с горящей от чувства опасности задницей! Впервые вышел на контакт — и первым.
«Не выходи без меня, никуда не суйся».
У них связь тогда работала пока коряво, и ни Джек, ни Джим ещё не поняли, что — односторонне. Джек не сомневался, что Джим его знает, помнит — в отличие от событий. Джим искренне считал, что Джек настоящий живой человек, а не воспаление его мозга.
Джек общался с Джимом как с корешом, с которым вместе вляпались в дерьмо. Джим игнорировал его записки, вот идиот.
Эксперимент провели повторно, чтобы закрепить успех — в те же сутки. И отчёт лёг на стол.
А этих — этого — кого из них? — перестали трогать. Просто вели и смотрели. Как живут, бесоёбят, учатся и трахаются. Всё время под прицелом и с постепенно распухающим досье.
Когда Джим добровольно и целенаправленно понёсся в психушку, их не спешили останавливать. Ему — им — дали неделю промариноваться как следует.
А потом — родина, честь, служение Королеве!
И — «ты можешь пиздошить всех всласть, Джек. Безнаказанно».
Одном лицензия на охоту и кровь. — Второму медаль за службу и блестяще исполненный долг.
Джим не знал, что думает о произошедшем Джек. Но дрался после всего — за двоих.
Быть всю жизнь в парной связке его не устраивало. У него есть тень, но он для неё — хозяин.
Не он здесь рабочий инструмент.


Они вернулись домой.
И вернули Энджелу.
Джим не спрашивал, знает ли она про него. Терпел, покорный и влюблённый.
Джек не спрашивал, почему она остаётся и с Джимом. Не выёбывался.
Они трахались, смотрели вместе кино, стреляли по пустым бутылкам и переживали знакомство с её ирландской мамой.
А потом Джим открыл глаза. С любимой женщиной в постели и с кольцом на пальце.
Обручальным, золотым.
Всё, что происходит в Вегасе, приходит сюда.
Она спала, обняв его за шею. От неё пахло сливочным кремом торта и жарким трахом первой брачной ночи.
Джим ни-че-р-та не помнил.
Ни ювелирного магазина, ни предложения, ни свадьбы. Ох, бля.
Она вышла замуж не за него.
Он очнулся — вторым мужем, пока первый дрыхнет после попойки.
Жизнь пролетала перед глазами сигналом S.O.S — точки, тире, точки.
Джим поднялся с кровати и опустил ноги в жёлтое подсолнечное масло, льющееся из окна.
Дебил, написал он судорожно. Зачеркнул. Дегенерат. Зачеркнул. Джек.
«Джек, твою мать, я должен знать, что пропустил. Напиши мне. Пожалуйста. Что было. Я должен. Она»
Он зачеркнул жалкое «не только твоя» и вывел:
«Моя жена».
Его мутило.
Записку сжёг — теперь знал, что необязательно оставлять. Главное — сам увидел. Тот прочухается — поймёт. Ответит.

И Джек ответил. Писал долго и много, с подробностями, как репортёр.
Джим выучил всё назубок. И знал теперь любые детали — от того момента, как сделал предложение, до того, как прошла свадьба.
Пропуская мат, конечно.


Энджела появилась из ванной с полоской теста.
— Я беременна.
Джима обухом по голове ударило. Он умер, он воскрес. И снова умер.
Чей это ребёнок? Его или Джека? Кто заделал? Кто её трахал в тот момент — он или…
Они отпраздновали новость в ресторане — Джим расстарался. Скрипки, свечи, для неё минералка и самый лучший десерт от шеф-повара. Будущий малыш зрел в животе ангела. Может, там уже ножки. Может, уже пальчики.
Сам Джим потом засел с калькулятором и открытой страничкой браузера — когда показывают срок эти их женские тесты, когда был день зачатия.
Он работал под прикрытием — плотно, с полным внедрением. И продираясь с трудом через недели своего очередного задания и дни коротких вылазок домой — высчитывал правду.
Кто был с Энджелой? И от кого его жена — зачала?
Оставшись один дома, Джим орёт.
Ржавый стояк привычно откликается гулкими ударами — сосед, заебал.

В зеркале хмурое и ожесточённое лицо. Никто не знал. Ни он, ни…
Джим опирается руками о раковину, обхватив пальцами гладкий фаянс. Воспалённые глаза, злой оскал. Завтра ему обратно — под Джека. Раскупорить бутылку и лечь под него.
Натянуть чужую шкуру, делать работу, чистить грязь.
У Джека растерянное лицо. Он не готов быть отцом. Он вообще не готов быть с кем-то по-настоящему, кроме Джима. Какой ребёнок? Какой тест?! Есть ты и я, а всё остальное — казино и Вегас!..
Джим берёт его за горло. Подушечки пальцев обдаёт холодом, когда они скобой замыкают отражение.
— Если будет мальчик, — хрипит Джим, — я протрезвею. И буду следить сам. Лично. Чтобы никакой эпилепсии и тебя, демона, по наследству.
Джек молчит, зло щурится. В тёмных зрачках — бездна бухла и бесоёбства. Они оба знают, что Джек всегда спал в Джиме. Дремал в забытьи.
Дёргался во сне — и мальчика скручивало судорогами, било пеной на губах.
Чужие сны — нежданной эпилепсией.
А потом Джим перерос Джека. Стал сильнее. Лучше. Перекрыл начисто.
А потом Джим своими руками открыл ему дверь во тьме. Став слабее, потеряв сознание.
И Джек перехватил петлю судороги, сжавшую полное алкоголя горло, перетянул на себя.
Не стоило Джиму пить на той студенческой вечеринке. Вообще пробовать. Потому что глоток — яд — коллапс.
А Джек не отдаст своего парня, захлёбывающегося от быстрого припадка, — смерти.
Они связаны одной пуповиной. Родились вместе, в один день и час.
А теперь Джим держит Джека за горло.
— Если меня не будет рядом, когда ребёнок родится, — у обоих чёрный взгляд. — И будет девочка…
Один говорит. Другой слушает. Один помнит, что говорит. Другой запоминает.
— Назови её Анной.


Джек и Джим


Джим пьёт для работы. Исключительно. А так он не алкоголик, нет. Никакого «для собственного удовольствия». У него нет зависимости. Он может прекратить в любой момент — но не будет, потому что служит Королеве.
Джим знает — миг переключения между ним и Джеком крошечный. Не надо специального перехода, нет даже какого-то помутнения сознания. Наливает себе третий стакан Джим, а подхватывает и несёт ко рту — уже Джек.
Джек может куролесить и сутки, и двое. Но когда он отрубается — врубается Джим. Джеку нельзя спать, это для него фиаско.
А для Джима спасение.
И для обоих — аксиома.
Если Джек закрыл глаза, уснул — то всё. Даже если на полчаса. Даже если бухой в стельку. Проснётся Джим — бухой в стельку, с диким перегаром. Откроет глаза — хозяин. Настоящий, а не поддельный.
Смена караула чёткая.
Джек приходит быстро и внезапно, Джим возвращает контроль железно и несгибаемо.
Компромиссов тут нет — каждый друг другу слабость.
Джиму нельзя пить. Джеку нельзя спать.
И они — не пересекаются.
Временами это Джима бесит, временами — успокаивает. Он бы хотел посмотреть в глаза Джеку по-настоящему. Но зато может не нести ответственность за его поступки. Это сделал он. Не я.
Джим — другой. Не такой.
Джек — чужой. Не Джим.
Они соприкасаются, но не пересекаются.
Не встречаются лоб в лоб. Никогда.

Джек знает всё, что делал Джим. У него полный доступ к информации. Его не надо вводить в курс событий.
Джим в душе не ебёт, что творил Джек. Полный блок. Беспамятство. Он узнаёт о его поступках и поведении только от посторонних или сопоставляя малоприятные мутные факты.
Они не дружат друг с другом.
Сосуществуют.
Джим служит Короне.
А Джек — бешеная псина на цепи. И бессильно мычит, когда на него надевают намордник.

Джек Девлин.
Джим Ворт.
У них разные имена. Фамилии. Общая жена и ребёнок.
Они оба одинаково стремительно и жёстко дерутся, с быстрой реакцией, и знают толк в оружии и боевых операциях.
Но Джек — безбашенный убийца. А Джим — думающий усмиритель.
Джек всегда доводит дело до конца — до трупа. Джим — умеет включать тормоза и привозить живого свидетеля.
Корона от их качелей охуевает, но смиряется. И держит на службе обоих. Шестнадцать грёбаных лет.

Коп под прикрытием.
Висельник с лицензией мочить других висельников.
Джим помнит все свои задания.
Джек ни об одном не хочет вспоминать.
Они всегда возвращаются домой — покоцанные, израненные, и — живые. Пишут отчёты по очереди: сначала Джим, потом, после пары стопок, Джек.
От руки рапорты выходили разнообразными — вначале ровный и чёткий почерк Ворта, потом — расхлябанный и скачущий — Девлина.
Компьютер и «Ворд» сняли эффект раздвоения, флёр ебанутости, унифицировали стиль докладов. Одинаковые буквы, безупречные пробелы.
Джим потом ещё сидел и вычищал мат Джека из файла. Тот пообещал ему — самостоятельно не отправлять. Только после проверки Джима, что там в официальной бумаге накарябано.
Джек был послушен — если приказывал, просил Джим. Потому озаглавливал файл БОЛЬШИМИ БУКВАМИ и сохранял в специальную скрытую папку.
Джим, протрезвев, — читал и охуевал отсюда и дотуда. Зато владел полной информацией.
Если она устраивала, то шёл в бар и отпускал Джека на блядки.
Если нет, то распекал Джека в зеркале и сажал на диету из минеральной воды и чая. И правильного питания.
Тот маялся, страдал, поскуливал во сне — не понимал такой строгости. Он же сделал хорошо. Всех убил. Трупы бросил.
В теле Джима жил психопат. С нулевым восприятием базовых стоп-сигналов.
В голове, — поправлял себя Джим. — Тело он сдавал Джеку лишь на время, в аренду, во имя служения Короне.

Какое-то время Джим думал — а не поставить ли камеру в комнате, не включить ли запись и не напиться ли? И посмотреть на того, в кого превращается на третьей стопке, — на самого Джека?
Надо знать, как выглядит говнюк, который делит с тобой одно сознание. Его пластику, повадки, поведение, чем цепляет и отталкивает.
Так и сделал.
Джек пропалил — ну конечно! Джим открытый личный дневник для него! — и первым делом снёс камеру. То есть, не просто выключил. А расхуярил.
После чего Джим очнулся в чужой кровати, окружённый спящими двумя бабами и мужиком.
Месть Джека оказалась сладка. Вот и думай, Джим, как складывался ночью этот паззл из человеческих тел: «М/Ж-М/Ж», «М/Ж/Ж/М», или «Ж/Ж и М/М»?
Вот последняя раскладка Джима особенно встревожила.
А Джек был доволен, поиграв на его нервах.

Зато они не пересекались. Ни в кабинете начальства, ни в спальне. Компромисс. Благодать.

А потом Джим на вечеринке у наркобарона вмазал в дёсны афганский кокс, что привычно, заполировал русской водкой, что привычно, и выпил чашечку мексиканского кофе, что внове.
Кто ж знал, что этот кофе снимет тормоза, но не сорвёт стоп-кран.
Ебануло не сразу.
Нагло сообщил такому же обдолбанному наркобарону, что идёт ебаться, — и получил согласие.
Подхватил за локоток нужную девушку, направился в буду... будю… на траходром.
По пути сыграл с ней в «путник в пустыне нашёл источник воды и припал».
Кончила она от его кунилингуса знатно.
Вызнал у неё пароль от сейфа, обласкал пупок, сиськи, шею и губы — и те, и те; сверху девушка была сладкая, снизу солёная, а потом — потерял.
Ну и хуй с ней, Джеку осталось подождать часа самоубийц и мёртвого времени вечеринки и залезть в шикарный схрон. И задание выполнено. А потом, как обычно, — Джим узнает всё из отчёта. Причём, или в полном здравии, или лёжа в бинтах на больничной койке, с ноутом на животе. Тут не предугадаешь. Джек был рисковый, но без фарта. А Джим — везучий, но осторожный.
Два дурака.
Ебануло примерно через полчаса.
Джим очнулся на полу у траходрома. На левой ладони нарисован крест — всё сделано, не ссы.
Значит, задание готово. Можно сматывать удочки. Но Джима всё ещё распирало кокаином, водкой и похотью.
А женщины рядом никакой.
Он попытался подняться — и только бессильно разъехались колени. Водка и кокаин работали странно.
А, кофе. Был же вдобавок кофе.
Джек не дополз до выхода и отрубился в спальне? Джима не до конца расконнектило с Джеком?
Однако, все пароли и информация из сейфа по-прежнему хранились в памяти Джека. Ни один не всплыл. Джим был чист, как рисовая бумага под мягкой скользящей кисточкой.
Это успокоило. Ворт знал — Девлин не выдаст.
Член стоял на двенадцать. Джим по-быстрому передёрнул, заляпав наркобарону драгоценный ковёр. Дополз на брюхе до окна и вывалился через подоконник. Всего-то второй этаж.
Колени по-прежнему разъезжались, и он загребал локтями по мокрой траве. Джек, — шипел Джим, подтягиваясь рывками, — скотина, чем ты ещё обдолбался? И, блядь, не поебался! Оставил стояк и херовое управление…
Их пара работала как часовой механизм — всегда. Переключение между ними было идеальным, без сбоев. И вдруг дало осечку. Сознание — у Джима, но не контроль.
Они с Джеком всегда были выстрелом в упор, а сейчас оказались разъединены на пулю и гильзу, две составные части, не собранные в один патрон.
Джек потом отчаянно защищался в отчёте. Он выполнил задание, загрузил в башку весь компромат, сука, не подставлял он Джима! Бушевал на целый реферат. Пидорасило, короче. Он же сделал что надо и поволокся на траходром, сохранять легенду напарника! Ни бабы, ни кокса, ничего не брал! Какого хера, Джим? Какого ляда?!
Парадоксальное наблюдение: окружающие хором твердили, что Джек бесчувственный, похуистичный, лишённый морали и эмоций ублюдок. А с Джимом, в отчётах, этот ублюдок обижался, его задевало неверие Джима, он матерился, промахиваясь по клавишам, доказывая, что не проебался.
И Джим ему верил. Джек никогда не отпирался от того, что натворил. Но воспламенялся порохом, если ему в вину ставили то, чего он не наебанатил, — нет, упрекали не другие, а именно Джим.
Вот этого вынести не мог и горел от копчика до хохолка в негодовании.
Отстаивал до усрачки свои поруганные честь и достоинство.
Смешно, странно, но Джим ему верил.
Задание под прикрытием, ебаная вечеринка у наркобарона, завершилось безупречно. Джим уполз, а потом всё же оклемался до полного восстановления контроля.
Ещё до рассвета всех его подопечных, к кому он втёрся в доверие и подставил, взяли тёпленькими и с горячим компроматом.


Через пару недель Джим всё-таки повторил этот эксперимент. Взял кокс, водку и даже нашёл тот самый сорт кофе. Его волновала нетипичность ситуации. Хотелось знать, на что рассчитывать, если повторится. Раньше их с Джеком связка никогда не давала слабины. Они не пересекались, но работали идеально.
Он вмазал в дёсны, опрокинул стакан, выпил мелкими глотками чашечку.
Ебануло не сразу. Он помнил, как ждал на табурете и смотрел на свои руки. И на часы.
Очнулся — сползая спиной по стене.
Зеркало было снято и поставлено на пол. Джека в отражении не было.
Джек сидел у него за спиной, и Джим опирался на него. Чуть прохладного после зазеркалья, но веского и живого.

Джим попытался повернуть голову, но Джек тут же поставил локтем блок. И Джим мучительно скосил глаза, стремясь увидеть то, что есть на самом деле — шершавую прохладную стену.
Но видел чужой локоть. И ощущал всем собой чужие плечи, ключицы, твёрдый подбородок.
Собственный хер стоял на двенадцать, как и тогда, и было физически больно от затянутого джинсами стояка.
За зеркалом — никого. А перед зеркалом — сразу их двое. Впервые. В одной плоскости. Пересеклись параллельные прямые, свело через общую точку.
И Джек, осторожно погладив его по животу, положил руку на пах: «Хочу тебя».
Джим не стал сопротивляться и пытаться встать. Кокс, водка, кофе и похоть — убойный коктейль против Ворта. Посмотрел на Джека через зеркало и оскалился: «Валяй».
Лицо Джека стало хищным и ласковым. Его руки расстегнули ширинку; Джим смотрел с усмешкой — ну это же мои.
Джек оттянул ремень и резинку трусов, потащил к коленям — Джим ухмылялся: это всё делаю я.
Собственное лицо отражалось — хищным и расслабленным. Они были как пиковый валет на игральной карте: две одинаковые башки, зеркально друг другу, два туловища, а посередине поперечная линия.
Не отводя взгляда от себя, от них напротив, Джим взялся за член — как и в тот раз, дыбом, хоть гвозди заколачивай.
И Джек положил на стояк свою ладонь сверху.
Повторил движение.
Но повёл мягко и — не так, как привык Джим, не размашисто, а — массируя одну головку.
Джим посмотрел вниз. Только его собственная рука. Одна. Посмотрел перед собой — Джек, сидя, как Джим, разведя колени, как Джим, обняв сильными бёдрами, осторожно ласкал и держал в своём кулаке его хер.
Две ладони, сплетённые пальцы. Горячее дыхание покрывало мурашками и испариной плечо Джима. Правое, на которое Джек опустил подбородок.
«Отдай управление!» — хрипел Джим в прошлый раз, вытаскивая их обоих в безопасность. Уползая змеёй по газонной, слишком короткой для укрытия, траве. В этот раз Джек наоборот — взял управление. Втаскивая их обоих в сектор без тормозов, без правил, жерло вулкана, который не стоит пробуждать.

Джим, зажмурившись, замотал головой. И ударился виском в жёсткую скулу. Ощутил гладким веком шершавую щетину на подбородке — как и у него.
Он знал — это банальная самодрочка. Никакого «голландского руля». Он хотел сказать: ты мне только кажешься, бля.
Джек накрыл его рот своей ладонью. Раздвинул губы. Прижался пальцем к зубам, скользнул за щеку, оттопыривая её в небольшой карман.
Он был на вкус одновременно и горьким, и бесцветным. Вроде мука, но в муке специи. Вроде обычный, как Джим, но меди — немерянно.
Джим облизал пальцы. Разомкнул губы и впустил Джека в рот.
Джек лёг ему на язык. И медленно внизу двинул ладонью по головке.
Джима выгнуло — от чужого мозолистого ощущения. Свои руки он знал, привык. А тут ударило остро, током. От другого, ласкающего его тело.
Джек тут же зашипел ему в ухо невнятно, Джим не разобрал, что. Может, и хорошо. Он никогда не слышал Джека, они только переписывались.
Рука Джека плавно и мягко двигалась по херу. Вверх и вниз, захватив в кулак.
Джим ёрзал, шире раздвигая колени. Ну что ты миндальничаешь. Я знаю, как хочу. Давай жёстче.
Джек придавил его за горло и прижал к себе.
Он никуда не спешил. И изводил Джима неторопливой негой.
Кто мог подумать, что Джек будет так нежен.

Джим упал затылком ему на плечо и придушенно застонал в голос. Сглатывал набегающую слюну, упирался бёдрами в Джека, задевал ступнями его пятки.
Быстрее, сукин сын. Ну что ты изводишь!
Тот не торопился. С силой придавил за локоть, нажал на запястье. Сплёлся своими пальцами с пальцами Джима на члене, не давая ускориться, сорвать тормоза. Растягивал удовольствие, полученную власть над мягким податливым Джимом в своих руках.
Невнятно шептал на ухо, прикусывал за мочку, гладил подушечкой пальца влажное чувствительное нёбо. И сам заводился до состояния паровоза на рельсах под всеми парами. Джим чувствовал, как давит спиной горячий стояк. Джек уже не был прохладным, как стена или зеркальное стекло, — нет, жарил, как печка. Джим вжимался в него и пропитывал своим потом и силой, изнемогая:
— Джек, пусти!
Он был в горловине вулкана, а Джек всё не давал.
— Джек!..
У того сбилось дыхание. Джим елозил по нему всем телом, обдирая плечи и спину. Обкатывал, как норовистого пружинистого быка в американском баре. Джеку не хватало контроля, концентрации. Его начало пидорасить вслед за Джимом. До белизны под веками, до судорожно сомкнутых костяшек, до чёрных звёзд и алых разводов перед глазами.
Но Джек не сдавался. Продолжал шпорить Джима и не отпускал удила, заставляя запрокидывать голову, как жеребца, которому впилось железное грызло в рот. Джим искусал ему все пальцы, мыча и выталкивая языком.

Их снесло одновременно. Коннект прошёл. Как бы Джек ни старался оттянуть развязку.
Джима рвануло — и словно углями из совка шваркнули на обнажённое тело, так обожгло. И Джека сцепкой швырнуло за ним в оргазм. Потерял контроль.
Джим кончил ярко, остро, сладко, вжимаясь в Джека. Ощущая его сжавшиеся ладони, тяжёлую волну мышц, стон над ухом — без слов, Джек так и остался немым.
Целую вечность они были одним целым.

Сознание к Джиму вернулось постепенно, так, словно Джима плавно, монотонно выносило прибоем на берег. Джим медленно повернул голову. И увидел шершавую известку.
Он вжимался не в Джека — а в стену.
Ладонь была вся липкая от смазки. Соски торчком. Живот заляпан.
За спиной никого. Только нагревшаяся от живого тела, влажная от распаренной солёной спины — цементная кладка.
Убойный коктейль Ворт — Девлин прошёл. То ли сила действия ослабла, то ли оргазм вышиб пробки.
Но тонкая, причудливая и, главное, физическая связь оборвалась. Параллельные разошлись напрочь из точки пересечения. Как и должно быть. И не должно было случиться.

Джим с усилием, заставив себя, перевёл взгляд на зеркало.
Джек в такой же позе сидел там. Красный, взлохмаченный, весь горячими пятнами, как больной после лихорадки.
Ему кривило рот в жалкой усмешке — боялся, что сейчас пошлют нахуй. Не так. Что именно Джим, охваченный стыдом и благоразумием, пошлёт его к чёртовой матери. Уронит зеркало на пол мордой вниз — видеть тебя не хочу, отказываюсь!..
После такой пережитой невероятной радости, ощущения друг друга нервами, плотью, кожей — такое же по силе чёрное, загнанное, собачье отчаяние.
Джим мог бы прожить без Джека. Когда-то жил.
Джек без Джима — никогда.

— Давай спать, дружище, — сказал ему Джим. Кое-как поднялся, сходил за пледом, вернулся. Вытянулся перед зеркалом, и Джек послушно завернулся в плед также.
Джим закрыл глаза; отходняком рубило конкретно.
— Не пялься, — шепнул сквозь дрёму.
И Джек, уже надышавший туманное облачко на стекло, отодвинулся и тоже послушно закрыл глаза.

Джим обо всём подумает — завтра.
Когда то, что было сейчас, станет «вчера».


цитировать