Игры 15К+;количество слов: 63505
автор: Zola
бета: Walter K.

American Ghosts

саммари: В то утро на горе Артур умер. Умер по-настоящему, не только телом, но и сердцем и душой, раскаиваясь во всём, что совершил, сломленный болезнью и предательством Датча, не желая ничего, кроме покоя. Но как раз покоя он и не получает. Неведомая сила возвращает его обратно в мир живых. И его воскрешение — лишь малая часть того безумия, которое постепенно просачивается в реальность.

Walter K. - автор идеи и завязки, редактор и бета. За то, что эта работа вообще существует, нужно сказать спасибо именно этому человеку ❤️❤️❤️
примечания: Работа была написана в рамках Летней Фандомной Битвы 2021 для команды PSGames. Ссылка на первую публикацию: https://archiveofourown.org/works/33121213/chap... Вдохновлено указанными в шапке канонами, а также "Red Dead Redemption: Undead Nightmare", рассказами Нила Геймана "Горькие зёрна", "Арлекинка", "Кто-то кормит, кто-то ест" и другими. Все эпиграфы к главам взяты из поэмы Оскара Уайльда “Баллада Редингской тюрьмы” (1898) в переводе Н. Воронель. Так же присутствуют цитаты из романа Герберта Уэллса “Война миров” (1897) в переводе И. Магура. Сказка народа пауни, пересказанная в Главе 2, взята из источника indigenous.jimdomfree.com
предупреждения: Дарк! Графические описания жестокости, пыток, разложения, даб-кон, нездоровые отношения в анамнезе и флешбеках, смерть основных персонажей, зомби в количестве, натурализм, матерщина и прочие графичные подробности в соответствии с обоими канонами.
Глава 1. Долгое прощание


Три года там не расцветут
Ни травы, ни цветы,
Чтоб даже землю жгло клеймо
Позорной наготы
Перед лицом святых небес
И звездной чистоты.


Конечно, он был голоден. Его запасы хлеба и сушёного мяса иссякли много дней назад, как бы экономно он их ни расходовал. В ту ночь, когда индейцы Вапити спешно похоронили сына вождя и двинулись в путь, пошёл дождь, и утро принесло с собой не солнце и радугу, а первый в этом году заморозок. Мокрые камни покрылись гладкой ледяной коркой, и индейцам приходилось идти медленно. Солнца не было, и один пасмурный ветреный день сменялся другим, а они всё шли на север, и он шёл вместе с ними, отдав всю свою еду и тёплые вещи тем, кому они были нужнее. А потом, в дне пути от границы, он узнал об ограблении поезда.

Падающий Дождь сам попросил его уйти. Сказал, что теперь они в безопасности, что благодаря его помощи (в том числе нескольким ночным вылазкам, когда он прибавил к списку своих грехов ещё несколько залитых кровью солдатских кителей) племя сумело оторваться от погони, и дальше будет легче. Чарльз позволил себе поверить этим словам. И поспешил назад, в Бивер-Холлоу, не тратя время на охоту и отдых, лишь изредка забываясь неглубоким сном. Будь он один, шёл бы вообще без остановки — казалось, он совсем перестал нуждаться в отдыхе — но ему надо было заботиться о Таиме. Бедная девочка, несмотря на все предосторожности, простудилась, и Чарльз старался при каждой возможности давать ей отдохнуть и погреться, чтобы она не подхватила пневмонию.

Запах гари — вот что он почувствовал первым делом, когда добрался до Бивер-Холлоу. А сразу после этого его пустой желудок скрутило болью от запаха горелой плоти. Он спешился и медленно зашагал к пещере. Его ноги в мягких сапогах ступали бесшумно — даже сейчас, в горе и полубреду, он был тише ветра, шепчущегося с последними листьями над головой — и несли его мимо разбросанных ящиков, мимо рассыпанных гильз, мимо поломанных и сожжённых повозок, поднявших к небу свои почерневшие обугленные рёбра. У подножия одной из этих повозок он нашёл первое тело.

Бедная мисс Гримшоу! Огонь и тление не пощадили её, от платья остались обгорелые лохмотья, немногие уцелевшие пряди волос прибило дождём к холодной земле, по лицу, каким-то чудом почти не тронутому огнём, расползлись трупные пятна, но даже сквозь эту страшную маску смерти была видна мучительная гримаса — последние мгновения её жизни были наполнены болью. Если бы она могла видеть своё тело, брошенное истлевать в грязи, она бы восприняла это как личное оскорбление — ведь она всегда была такой собранной и аккуратной, так же как и Чарльз, потому-то они всегда уважали друг друга. Ах, Сьюзан. Где теперь твои пышные локоны, всегда уложенные волосок к волоску, где твои строгие наряды, где маленькие сухие руки, превращавшие любую пустошь или чащу в уютный лагерь, где твой голос, звуки которого впервые за долгие годы заставили Чарльза чувствовать себя дома...

Пещера Мёрфри зияла в склоне холма чёрным холодным провалом, от неё веяло ужасом и злобой, и невольно думалось о том, что злобные выродки, от которых Чарльз вместе с Артуром зачищал это место целую вечность назад, вернулись и теперь наблюдают за ним из темноты. И всё же он повернулся к этой мерзкой дыре спиной, опускаясь перед Сьюзан на колени, смахивая с её платья грязь и опревшие листья, заворачивая её в обгорелый кусок брезента. В животе Сьюзан зияла глубокая багровая дыра; Чарльзу было невыносимо думать, что женщина, которой он искренне восхищался, умирала так мучительно, пока он был далеко и не мог её защитить, так что теперь он просто не мог пройти мимо неё и не позаботиться о её теле должным образом. Прежде чем покинуть Бивер-Холлоу, он всё же заглянул в пещеру и забрал оттуда лопату и кирку — он знал, что ему предстоит.

Бело-серые, наполненные снегом тучи нависли над Роанок-Ридж так низко, что казалось, ещё немного — и острые ветки облетевших деревьев пронзят их, и снег посыплется на землю, как пух из распоротых подушек. И в конце концов снег действительно повалил, мокрыми серыми хлопьями засыпая свежую могилу на высоком холме. Вонзая в мокрую землю крест, сколоченный из двух более-менее крепких досок, оставшихся от одной из повозок, обвивая вокруг перекладины цепочку медальона мисс Гримшоу, Чарльз почувствовал, что у него немного кружится голова. Внезапно вспомнилось, как совсем недавно он точно так же закапывал Кирана, и его опять охватила вина при мысли о том, как он сторожил этого беднягу после того, как Артур поймал его. Вспомнив, как Киран страдал от голода в свои первые дни в банде, Чарльз осознал, насколько же он сам голоден. Он не помнил, когда ел в последний раз. Но сейчас ему становилось плохо даже от одной мысли о еде. Да и времени на это не было.

Долгие часы он осматривал Бивер-Холлоу и окрестности. Снегопад прекратился, и тусклые лучи осеннего солнца заблестели на тонкой золотой цепочке, застрявшей между двух камней на берегу реки. Чарльз сразу узнал медальон с маленьким синим камушком, который когда-то обхватывал шею Карен. Стиснув цепочку в кулаке, он посмотрел на бурлящую среди порогов воду. Карен была совсем плоха в последние дни. Может, когда на лагерь напали, она в панике бежала прочь и упала в реку, а выбраться уже не смогла? В поисках тела девушки он шёл вниз по реке, наткнулся на простреленную шляпу-котелок, принадлежавшую Хавьеру, а потом услышал крики стервятников, и его сердце снова сжалось.

Птицы клевали двух застреленных лошадей. Старичок лежал чуть выше по склону, Бьюэлл у самой дороги. Одного взгляда на раны от клювов и когтей на белой шкуре коня, на кровавые провалы на месте голубых глаз, к горлу Чарльза подкатила мучительная тошнота. Он вдохнул холодный, пахнущий снегом воздух, успокаивая сердце, заметавшееся в груди от страха и надежды. Он давно разучился верить надежде, но сейчас не мог справиться с собой; так же, как много лет назад он надеялся, что мама чудесным образом вернётся, а отец бросит пить, так и сейчас, взбираясь по обледеневшему заснеженному склону горы, он отчаянно надеялся, что Артур остался в живых.

Как всегда, его надежды не сбылись.

Он помнил, каким Артур был раньше. Знал каждое движение его губ, бровей и носа, мог предугадать, когда эти сине-зелёные глаза потемнеют от гнева, а когда в них запрыгают весёлые искорки. Он помнил, что его губы пахли табаком, волосы — солнцем, кожа — дымом костра. Теперь его лицо было застывшим, по коже расползлась восковая бледность, и от него исходил сладковатый запах тлена. Чарльз склонился над его телом, прижал его к себе так же нежно, как прижимал много раз, целовал его мёртвое лицо и повторял, шептал, кричал его имя, хоть и знал, что он теперь там, куда не докричишься. Все здравые мысли, которые он прокручивал в голове последний месяц, все разумные слова о ценности каждого момента и возможности оставить по себе хорошую память, которые он говорил Артуру, вылетели у него из сознания. Не осталось ничего, кроме боли и одиночества. Сидя на краю пропасти, прижимая Артура к себе, Чарльз мечтал о том, чтобы ему хватило смелости подползти ещё немного поближе к краю и упасть вниз, разбить о камни своё бесполезное тело, уйти вслед за Артуром, ни на миг не разрывая последних объятий. Но он справился с собой. Поступить так значит проявить эгоизм, на который у него нет права. Артур заслужил кое-что получше, чем истлевать в снегу и в крови человека, который не смог его защитить. Подхватив его на руки, Чарльз медленно отправился вниз по склону.

***

— Моя лошадь больна. Вы можете ей помочь?
Владелец конюшни окинул Таиму недовольным взглядом. Лошадь стояла понурив голову, её уши вяло вздрагивали, нос влажно блестел. Мужчина повернулся к Чарльзу, посмотрел на его осунувшееся лицо и запавшие красные глаза и красноречиво поднял брови:

— Лошадь и то выглядит лучше, чем ты. Уверен, что сможешь заплатить?

— Это всё, что у меня есть, — Чарльз протянул ему сложенные пять долларов; последнее, что осталось после того ограбления банка в Роудсе. — Могу работать на вас, сколько скажете.

Владелец конюшни развернул бумажку, рассмотрел её на свет, потом снова сложил и спрятал в карман, и кивнул Чарльзу:

— У меня сейчас работников достаточно, парень. Я осмотрю лошадь, дам ей лекарства, а ты... — он замялся, явно не зная, как бы сподручнее выпроводить этого цветного оборванца, пока тот не обнаглел настолько, что начал просить еду. — Ты... приходи через неделю, ладно?

— Ладно, — безразлично сказал Чарльз. Он завёл Таиму в стойло, расседлал, почистил, старательно стирая со шкуры капли растаявшего снега, массируя и разгоняя кровь, чтобы лошади стало полегче. Не помогало — кобылица стояла понуро и неподвижно, измотанная и безучастная ко всему, прямо как он сам. Чарльз ласково обнял её за шею, почесал за пушистым ухом, шёпотом пообещал, что скоро вернётся и принесёт ей свежих, недавно собранных поздних яблок. И как раз в этот момент из-за стены стойла раздался испуганный сдавленный крик, а потом — грохот. Чарльз шагнул к выходу, и тут же к его шее приставили пистолет. Смуглый тип в тёмном костюме гадко ухмыльнулся, показав зубы, мелкие и острые, как у опоссума, и надавил дулом пистолета Чарльзу на подбородок, вынуждая поднять голову:

— Стой смирно. Не хочу запачкать костюм.

За его спиной ещё двое смуглых молодчиков с зализанными волосами швырнули хозяина конюшни на пол. Один из них пнул несчастного в живот, и тот неподвижно застыл на полу, зажмурившись от боли. Это зрелище заставило Чарльза замереть, внутренне сжавшись. Он понял, с кем столкнулся. Итальянцы, люди Бронте. Он не участвовал в набеге на поместье бывшего криминального короля Сен-Дени, но понимал, что ничего хорошего его не ждёт. К распростёртому на полу хозяину конюшни подошёл ещё один итальянец, приподнял шляпу, сверкнул зубами в издевательской усмешке:

— Buona sera amico! Похоже, не ждал? А зря. Твой долг не уменьшается. Пришло время платить.

— Мистер Мартелли... — пробормотал хозяин конюшни, невнятно и глухо. — Мистер Мартелли, у нас был долгосрочный контракт…

— Что ты там бормочешь? — скривился Мартелли. — Вы, американцы, все говорите так, будто у вас рот набит лошадиным навозом... впрочем, в твоём случае всё так и есть! — он надавил блестящим, начищенным ботинком бедняге на затылок, вынуждая уткнуться лицом в грязный пол. Остальные итальянцы громко хохотали, глядя на то, как человек беспомощно мотает головой, пачкая лицо в грязи. Даже тот, кто держал Чарльза на мушке, отвлёкся, чтобы посмотреть на такое уморительное зрелище, и Чарльз тут же этим воспользовался. Одним движением вырвав пистолет из чужих рук, он обхватил итальянца за шею и приставил ствол к его виску, выкрикнул:

— Перестаньте!

Только сейчас остальные итальянцы обратили на него внимание. Мартелли недовольно отпихнул ботинком несчастного хозяина конюшни — так пинают приставучего пса — и шагнул к Чарльзу. Его глаза блестели маслянисто и злобно, и напомнили Чарльзу о ядовитых ягодах чёрного паслёна, сок которых вызывает слепоту. Мартелли окинул двух мужчин взглядом, и на его толстых губах появилась презрительная усмешка. Чарльз не сразу понял, что насмешка предназначалась вовсе не ему, а испуганно застывшему в его руках итальянцу. Мартелли скользнул холодным взглядом по оплошавшему подручному, потом посмотрел на Чарльза, и его ядовитые глазки вспыхнули интересом:

— А ты кто такой?

— Я клиент этого мистера. Он обещал вылечить мою лошадь. И я ему уже заплатил. А я очень не люблю тратить деньги попусту, — Чарльз оттолкнул итальянца, постаравшись, чтобы тот грохнулся прямо в пустое грязное стойло, и шагнул вперёд, к Мартелли. Держа в одной руке опущенный дулом вниз пистолет, вторую он сунул в карман, и вытащил наружу золотую цепочку с голубым камушком. Он помнил, как Карен хвасталась этим украшением перед смеющимися девушками. Она украла её из кармана какого-то простака, распустившего слюни на бойкую светловолосую красотку. «Награда за ночь любви!» — хохотала Карен, вертя побрякушку на пальце, и голубой камушек сверкал в отблесках огня так же, как сверкали глаза Шона, необычно тихого, глядящего на Карен с диковатым обожанием. Примерно через месяц они окончательно сошлись.

Чарльз протянул украшение Мартелли.

— Это покроет его долг, — сказал он, не потрудившись придать своему голосу вопросительное выражение. Мартелли задумчиво взял украшение толстыми короткими пальцами, внимательно его рассмотрел, одобрительно усмехнулся и убрал цепочку в карман. Потом лениво кивнул своим парням, и те немедленно отошли от хозяина конюшни. Тот поднялся на колени, обалдело глядя перед собой, всё ещё не веря, что кошмар закончился, не успев толком начаться.

Мартелли, впрочем, остался стоять на месте. Окинул Чарльза оценивающим взглядом:

— Коли захочу, как к тебе обращаться?

— Одинокий Волк, — бесстрастно ответил Чарльз. Он понимал, что Мартелли уже наверняка догадался, кто перед ним — ведь он, судя по важному виду, был подручным самого Бронте, а покойник совершенно точно наводил справки о банде Датча ван дер Линде и был в курсе, что в окрестностях Сен-Дени полукровок негритянско-индейского происхождения не так уж много. Но он всё равно назвал именно это имя. И Мартелли решил ему подыграть, усмехнулся:

— Вот оно что! Мама назвала? Небось, носила перья в волосах и вышивала бисером?

— Да. А как мне к тебе обращаться, коли захочу?

— Гвидо Мартелли. Для тебя — босс, — Мартелли панибратски похлопал его по плечу, будто не обращая внимания на пистолет: — Идём со мной, Одинокий Волк. Я найду тебе применение. Всегда найдётся работа для большого парня, достаточно умного, чтобы прикидываться дурнем.

Работа. Работа означала пищу, кров, надежду — если не для него, то хотя бы для Таимы. Но что-то в этом человеке напрягало Чарльза, было в нём что-то намного хуже, чем просто злобный характер и высокомерие. И поэтому, несмотря на своё отчаяние, Чарльз заартачился:

— Я не хочу твою работу. Ты скользкий, фамильярный нахал, и ты мне не нравишься.

Скажи он такое любому из тех внезаконников, на которых ему приходилось работать раньше, и те без колебаний всадили бы в него весь заряд кольта. Но Мартелли лишь презрительно усмехнулся. Ему не пристало марать руки о какое-то отребье. Пристально посмотрев на Чарльза, он сказал, уже не улыбаясь:

— Через неделю я собираюсь устроить для этого городишки отличное шоу. И если ты ляжешь раньше третьего раунда, я спалю дотла этот свинарник вместе с твоей лошадью.

***

Пока всеми делами заправлял Анджело Бронте, бои без правил проводились лишь изредка и исподтишка: Бронте не любил это развлечение, оно оскорбляло его изысканный вкус, и он бесился, узнав, что кто-то из его людей пристрастился смотреть бои и спускать деньги на ставки. Но Бронте сгинул в желудке аллигатора — какое оскорбление для его вкуса! — и теперь в Сен-Дени правил новый король. И этот король обожал турниры.
Безумный Суини, рыжий здоровяк с пудовыми кулаками, появился в городе не так давно, но уже успел снискать громкую славу. Слышали о нём все. Победить не мог никто. Почти каждый день он выходил на подпольные арены и выбивал всё дерьмо из очередного дурака, жаждущего драки и лёгких денег. Самого Суини, конечно, тоже лупили, не раз чемпион оставался после боя весь в крови и синяках — но на ногах. Не лёжа мордой в грязи, как его противник. И уже через пару дней выходил на новый поединок. Точно ему совсем не надо было восстанавливаться. Мартелли давно хотел заполучить Суини к себе, и теперь ему выдался такой шанс. Потому что Мартелли сразу распознал, что больше всего на свете безумный ирландец хочет не денег, не виски и не женщин — больше всего он хочет битв. Будет ему славная битва.

За неделю до боя Чарльза сфотографировали и фотографию размножили на афишах, которые висели по всему городу. Кричащая надпись: «Битва чемпионов! Битва народов! Битва рас!» пересекала изображения двух полуобнажённых мужчин со сжатыми кулаками. Так Чарльз Смит впервые оказался плечом к плечу с Безумным Суини, ни разу даже не видев его вживую. Рассматривая собственное изображение, он вспоминал, как ругалась бабушка Пятнистая Сова, узнав, что её дочка сфотографировалась с мужем и сыном. Чарльз тогда был ещё совсем малышом, но хорошо запомнил, как бабушка в гневе называла маму несносной своевольной девчонкой: выходить замуж могла за кого хочет, но позволить ужасному изобретению бледнолицых похитить душу невинного ребёнка — это уже перебор! В том, что у него когда-либо была душа, он сильно сомневался, а потому отвернулся от своей фотографии и посмотрел на Суини. На снимке его лицо казалось вытянутым и бледным, всклокоченные волосы темнели надо лбом серой тенью — на самом деле, он слышал, Суини был рыжим. Жилистые плечи и грудь разрисованы какими-то узорами. Было видно, что он силён. Его мышцы были меньше, чем у Чарльза, но руки длиннее, и сам он был ростом шесть футов и шесть дюймов, в то время как сам Чарльз — только шесть и четыре. Было бы неплохо, если бы Чарльзу удалось попасть на один из его поединков, посмотреть, как Суини бьётся, насколько он быстр, какие у него любимые приёмы. Но нет — за неделю до боя Суини никуда не выходил. Может, копил силы. А может, предвидел, что будущий противник захочет на него посмотреть, и решил не портить сюрприз.

Наконец настал вечер спарринга. Этот бой проходил уже не в грязных доках и не в кишащих крысами трущобах. В здании, где обычно останавливался с гастролями цирк, соорудили ринг, обтянутый по ограждению красной камкой; его амфитеатром окружали обитые бархатом сиденья, и на них устроилась не простая публика. Здесь собрались седые джентльмены в цилиндрах, почтенные леди в огромных шляпах, франтоватые юноши в дорогих костюмах и юные аристократки, по случаю зимы сменившие веера на муфты. Как жуки среди бабочек, среди нарядной публики темнели люди Мартелли, одетые в чёрные костюмы. Сам Мартелли тоже был здесь. С ним была любовница – очень толстая итальянка с роскошными чёрными волосами, одетая в пышное бархатное платье. Цепочка Карен, когда-то легко обтягивавшая её пухленькую нежную шею, теперь туго впилась в рыхлое предплечье итальянки. Откинувшись на бархатное сиденье, Мартелли маслянистыми глазами наблюдал за поединком.

Суини и в самом деле был высок. Его взгляд был ясен и зол, как блеск клинка. Он накинулся на Чарльза сразу, будто осатанев, но Чарльз ловко уходил от самых тяжёлых ударов, а более лёгкие блокировал. Первый раунд он держался хорошо. Во втором раунде бой стал жестче, и публика постепенно теряла сдержанность: джентльмены начали ругаться, как моряки, леди визжать, как шлюхи, а с галерки, где сгрудилась белая и цветная беднота, неслись громкие проклятия и крики поддержки:

— Одинокий Волк!

— Безумный Суини!

И в самом деле, есть в нём что-то безумное, подумал Чарльз. Рыжий Суини сплюнул под ноги кровь, потом широко улыбнулся. Его зубы были острыми, как у собаки. Они блестели от крови.

— Он тебя дурит, — хрипло сказал Суини, метнув быстрый взгляд на Мартелли. Чарльз совершил глупую ошибку новичка, проследив за его взглядом, и едва не пропустил следующий удар. Увернувшись буквально в последний момент, он оказался за спиной у Суини, несильно ткнул его локтем в бок, и рыжий тут же повернулся вокруг своей оси, снова усмехнулся Чарльзу в лицо:

— Что он тебе пообещал? Деньги? Сочных белых баб? Бутылку стариковской мочи, которую вы, янки, называете выпивкой?

— В мелочи не вдавался, — Чарльз провёл образцовый хук справа, но Суини внезапно увернулся, сделал плавный шаг к Чарльзу, шепнул ему на ухо:

— А бог-то в мелочах... Или дьявол? Это как посмотреть!

— Я сюда не разговаривать пришёл! — Чарльз перешёл в наступление. Кровь стучала у него в висках и стекала по кулакам. Всю эту неделю он готовился к бою, ничего не чувствуя: ни страха, ни злости. Он вообще мало что чувствовал в последнее время. Но сейчас его внезапно разозлила вся эта дурацкая и унизительная ситуация. Мартелли обещал ему тысячу долларов за то, что он ляжет в третьем раунде. Позволит всем этим белым джентльменам и леди убедиться в том, что цветной всегда проиграет белому, а также в том, кто теперь главный в городе. Что ему тысяча баксов, когда скоро весь Сен-Дени ляжет к его ногам! Но для Чарльза эта тысяча значила быструю дорогу к границе, лекарства и еду для выживших индейцев племени, может, даже взятку, чтобы канадцы согласились поселить Вапити на нормальной земле, а не на болоте или каменистой пустоши. Для него эта тысяча значила всё. И сейчас уже он набросился на Суини, выражая в чётких ударах бессильную ярость и боль, надеясь, что этот порыв побыстрее измотает его, чтобы третий раунд не продлился долго.

— Как ты там говорил Датчу? Я не стану применять грубую силу для развлечения? — расхохотался рыжий, ловко уворачиваясь от его удара. На трибунах ревели, кричали, ругались, но даже сквозь весь этот шум Чарльз услышал эти слова — и они прогремели, как грозовой раскат. Проклятье! Откуда этот чёртов ирландец может знать то, что Чарльз говорил Датчу год назад? Суини воспользовался его заминкой и ударил так, что Чарльз упал на помост, но тут же откатился и поднялся. Словно обезумев, он кинулся на Суини, осыпая его более сильными и жестокими ударами, чем раньше, но тот уклонился от всех. Чарльз всегда был очень быстрым, но сейчас он будто бы сражался с неуловимым ветром. Внезапно Суини вынырнул перед ним, ударил в солнечное сплетение, и Чарльз снова упал. Но на этот раз не смог подняться.

Вокруг стало тихо, так тихо, что он не слышал даже собственного сердца. Приподняв гудящую голову, Чарльз огляделся по сторонам, чувствуя, как нарастает замешательство, как оно становится ужасом. Люди вокруг него застыли, как статуи. Рты, ещё недавно орущие «Волк!» или «Суини!», теперь онемели, только сверкали растянутые губы и оскаленные зубы. Руки повисли в воздухе, не завершив движения. Да и сам воздух загустел, как запёкшаяся кровь. Чарльзу стало нечем дышать. Ужас сковал его сердце. И сквозь ужас пробилась тонкая иголочка облегчения: он всё-таки умирает. Эта апатия, вызванная смертью Артура, наконец доконала его. И хорошо…

В мёртвой тишине прозвучал издевательский смех. Сперва тихий, он всё нарастал, и делался всё знакомее, всё... роднее. Чарльз приподнялся на локте, оглянулся, хотя весь его разум заходился криком: не оглядывайся! И всё же он оглянулся. И отвернуться назад уже не смог. Так и смотрел, застыв на помосте, парализованный страхом и горем. Смотрел на кровь, медленно капающую на доски. На длинные, почерневшие от крови рыжие волосы. На смеющееся лицо с огромной дырой над глазом.

— Ха-ха-ха-ха! — заливался смехом Шон. — Что, Зануда, не ожидал, что я вернусь? Хреново же вы с Биллом меня закопали!

— Шон, — проговорил Чарльз, с трудом узнав свой охрипший голос. Ему живо вспомнилась раскалённая жара лемойнского вечера, ослепительный блеск Железного озера и кровавый закат над водой, собственные руки, перепачканные кровью и красной пылью, и могила, скрывшая худенькое тело Шона. Могила, на которую Чарльз до ночи таскал круглые камни с берега озера, не чувствуя усталости, чувствуя лишь тупую боль — как же так, ведь и месяца не прошло с тех пор, как они с Артуром и Хавьером вырвали парнишку из лап закона!

— Шон... Но ведь ты умер!

— Ага, — весело сказал Шон. — Умер. И ради чего? — веселье исчезло из его голоса, сменившись злостью. — У меня в башке было не так много мозгов, Чарльз. Уж точно поменьше, чем у тебя! Может, ты мне объяснишь, ради чего какой-то реднек расплескал мои мозги по всему Роудсу? Ради чего Датч устроил кровавую баню? Ради чего моя любимая сгинула, а её цепочка теперь украшает лапу какой-то толстухи?!

Чарльз невольно оглянулся на Мартелли и его любовницу. Он приподнялся на сиденье, нелепо оттопырив зад, выставив вперёд сжатые кулаки; она поднесла к щекам массивные ладони, на толстых пальцах алели каплями крови накрашенные ногти, на лице застыло выражение наигранного страха. Чарльзу вдруг подумалось, что они тоже это осознают — их тела неподвижны, а сознание вопит от ужаса, не понимая, что происходит... Его передёрнуло. Он оперся обеими руками на помост, приподнялся, скользя в собственной крови, встал на колени.

— Я не знаю, Шон, — просто и устало сказал он. — Я не знаю. И не уверен, что хочу знать. Я рад, что за мной пришёл именно ты. Я готов.

Шон посмотрел на него, как на идиота. И снова рассмеялся. Уже не зло, а весело и беззаботно, как смеялся при жизни:

— Ох, блин, Чарльз! Вечно такой серьёзный, что аж тошнит! Думаешь, Артур ждёт тебя?

— О чём ты? — Чарльза охватил холод. Об их отношениях с Артуром не знал никто. Но Шон уже мёртв — а мёртвые, говорят, знают всё обо всём…

— Неужели я умер ради этого? — смеялся Шон. — Ради вот этого? — он внезапно щёлкнул пальцами, и в мутном свете керосиновых ламп блеснула золотая монета. — Ради золота Брейтуэйтов?

— Там не было никакого золота, — Чарльз поднялся на ноги. — Шон, я нашёл Артура и мисс Гримшоу. Но я не нашёл Карен. Скажи, она…

— Сейчас речь не о Карен, — перебил его Шон. Он подмигнул, и это выглядело просто кошмарно — густая кровь нескончаемым потоком струилась по его лицу, затекала в улыбающийся рот, капала с ресниц. — Хочешь, сказку расскажу? Жил-был однажды мужик, которого поимели. И он был такой не один. Их была целая компания, и их всех нагнули и поимели так жёстко, что никакой самой прожжённой шлюхе и не снилось. Это о тебе, Чарльз. Обо мне. О Карен. Датч всех нас поимел. Выжал и выбросил, как лимоны. А уж Артура он поимел и выжал не один раз, поверь, — Шон снова рассмеялся, и Чарльза охватил холод. Отсмеявшись, Шон бросил ему:

— Наш Артур умер, таская в себе сперму Датча ван дер Линде.

Чарльз медленно поднялся на ноги. Сжал окровавленные кулаки. Посмотрел на Шона, такого знакомого и одновременно такого чужого.

— Ты всё врёшь, — сказал он, стыдясь своего тусклого, потрясённого голоса. Шон лишь презрительно фыркнул:

— Меня всегда от вас тошнило. От того, как влюблённо он на тебя пялился. И ты на него — как щенок. Моя Карен была не такая. Огонь, а не девчонка! В жилах не кровь, а добрый ирландский виски! Она не смогла жить без меня. А ты сможешь жить без него? Особенно зная, как быстро он тебя забыл?

— Ты лжёшь! — выкрикнул Чарльз, и этот крик отдался в ушах злобной тоской волчьего воя. Он кинулся с кулаками на Шона... нет, на Суини... нет, на Датча…

Внезапно ряды кресел растворились в зыбком дыму керосиновых ламп. Чарльз оказался в шатре Датча. Сквозь плотно задёрнутый полог пробивались лучи света. Шум ветра и шелест последней листвы мешался со скрипом узкой койки. Чарльз замер на месте, глядя на Артура, стоящего на коленях перед койкой, прижавшись лицом к одеялу, комкая его в кулаках. Датч стоял позади него, двигая бёдрами небрежно и плавно, одной рукой поднося к губам сигару, вторую запустив в русые волосы Артура. Брюки Артура были спущены, рубашка небрежно отброшена в сторону, и в тусклом свете Чарльз видел тело своего любимого — исхудавшее, изглоданное страшным недугом, в пятнах, царапинах и синяках. Датч же оставался полностью одетым, лишь штаны расстегнул, и каким же беззащитным и больным Артур выглядел по сравнению с ним…

— Я ведь предупреждал тебя, Артур, — голос Датча звучал хрипло и довольно, точно мяуканье большого кота, уже утолившего голод и лишь ради забавы играющего с пойманной мышью. — Я предупреждал тебя насчёт Мэри. Ты меня не слушал, — он резко толкнулся в Артура, и тот чуть туже сжал кулаки, но не вскрикнул. — Я предупреждал тебя насчёт Чарльза, но ты и тогда не слушал, — Датч затянулся сигарой, задвигал бёдрами резче и грубее, так что Артура трясло на каждом толчке. — Все они приходили и уходили, а я всегда оставался. Ты всегда возвращался ко мне.

— Нет, — выдохнул Чарльз. Вырвавшись наконец из ступора, он бросился на Датча: — Нет! Ему больно, ты, злобный кусок дерьма!..

Но его кулаки только наткнулись на воздух, как на стекло, и какая-то сила отбросила его назад. Застыв на месте, он смотрел на то, как Датч выпускает в воздух густой дурманящий дым, как тонкие бледные пальцы в золотых кольцах стискивают волосы Артура, оттягивая их назад, приподнимая голову. Датч склонился и принялся целовать напряжённую шею Артура, куснул кожу под кадыком, и Артур хрипло вскрикнул, непроизвольно разжал кулак и обхватил Датча за бедро. Тут же Датч сделал короткое движение пальцами, и Артур ахнул от боли — на его руку просыпался пепел сигары.

— Ты не должен меня трогать, — прошипел Датч ему на ухо. — Ты забыл, что ты наказан, мой дорогой мальчик?

— Датч, — прошептал Артур. — Ты ведь обещал... — Датч укусил его за ухо, совсем не игриво, а жёстко и грубо, и Артура передёрнуло: — ооох, чёрт! Чёрт, больно же!

— А мне, думаешь, было не больно? — Датч ещё раз дёрнул его за волосы, поворачивая лицом к себе. — Думаешь, ты не причинял мне боли, когда сомневался во мне? Когда изменял мне? Когда уезжал с этим высокомерным выскочкой и врал, что просто помогаешь ему охотиться?

— Это он про тебя! — весело сказал Шон, пихнув Чарльза в плечо, но тот ничего не ответил. Просто смотрел застывшими глазами на то, как Датч лениво перебирает волосы Артура, как по любимому лицу расползается румянец, как Артур хрипло выдыхает:

— Датч, ты прав. Я... я должен был тебя слушать. Я всегда... любил... тебя, только тебя, — казалось, ему больно говорить, и неудивительно — Датч снова выпрямился и продолжал брать его, грубо и жёстко, оттягивая голову назад, заставляя унизительно прогнуть спину.

— Ты по-прежнему мой дорогой мальчик, Артур?

— Всегда, — простонал Артур, закрыв глаза, и сердце Чарльза чуть не разорвалось от звука этого слова, которое он сам не раз повторял Артуру в минуты самого глубокого отчаяния. Это слово было его обещанием, его клятвой в любви и верности. Он всегда приходил к Артуру на помощь. Всегда сопровождал его в самых опасных боях. Он оставил Артура лишь тогда, когда тот сам его попросил, когда предупредил, что Чарльзу лучше уйти из банды при первой возможности. И вот теперь Артур говорит Датчу это слово? Ещё больнее стало, когда Артур отчаянно, срываясь на стон, прошептал:

— Я тебя люблю.

— Я знаю, сынок, — ухмыльнулся Датч. — Ты заслужил награду.

Он выскользнул из Артура, отступил на шаг. Повинуясь его взгляду, Артур сполз на пол, прислонился спиной к койке, дрожащей рукой сжал свой член. Глядя на Датча снизу вверх взглядом, полным мольбы, он начал ласкать себя, постепенно ускоряясь. Он был растрёпан, щёки залиты смущённым румянцем, на шее засосы. А Датч оставался всё таким же аккуратным, ни один волосок не выбился из причёски, ни одна капля пота не блестела на коже, ни одна пуговица жилета не расстегнулась. И движения, которыми он гладил собственный член, другой рукой поднося к губам сигару, были аккуратными и плавными, так непохожими на порывистые и отчаянные движения Артура. Чарльз видел, что Датч на самом деле рисуется: ему не всё равно, он искренне наслаждается происходящим, упивается унижением Артура. В бессильной ярости он снова кинулся на главаря, и опять не смог даже прикоснуться к нему, так и остался стоять, точно отделённый от Датча и Артура плотной прозрачной стеной.

— Давай, сынок, — промурлыкал Датч. — Мой любимый. Мой славный мальчик. Ты останешься со мной, верно?

— Да…

— Ты сделаешь всё, что я прикажу?

— Да…

— Тогда кончи для меня, Артур. И не смей закрывать глаза. Смотри на меня.

Он шагнул к Артуру, приставил член к его лицу, задвигал рукой. Артур смотрел ему в глаза, лаская себя всё быстрее. Он кончил в тот самый момент, когда Датч спустил ему на лицо.

— Блядь! Блядь, сука, блядская матерь божья! — прохрипел Датч, и его отвратительные ругательства смешались с тихим стоном Артура. Рука небрежно погладила Артура по щеке и по волосам. — Молодец... Сделал всё, как я просил... Пожалуй, я подумаю…

— Мерзавец! Подонок! — не выдержал Чарльз, и Датч замер. Артур тоже. Неужели они его услышали? Датч обернулся, и в его глазах мелькнул страх. Чарльз бросился на него, повалил на пол шатра, принялся бить кулаками по лицу, крича от боли и ярости. Горячая кровь обжигала ему руки.

— Стой! Стой!

— Остановись, чёрный выродок!

— Кто-нибудь, оттащите его!

— Ты его убьёшь, тупая обезьяна!

Чарльз почувствовал, что его хватают за плечи и за волосы, оттаскивают назад. Рука Шона скользнула по его животу и бедру, пытаясь не то оттолкнуть, не то царапнуть.

— Одинокий Волк, — пробормотал Шон, ухмыльнувшись. — Побитый щенок, вот кто ты такой, и больше никто. Привыкай к объедкам, щенок... Мёртвых не переспоришь — мы всегда правы…

В следующую секунду Шон исчез. На помосте неподвижно застыл Суини. Его рыжая борода стала алой от крови, глаза закатились, показав красноватые белки, и лицо стало совершенно безумным. Рефери замахал рукой, во весь голос отсчитывая секунды. К рингу пытался пробиться врач. Всё вокруг тонуло в воплях и ругани.

Безумный Суини лёг во втором раунде.

Чарльз уже ничего не соображал. Вырвавшись из хватки людей Мартелли, он бросился прочь, расталкивая людей, сбивая их с ног, отпихивая с дороги. Вырвался на улицу, прямо под снегопад, побежал по заснеженному тротуару, не обращая внимания на снег, обжигающий его обнажённые плечи. Перед глазами всё ещё стояло то, что ему показал Шон. И много чего ещё. Как часто Артур уходил к Датчу в палатку и подолгу задерживался у него. Как часто они ездили куда-то вместе. Как в те редкие минуты, когда Чарльз и Артур оказывались наедине, Артур притягивал его к себе, страстно целовал, но не позволял снимать с себя одежду. Только теперь Чарльз понял, что Артур просто не хотел показывать ему следы чужих губ. Только теперь он понял, почему Артур так мало говорил о том, как Датч его воспитывал. Почему Артур так сторонился Молли, хотя дружил с остальными девушками в банде. Он ничего не понимал. Не замечал ничего своими глазами влюблённого дурака! Всё это время, все эти месяцы Артур, его своевольный, ревнивый, вспыльчивый, любимый Артур обманывал его! Смешил своей нелепой ревностью, кружил голову нежными словами, отравлял поцелуями и ласками, а сам бесстыдно трахался с Датчем! Чарльз стремглав добежал до комнаты, которую ему снял Мартелли. Накинул на плечи первую попавшуюся рубашку, покидал в сумку остатки вещей. Затянул вокруг бедра ремешок кобуры обреза. Его руки не дрожали. Из глаз не текли слёзы. Он был сдержан и собран, как всегда. Только внутри звенел вопль боли и гнева. Всё-таки у него есть душа. И сейчас она разрывается на части.

Что-то выпало из его кармана, сверкнуло золотом в мутном свете. Чарльз подобрал монету, смутно вспомнив, как Шон вытащил её из воздуха, как провёл рукой по его бедру. Видимо, сунул монету ему в карман. Зачем? Чарльз уловил какое-то движение за дверью и быстро отступил в тень. Пальцы сами собой запихнули монетку в карман.

Дверь распахнулась. В комнату ворвались пятеро итальянцев. Чарльз сорвал с пояса томагавк и прокрутил его в руке, прежде чем вонзить в череп одному из них. Отпихнул ногой тело, свободной рукой выхватил нож и вонзил его в бок другому итальянцу, тот закричал и выронил пистолет. Ещё двое посерели от ужаса при виде такой жестокости и бросились бежать, очевидно решив, что если этот дикарь не побоялся кинуться в рукопашную на вооружённых огнестрелом противников, значит, лучше держаться от него подальше. Сжимая в руках нож и томагавк, Чарльз шагнул к пятому незваному гостю. Мартелли грохнулся на пол, испуганно пополз прочь, прошипел:

— Ты, тупой ублюдок... Я выпущу тебе кишки…

Чарльз схватил его за шиворот и встряхнул:

— Тысячу долларов.

— Ты... Ты соображаешь, что несёшь? — взвизгнул Мартелли. — Ты не выполнил свою часть сделки!

— Я в курсе. Я не выполняю сделку. Я тебя граблю. Тысячу долларов, — Чарльз приставил нож к его животу. Мартелли судорожно сглотнул, потом вытянул дрожащими пальцами кошелёк. В его глазах мелькнула какая-то злобная и трусливая мысль, которую Чарльз сразу же разгадал, и покрепче сжал воротник в кулаке, заставив Мартелли захрипеть.

— Через месяц я загляну сюда, — прошипел Чарльз ему в лицо. — И если ты или твои громилы тронут конюшню и её владельца хоть пальцем, я скормлю тебя аллигаторам.

— Они уже спят, — выдохнул Мартелли, но Чарльз не растерялся:

— Значит, сам тебя съем.

Мартелли посерел. Должно быть, вид у Чарльза был тот ещё, потому что спорить новый король Сен-Дени не захотел. Молча отдал деньги и никак не помешал Чарльзу уйти.

После недели отдыха Таима выздоровела и маялась от скуки, отчаянно желая побегать. Она встретила своего человека очень радостно, ластилась к нему всё время, когда он торопливо её седлал, и разочарованно вздохнула, поняв, что яблочек он всё-таки не принёс. Вскоре они уже бежали прочь из Сен-Дени. Снегопад прекратился, заснеженные болота сияли таинственным светом в ночной тиши, а потом над лесом разгорелся розовый зимний рассвет.

Отдохнув в лесу несколько часов, Чарльз и Таима продолжили путь. И к концу дня дорога вновь привела их туда, где они были десять дней назад. На склон холодной заснеженной горы неподалёку от взорванного моста. Как и в прошлый раз, Чарльз не потащил лошадь за собой. Оставил её в закрытом от ветра перелеске, а сам вскарабкался на склон и остановился перед могилой. Артур лежал на склоне холма, лицом к западу. Всё, как он хотел. Последние лучи заката догорали на небе, и алая полоска на западе постепенно скрывалась под покрывалом толстых снежных туч. Первые снежинки замелькали в воздухе, мягко касаясь лица Чарльза, его растрепавшихся и выбившихся из косы волос, опускаясь на деревянный крест.

— Привет, — тихо сказал Чарльз, глядя на крест. — Не знаю, слышишь ли ты меня…

Снег продолжал медленно кружиться в воздухе, и почему-то это зрелище рассердило Чарльза. Невинная красота юной зимы так сильно контрастировала с его душой, выжженной и залитой кровью, что сердце пронзила боль. Он сжал кулаки и сдавленно выдохнул:

— За что ты так со мной, Артур?! Что я сделал не так? Чем обидел тебя? Я ведь тебя любил... Почему ты позволил ему так обходиться с тобой? Неужели тебе и в самом деле это нравилось?

Снег всё падал и падал, засыпая могилу Артура, заметая белой пеленой надпись на кресте. «Блаженны алчущие и жаждущие правды». Глупые, бессмысленные слова из чужой веры! Тогда, на горе, Чарльз от горя не смог проронить ни одной слезы. Но сейчас они сами лились помимо его воли, злые и горькие. Яростно вытирая их кулаками, Чарльз говорил:

— Если ты не любил меня, почему не сказал? Думаешь, я бы не понял? Думаешь, я бы не отпустил тебя? Кем я был для тебя? Игрушкой? Цветным зверьком, которого можно приласкать, а потом отпихнуть, чтобы не мешался под ногами? Я любил тебя. Я хотел стать частью твоей истории! Зачем ты так, Артур?

Ветер постепенно усиливался, и снегопад перерос во вьюгу. Вихри свистели в верхушках сосен, отдаваясь в ушах тоскливым воем. Чарльз достал из кармана золотую монету, горько усмехнулся:

— Вот оно, золото Брейтуэйтов. Из-за него погиб Шон. Из-за него похитили Джека. Из-за него мы с тобой проливали кровь. Забери это с собой. Отдай Датчу при встрече. А я эту встречу устрою, не сомневайся.

Он щёлкнул пальцами. Монетка звякнула, подлетела в воздух, перевернулась и упала в снег возле деревянного креста. Чарльз ещё раз окинул могилу долгим взглядом, потом начал спускаться вниз по склону.

За его спиной снег тихо зашуршал сам по себе. Монета сверкнула в мутном свете и провалилась сквозь снег, сквозь землю, в глубокую холодную темноту...

Глава 2. Ясные Глаза


Ведь тот, кто дважды согрешит,
Тот мертвых воскресит.
Их раны вновь разбередит
И саван обагрит,
Напрасной кровью обагрит
Покой могильных плит.


Самым лучшим — единственным хорошим — в смерти было облегчение. Не надо бояться, что до тебя доберутся: уже добрались. Глядя на зыбкий сумрачный горизонт, слушая, как вокруг шуршат и осыпаются дюны тёмного песка, Артур впервые за долгое время чувствовал облегчение и какое-то подобие покоя. Некуда больше спешить. Нечего больше ждать. Где бы он ни находился — он был совершенно один. Вокруг не было ни чертей, готовых утащить его в ад, ни душ бесчисленных бандитов, законников, людей Корнуолла, Фуссара, Бронте и дьявол знает кого ещё, готовых растерзать его за то, что он отнял их жизни. Даже жалкого бедолаги Томаса Даунса не видать — а уж Артур-то был уверен, что даже после смерти будет вспоминать его избитое лицо и глаза, в которых не осталось ни капли надежды. Ничего, скоро на том свете доложат кому следует, что прибыл старый пёс Артур Морган, и тогда-то уж его отправят по назначению...

— Всегда говори, куда направляешься, — услышал Артур знакомый мелодичный голос и резко обернулся. Не может быть! Его-то сюда за что? Но глаза не обманывали его — Чарльз Смит стоял позади, в паре шагов, улыбаясь той застенчивой тёплой улыбкой, которая, Артур это точно знал, была предназначена только ему. Артур бросился к нему, но прежде, чем успел до него дотронуться, Чарльз исчез, только тёплый ветер коснулся лица Артура. Остановившись на месте, он смотрел на тёплый бронзово-коричневый песок на своих руках, и в его памяти звучали давно забытые слова...

— Отпустите моего друга! Сейчас же! — если можно кричать шёпотом, Чарльз делал именно это. Его тихий, звенящий угрозой голос отразился от стен убогого полицейского участка в Аннесбурге. Приставив обрез к голове шерифа, Чарльз смотрел на его помощника холодными чёрными глазами. Руки помощника дрожали, и ключ бесполезно скрежетал по скважине, прежде чем проскользнуть внутрь. Широко улыбаясь, Артур вышел наружу, но Чарльз не собирался уходить просто так.

— Внутрь! — прикрикнул он на помощника шерифа, и как только парень забился в камеру, толкнул ему вслед его начальника, повернул ключ в замке и бросил его в угол.

— Спасибо, мистер Смит, — усмехнулся Артур, выходя на крыльцо.

— Пожалуйста. Поехали отсюда. Где твой конь?

— Ну-у-у, — протянул Артур, вспомнив, как, собственно, оказался в тюрьме. Чёрт! Это был хороший конь, и если бы законники не застрелили его, он бы обязательно унёс Артура подальше от Аннесбурга. Но объяснять было некогда. Чарльз всё понял, вскочил на Таиму и протянул Артуру руку, помогая забраться на лошадь позади себя. Быстро, пока никто ничего не понял, оба покинули город.

— Как ты меня нашёл? — спросил Артур спустя некоторое время, когда они двигались через лес на берегу Железного озера. До лагеря оставалось совсем немного, и они оба спешились, неторопливо шли по тропинке среди деревьев, Таима следовала за ними. Тёплый неподвижный воздух пронизывали солнечные лучи, над головой щебетали птицы, и для человека, которому совсем недавно намяли рёбра и продержали два дня в тюрьме, угрожая виселицей, Артур чувствовал себя вполне неплохо.

— С трудом, — ответил Чарльз. — В следующий раз говори, куда направляешься.

— Да брось, — фыркнул Артур. — Я умею о себе позаботиться.

Чарльз обернулся и взглянул на него, выгнув бровь. «Ага, конечно», — читалось в его глазах. Кому другому Артур бы дал в зубы за такое, но не Чарльзу. Тот заслужил право смотреть на него так, после того как спас Артура из лап охотника за головами. Он был умным и смелым, и Артур не только доверял ему, но и искренне им восхищался. Может, даже слишком искренне...

— Был у меня один знакомый, — заговорил Чарльз. Он как-то сказал, что рассказчик из него так себе, но Артур мог слушать его рассказы бесконечно. — Старик из племени пауни. Его звали Ясные Глаза. Я встретился с ним однажды осенью. За мной гнались охотники за головами, и Ясные Глаза спрятал меня у себя в доме, а им заявил, что я напал на него, украл лошадь и ускакал куда-то, он не знает куда, но главное — о-о-очень далеко отсюда.

Чарльз так забавно изобразил старого задумчивого индейца, что Артур прыснул от смеха. Он всегда умудрялся даже самые уморительные истории рассказывать с самым серьёзным видом, сохраняя спокойствие, пока Артур покатывался со смеху. Ни с кем больше в банде он так себя не вёл, и Артуру это льстило.

— Ясные Глаза жил отдельно от своего племени. Он рассказал мне свою историю. Она очень грустная, но очень поучительная.

— Ну, поделись, — усмехнулся Артур, внаглую пихая его в плечо. Ему нравилось, что сдержанный Чарльз, который на людях всегда держится отстранённо, наедине с ним ведёт себя более открыто, и даже позволяет прикасаться к себе.

— Когда Ясные Глаза был молод, он любил одну прекрасную девушку. Её звали Горящая Прерия, и она была такая красавица, что в неё все влюблялись. Но Горящая Прерия была не только красивая, но и очень гордая. Никто из юношей не мог добиться её благосклонности. Многие забыли о ней и ушли к другим девушкам, женились, создали семьи. Но Ясные Глаза не мог перестать думать о ней. Каждые несколько дней он ходил в стойбище, где она жила, и приносил ей цветы, и перья, и разноцветные ленты. Он был бедный, и у него не было лошади, а купить лошадь не мог, ведь все деньги уходили на подарки для гордой девушки. Так он и ходил пешком, по прерии, и по каменистой дороге, и по грязному берегу ручья, и его старой матушке приходилось постоянно чинить его мокасины. Она очень ругалась. И била его по голове. Мокасином.

Артур снова засмеялся и, осмелев, опять подтолкнул Чарльза в плечо, на этот раз мягче, немного задержав руку на ткани туники, под которой ощущалась мягкая кожа. Ткань была тёплая, нагретая солнцем. Кожа под ней казалась прямо-таки горячей. Чарльз точно не обращал внимания на его прикосновения, всё так же продолжал рассказывать, блики солнечного света плыли по его лицу, отражались серебристыми искорками в распущенных чёрных волосах...

— Однажды Ясные Глаза так истомился от безответной любви, что ушёл в прерию, чтобы горевать в одиночестве. Он сидел на траве, плакал и играл на флейте. Так хорошо играл, что маленькая Луговая Собачка вылезла из своей норки и слушала его музыку. Потом Луговая Собачка спросила его: «Почему ты плачешь, человек?» Ясные Глаза ответил: «Девушку одну не могу я забыть. Она прекрасна, как только что распустившийся мак, и жестока, как змея, что готовится схватить добычу». Луговая Собачка сказала: «Ты очень милый, и ты играешь прекрасную музыку. И ты очень красивый. В смысле, ты огромный, двуногий и лысый, но в принципе ничего. Останься со мной, человек. Мы будем любить друг друга, и ты забудешь обо всём».

— Заманчивое предложение!

— Ясные Глаза тоже так решил. И стоило ему сказать «Да», как он превратился в луговую собачку, ушёл со своей новой подругой в норку, и они стали жить вместе. У них появились щенята, и всё было прекрасно. Вот только Ясные Глаза и в самом деле забыл обо всём. О своей любви. О том, что когда-то был человеком. И даже о своей старой матушке позабыл. Но она его не забыла. И когда он не вернулся из прерии ни через день, ни через неделю, ни через месяц, она начала волноваться. Шаман сказал ей: «Женщина, хватит тосковать! Сыновья должны покидать дома своих матерей и начинать новую жизнь, так велит природа!» Но матушка ответила: «Я знаю, что этот болван вляпался в какую-нибудь историю. Разыщите его, мистер Смит, пока не поздно...»

— Что? — встрепенулся Артур.

— Ничего, я просто проверял, внимательно ли ты меня слушаешь, — невозмутимо сказал Чарльз. — Шаман согласился помочь женщине и подарил ей чёрную стрелу, которая должна была указать ей путь к сыну. Держа в руках стрелу, старая матушка пошла в прерию, и стрела показала ей путь к норке луговых собачек. Стоило ей взмахнуть стрелой над норкой, и Ясные Глаза вылез наружу вместе со всей своей семьёй. Он всё вспомнил, и снова стал человеком, а его жена стала милой женщиной, а щенята — детьми. И вот, пока старая матушка хваталась за свои седые косы при мысли о том, сколько же мокасин ей теперь придётся чинить...

— Хватит, — фыркнул Артур. — А ещё говоришь, что ты плохой рассказчик.

— Я всего лишь повторяю, что он мне рассказал, — пожал плечами Чарльз. — И вот они начали жить все вместе. Ясные Глаза был счастлив: он любил Луговую Собачку, а их дети радовали его с каждым днём всё больше. Но однажды случилось так, что Ясные Глаза настрелял много дичи и поехал в соседнее стойбище продавать её. И там он снова повстречал Горящую Прерию. Она так и не вышла замуж, а Ясные Глаза за последние годы возмужал и похорошел, и на этот раз она посмотрела на него с интересом, и он не смог устоять перед искушением. Его страсть разгорелась с новой силой. В ту ночь они развели костёр на берегу ручья, пили кукурузный виски и смеялись, и Ясные Глаза распустил косы своей возлюбленной, и ласкал её прекрасные груди...

— Чарльз, ты говорил, что это печальная история.

— Так и есть. Луговая Собачка почувствовала неладное. Она пошла искать мужа и увидела его на берегу ручья, увидела, как он целует Горящую Прерию и ласкает её прекрасные груди. И сердце бедной Луговой Собачки обливалось кровью. Горько плача, она побежала домой. «За что ты так со мной, Ясные Глаза? — кричала она, заливаясь слезами. — Что я сделала не так? Чем обидела тебя? Если ты не любил меня, почему не сказал? Думаешь, я бы не поняла? Думаешь, не отпустила бы тебя?» И пока она бежала, её тень бежала следом за ней, и становилась всё короче и короче, и её ноги становились всё меньше и меньше, и слёзы катились из её маленьких глазок, а нежный голос превратился в писк луговой собачки... Утром Ясные Глаза пришёл домой и увидел свою матушку в слезах — ночью дети превратились в щенят и убежали в прерию вслед за мамой. Ясные Глаза пришёл к норке, но та была пуста и заброшена. Он до самой ночи звал жену и детей, искал их повсюду, но так и не смог найти... Великий Дух наказал его за измену, и племя отвернулось от него. Он остался один, и был несчастен всю свою жизнь.

— А девчонка с красивой грудью?

— Она нашла себе другого мужчину, — Чарльз повернулся к Артуру, серьёзно взглянул на него: — Ну что? Какова мораль рассказа?

— Эмм, — пробормотал Артур, растерянно глядя на него. Глаза у Чарльза были серьёзные. Как всегда, было непонятно, то ли он шутит, то ли нет. — Нужно не быть мудаком и не изменять тому, кого ты трахаешь?

— И это тоже. Но знаешь, всё могло бы закончиться счастливо, если бы Ясные Глаза, прежде чем соглашаться на предложение Луговой Собачки, рассказал обо всём своей старой матушке. Всегда говори, куда направляешься. А то о тебе будет беспокоиться матушка, ну или мистер Мэттьюс.

— Не работает твоя мораль, — улыбнулся Артур, стараясь за улыбкой скрыть нарастающее смущение. — В этот раз я не говорил, куда еду. А ты всё равно меня нашёл. Между прочим... спасибо.

— Ты уже благодарил. Пойдём, лагерь уже совсем рядом. Хозия тебя искал, что-то насчёт Брейт...

— Мистер Смит! — Датч вышел на тропинку так неожиданно, что Артур и Чарльз замерли на месте. — Мистер Смит, вы и в самом деле превосходный следопыт! Мы уже начали беспокоиться об Артуре, — говоря всё это, Датч смотрел не на Чарльза, а только на Артура, и его зубы сверкали в улыбке, но глаза оставались недовольными. Всё так же буравя Артура взглядом, он неторопливо шагнул навстречу. — Куда подевался твой конь?

— Да просто... — смущённо пробормотал Артур. Датч всегда умел одним словом, жестом, взглядом выразить своё недовольство. Заставить Артура вновь почувствовать себя нашкодившим мальчишкой. Артур буквально кожей почувствовал, как Чарльз встревоженно напрягается. От его недавней теплоты и раскованности не осталось и следа. Он явно решал, стоит ли говорить Датчу о том, что Артур попал в тюрьму, или лучше не надо. Артур решил взять дело в свои руки, и небрежно заявил:

— Да вот, как видишь, попал в переплёт. Хорошо хоть, сам ноги унёс. Благодаря ему, — он кивнул на Чарльза. Датч скользнул по напряжённому лицу молодого человека задумчивым взглядом и широко улыбнулся:

— Прекрасно, — протянул он, но Артур уловил в его голосе какую-то раздражённую нотку, которая наполнила его виной. Эх... так и знал, что не стоило соваться в Аннесбург. Теперь Датч злится на него. И, между прочим, имеет на это полное право — ведь не раз уже предупреждал, что так далеко на востоке надо быть осторожнее.

— Как удачно, что пока ты отсутствовал, ребята сумели увести несколько новых лошадей, — вкрадчиво сказал Датч. — Возьми себе одну. Поедем прокатимся, у меня есть для тебя дело.

— Конечно, — сказал Артур, подавив вздох. Он кивнул Чарльзу, и тот помахал рукой в ответ:

— Удачи, джентльмены.

И, глядя на то, как тот бесшумно скрывается среди деревьев, Артур вдруг понял, что слишком долго смотрит ему вслед. Когда он обернулся к Датчу, то на миг ему показалось, что глаза лидера банды вспыхнули зловещим красным огнём, как зажжённые сигары.


Воспоминание прервалось также внезапно, как началось. Артур даже не услышал шагов, просто почувствовал, что рядом кто-то есть. Он обернулся и увидел позади себя здоровенного незнакомого типа, лысого и чернокожего, с такой всезнающей и высокомерной физиономией, что аж тошно. Тип смотрел на Артура сурово, как шериф на запертого в камере дебошира. Будто ждал, когда тот заговорит первым, начнёт умолять доброго сэра выпустить его, а то дома плачут детки. Ну, Артур и заговорил:

— Ты что за хрен?

Сурово сжатые губы незнакомца дрогнули, и он произнёс звучным, как колокол, голосом:

— Ты был жив, Артур Морган. Теперь ты мёртв, Артур Морган.

— Да я уж понял, — раздражённо пожал плечами Артур. — Я думал, за мной чертей пошлют или кого ещё.

— Моё имя — Ибис, — сказал незнакомец так высокомерно, словно вообще не слышал Артура. — Моё дело — взвесить всё, что ты совершил в этой жизни. Плохое и хорошее. Ступай за мной.

Только сейчас Артур увидел посреди песка маленькие весы. Ибис опустился перед весами на колени, властно взглянул на Артура, и тот закатил глаза, но повиновался. Частью от того, что больше-то делать всё равно было нечего, частью от того, что строгий взгляд Ибиса напомнил ему о других тёмных глазах, один взгляд которых когда-то мог заставить Артура делать не то, что хочется, а то, что надо. Он встал на колени перед весами, уже понимая, что случится дальше. И зная, какая чаша перевесит.

Ибис достал из складок своего одеяния что-то белое и настолько пушистое, что Артур сразу подумал о кролике, которого фокусник достаёт из шляпы. Вот только это был не кролик. Это было перо. Огромное, пушистое, от какой-то неизвестной Артуру птицы. Длинные тёмные пальцы положили перо на одну чашу, и оно затрепетало под ветром, как будто готовясь улететь, но не улетало, давило на чашу своим крохотным весом.

— А дальше чё? — спросил Артур, просто чтобы позлить высокомерного Ибиса. Тот невозмутимо ответил:

— На вторую чашу я положу твоё сердце.

— Против пера? — уточнил Артур, покосившись на трепещущее белое облачко на первой чаше. Его охватила печаль и злость. Он усмехнулся:

— Не трудись, партнер. Моё сердце вдавит эту грёбаную чашу в самый ад.

— Никто не может предугадать, — бесстрастно ответил Ибис.

— Я могу, и ещё как, — огрызнулся Артур. — Поверь, я достаточно дел наворотил. Я представляю, как эта штука работает. Впрочем, знал я одного человека, — он улыбнулся, хоть и не хотел улыбаться. — С ним бы это точно прокатило. Самое чистое сердце из всей нашей компании, если не считать мальчонку... Всегда умел вправить мне мозги. Говорил, что я хороший человек. Мне казалось, он знает меня лучше, чем я знаю самого себя. Но теперь я думаю, он просто ошибся...

— Выговорился? — сквозь зубы спросил Ибис. — Придёт черёд и твоего друга, а пока замолчи и не мешай мне работать.

И прежде чем Артур успел рявкнуть на него в ответ, тот протянул руку... и запустил её Артуру в грудь. Артур задохнулся от гнева и изумления, но ничего не успел сделать — Ибис уже вытащил руку назад, его пальцы сжимали трепещущее сердце.

— Дерьмо, — выдохнул Артур. — Ох, дерьмо.

Его сердце опустилось на чашу весов. Долю секунды ничего не происходило, потом чаша с сердцем ушла вниз, так резко, что наклонилась, и с бортика закапала кровь. Артур ощутил во рту вкус железа, поднёс руку к лицу, чтобы утереть кровь привычным за последний месяц жестом — и заметил, что рука дрожит. Он смотрел на своё сердце. Годами он сомневался, что оно у него вообще есть, но два человека заставили его вспомнить о своём сердце. Женщина, страдания которой разбили его. Мужчина, благородство которого заставило его снова забиться. И вот теперь этот глупый, бесполезно трепещущий кусочек мышц в последний раз решит его судьбу.

— Ты совершил много зла, Артур Морган, — сурово произнёс Ибис. — Ты убивал людей. Ты разрушал жизни. Ты слепо следовал указаниям жестокого человека, которому отдал свою душу и тело. Но ещё не всё потеряно.

— Да чего уж там, партнер, — проговорил Артур. — Давай, отправляй меня куда следует.

Но Ибис не ответил. Вместо него до Артура донёсся отчаянный, полный боли и гнева, крик:

— За что ты так со мной?!

Артур замер. Песок зашуршал вокруг него, порыв ветра заставил белое перо испуганно затрепетать. Этот ветер не был тёплым. Он был прохладным, от него пахло снегом. Ибис медленно, как во сне, поднял руку, поймал тёмным пальцем снежинку, и на его лице отразилось почти что человеческое удивление. А крик тем временем повторился:

— Что я сделал не так?.. Кем я был для тебя?..

— Чарльз? — прошептал Артур, оборачиваясь. Над пустыней шёл снег. Белые хлопья кружились в воздухе, мешаясь с вихрями песка. Порыв холодного ветра растрепал волосы Артура. А сразу после этого он инстинктивно заслонил глаза рукой, спасая их от яркого золотого света. Вспышка ударила его, как волна, и в голове мелькнула дурацкая мысль: динамитная шашка... Что-то впилось ему в грудь, как огромный рыболовный крючок, и поволокло прочь, как когда-то он сам вытащил удочкой из чистой воды озера О’Крэй гигантскую щуку по прозвищу Тиран. Прежде, чем Ибис успел моргнуть, вспышка погасла. Снежинки продолжали крутиться в воздухе, но потерянно и нестройно, точно сила, которая притащила их в это пространство между мирами, иссякла. Артура Моргана нигде не было.

— Какого... — только и смог выговорить Ибис. Перевёл взгляд на весы — сердце Артура Моргана всё также пульсировало на медной чаше.

Потом исчезло и оно.

***

Когда Чарльз выкапывал могилу, ему пришлось непросто. Сняв верхний слой дёрна, он долго колотил киркой каменистый склон, оттаскивал в сторону тяжёлые камни. Холод не делал задачу легче, и заиндевевшие камни обжигали ему исцарапанные ладони, но ледяная стена душевной боли не давала ему ощутить физическую.
Когда Артур выбирался из могилы, ему тоже было нелегко. Холод, обрушившийся на Нью-Гановер в день его смерти, не давал его телу быстро разлагаться, и его мышцы и кости всё ещё были в достаточно неплохом состоянии. Но в первые несколько секунд после пробуждения он лежал неподвижно, опутанный одеялом и сдавленный комками мёрзлой земли, и это снова заставило его вспомнить тот солнечный день в Клементс-Пойнт — а, точнее, вечер того дня, который они с Датчем провели в отеле Роудса.

Вытянувшись на кровати, Артур откинул голову назад и смотрел, как Датч затягивает верёвку. Как всегда, это заставило его тревожиться. Холодное и мерзкое чувство охватило его изнутри, точно он проглотил кусочек льда. Он велел себе успокоиться. Он всё заслужил. Датч никогда не делает этого с ним, если он ведёт себя хорошо. Датч вообще с ним очень ласков — больше, чем он заслуживает. Другой бы на его месте отлупил бы Артура как следует, а не доставлял бы ему удовольствия. Пусть странного, смешанного со стыдом и виной, но всё же удовольствия.

Простыни под ним были влажными — принимая ванну, он плохо вытерся — а вскоре их пропитывала уже не только вода, но и пот. Склонившись над ним, Датч медленно проводил руками по всему его телу, постепенно его ласки становились всё более решительными, даже грубыми, и когда он наконец резко ввёл в него сразу два скользких от смазки пальца, Артур не выдержал. Он не хотел показывать своего нетерпения, не хотел сдаваться, но всё же дёрнул руками, привязанными к спинке кровати. Датч сверкнул зубами в улыбке:

— Что такое, Артур? Тяжело держать себя в узде, да?

— Просто... просто не хочу быть безоружным, если вдруг сюда ввалится кто-то из этих беззубых реднеков, — пробормотал Артур. Но Датч, конечно же, сразу его раскусил.

— Пока мы работаем на этого глупца Грея, никто не осмелится нас потревожить. Никто нам не помешает, — промурлыкал он, медленно растягивая Артура скользкими пальцами. Артур зажмурился. Удовольствие постепенно нарастало, жаркими иголочками пробегало по телу. Никто на свете не мог даже догадаться, какие на самом деле отношения связывают его с Датчем. Он даже своему дневнику этого не доверял. Даже наедине с собой никогда не возвращался мыслями к этому. Порой ему становилось тошно от стыда, мерзко от того, как далеко он позволял Датчу заходить, страшно от того, насколько много наслаждения это ему доставляло — тёмного, жутковатого наслаждения. Закрыв глаза, он постарался выбросить все мысли из головы, как делал всегда наедине с Датчем. Датч сделал для него так много. Разве может Артур отказать ему в такой малости, как секс?

— Я смотрю, вы с новеньким неплохо ладите, — хрипло сказал Датч. — Он тебе нравится, верно?

— Что... — Артур не успел договорить. Датч стиснул его шею, не давая ни говорить, ни отвернуться, вынуждая смотреть ему прямо в глаза и молчать. Вторая его рука продолжала растягивать Артура изнутри, ловкие безжалостные пальцы оглаживали трепещущие стенки, скользя по чувствительной набухшей простате слишком быстро, слишком поверхностно, недостаточно для того, чтобы утолить жгучее желание. Артура забила дрожь, не столько от пронзительного взгляда Датча, не столько от его грубых ласк, сколько от осознания того, насколько же велика власть этого человека над ним. Никому, ни за что Артур не позволил бы так обходиться с ним, а Датчу он позволял всё. Рука на горле всё ещё не позволяла ему говорить, и он лишь смотрел Датчу в глаза, стараясь взглядом выразить свою любовь и преданность, и в то же время чувствуя, как на щеках загорается предательский румянец.

— Так я и думал, — промурлыкал Датч, сопровождая каждое слово движением пальцев, заставляя Артура задыхаться и выгибаться дугой, раскрывать губы, безмолвно моля о поцелуе. — Такой большой сильный мужчина смог бы одержать над тобой верх, да? Он бы легко справился с тобой и без этих верёвок. Прижал бы тебя к кровати и отодрал, как лживую похотливую сучку, которой ты и являешься, мой дорогой мальчик.

Мой дорогой мальчик... Эти слова, эти проклятые слова, всегда заставлявшие Артура краснеть от смущения, когда Датч покровительственным тоном произносил их на людях, или от страсти, когда Датч шептал их ему в полумраке спальни или шатра, и в этот раз заставили его трепетать. Датч продолжал ласкать его, одной рукой вкручивая уже три пальца в горячую мягкую тесноту между ягодиц, другой медленно и властно оглаживая напряжённую шею и грудь, сжимая соски и царапая мышцы, но ни на миг не прикасаясь к члену. До чего же сладко ему было видеть своего верного Артура, отважного, сильного, несгибаемого, именно таким — распластанным на кровати, беспомощным, руки бессильно натягивают верёвки, по телу пробегает дрожь, в глазах мольба и покорность. Он получит своё, непременно получит, но наслаждение надо заслужить. И Датч снова прошептал, глядя в затуманенные сине-зелёные глаза:

— Ты думаешь о нём прямо сейчас, верно, Артур? Представляешь его вместо меня?

— Нет...

— Хочешь, чтобы он поцеловал тебя? Трахнул тебя? Удерживал тебя на месте вот так? — Датч вцепился пальцами в мокрые от пота русые волосы, оттягивая их, заставляя Артура откинуть голову назад, и Артур громко застонал, выгибаясь, его член вздрогнул, на головке заблестела прозрачная капля.

— Нет! Чёрт... Датч, пожалуйста...

Датч медленно двинул рукой, вытягивая пальцы из Артура, но не до конца, и злорадно улыбнулся, когда мужчина задвигался, сам насаживаясь на его руку.

— Пожалуйста, — снова выдохнул Артур, сам не зная, чего просит — чтобы Датч прекратил мучить его или чтобы продолжал это делать. Датч усмехнулся и погладил его по щеке:

— Только посмотри на себя. Видел бы он тебя сейчас... Ни за что бы не поверил, что ты можешь быть таким развратным и грязным. Как ты думаешь, что бы он сделал? Наверняка посмотрел бы на тебя с отвращением... или поимел бы тебя? Удерживал бы тебя за волосы и трахал в самую глотку, пока я занимаюсь твоей славной тесной дырочкой?

— Датч... ох, блядь, Датч, не мучай меня... мне нужен только ты, только ты и никто другой, — Артур уже сам не соображал, что говорит, его воображение предавало его, подсовывая ему грязную возбуждающую картину, которую нарисовал Датч. Представив, как они вдвоём используют его, Артур ощутил, что дрожь становится неудержимой. В отчаянии, что Датч заметит его возбуждение, он выдохнул дрожащим, срывающимся голосом:

— Я хочу тебя. Только тебя.

— Ты по-прежнему мой дорогой мальчик, Артур?

— Да! — Артур больше не мог выдерживать эту сладкую пытку. Горячая волна удовольствия, смешанного с виной и стыдом, и от того ещё более острого и мучительного, пробежала по его телу. Датч заставил его кончить, не прикоснувшись к его члену. Задыхаясь, он откинулся на кровать, чувствуя, как верёвки царапают онемевшие запястья, как опадает член, как растекается по животу горячая сперма, как волны дрожи пробегают по телу от той точки, где всё ещё двигались пальцы Датча. Потом пальцы исчезли, и Артур, хоть и слишком чувствительный после оргазма, недовольно вздохнул от ощущения пустоты, а сразу после этого вздохнул снова, когда вместо пальцев ощутил в себе член.

Одним движением войдя в него до упора, Датч склонился над ним, схватил его за подбородок и жарко поцеловал в губы, вылизывая его рот изнутри. Он начал двигаться, быстро войдя в резкий и чёткий ритм, на каждом толчке всаживаясь в Артура так глубоко, что перед глазами у того вспыхивали звёзды.

— Мой, — хрипло выдохнул Датч, разорвав поцелуй, и его дыхание обожгло Артуру губы. — Мой. Мой навсегда.

Артур заметался по сторонам, легко отшвыривая тяжёлые заиндевевшие камни, как будто это были маленькие кусочки гальки, кроша руками мёрзлую землю, как сыпучий песок, отталкивая от себя горькие воспоминания. И вскоре он смог выбраться на поверхность.

Вокруг было... никак. Ни темно, ни светло. Артур видел слой снега на земле, слышал, как воет ветер, но не ощущал холода. Всё, что он ощущал — это странный жар в груди. Не то болезненное жжение, которое мучило его перед смертью: нет, в этом было что-то приятное. Как будто в его груди сияло крохотное солнышко. Артур попытался вздохнуть, но не смог. Но он не задыхался. Сердце не заметалось испуганно в груди, моля о глотке кислорода — сердце вообще не билось. Он огляделся по сторонам, медленно узнавая ту местность, где они с Джоном не так давно взорвали мост, и потом увидел крест.

Протягивая к нему руку, он заметил, что его руки немного усохли, кожа отступила от посиневших ногтей, завернулась серыми струпьями вокруг ран на разбитых костяшках. Прикасаясь к заиндевевшему дереву, Артур не чувствовал покалывания боли — лишь печаль, но печаль удивительно светлую. «Блаженны алчущие и жаждущие правды». Артур улыбнулся. Ну конечно. Кто ещё мог выкопать для него могилу? Чарльз вечно старался увидеть в нём что-то хорошее. И вечно поступал так, как считал правильным. Мог бы спокойно уехать вместе с индейцами и забыть всё, как страшный сон — нет, вернулся, нашёл его, как находил всегда. Позаботился о нём, как заботился всегда...

Что-то трепыхнулось в его груди. Артур прижал ладонь к своей ледяной коже, и тут что-то поползло прочь из него, наполнило рот тошнотворной горечью... Артур отпрянул от креста, скорчился, и его вырвало. На свежий снег полилась кровь, наполненная скользкими сгустками, в которых Артур с омерзением узнал собственные лёгкие, сожранные чахоткой.

— Ох, дерьмо! — простонал он и сел, прислоняясь к кресту. Поднял глаза к небу — тускло-серому, как графитный грифель — и тут заметил в этом небе отблеск золотой вспышки.

Артур вскочил на ноги. Повернулся лицом к западу. Среди чёрных вершин леса сияло что-то ярко-золотое, ясное и зовущее, напоминающее о солнечном лесе на берегу Клементс-Пойнт. И только в этот момент Артур осознал, что он на самом деле вернулся.

Глава 3. Рука Мертвеца


Мне так знаком предсмертный хрип,
На части рвущий рот,
Знаком у горла вставший ком,
Знаком кровавый пот:
Кто много жизней получил,
Тот много раз умрет.


Суини бежал через лес, сжимая в руке копьё. Он чувствовал, как сокращаются его мышцы, упругие, как тетива лука, и твёрдые, как бронзовый наконечник копья, как пружинит под босыми ногами сырая лесная почва, как кожу ног щекочут опавшие хвоинки, а кожу ноздрей — запах гари, крови и крепкого солёного пота. Боковым зрением он видел, как справа и слева от него за деревьями бегут его воины — обнажённые, как и он, бледная кожа разрисована синими узорами, волосы и бороды заплетены в косы, в руках копья и щиты. Он единственный из всех был без щита. Ему был не нужен щит. Его охраняло кое-что намного сильнее. Кое-кто намного сильнее.

— Гриан! — вскричал он, вскидывая копьё, и одним ударом вонзил его в грудь выбежавшего навстречу воина. Длинный, с полторы ладони, наконечник легко пробил замшевую тунику, расшитую бисером и иглами дикобраза, вошёл под ключицу легко, точно не в плоть, а в густой мёд. Вот только из раны хлынул не мёд, а кровь, алая и ароматная, точно вино. Воин закричал, в последний раз взмахнул рукой, пытаясь достать врага топориком, но умер раньше, чем завершил движение. Отбросив труп в сторону, Суини побежал дальше. Новые и новые воины выбегали из-за деревьев. Он раньше никогда не видел таких — мужчины и женщины одинаково безбородые и длинноволосые, скуластые смуглые лица раскрашены не синими узорами, а небрежными полосами белой и красной глины, гладкие чёрные волосы украшены птичьими перьями. Серьёзные противники — осыпают его людей стрелами, забравшись на деревья, рубят топориками, колют копьями. Но для него они были не страшны, он убивал их одного за другим, не сбиваясь с дыхания. Его главный противник впереди, и Гриан, Солнце, убережёт его, не позволит ему пасть, пока он не встретится лицом к лицу со своим злейшим врагом…

Под сводами осеннего леса звенели крики, на землю лился дождь стрел, люди тонули в крови. Два племени были равны друг другу по силе, и никто не мог продвинуться вперёд ни на одну пядь. Суини оставил битву позади и остановился на бегу, уловив краем уха тяжёлую поступь, и эти шаги отозвались в его сердце жестоким восторгом. Он встряхнул копьём, рассыпая повсюду кровь и ошмётки плоти, чтобы ничто не замедлило полёт копья.

Впереди него клубился белый туман. В тумане мелькнуло что-то огромное, косматое, тяжёлое... Суини улыбнулся, глядя на очертания рогов. Но спустя секунду улыбка сменилась гримасой изумления и злости. Из тумана вышел высокий воин. Плечи и голова были прикрыты накидкой из шкуры какого-то странного быка с густой гривой и короткими рогами. Густая серебристо-белая шерсть блестела каплями тумана и крови. Из-под белого меха блестели чёрные глаза, холодные, как вулканическое стекло. Тёмное лицо пересекал белый шрам, похожий на молнию. Не улыбаясь, лишь глядя вперёд, воин медленно поднял оружие. Но это был не меч. Это был маленький топор на длинной рукоятке, украшенной орлиными перьями.

Суини выругался сквозь зубы. Он должен был понять, что здесь что-то не так! Ему солгали! Он ждал Гримнира, а не Одинокого Волка! И тут же, точно в ответ на его мысли, до него донёсся издевательский, до тошноты знакомый смех.

Сперва Суини проснулся, потом свесился с кровати и проблевался, а уже потом открыл глаза. Смех продолжал звенеть в его ушах, и, вытянувшись на кровати, он зло посмотрел на двоих, что сидели за столом. Долговязый чёрный тип с глумливой физиономией, затянутый в дорогой и безвкусный фиолетовый прикид, и невысокий белый юноша со спутанными и грязными рыжими волосами, падавшими на воротник потрёпанной куртки. Оба заливисто и счастливо ржали, явно наслаждаясь зрелищем великого воина, страдающего от жестокой похмелюги.

— Утречка, — протянул Ананси, оскалив длинные зубы, блестящие и острые, как налитые ядом паучьи жвалы — впрочем, так оно и было, уж Суини-то это точно знал. — Смотрю, вечер весело прошёл?

— Да заткнись ты, — отмахнулся Суини. Слез с кровати — и тут же наступил в собственную рвоту, подскользнулся и грохнулся. Да ещё и грохнулся на пол, а не на кровать. Матерясь, перевернулся на бок. В тот момент он и почувствовал первый укол тревоги — но не придал ему значения. А зря.

— Вот это я называю — встать не с той ноги! — снова захохотал Ананси. — Полагаю, вот это тебя разбудит.

Он бросил в Суини сложенную газету. Тот протянул руку, но не поймал, и газета хлопнулась ему на лицо. Вот тут укол тревоги стал сильнее, тупая холодная игла снова воткнулась в сердце и на этот раз осталась там, вызывая тянущую боль. Суини развернул газету и его взгляд тут же упал на чёрные буквы заголовка:

КОРОЛЬ ПОВЕРЖЕН
Безумный Суини проиграл поединок!




— Грё-ё-ёбаный насрать, — пробормотал Суини, снова прижимая ладони к гудящей голове и постепенно вспоминая вчерашнее. Ну конечно, поединок. Кулаки у того парня были что надо, но Суини ему хорошенько навалял. Парень-то был красивый, даже Суини, который всегда предпочитал титьки, а не члены, оценил его необычную внешность. Тем приятнее было стереть кулаками это высокомерное выражение с его симпатичного скуластого лица. Он точно помнил, что в какой-то момент сумел свалить его с ног прямым ударом в грудь, но тогда почему в газете пишут, что Одинокий Волк победил?

— Эй, мистер Нэнси, — протянул Шон, кидая в Ананси покерной фишкой. — Ты, часом, про ставку не забыл?

— Скажешь тоже! Я простаков до нитки раздевал, когда ты ещё даже не родился, — Ананси подобрал фишку, подбросил её в воздухе, прежде чем вернуть на стол, и тут Суини кое-что вспомнил. Он сунул руку в карман, ожидая прикосновения к тёплому, точно нагретому солнцем, золоту. Но пальцы нащупали только дыру в кармане.

Суини бросило в пот. У него никогда не бывало дырявых карманов. Так же как прохудившихся башмаков или оторванных пуговиц. У него никогда не терялись носки и не путались шнурки. Борясь с нарастающей паникой, он хлопал себя по карманам, потом повернулся к кровати, перевернул подушку, сорвал с матраса простыню. Впился ногтями в обивку матраса и разорвал её голыми руками, разбрасывая по комнате кукурузную солому.

— Эй, какого хрена? — возмутился Ананси, смахивая ладонью солому со своих штанов. — Что за грязищу ты развёл, Суини?

Суини вскочил, с криком схватился за край стола и швырнул его через всю комнату, так что фишки разлетелись во все стороны. Суини наклонился и схватил Шона за воротник, прижимая к стене:

— Ты! Ты, крысёныш! Как ты посмел вчера залезть мне в башку?

— Знаешь, если у кого дырка в черепушке, уж я-то мигом замечу! — ухмыльнулся Шон. Суини запустил руку ему в карман, с победным рыком вытащил золото — и замер. Это была не монета. Это была тонкая золотая цепочка с голубым камнем.

Ты уплывёшь за море, бросив свою родину. И дни твои будут сочтены, когда ты встретишь мужчину с безделушкой мёртвой женщины.

Ананси с интересом смотрел на то, как лицо Суини бледнеет, потом краснеет, потом покрывается алыми пятнами — брызгами крови Шона, которого Суини повалил на пол и принялся жестоко колотить. Но и Шон не оставался в долгу — он уворачивался далеко не от всех ударов, и ответил далеко не на все, но настрой у него было боевой: он хохотал, взвизгивал и вопил что-то с ирландским акцентом. Кому угодно зрелище безобразной драки и перекошенного от ужаса и злости лица Суини показалось бы отталкивающим, но Ананси вскочил на табуретку, подзадоривая драчунов, хлопая в такт только что придуманным стишкам:

— Пятку в пасть ему сувай! Яйца к чёрту отрывай!

— Что ты натворил? — прохрипел Суини, сжимая Шону горло. Шон улыбнулся ему окровавленными губами:

— Надо было выполнять обещания, Суини.

Он вдруг ловко вывернулся из рук верзилы и вылетел из комнаты, на ходу подхватив куртку. Суини кинулся за ним и налетел на захлопнувшуюся дверь. Отшатнулся назад со стоном, зажимая нос, толкнул дверь с новой силой... и резко отступил назад.

В комнате вдруг стало холодно. Потянуло тяжёлым запахом, гнилостным и сладковатым, как запах болотных орхидей. Пригнувшись, чтобы не запачкать пылью шёлковый цилиндр, в комнату беззвучно зашёл невысокий тип в чёрном костюме. Лицо его было очень правильным: прямой нос, чётко очерченные скулы, ровный, точно выточенный из мрамора, лоб, ни одного лишнего волоска на подбородке и щеках, только очень густые усы. Но его кожа была бледной, как брюхо аллигатора, и на вид казалась такой же холодной и скользкой, а его глаза, тёмные и мутные, затягивали, как болотный ил. Никто не мог заглянуть в эти глаза без дрожи.

Никто из смертных, разумеется. Ананси только приподнял брови, насмешливо наблюдая, как Суини отступает назад. На лице здоровяка отразилась лютая злость, был там и страх, но страх вовсе не перед незнакомцем.

— Что за беспорядок вы тут устроили? — спокойно и звучно спросил тип в цилиндре, и Ананси тут же оскалился:

— Указывать на беспорядок будешь в другом месте! Я на вас, беломазых, не работаю! Я не прислуга в этом балагане!

— Конечно, — спокойно сказал человек в цилиндре, окидывая Ананси равнодушным взглядом. — Как любил повторять один мой знакомый, это свободная страна. Оставишь нас ненадолго, Ананси?

— Пф-ф-ф, — фыркнул Ананси и снова вскочил на стул, потянулся руками к потолку. Подушечки пальцев тут же прилипли к засаленным доскам. Ловко перебирая руками и ногами, Ананси прополз по потолку и вылез из окна.

— Слушай, Мир, у меня сейчас дела, — буркнул Суини. — Ты, когда по лестнице поднимался, случайно не столкнулся с одной наглой рыжей мордой? Шон увёл у меня чертовски ценную вещь, так что пропусти-ка меня, пока он не убежал слишком далеко. Вернусь — потолкуем как следует. Ну как?

Тот, кого он назвал Миром, а остальные называли Странным Человеком, Незнакомцем, Дьяволом, не шелохнулся. Продолжал смотреть на Суини своими болотными глазами, прежде чем монотонно произнести:

— Ты должен был задержать полукровку.

— Я сделал всё, что мог, — огрызнулся Суини.

— Ты позволил ему сбежать. Значит, теперь ты должен его найти.

— Ни черта я не должен, — прошипел Суини, сжимая кулаки. — Это ты мне должен, сукин сын, и должен с процентами! Не смей указывать мне, что делать!

— Ты хочешь избавиться от проклятия? — злость промелькнула в глазах Мира, как пиявка в толще ила. Ответить на этот вопрос означало признать своё поражение. Всё равно что лизнуть остро наточенную бритву. Но Суини сказал:

— Да.

— Тогда найди полукровку.

— Да на черта он вам сдался? — презрительно сплюнул Суини. — Кто такой этот ушлёпок?

— Он — никто, — холодно сказал Мир. — Всего лишь ключ. Ключ от той шкатулки, в которой лежит сокровище, и это сокровище — цена победы. Твоей и моей. Полагаю, теперь у тебя будет ещё больше причин найти его?

Суини выругался, и Мир воспринял это как знак согласия.

***

— Поезд отправляется через пять минут!

— Да уйди ты с дороги, черномазый!

— Повторяю, поезд отправляется через пять минут! Леди и джентльмены, прошу вас занять свои места!

— Ты что, ублюдок, не слышишь?! Проклятье, что за дыра? Почему здесь нет отдельной кассы для цветных?

— Клянусь, как только доберусь до Блэкуотера, напишу жалобу в правительство штата…

— Мне срочно нужен билет, — повторил Чарльз, наверное, в четвёртый раз.

— Мистер, — процедил кассир устало и недовольно, как будто употреблять такое слово по отношению к такому, как Чарльз, было для него личным оскорблением, — я же вам повторяю: билетов третьего класса нет.

— Я могу заплатить за второй, — сказал Чарльз. Разговор уже шёл по третьему кругу.

— Во второй класс остались только два билета, и их хочет купить тот джентльмен.

«Тот джентльмен» стоял в шаге позади Чарльза и очень красноречиво косился на свои серебряные часы (семь баксов, не меньше, по привычке оценил Чарльз). Тип явно спешил заполучить свои два билета: от злобного сопения у него уже усы заиндевели. Чарльз сделал глубокий вдох, борясь с подступающим раздражением. Визгливые нервные вопли кассира, злобное шипение и рычание пассажиров, сгрудившихся в очереди за его спиной, пыхтенье поезда и тоскливое ржание запертых в вагоне лошадей — от всего этого у Чарльза голова шла кругом. Ему казалось, что ещё немного — и он просто взорвётся. Долгие годы он учился сдерживать свой гнев, не обращать внимания на чужие злобные выпадки, но теперь сдержанность была готова оставить его в любую минуту.

— Будь осторожен, — раздался совсем рядом хрипловатый ласковый голос, от которого у Чарльза замерло сердце. Он инстинктивно оглянулся — но нет, Артура рядом не было. Только толпа нервных незнакомцев, топчущихся на платформе, покрытой грязным растаявшим снегом. Несколько из них поспешно отвернулись от него, другие — в том числе тот, с побелевшими усами и серебряными часами — продолжали злобно и нетерпеливо зыркать на него. Подавив желание прорычать: «Чего уставились?», Чарльз медленно втянул ноздрями сырой, пахнущий металлом и грязью, воздух, повернулся к кассиру и вежливо спросил:

— Когда следующий поезд?

Узнав, что до следующего поезда на север ещё два дня, Чарльз приуныл, хоть и не показал этого. Он наконец отошёл от кассы и направился в дальний конец платформы, где была привязана Таима. Лошадь выглядела получше, чем неделю назад, и доверчиво фыркнула, ткнувшись носом ему в ладонь, когда он протянул ей горсть овса. Над головой прозвучал громкий гудок, поезд выпустил облако дыма, а потом с недовольным ворчанием сдвинулся с места и покатился на север. Прислонившись к столбу коновязи, Чарльз тоскливо посмотрел на белую прерию, на столбы дыма от укутанных снегом домиков Изумрудного Ранчо. Среди них выделялась высокая крыша сарая, возле которого он сегодня задержался, покупая у Шимуса консервы в дорогу. Может, вернуться и уговорить Шимуса приютить его и Таиму на пару ночей, пока новый поезд не придёт? Нет, нужно уходить в горы своим ходом. Если они выйдут сейчас и поторопятся, то доберутся до укрытия до темноты. Но лошади сперва надо было подкрепиться: она шла на поправку и ела как не в себя. Поставив перед Таимой мешочек с овсом, Чарльз сел на край платформы, размышляя о том, что ему делать дальше.

Примерно в этот момент до его ушей донеслась громкая возня. На другом конце платформы кто-то выругался. Голос был хрипловатый, но тонкий, почти детский — не то мальчишка, не то юная девушка. Ему тут же ответил смех двух мужских глоток, а потом — хриплый голос:

— Не дёргайся, крошка! Я сказал, не дёргайся — останешься целой!

— Может, даже целочкой! — поддакнул второй, и оба снова заржали. Их смех мешался с глухими ударами и тяжёлым дыханием, юный голос выдохнул:

— Пошли вон!

Вырвавшись из ступора, Чарльз поспешил на шум. Краем глаза заметил побелевшего кассира, старательно глядевшего в свой кассовый аппарат, и тут же увидел двух типов в длинных чёрных плащах — очевидно, недобитые о’Дрисколлы. Один из них обхватил со спины невысокую девушку в длинной шерстяной накидке и штанах с бахромой, второй запустил ей руки под одежду. Девушка отчаянно пиналась, сдавленно выкрикнула:

— Эй! Чёрт! Да помогите же, кто-нибудь!

— Ну и кто тебе поможет? Одинокий Волк? — заржал один из бандитов, кивая на пришпиленную к стене афишу давешнего боя.

— Ты чертовски прав, — сказал Чарльз. О’Дрисколл развернулся к нему, разинул рот, и Чарльз тут же ударил его кулаком в зубы. Второй отпихнул девушку, выхватил револьвер, но Чарльз оказался быстрее, схватил за руку, выкрутил её, и о’Дрисколл завизжал, ствол вывалился из вывихнутой кисти. Врезав локтем ему под подбородок, Чарльз бросил его в снег у платформы, круто развернулся к другому врагу. Тот кричал, корчась на платформе и прижимая руки к голове, а девушка лихо молотила его рукояткой револьвера по шее, рёбрам и заднице, приговаривая:

— Будешь знать, скотина, будешь знать!

Чарльз невольно улыбнулся. Шибанув бандита ещё разок, девушка окинула взглядом застывшее тело, довольно кивнула и спрятала револьвер за пазуху, потом опустилась на колени и принялась деловито обчищать карманы бесчувственного бандита. Со стороны кассы послышался робкий кашель:

— Э-э-э... Мисс... Сэр... Вы нарушаете закон, я вынужден буду сообщить…

— Ты, кажется, деньги считал? — повернулся Чарльз к кассиру, который тут же испуганно сжался. — Ну так считай. Или тебе помочь?

Кассир сжался ещё сильнее, прячась за стойкой так, что на виду осталась лишь форменная фуражка. Чарльз шагнул к девушке и та, не глядя, протянула ему початую пачку сигарет:

— Будешь? Я такие не курю, предпочитаю трубку.

— Я тоже, — Чарльз протянул ей руку, но девушка лишь окинула его взглядом и поднялась сама. Только тут Чарльз заметил, что поблизости нет ни одной лошади. Видно, дела у о’Дрисколлов после встречи с миссис Адлер совсем плохи, раз теперь они вынуждены выходить на дело пешими.

— Спасибо, что помог, — сказала девушка. — Я не люблю, когда меня спасают, но всё равно спасибо.

— Не за что. Где твоя лошадь?

— Там, — девушка махнула рукой в сторону Гор-Близнецов, почти незаметных за снежной дымкой на горизонте. — Пал в двух милях отсюда. Славный был мальчик, но слишком уж теплолюбивый. Я поймала его в Оклахоме, он пережил много пыльных бурь, а снежная его доконала.

Чарльз знал, какими верными друзьями могут быть лошади, и как тяжко их терять, и его восхитило то, как стойко эта девушка выдержала свою потерю. Так или иначе, оставаться здесь ей нельзя, мало ли кто ещё нападёт. Девушка внимательно посмотрела на него из-под короткой чёрной чёлки, и Чарльз тоже окинул её взглядом. С самого начала, увидев одежду, он понял, что она индианка, но теперь, присмотревшись получше, догадался, что она полукровка, как и он. Только он был наполовину чернокожим, а она — наполовину бледнолицей. Кожа у неё была светлая, оттенка топлёного молока, а волосы не жёсткие и слегка волнистые, как у него, а совершенно прямые и, сразу видно, мягкие. Вдвоём они подошли к закутку у дальнего конца платформы. Таима оторвалась от овса, дружелюбно окинула девушку взглядом и тут же вернулась к еде.

— Значит, ты — Одинокий Волк? — спросила девушка.

— Так меня называют враги. Для друзей я Чарльз, Чарльз Смит.

— А я Саманта. Можно просто Сэм. Сэм Чёрная Ворона. Куда направляешься, Чарльз?

— Подальше отсюда, — коротко ответил Чарльз. Сэм ему понравилась. Обычно индейские девушки вели себя с незнакомцами намного более сдержанно, а то и вовсе молчали, но она была бойкой и смелой. То ли от того, что полукровка, то ли от того, что у неё две души — он сразу понял это по причёске. Обычные девушки из оклахомских племён чёлку не выстригали. Остановив на ней свой взгляд, он тихо сказал:

— Поехали со мной.

Сэм, которая только что почёсывала за ухом жующую Таиму, резко обернулась к нему, уперла руки в бока:

— Эй, я до сих пор прекрасно справлялась сама. Я бы и этих двоих уложила бы, только не так быстро! Думаешь, я нуждаюсь в защите?

— Думаю, ты нуждаешься в лошади. А я — в компании. Путь неблизкий. Мне нужен кто-то, кто умеет драться и прикроет мне спину. Ты согласна?

Сэм задумалась. Ещё раз внимательно посмотрела на него, наверняка отмечая круги под глазами и плохо застиранные пятна крови на одежде. Потом кивнула:

— Говоришь, подальше отсюда? Мне нравится.

— Отлично, — Чарльз похлопал Таиму по холке. — Садись на неё, я пойду пешком. В Валентайне поменяемся. Там у моего дру... у меня есть запасная лошадь.

— Я могу идти пешком, — запротестовала было Сэм, но Чарльз уже подхватил её за талию и подсадил на лошадь. Щёки девушки слегка покраснели, но она ничего не сказала.

... Сказать легко, а сделать — сложно. Идти в Валентайн по прямой означало пройти совсем близко от нефтяного прииска «Корнуолл Энд Тар», а после того, что Чарльз, Артур и остальные натворили там пару недель назад, соваться туда было самоубийством. Обходить прииск по широкой дуге через холодную неуютную прерию тоже не улыбалось, так что Чарльз и Сэм решили двигаться дальней дорогой, вверх на холмы и через лес Камберленд.

Долгий путь наверх по дороге среди холмов вымотал всех троих. Когда наконец они свернули на лесную тропинку, где и снега было поменьше, и ветер не так резал замёрзшие лица и руки, стало легче дышать. Но всего через час пути по лесу за деревьями уже начали клубиться сиреневые сумерки — короткий ноябрьский день подходил к концу. Чарльз понял, что засветло им до Валентайна не добраться, и сообщил Сэм, что придётся ночевать в лесу. Поблизости как раз находился маленький покосившийся домик, в котором они с Артуром иногда ночевали вместе, когда ездили на охоту. Услышав об этом, девушка оживилась:

— Смотрю, ты хорошо знаешь эти места. Почему решил уехать?

— Здесь мне больше нечего делать.

— Мне это знакомо, — вздохнула Сэм. — Мой отец был чистокровным чероки. Он называл меня полукровкой, а мать называла меня грешницей. Она много рассказывала мне про Деву Марию и святых, и я пыталась верить в её богов, но потом встретила отца. И в историях предков я обрела себя и свой путь, но потеряла дом... и мать тоже. Она не захотела принимать то, какой я стала. А у тебя кто — отец, мать?..

— Мать, — Чарльз провёл пальцами по бусинам ожерелья у него на шее. Удивительно, но даже в самый лютый холод они оставались тёплыми, будто живыми. Сэм деликатно молчала, и внезапно он ощутил к ней странную симпатию. Захотелось поделиться с ней своими чувствами, рассказать о прошлом, увидеть в маленьких умных глазах девушки понимание и сочувствие, ведь она тоже знает, каково это — бесконечное горькое одиночество, когда ты не там и не тут. Но прежде, чем он собрался с мыслями и заговорил, его прервали.

Протяжный, истошный крик, словно вырвавшийся из самой глубины ада, пролетел под верхушками заснеженного леса. Таима нервно дёрнулась, но вовсе не от страха, скорее от досады — Сэм в испуге слишком сильно натянула поводья:

— Что это?

Чарльз быстро поднял голову, глядя туда, откуда донёсся крик. Потом обернулся к девушке, успокаивающе покачал головой:

— Ничего. Это просто вапити кричит. Ты раньше никогда не слышала?

— Нет... — глаза девушки заблестели, страх сменился интересом. — Я никогда не видела этих зверей! Правда, что взрослый самец вапити крупнее, чем лошадь?

— Иногда да, но все лошади разные. Шайрская, например, даже больше, чем вапити. Не бойся. Он сам боится. Хочет прогнать других самцов. Они в эту пору очень ревнивы.

Больше вапити не кричал, и в полной тишине индейцы продолжили свой путь. Чарльз уже с трудом переставлял ноги, хоть и не показывал это Сэм, и был очень рад, когда впереди появились тёмные стены маленького дома. Покосившийся забор маленького палисадника скрылся в зарослях малины, бурно разросшейся и одичавшей без хозяйской заботы. В окнах дома застыла колючая чёрная тьма. Чарльз вдруг вспомнил, как в этих окнах мелькал слабый свет огня, когда они с Артуром впервые провели здесь ночь.

Несколько часов назад он почувствовал, что будет дождь. Несколько минут назад он услышал первые далёкие раскаты грома, похожие на глухое ворчание. Но всё равно задержался снаружи надолго, неторопливо почистил лошадей и устроил их под навесом возле дома. Гром неожиданно грянул прямо над головой, будто расколов небо пополам, и лошади испуганно заржали. Успокоив их, Чарльз вышел из-под навеса и не торопясь пошёл к дому. Он всегда старался держать себя в чистоте, как и полагается охотнику, но сейчас всё равно с наслаждением подставлял тёплой воде с неба лицо и волосы, вымытые только сегодня утром. После нескольких дней убийственной жары вымокнуть под летним дождиком — одно удовольствие. Новый раскат грома сотряс дом от пола до самой крыши, когда Чарльз открыл дверь. Он успел увидеть, как от порыва ветра дрогнул огонь в очаге, как Артур дёргается, услышав гром, и быстро поднимается на ноги. С трудом захлопнув дверь, дрожащую под порывом ветра, Чарльз повернулся к Артуру, который уже подошёл к нему вплотную. Артур накинул ему на голову сухое одеяло, вытирая волосы так старательно, что Чарльз даже покачнулся:

— Что так долго задержался снаружи? Смотри, какую ты сырость развёл. Давай-ка высушим тебя…

Голос Артура, как обычно, звучал грубовато и резко, но в этот раз в нём слышалось что-то ещё. Какое-то подобие ласки. Чарльз растерялся, не зная, как на это реагировать. Он уже не раз замечал, что старший товарищ проявляет к нему странную, неловкую заботу. Как он встревожился, когда Чарльз получил болезненную, но пустяковую рану на ограблении в Блэкуотере, как буравил взглядом забинтованную руку и настаивал, что Чарльзу нужно отдыхать и беречь себя, в то время как в соседнем доме лежал при смерти Джон, чуть ли не разорванный волками на куски, и его Артур удостоил лишь насмешливым: «Неплохо тебя поцарапали!». Как Артур вечно вступался за него, когда Дядюшка пытался вывести его из равновесия дурацкими шутками. Как просил быть поосторожнее, когда они исследовали заброшенный лагерь в Дьюберри-Крик, и как испуганно и зло кричал ему: «Прячься! Прячься, чтоб тебя! Во что ты нас втянул?!», когда они ввязались в перестрелку, спасая похищенного немца. Поначалу эта заботливость подбешивала Чарльза: он не привык, чтобы его опекали, всегда был независимым и самостоятельным. И в то же время он не мог долго сердиться на Артура. Тот был храбрым, весёлым, всегда мог подставить плечо и прикрыть спину в бою, и никогда не лез с дурацкими разговорами. И самое главное — он воспринимал Чарльза как равного себе. Он был именно таким другом, о котором Чарльз всегда мечтал. И сейчас он внезапно почувствовал, что ему нравится эта забота. Поймав взгляд Артура, он озорно улыбнулся и сказал:

— Знаешь, по обычаям моего народа, после такого ты просто обязан на мне жениться[1].

Артур замер, вытаращился на него с таким забавным и трогательным изумлением, что Чарльз не выдержал и рассмеялся:

— Я просто шучу! Я в порядке, Артур.

Артур отступил от него, будто нехотя, провёл рукой по волосам, и Чарльз снова ощутил желание улыбнуться. Ему почему-то нравился этот жест. И нравились волосы Артура, непослушные, прямые, цветом точь-в-точь как выжженная трава в летней прерии. И его руки, сильные, тёплые, с забавными веснушками, умевшие одинаково ловко управляться с револьвером и карандашами. И его голос, от которого сразу делалось легче на душе. Но тут желание улыбнуться пропало. Чарльз быстро взял Артура за руку, разглядывая на запястье бурый след от верёвки:

— Откуда?

— Да со времён Аннесбурга, — усмехнулся Артур, отнимая руку. Чарльз ощутил смутную тревогу. Он захотел напомнить Артуру, что после Аннесбурга прошла уже неделя, и надавить, чтобы признался, откуда след, но Артур уже сел на одеяло перед очагом и заговорил сам. Поворачивая над тлеющими углями насаженного на палочку кролика, которого они поймали пару часов назад, он рассказывал о странном месте, которое обнаружил совсем недавно, как раз перед тем, как его замели в Аннесбурге. По словам Артура, выглядело оно ужасающе: огромная яма в земле, похожая на воронку, деревья по склонам накренились, будто их смяли огромные руки, а в самой середине лежит огромный камень, гладкий, точно стекло. Поблизости от этого места Артур обнаружил ещё один похожий камень, на сей раз не в яме, а в хижине на краю обрыва. В крыше хижины была дыра, а на полу застыли обгоревшие тела — камень упал с неба на компанию мужчин, которые играли в карты.

— У одного в пальцах до сих пор была зажата Рука Мертвеца[2], — добавил Артур. Чарльз немного поёжился: он хорошо помнил, как ему было больно от пустякового ожога на руке, и рассказ о сгоревших заживо людях напугал его сильнее, чем он показывал. Накалывая кроличье мясо ножом, глядя, как шипящий розоватый сок капает на угли, он задумчиво сказал:

— Ясные Глаза говорил: смерть всегда приходит не вовремя.

Артур лукаво посмотрел на него:

— А мой папаша говорил, что сегодня он точно выиграет. Каждый вечер так говорил. А в итоге выиграл себе только новый прочный галстук, — он с кривой усмешкой потеребил узел верёвки на своей шляпе. Чарльз посмотрел на него во все глаза:

— Это та верёвка, на которой... Прости, пожалуйста. Я не хочу заставлять тебя вспоминать.

— Да что уж там. Неважный был отец. Датч — вот кто стал мне отцом. Отцом, другом, учителем... — Артур почему-то нахмурился, тряхнул головой и резко перескочил на прошлую тему: — Я ношу эту верёвку, чтобы знать, что смерть всегда рядом. Вовремя она приходит или нет — она всегда рядом.

— Знаешь, я тебя понимаю, — Чарльз дотронулся до своего ожерелья: — Оно мамино. Я не знаю, где её могила. Но каждый раз, когда я к нему прикасаюсь, я как будто чувствую тепло её рук.

Артур молчал, глядя на него таким глубоким, внимательным, взволнованным взглядом, что Чарльз смутился. Артур опять тряхнул головой, улыбнулся широко и зло:

— Я не верю в духов, дружище.

— Ну да, ты же христианин, — пожал плечами Чарльз.

— С чего ты взял?

— Разве не все белые — христиане?

— То, что старый дурак побрызгал мне водичкой на голову, когда я был слишком мелким, чтобы дать ему за это в морду — ещё ничего не значит.

— И ты ни во что не веришь?

— А не во что верить-то. Поверь, я искал. Моя мама верила в ангелов и в Деву Марию. Папаша верил в удачу, которая так и ждёт, чтобы её ухватили за хвост. Но потом я понял, что всё это — просто брехня и фальшь. Как то фальшивое змеиное масло, которое толкал один мошенник вблизи Валентайна.

Он замолчал. Горькая складка появилась у его губ, взгляд сделался холодным. Чарльз рискнул и пододвинулся к нему поближе, дотронулся до руки, чувствуя пальцами короткие мягкие волоски:

— Знаешь, в детстве я часто смотрел на ваши церкви и никак не мог понять: как это работает? Понимаешь, мы молимся на открытом воздухе. Зажигаем костры, бьём в барабаны, танцуем, или просто произносим молитвы, но всегда под открытым небом. Чтобы ветер донёс наши молитвы небу. Я смотрел на ваши церкви и думал: как же ветер может услышать белых сквозь эти маленькие окна? Как небо может увидеть их сквозь эти острые крыши? Может, их бог правит только в церкви, и больше нигде? Тогда зачем ему молиться?

Он выдохнул смешок:

— Потом я повзрослел и понял, что большинство белых верят только в деньги.

— Тут ты прав, — усмехнулся Артур. Чарльз внимательно посмотрел на него:

— Потом я повзрослел ещё немного и понял, что ошибался.

— Почему ты так решил?

— Потому что встретил тебя.

Артур резко повернулся к нему. Чарльз почувствовал, как рука Артура двигается под его ладонью, как чужие пальцы крепко, до боли, стискивают его запястье. Артур пристально смотрел на него, будто не веря тому, что услышал. А потом мрачно усмехнулся:

— Ты меня совсем не знаешь.


Глядя на остывший очаг, Чарльз вспоминал, как Артур лежал перед ним, подперев голову рукой, и огонь отбрасывал золотые тени на его красивое лицо. В такие минуты Артур становился расслабленным, спокойным; ему больше не нужно было напускать на себя суровый и грозный вид, он становился собой — умным, задумчивым, нежным. Целые ночи они проводили так, то разговаривая обо всём на свете, то занимаясь любовью, исследуя тела друг друга губами и руками, наслаждаясь короткими часами счастья, украденными у злобного и тёмного мира за стенами, и лишь под утро забывались сном. Он вспоминал о том, как Артур сжимал в кулаке его воротник и глухо рычал: «Если я ещё раз увижу тебя с этой девкой, или с кем угодно...». Как брал его за подбородок, не давая отвернуться, и целовал извилистый шрам на щеке, шепча: «Какой же ты красавец, чёрт возьми». Как уже под конец, в Бивер-Холлоу, сжимал его плечи и хрипло, тоскливо говорил: «Хорошо, что хотя бы ты до сих пор со мной». Больно было осознавать, что всё это время Артур продолжал обманывать его…

Артур был прав. Чарльз совсем его не знал.

— Вот что, Сэм, — сказал он, поворачиваясь к девушке. — Я пойду найду того вапити. Постараюсь унести как можно больше мяса на себе. Разведи здесь огонь и позаботься о Таиме, ладно? Она ещё слаба.

— Конечно, — кивнула девушка, с видимым облегчением роняя на мёрзлый пол свой дорожный мешок. Чарльз подхватил лук и углубился в лес, ища следы вапити.

Сумерки уже сгустились настолько, что он едва различал след, но, к счастью, вапити не был осторожен и оставил очень много следов. Уже почти совсем стемнело, когда Чарльз вышел на край маленькой поляны. Земля была исполосована длинными рытвинами, снег и палые листья разбросаны в стороны. Здесь вапити бодал рогами землю, пытаясь выместить сжигавшую его злость. Должно быть, гон причиняет зверю невыносимые страдания. Чарльз поднял голову, втянул носом холодный воздух, уловил в нём нотку мускусного запаха вапити. Он где-то рядом. Затаился. Выжидает. Бесится. Чувствует, что на его владения забрёл другой самец, голодный и отчаянный, обезумевший от ревности и страсти. Он вышел из-за деревьев на прогалину, и резко остановился.

Снег под ногами был покрыт тёмными, блестящими пятнами. В морозном воздухе повисла нота железного запаха. Чарльз медленно огляделся по сторонам, чувствуя, как в голову ударяет паника.

Вапити лежал на земле. Снег вокруг него почернел от крови, по нему протянулись скользкие верёвки кишок. Его живот был разорван, задняя половина тела вся залита кровью, застывшей на холодном ветру, превратившей мягкую бурую шерсть в острые чёрные иголки, сквозь разодранную шкуру просвечивали раны, столь глубокие, что в глубине виднелись белые кости. Чарльз подошёл поближе, чувствуя, как его охватывает ужас и отвращение, но не от тяжёлого запаха крови и внутренностей — ему, охотнику, было к этому не привыкать. А от того, что рваный живот зверя вздрагивал, из-за оскаленных зубов вырывалось дыхание и мутными облачками таяло в холодном воздухе. Вапити был всё ещё жив. Его внутренности дымились на снегу, а он был всё ещё жив. Кто-то наполовину сожрал его, вырывая куски мяса из бока, спины и задних ног, глодая мышцы до костей, а он был всё ещё жив. Чарльз вздрогнул. Ноги подкосились, он упал на колени и едва успел наклониться, прежде чем его вырвало так сильно, что заболела голова. Едкая желчь лилась из его рта и даже ноздрей, из глаз брызгали слёзы, и он мучительно кашлял и кричал, потому что не кричать в такой ситуации было невозможно.

Наконец рвота прекратилась, но дурнота никуда не делась. Смаргивая слёзы, Чарльз отполз в сторону, сжал в кулаке горсть снега, чтобы вытереть лицо, но тут же с отвращением выронил — снег был красный, перемешанный со скользкими ошмётками плоти. Поэтому он просто утёрся рукавом и прислонился к дереву. Вокруг было так грязно, так мерзко, что горло снова скрутило дурнотой, но больше его не вырвало — нечем. Бешеный стук сердца в ушах постепенно утих, и Чарльз осознал, насколько же здесь тихо. Ни одна птица не кричала в ночи. Даже ветер словно умер и упал в снег. Вокруг не раздавалось ни единого звука, лишь еле слышное, мучительное дыхание умирающего вапити.

— Вакан Танка, оншимала йе, — выдохнул Чарльз, хотя уже давно не молился по-настоящему. Но звук родной речи и тёплые бусины ожерелья в кулаке придали ему сил, и он смог подняться на ноги и всё-таки подойти к вапити. Тот неподвижно смотрел на него, на шкуре застыли потёки слёз, большие глаза были полны мольбы, которую Чарльз сразу понял. На месте вапити он бы молил о том же. Вытащив из-за пояса нож, Чарльз опустился на колени и вонзил клинок в сердце животного. Ещё одна крупная прозрачная слеза выкатилась из глаза, прежде чем он закатился, показав кровавый белок.

И тут Чарльз услышал поблизости шорох. Много шорохов. Кто-то приближался к поляне. Чьи-то ноги тяжело ступали по снегу. Чьи-то руки расталкивали тесно нависшие ветви. Между деревьев блестели глаза — остекленевшие, мёртвые, бессмысленные. Чарльз отступил назад, вытягивая из кобуры обрез, сжимая другой рукой томагавк. Из-за деревьев на него медленно шёл тот тип с заиндевевшими усами, который так торопился купить билет во второй класс. Только теперь усы у него были красные, застывшие кровавыми сосульками.

— В случае чего — сперва стреляй, потом думай, — снова послышался рядом спокойный, хрипловатый голос. Чарльз быстро оглянулся, но нет — Артура не было рядом. Но ведь он слышал его голос! Может, он сходит с ума? Может, он сам умер? Краем глаза Чарльз уловил какое-то движение, резко обернулся и пальнул раньше, чем успел подумать, что делает.

Усатый пассажир отлетел назад, шлёпнулся на снег. В груди чернела огромная рана от заряда дроби, над ней курился парок. В голове Чарльза эхо от выстрела смешалось с его собственным голосом, недовольным, холодным, которым он когда-то ответил на слова Артура:

«Я не стану стрелять просто так!»

Мертвец пошевелился. Приподнялся на локтях, потом встал на ноги. И снова пошёл к Чарльзу, будто рана в груди его совсем не беспокоила. И, что хуже всего, теперь он был не один — рядом с ним плёлся ещё один, в клетчатом пальто, Чарльз и его видел сегодня на станции. Пальто было заляпано кровью и оленьей шерстью. Пятясь к краю поляны, Чарльз в смертельном ужасе смотрел, как из-за деревьев бредут новые и новые пассажиры поезда, как они тянут к нему бледные окровавленные руки, с которых капает кровь. Он обернулся — мертвецы приближались и с другого конца поляны.

Тут он понял, что пока что он всё ещё не умер и не сошёл с ума. Потому что мертвецы и безумцы не чувствуют страха.

[1] У многих североамериканских племён ритуал ухаживания заключался в том, что мужчина накрывал голову понравившейся женщины одеялом в знак защиты и заботы. Накрывшись одеялом, они могли шептаться и держаться за руки, но окружающие видели, что двое стоят, а не лежат, и воспринимали это как пристойное и целомудренное общение.

[2] Рука Мертвеца — комбинация в покере из тузов и восьмёрок чёрных мастей, которую, по легенде, держал в руке стрелок Билл Хикок в момент своей смерти.

Глава 4. Конь Бледный


А к нам, мерзавцам и ворам,
Не приходил покой.
А нас, рыдавших в первый раз
И над чужой судьбой,
Сквозь ночь гнала чужая боль
Безжалостной рукой
.


К полудню золотое сияние отклонилось на север, в сторону голых деревьев леса Камберленд. Артур понял, что сейчас полдень, потому что зимнее солнце поднялось достаточно высоко. Не прямо над головой, но все же высоко. Оно висело в небе над горами, блёклое, серое, как никелевая монетка. И всё вокруг было таким же серым и невнятным. Артуру никогда не нравился ноябрь. Но в этом году ноябрь выдался особенно серым и пакостным.

По правде говоря, весь год был так себе.

Артур остановился на берегу пруда поблизости от Изумрудного ранчо и посмотрел на своё отражение. Всё было не так плохо. В последние несколько дней он и так напоминал ходячий труп. Синяки и ссадины, оставленные кулаками Майки, из багрово-синих стали чёрными от застывшей крови, кожа сделалась тонкой и твёрдой, облегала кости туго, как синяя глазурь на китайском фарфоре. Но хотя бы руки и ноги всё ещё были на месте, и глаза хоть и видели всё вокруг серым и безжизненным, но видели. Всё-таки хорошо, что он смог дотянуть до зимы. Если бы откинулся летом, всё было бы намного хуже — зеленовато-чёрные пятна, раздувшийся живот, опарыши. Уж он навидался такого за свою жизнь. А так он просто окоченел, застыл, как тот бедолага, которого он нашёл в горах поблизости от Колтера. Тот замёрз насмерть в двух шагах от дома. Метель. Так бывает.

Отведя взгляд от собственного посиневшего лица, Артур вновь пошёл за сиянием, так быстро, как только мог. Он не уставал, не мёрз, но просто физически не мог идти быстрее. Но он чувствовал, что должен идти. Надвигалось что-то плохое. Он не понимал, каким образом знал это — просто знал. И по мере того, как угасал короткий день, как мир вокруг из бело-серого становился чёрно-серым, это знание крепло.

Уже стемнело, когда Артур углубился в лес Камберленд. Невольно ему вспомнился Киран, как он отвёл Артура, Билла и Джона к укрытию своей банды, и как его самого потом утащили, пытали и отрезали голову. Вот непросто было бы бедняге, если бы он вернулся вместо Артура! Постоянно таскать голову в руках... Артур фыркнул от смеха. Ни черта смешного в этом, конечно же, не было. Но он часто смеялся, когда ему было плохо. Вот как в тот раз, когда Датч ушёл, оставив его умирать — тогда он усмехнулся в последний раз, прежде чем выползти навстречу рассвету и...

...вернуться.

Почему он? Этот вопрос Артур не переставал задавать себе. Почему он, тот, который отнял жизнь у стольких людей? Почему не Киран, который убил всего одного, да и того с перепугу? Почему не Ленни, который и пожить-то толком не успел? Почему не Хозия, который уж точно заслужил второй шанс? Почему, чёрт возьми, не Томас Даунс, который за свою жизнь и червяка не обидел? Почему-то ему казалось, что все ответы скрываются в золотом сиянии. Оно всё росло, делалось ярче, пронизывало лес широкими лучами, и Артур шёл к нему, без устали и без остановки.

И вдруг ему под ноги что-то попалось. Артур взмахнул руками и рухнул в снег. При этом у него зловеще хрустнула левая рука. Выругавшись, он приподнялся, опираясь на руки, и понял, что споткнулся о железнодорожные пути, в этом месте довольно сильно занесённые снегом. А оглядевшись, заметил и сам поезд — неподвижный и тихий.

Артур поднялся и подошёл поближе. Ему уже случалось видеть брошенные поезда, ограбленные, опустевшие. Один раз он застрелил нескольких о’Дрисколлов, уже готовых расстрелять пассажиров, а потом зашёл в поезд и не нашёл там ничего, кроме мёртвых тел. Сейчас, медленно шагая вдоль вагонов, Артур сперва решил, что и этот поезд ограбили — двери вагонов были распахнуты, окна местами выбиты, на снегу алела кровь. Но что-то было не так. Совсем не так.

— Смотри внимательнее. Следы всегда на поверхности. Они никуда не денутся. Они будут ждать, пока ты их не найдёшь, просто не переставай искать.

Артур встрепенулся, бросился туда, откуда послышался голос — так близко, так потрясающе близко! — но рядом никого не было. Совсем никого. Ни Чарльза, ни — он только сейчас это заметил — мёртвых тел.

Он хорошо уяснил себе, что мёртвых не надо бояться. В мире много плохого и страшного, но мёртвые не сделают тебе зла. Никогда не обидят. Никогда не сделают больно. Живые — да. Живые много раз делали ему больно. Очень больно. Очень. Присутствие мёртвых давно не пугало его. А вот их отсутствие...

Артур снова огляделся. Как всегда, после определённого момента у него будто открывались глаза, и он наконец замечал примятую траву, обломанные ветки, пятнышки помёта на траве или песке, или пятнышки крови, если зверь уже был ранен. И сейчас он точно так же заметил, что ни в поезде, ни поблизости нет трупов. Зато есть кое-что другое. Он поднял с земли бумажник — из тиснёной кожи, красивый, новенький. В бумажнике было пятьдесят долларов и сигаретная карточка. Карточка была вся залита кровью. Что на ней было изображено, непонятно. Деньги тоже были в крови, но Артур не представлял себе, чтобы грабитель бросил их из-за такой мелочи.

Артур поднял голову, рассматривая другие следы. Отпечатки крови вели в лес, туда, где было золотое сияние. И прямо сейчас это сияние пульсировало, как испуганно бьющееся сердце.

Прежде, чем успел понять, что делает, Артур уже мчался вперёд, ломая ветки. С каждой секундой вокруг становилось всё светлее, тьма зимней ночи отступала, сменяясь ярким светом. Уши наполнились криками, хриплыми, нечеловеческими, скрипучими. Артур замер, не веря своим глазам.

Мёртвые не причинят зла.

Но то, что он увидел, заставило его понять, что он снова ошибся, как ошибался много раз в своей жизни.

На поляне перед ним были мёртвые. Много мёртвых. С порванными глотками, с вытекшими глазами, с разорванными животами, из которых на снег падали верёвки кишок. Протягивая вперёд окоченевшие скрюченные пальцы, они плелись к свету, который исходил от...

Выстрел из дробовика показался Артуру громким, как удар грома. Один из мертвецов отлетел назад, задёргался на земле, царапая снег ногтями. Чарльз тут же развернулся и ударил другого нападающего томагавком, разрубая горло. Отсечённая голова покатилась к ногам Артура, шляпа слетела, и по снегу разметались длинные седые волосы. Мертвецы даже не заметили этого, так и продолжали плестись вперёд, заключая Чарльза в кольцо. Тому было некогда даже перезарядить свой обрез, поэтому он просто схватил его за дула и врезал ещё одному мертвецу прикладом. Приклад с хрустом пробил глазницу, и Чарльз выдернул его с мерзким хлюпаньем. Мертвец взвыл и потянулся к нему, по лицу из развороченной глазницы стекала густая кровь. Чарльз вскрикнул, когда холодные пальцы сомкнулись вокруг его запястья, и отсёк руку топориком, отскочил назад... прямо в руки ещё двух ходячих трупов.

Артур плохо запомнил, что произошло дальше. Он помнил, что дрался. Помнил, как легко это было, гораздо легче, чем в жизни — ведь теперь ему не нужно было следить за дыханием, он не чувствовал ни боли, ни изнеможения. А вот детали выпали у него из памяти, просто в какой-то момент он понял, что сжимает в руках чью-то голову, сжимает всё туже и туже, пока не лопнул череп и наружу полилась тёмная масса. Отшвырнув от себя труп — на сей раз уже действительно труп — Артур кинулся к другому мертвецу, с размаху пробил кулаком его грудь, чувствуя, как обломки рёбер царапают кожу, но совсем не больно. Крики по-прежнему звучали вокруг него, но теперь эти крики стали уже не агрессивными, а испуганными. Краем глаза Артур заметил, что несколько мертвецов застыли тёмными пятнами на снегу, а остальные убегают, тяжело спотыкаясь и натыкаясь на деревья и друг на друга. Только один, насаженный на кулак Артура, продолжал корчиться и рычать, хватая Артура за лицо и плечи. Артур пнул его по яйцам — всё равно они больше ему не пригодятся — и в ту же секунду выдернул свой кулак наружу.

Вернее, попытался. Рука вновь хрустнула, как давеча возле поезда, и мертвец рухнул на землю, а Артур остался стоять, глядя на собственное левое запястье, из которого торчал обломок кости.

— Вы, сэр, идиот, — сообщил он мертвецу, которого, судя по всему, жизнь (точнее, смерть) ничему не научила — приподнявшись на снегу, он грыз сапог Артура. Наподдав ему сапогом по башке и перевернув на спину, Артур навалился на него сверху и достал свой кулак, застрявший среди рёбер. Мертвец всё ещё ныл и ёрзал на снегу, но больше никого не осталось. Кроме тел.

Артур в панике кинулся в одну сторону, потом в другую. Чарльза нигде не было. Но сквозь деревья ещё виднелся удаляющийся золотой свет — значит, он жив. Артур кинулся было за ним, но остановился, не сделав шага. Посмотрел на труп, обезглавленный ударом томагавка. Если он сейчас кинется за Чарльзом, то тот воспримет это однозначно — что за ним гонится ещё один мертвец. А голова у Артура, в отличие от рук, была всего одна, и терять её как-то не хотелось.

Подумав немного, он сунул обломанный кулак в карман. По крайней мере, правая рука всё ещё на месте. А значит, нечего ей болтаться без дела. Артур шагнул к одному из трупов и снял с его пояса револьвер, смутно вспомнил, что свой он потерял незадолго до смерти — должно быть, Майка его прикарманил, иначе Чарльз точно положил бы оружие в могилу. Затем он подошёл к мертвецу, который всё ещё силился подняться, и выстрелил ему в лоб.

— Извини, партнер, — пробормотал Артур и сунул револьвер в пустую кобуру. Ещё раз тоскливо посмотрел в сторону золотого сияния, тающего за деревьями. Столько раз он ругал Марстона, называя его глупым и самоуверенным, и сравнивая его с Чарльзом, который был в том же возрасте, но намного умнее, осторожнее и ответственнее. Но сейчас, как ни странно, Джон оказался умнее Чарльза. Поступил, как было надо: схватил жену и сына и ушел подальше отсюда. Чарльз тоже мог бы начать лучшую жизнь, но вместо этого вернулся, чтобы похоронить изменявшего ему козла, и теперь он в беде. Даже после смерти Артур продолжает причинять боль тому, кого так сильно любил. Сегодня ему удалось защитить любимого, но Артур понимал, что это лишь временная передышка. Он должен помочь Чарльзу уйти в безопасное место. Но сперва надо починить руку.

***

С тех пор, как они переехали на эти чёртовы болота, всё пошло наперекосяк.

Впрочем, нет. Всё пошло наперекосяк очень давно. Он почувствовал это ещё тогда, когда они с Датчем тряслись от холода в Колтере и на его вопрос: «Что на самом деле произошло на пароме?» Датч ответил отговоркой: «Нам не хватало тебя, вот что». Он и раньше замечал такое за Датчем: когда что-то шло не так, он всегда находил виноватого и очень убедительно объяснял, в чём же состояла его вина. Но это был первый раз, когда Датч спихнул вину за случившееся на человека, которого даже не было рядом, когда стряслась беда. Дальше события начали набирать обороты, и хоть поначалу банде, казалось, сопутствовала удача, вскоре стало ясно, что с каждым шагом они всё глубже увязают в крови, грязи и лжи. Ограбление поезда Корнуолла, потом поезд на Скарлетт-Мидоуз, банк в Валентайне, работа на шерифа Грея — всё это приносило им деньги, это так, но вместе с деньгами приходила ненужная опасная слава. Цена за их головы росла так же неуклонно, как столбцы цифр в гроссбухе Штрауса. Датч продолжал выигрывать битвы, но он проигрывал войну. На место сражённого противника вставали двое, на место двоих — десять.

Напряжение и тревога плохо влияли на Датча. Он всегда был стройным и энергичным, теперь стал худым и лихорадочным. Он почти не спал, постоянно думая над тем, как вытащить их из всего этого дерьма, желательно не потеряв ни денег, ни жизней. Но потери всё равно обрушивались на них, как удары топора. Они потеряли Шона. Они потеряли Кирана. Они едва не потеряли Джека, и хоть мальчика удалось спасти, но Артур быстро понял, что совсем скоро Датч потеряет Эбигейл и Джона, которые никогда не забудут и не простят, что их сын оказался в опасности. Тревога была тому причиной, или злость, или желание ощутить, что хоть где-то он ещё сохранил власть, но Датч точно сорвался с цепи. Он теперь совсем пренебрегал Молли, даже в их спальню её не пускал, и девушка частенько коротала ночи где-то в комнатах первого этажа. Вместо неё Датч снова вёл к себе Артура. Или сам приходил к нему, входя в комнату без стука, как к самому себе. Впрочем, почему «как»? Ведь Артур принадлежал ему весь, без остатка. Они оба это знали.

Это происходило почти каждую ночь. Раньше они делали это редко, раз в несколько недель, а то и месяцев. В перерывах Датч трахал других, а то и позволял самому Артуру увлекаться кем-то на стороне, но всегда держал его на коротком поводке, рано или поздно жёстко притягивая к себе — или, наоборот, сам Артур всегда возвращался к нему, потому что по-другому уже не мог? Много лет Датч был частью его жизни, частью столь важной, что временами он задумывался: есть ли в нём хоть что-то, что не принадлежит Датчу? Всё, что он умел. Всё, что он знал. Всё, что он думал. Всё это было от Датча. Он создал Артура, вылепил его из того комка уличной грязи, которым Артур был в тринадцать лет. Его душа была создана Датчем, а его тело... его тело принадлежало Датчу безраздельно. Артур знал, что стоит только Датчу сказать одно слово, бросить один взгляд — и он покорно последует за ним куда угодно, позволит делать с собой что угодно. Потому что ему это нравилось. Он ведь кончал каждый чёртов раз. Значит, ему это нравилось. Значит, он этого хотел. Ведь так?

Тогда почему каждый раз после того, как Датч занимался с ним сексом, Артур чувствовал себя таким грязным изнутри и снаружи, почему ему так отчаянно хотелось вымыться и ещё больше — забыться? Он не хотел об этом думать. Не хотел знать ответа на этот вопрос. Разве Датч его насилует? Нет. Да и смешно это, право-слово. Кто может в здравом уме представить, чтобы Артур Морган, такой сильный, жёсткий, решительный мужчина, позволил бы кому-то себя изнасиловать? Даже вызвать у кого-то такое желание? Он ведь не дерзкий красавчик вроде Хавьера, не робкая душа вроде Кирана, не одинокий неопытный парнишка вроде Ленни. Но чем сильнее Артур убеждал себя не думать об этом, просто не думать об этом, тем чаще его мысли возвращались к этому. Лёжа на влажных, пахнущих плесенью простынях, чувствуя, как по липкой от пота коже ползают болотные мухи, от которых тут нигде нельзя было укрыться, ощущая, как медленно спадают волны удовольствия, оставляя после себя грязную пену стыда, Артур думал: кто сошёл с ума? Он или весь мир? Сейчас казалось, что оба ответа вполне годятся.

Он поднялся, чувствуя босыми ногами пыль на полу. Обошёл брошенную бутылку, подходя к окну. Ему почти хотелось почувствовать на себе жадный взгляд Датча, от которого его всегда пронзала смесь отвращения и желания, но он знал, что сейчас Датч не смотрит на него. Получив всё, что хотел, Датч откинулся на подушки и курил сигару, глядя в никуда, погрузившись в свои мысли. Выглянув из-за тяжёлой пыльной шторы за окно, Артур окинул взглядом спящий лагерь. В глаза сразу бросилась жёлтая блузка Сэди. Похоже, молодая женщина снова просидела у костра всю ночь без сна. Артур живо вспомнил, как после гибели Кирана Сэди ещё много часов ходила вся заляпанная кровью, а её глаза горели мрачным огнём, как маяки в тумане. Она больше не плакала и не впадала в ступор, как в первое время, но ему всё равно было горько смотреть на то, как эта красивая, способная, умная женщина с безумной настойчивостью жаждет крови. Как требовательно она просит у Датча взять её на большое дело. Как будто ищет смерти, хотя ей жить бы да жить.

Перемены затронули не только Сэди. Даже мудрый, находчивый Хозия всё чаще молчал, замыкаясь в себе, и в его глазах сквозило отчаяние. Даже самоуверенный, нахальный Джон сделался нервным и дёрганым, трясся над сыном, как наседка, хотя раньше едва замечал мальчика. Даже весёлая, дерзкая, неунывающая Карен теперь пила без продыху, а смелая и гордая Тилли, на памяти Артура ни разу не проронившая слезинки, теперь прятала красные глаза по утрам: Артур знал, что ей снова снились кошмары с парнями Энтони Формана, привязывающими её к кровати. С каждым днём, с каждым часом банда всё глубже погружалась в отчаяние и глухое ожидание кошмара. И Артура ещё сильнее, чем раньше, тянуло к Чарльзу. Даже не поговорить — говорить о своих чувствах он никогда не умел — а просто побыть рядом с ним, или даже увидеть его на другом конце лагеря. Даже если они не разговаривали, он всё равно чувствовал себя рядом с ним хорошо, как-то... правильно. Если среди них находится такой честный и хороший человек, значит, дела ещё не так плохи, ведь так? Всё ещё может наладиться, верно?

Сердце его дрогнуло, когда он увидел Чарльза. Быстрым и лёгким шагом он прошёл от палатки, что делил с Хавьером, на ходу перекидывая через плечо лук. Проходя мимо Сэди, он замедлился, она кивнула ему, он на миг положил руку ей на плечо, прямо как после сражения с о’Дрисколлами. Артур вспомнил, как несколько ночей назад случайно увидел этих двоих у костерка на дальнем конце лагеря — Сэди возилась с новой губной гармоникой, а Чарльз показывал ей, как играть заливистый дроп-офф, и они оба смеялись, от чего у Артура внутри вспыхнула бешеная злость. Вот и сейчас он сжал кулаки, глядя, как Чарльз машет Сэди на прощание и уходит к коновязи. А потом повернулся и открыл гроссбух Штрауса, пролистал к последним записям. Взгляд скользнул по строчкам:

«Артур — деньги (25 долларов 60 центов)
Ленни — серебряные карманные часы (7 долларов)
Чарльз — деньги (28 долларов 45 центов)
Карен — золотая пряжка для ремня (10 долларов)
Хавьер — 5 серебряных ложек (20 долларов)
Чарльз — деньги (20 долларов 12 центов)»

Артур быстро перелистал на начало книги. Как и сейчас, три месяца назад больше всего ценностей притаскивали Карен, Хозия, Ленни и Хавьер, больше всего денег — Майка и он сам. А вот Чарльз приносил намного меньше. Полтора доллара, очень редко два или чуть больше. В начале записей напротив его имени почти всегда значилась только добыча — шкуры, рога, перья, целые туши животных. Вор из него был так себе. А теперь Чарльз уезжал из лагеря постоянно, и надолго, на три-четыре дня, прямо как Артур. Вместо добычи привозил деньги. Отмалчивался или огрызался, когда кто-то намекал, что всем надоели консервы. И прятал синяки.

— Я думаю, нам надо убить Бронте, — сказал Датч. Артур захлопнул книгу:

— Ты в отрыв пошёл?

Датч выпустил дым, широко улыбнулся, и его глаза сверкали сквозь дым, как свечи:

— Считаешь, он этого не заслуживает?

Артур вернулся в постель. Сел на матрас, игнорируя белесые пятна и вызванные ими воспоминания («вот так, Артур, хорошо, теперь открой рот и будь послушным мальчиком»), внимательно посмотрел на Датча:

— Датч, зачем тебе это? Мало врагов, которые у нас уже есть? Знаешь, я чертовски рад уже тому, что мы выбрались из города живыми в прошлый раз. А уж от того, что Ленни при этом не получил ни царапины, я просто счастлив!

— Я рад, что ты счастлив, — язвительно сказал Датч. — Но, видишь ли, меня глубоко угнетает тот факт, что я несчастен. А несчастен я от того, что какой-то слизняк смеётся надо мной.

— Ну и пусть смеётся. На хер его. Я просто думаю, что мы не рассчитали свои силы. Я же говорил, что никогда раньше не грабил в большом городе, ну и нехер было начинать.

Датч посмотрел на него, и Артур сразу же замолчал. Удивительно, но даже учитывая, что он сидел, а Датч лежал, не мешало Датчу глядеть на него свысока.

— Этот итальяшка запустил свои липкие ручонки повсюду. Ничто в этом городе не происходит без его ведома. Пока мы не устраним его, мы не сможем провернуть там ни одного дела.

— А почему нам вообще надо проворачивать там дела? В прошлый раз не очень-то повезло, — спорил Артур, но не очень охотно. Внутри у него разворачивалась горячая злость, не имеющая ничего общего с Бронте, в голове толкались шипящие вопросы: «Где тебя носило? Какого чёрта ты делаешь? Откуда все эти деньги? Что, мать твою, происходит с тобой?»

— Артур, слушай меня внимательно, — прошипел Датч. — Ты думаешь, я впервые сталкиваюсь с трудностями? Впервые сталкиваюсь с такими, как Бронте? Я встречал десятки таких, как он, и никому ещё не удалось оскорбить меня безнаказанно. Бронте недооценил нас. Мы покончим с ним. И весь город будет у наших ног. У меня есть план. Идеальный план.

«Клянусь, если ты опять прыгаешь по койкам, я тебя от этого отучу, — думал Артур, распаляясь всё больше. Перед глазами вновь встала отвратительная сцена, которую он видел три месяца назад в Валентайне: Чарльз, заигрывающий с какой-то полуодетой девицей. Кажется, тогда Артур чуть не ударил его. Он был пьян, вот и полез к другу с угрозами. Больше они никогда об этом не разговаривали.

— Конечно, — услышал он свой голос. Но Датч уже был слишком раздражён и кивком велел ему идти, и Артур быстро оделся и ушёл, стараясь не выдать своего облегчения. Артур слишком хорошо помнил, как Датч бесился от одного упоминания имени Мэри, каким холодным презрением он обдавал его при малейшем поводе для ревности. Кажется, в этот раз ему хорошо удалось скрыть свои мысли.

Что бы там ни говорил Датч, а Артур был вовсе не дурак. И он мог сколько угодно запрещать себе думать о том, что с ним делал Датч, но остальные свои чувства он осознавал до боли ясно. Он просто влюбился. Влюбился в лучшего друга. В парня, который младше на десять лет. В цветного, которого всю его жизнь обманывали, прогоняли и унижали, и которого Артур всё равно однажды оставит ради Датча, разобьёт и без того разбитое сердце, поломает и без того поломанную судьбу.

... — А я тут кое-кого встретила в Сен-Дени, — сказала Карен на следующий день. Артур поднял глаза, щурясь на неё из-за солнца:

— Опять твои сказки о кровососах? Пей побольше, ещё и не такое увидишь.

— К твоему сведению, я трезва, как монашка, — заявила Карен. — И ты бы протрезвел, если бы увидел такое.

— Увидел что?

— А ты поезжай сегодня вечером со мной, и узнаешь, — бросила она, уходя в дом. Артур смотрел ей вслед. Карен и в самом деле была трезвой. А значит, дело и впрямь серьёзное.

Насколько серьёзное — он даже не подозревал, пока не увидел всё своими глазами. Грязный, пропахший мусором закуток в доках на северной окраине Сен-Дени; озверевшую от жажды крови толпу, орущую десятками глоток, трясущую десятками кулаков. В кругу толпы едва хватало места для двух полуголых, блестящих от крови тел, сцепившихся в жестокой драке. Артур много чего повидал. И прекрасно знал, что такое подпольные бои, правда, сам всегда предпочитал спускать свои денежки более приятным способом. Но при виде того, как высокий негр с длинными волосатыми руками толкает Чарльза на землю и пинает его ногами по рёбрам, не давая подняться, он едва удержался от того, чтобы схватить револьвер и открыть огонь по ревущей толпе.

Чарльз вскочил, увернулся от хука справа, схватил негра за руку, выкручивая плечевой сустав, и когда тот согнулся, дважды пнул его коленом под вздох, на третий раз в низ живота, прежде чем бросить обмякшее тело на землю и выпрямиться. В тусклом свете фонарей его кожа влажно блестела, волосы падали на плечо спутанной чёрной волной. Артур ни у кого не видел такого красивого тела. Ни лишнего жира, ни выпирающих костей, только превосходно развитые мускулы. И, что самое странное и возбуждающее — практически полное отсутствие волос. На лице у Чарльза пробивалась короткая щетина, но ниже кадыка не росло ни одного волоска. Гладкое совершенство кожи нарушали только резкие линии шрамов. Он обвёл толпу напряжённым застывшим взглядом и замер, увидев Артура и Карен.

Артур как-то нарисовал его, каким он был в тот момент. Нарисовал — и тут же скомкал и сжёг, не желая оставлять никаких следов своих чувств. Как же ярко и чётко отпечатались в его памяти другие детали той безумной ночи. Деньги, падающие из рук Чарльза. Побагровевшие щёки организатора боёв. Бешеная ругань в ушах. Полицейский свисток, панические крики, убегающие прочь люди, толкающие друг друга. Артур запомнил, как выбил нож у какого-то громилы и оттолкнул его в сторону, и как Карен стреляла в воздух и громко хохотала, глядя на то, как и полицейские, и зеваки бросаются прочь от неё. Как Ленни чуть не уронил винтовку, когда они проезжали мимо него на границе лагеря. Как все втроём оказались в его комнате, и Чарльз устало прислонился к стене, а Карен подошла к нему вплотную, обхватила руками его голову и повернула её из стороны в сторону, рассматривая в лунном свете его лицо:

— Да-а-а, большой парень. Вот это я и называю «рожа с плаката», — она слегка хлопнула его по щеке, точно бандерша, оценивающая новенькую шлюху. — Ну как, нравится торговать своим телом?

— Не очень, — хрипло ответил Чарльз. Девушка всё не унималась:

— Радуйся, что мы на глаза старой грымзе не попались. Ух, как бы она обрадовалась! Отстала бы от Эбигейл раз и навсегда, теперь у неё будет новенький на продажу!..

— Ну, давай, белая леди, расскажи мне, дураку, как ещё я могу быстро заработать много денег? — огрызнулся Чарльз. Карен снова окинула его странным взглядом, не то оценивающим, не то жалостливым, потом наконец отпустила и повернулась к Артуру:

— Ты должен поблагодарить меня за то, что я сообщила тебе, где его искать. Иначе сегодня нам пришлось бы хоронить ещё кое-кого, а я после Шона ещё не протрезвела.

— Стой, — сказал Чарльз, но она уже ушла, крепко закрыв за собой дверь. Артур повернулся к Чарльзу и спросил:

— Почему они на тебя накинулись?

— Я должен был проиграть, — бесцветно отозвался Чарльз. Он вытащил из карманов скомканные, окровавленные деньги, аккуратно положил их на стол с оружием. — Половину в общак, остальное поделим поровну между нами тремя.

Артур смотрел на него, чувствуя, как нарастает желание встряхнуть его, дать затрещину или поцеловать. Раньше его всегда восхищала способность Чарльза в любой ситуации сохранять спокойствие и собранность. Но то, что сейчас он ведёт себя так, как будто ничего не случилось, как будто они просто сходили на дело втроём, возмутило его до глубины души.

— Спасибо, — всё так же тихо и монотонно произнёс Чарльз. Разбитые пальцы медленно перебирали деньги, расправляя бумажки и раскладывая в стопки долларовые, пятёрки и десятки. — Без вас было бы намного сложнее. Я мог бы не справиться.

— А точнее, мог бы уже болтаться на фонаре с выпущенными кишками, — прорычал Артур. — Чарльз, чтоб тебя, я не слепой. Ты постоянно пропадаешь с тех пор, как мы переехали в эту развалину. На охоту не ходишь. Ведёшь себя страннее некуда. Я уж думал, ты запил. Когда Карен сегодня потащила меня в Сен-Дени, я даже не представлял, что увижу!

— Ну, теперь знаешь, — спокойно сказал Чарльз, пододвигая в сторону две кучки мятых купюр. — Тебе и Карен. Вам по двадцать, мне двадцать, и шестьдесят в общак. Неплохо в этот раз, больше сотни. А всё потому, что большинство поставили на меня — никто ведь не знал, что я должен был проиграть, раньше я почти всегда выигрывал.

— Чарльз, я не спрашиваю, как у тебя всё прошло! Я спрашиваю, какого чёрта ты вообще в это полез? Тебе жить надоело или что?

— Сказал же, — в голосе Чарльза наконец промелькнуло что-то вроде раздражения. — Ради денег. Для человека, который каждую неделю притаскивает в общак по сотне, это очень странный вопрос. Я пойду спать, ладно?

Артур остановил его, прижав ладонь к его груди. Пальцами он чувствовал, что рубашка Чарльза вся промокла, присохла к кровоточащим ссадинам. Он надавил ладонью, подталкивая Чарльза к дальней стене.

— Артур, пусти, — устало сказал Чарльз. — Я весь в крови.

— Я тоже. Никуда ты не пойдёшь, пока я тебя не осмотрю. Считай это приказом. Полезай в койку.

— Чего?

— Сядь на мою кровать, говорю, — Артур подтолкнул его, и Чарльз налетел на край койки, потерял равновесие и резко сел, тихонько вздохнув — то ли от боли, то ли сдерживая смех. Артур схватил полотенце, смочил его водой из таза, над которым брился, и прижал мокрую ткань к синяку вокруг правого глаза Чарльза:

— Сними рубашку.

Удивительно, но вместо того, чтобы послать его подальше, Чарльз послушался. При всём своём возмутительном упрямстве, он всё же умел слушаться голоса разума. Из них двоих Артуру редко удавалось быть этим самым голосом разума, так что сейчас он решил воспользоваться моментом и начал аккуратно вытирать кровь и грязь с кожи друга. Чарльз молча позволял ему это, и Артур, осмелев, начал задавать вопросы:

— Давно ты дерёшься за деньги?

— С тех пор, как мы сюда переехали. И раньше бывало, до того, как я к вам пришёл.

— Ты отдаёшь в общак не все деньги, да?

— Да.

— Ты прячешь остальное? Ты хочешь уйти от нас?

— Что? — Чарльз посмотрел на него прямо и удивлённо. — Нет. Я не хочу от вас уходить.

— Ты спускаешь деньги на выпивку? Играешь в карты?

— Нет.

— Может... Может, ты завёл себе подружку, и она ждёт ребёнка?

— Что? — снова спросил Чарльз, холодно усмехаясь. — Артур, мне что, пятнадцать лет? По-твоему, я не знаю, как позаботиться о том, чтобы этого не случилось?

— Ну, Марстону было больше пятнадцати, когда это с ним случилось, — буркнул Артур. Снова смочив полотенце водой, он приподнял Чарльзу правую руку, вытирая крупный багровый синяк на верхних рёбрах. — Тогда зачем?

Чарльз замолчал. Даже дыхание затаил, но вовсе не от волнения — Артур чувствовал, как под его рукой горит огнём зловещий синяк, как под кожей шевелятся сломанные рёбра. Должно быть, сейчас Чарльз не ощущает ничего, кроме боли. Надо было виски ему дать. Он прополоскал полотенце в воде, уже потемневшей от крови, пододвинул таз поближе и надавил Чарльзу ладонью на затылок. Тот послушно наклонился над тазом и вздохнул, когда Артур вылил остатки воды из кувшина ему на голову. Артур провёл рукой по мокрым волосам, выкручивая и выжимая воду и кровь, чувствуя, что и ему самому не хватает дыхания. В сердце злость мешалась с нежностью, нежность — с похотью. И волнение всё нарастало от того, как Чарльз постепенно справлялся с неловкостью, всё более доверчиво подставляясь его рукам. Артур его понимал. Он сам любил, когда Хозия или Сьюзан перевязывали ему раны, пусть при этом приходилось терпеть колкости и упрёки — это славно, когда о тебе заботятся. Когда Артур принялся смазывать лекарством синяк на лице Чарльза, тот улыбнулся ему и тихо сказал:

— Парящий Орёл.

Артур сурово нахмурился:

— Сын вождя?

— Да. Ему нужна помощь. Деньги.

Значит, Парящий Орёл. Ну, неудивительно. Молодой красивый парень, да ещё и индеец. Кто посмотрит на Артура, когда есть Парящий Орёл? Артур мрачно посмотрел на Чарльза:

— Он и у меня просил помощи. Недавно я выкрал для него бумаги с нефтяной фабрики Корнуолла. Ты хочешь сказать, пацан расплатился со мной твоими деньгами?

— Понятия не имею, — отозвался Чарльз, с удивлением глядя на Артура. — Ты... Ты тоже ему помогал? Мне он об этом не говорил.

Артур отставил в сторону баночку с лекарством, взял Чарльза за подбородок, приподнимая голову, пристально посмотрел ему в глаза:

— Что у тебя с ним?

— Ему нужна помощь, — повторил Чарльз.

— Почему ты ему помогаешь? Тебе-то он не платит, в отличие от меня, да? — Артур крепче сжал пальцы, не давая Чарльзу отвернуться. — Ты что, помогаешь ему бесплатно?

— А ты что, коп? — сердито спросил Чарльз. — Почему говоришь со мной так, будто я на допросе?

— Потому что ты мне дорог, мать твою!

Чарльз улыбнулся, уже не так тепло и благодарно, как недавно, более насмешливо, будто его забавляла такая забота о себе:

— Я тоже тебя люблю, Артур Морган.

— Шутник нашёлся! — прорычал Артур, взглянув на него так, что тот тут же прекратил улыбаться, глаза широко открылись, в них блеснуло изумление и понимание. Артур хотел придушить его, но вместо этого наклонился и поцеловал в губы. Это было неловко, грубо и больше походило на осмотр врача, чем на проявление чувств, потому что Артур тут же запустил язык ему в рот, ощупывая языком зубы, точно проверяя, все ли на месте. Чарльз невольно откинул голову назад, и Артур тут же выпустил его подбородок, провёл пальцами по щеке, запустил их в мокрые волосы. Чарльз не отвечал ему, но и не сопротивлялся, видимо, ошеломлённый всем происходящим, и Артур уже не мог остановиться. Его руки двигались как будто сами по себе, он упивался ощущениями — бархат кожи, сталь мышц, жёсткая проволока волос. Упивался тем, что сейчас он главный, он проявляет инициативу, он делает всё, что хочет. Датч чего только с ним не вытворял, но никогда не позволял ему так откровенно ласкать себя. Нередко бывало так, что Датч даже не раздевался — так и оставался в ботинках, брюках, застёгнутом на все пуговицы жилете. В начале их отношений Артур был отчаянно нежен и смел, он страстно ласкал и целовал тело старшего мужчины, но Датч реагировал на его ласки холодно: видно, ему казалось, что отдаваясь чужой страсти, он теряет контроль. Куда больше ему нравилось иметь Артура в полном своём распоряжении, скользить по его телу взглядом, обжигать дымом сигары, дразнить горячими прикосновениями пальцев и холодными — золотых перстней и часовой цепочки. Мысль о том, что Датч сейчас рядом, на другом конце коридора, парит в своих мрачных мечтах, не подозревая, что Артур изменяет ему прямо в этот момент, будоражила, пробуждая в душе злую радость.

Артур скользнул рукой ниже, огладил живот, провёл ладонью по ширинке и поймал губами внезапный стон. Будто очнувшись, Чарльз обхватил его руками за шею и одновременно подался вперёд, тыкаясь ему в руку. Теперь уже он целовал Артура, и, верно, от боли и усталости прикосновения его губ были такими нежными. Будто цветы целовал, а не грубого небритого мужика. И гладил по волосам и по полоске кожи над воротником, гладил самыми кончиками пальцев. Не спускаясь ниже, будто спрашивая разрешения. Артур даже оторопел от такого. Ни Датч, ни кто-то другой из мужчин, с которыми он трахался, ни разу не вёл себя так с ним. Это было странно, но чудесно. И разжигало огонь ещё сильнее. О, как же ему хотелось забыться. Справиться с наваждением, которое мучило его последние недели. Намотать волосы на кулак, наклонить чужую голову ниже, любоваться тем, как пухлые тёмные губы скользят по напряжённому члену, кончить в бархатную влажную тесноту рта; повалить на кровать и трахать, пока не закричит, и позволять ему трахать себя, царапать спину, оставлять пылающие засосы на шее. Но жестоко так поступать так с человеком, который избит и вымотан до предела. С трудом оторвавшись от его губ, и едва не рассмеявшись от того, как умоляюще Чарльз потянулся к нему снова, Артур спустился вниз и быстро распутал завязки его кожаных штанов. Член был ещё не совсем твёрдый, но уже заинтересованно привстал, и Артур окинул его взглядом. Да-а-а, непросто будет парню найти себе жену. Одна проститутка как-то раз сказала Артуру, что он слишком большой: «вы, мужики, гордитесь большими членами, но ни одной женщине не нравится, когда её фаршируют, уж поверь». Чарльз был ещё крупнее, чем он. Артур взял его в руку, начал медленно двигать, усмехаясь при звуке мягких стонов и ощущения того, как крепко впились чужие пальцы в его предплечье.

— Артур, ты... уверен?

— Вообще-то, это я должен тебя спрашивать, — хрипло ответил Артур, одной рукой продолжая ласкать его медленно, ровно и безжалостно, другой снова приподнимая голову, глядя в потемневшие до черноты глаза. — Никаких больше поединков.

— Но...

— Никаких. Больше. Поединков, — повторил Артур хриплым, угрожающим голосом, подчеркнул свои слова жёстким прикосновением большого пальца к уздечке, и Чарльз выгнулся в его руках, ловя припухшими губами воздух, едва сдерживаясь, чтобы не кончить. Вот, собственно, и всё. Артур уже понял, что угрожать ему бесполезно, а убеждать — бессмысленно. Его много раз запугивали, он привык к этому так же, как и Артур. Единственное, против чего он беззащитен — это ласка, даже такая грубая, слишком мало её было в его жизни. Будто забыв о боли, Чарльз снова обнял его, начал нежно целовать плечи и ключицы, и Артур некоторое время наслаждался этим, потом снова крепко взял его за подбородок:

— Ты меня понял? Никаких поединков.

Чарльз сжал зубы, сдерживая стон. Артур наклонился к его уху:

— Никаких поединков.

Он задвигал рукой быстрее, и Чарльз вдавил пальцы в его плечи, простонал:

— Да!

— Обещаешь?

— Да... — Чарльз уже сам двигался ему навстречу, всаживаясь в его ладонь. Артур улыбнулся и прижал открытый рот к его коже под ухом, там, где она скрыта волосами, укусил и пососал, чувствуя, как рот наполняется слюной от солоноватого вкуса крови и пота. Затем спустился ниже и обхватил губами его член, сдавил так же крепко, как пальцами, и начал ласкать его быстрее и грубее, чем до этого, беря до горла, насасывая безжалостно, не давая передышки. Хватило всего нескольких секунд, чтобы Чарльз кончил, стиснув простыню в разбитых кулаках. Затуманенными глазами он следил за тем, как Артур сплёвывает и вытирает губы окровавленным полотенцем. Притянув его к себе, Чарльз начал целовать его, уже не так нежно и невесомо, а страстно, запуская язык ему в рот, слизывая собственную кровь и сперму, вздрагивая не то от боли, не то от спадающих волн удовольствия. Артур расстегнул штаны, положил его руку себе на член и сплёл их пальцы вместе, двигая его и свою ладони так быстро, как ему было нужно именно сейчас. Прижавшись лбом к мокрому прохладному лбу, он кончил с глубоким рваным стоном, глядя на то, как его семя брызгает на тёмную безволосую кожу груди и живота.

— Помни, ты пообещал, — прошептал он, снова целуя его в уголок рта. Чарльз потёрся носом о его скулу, целуя вдоль линии роста бороды, пробормотал что-то ему в щёку. Что-то очень тихое и невнятное. Мистер Смит, Чемпион мира по бурчанию-себе-под-нос. Артур вопросительно посмотрел на него, и Чарльз вдруг обхватил его шею ладонями:

— Я не шутил. Я правда тебя люблю. У меня ничего нет с Парящим Орлом, и ни с кем другим не было, уже давно. Я знаю, что ты недавно ездил в Сен-Дени, что у тебя есть дама, так что если ты не хочешь продолжения...

— Нет, — выдохнул Артур. — Я хочу быть с тобой.

— Тогда и ты должен мне пообещать кое-что, — серьёзно сказал Чарльз. — Если у нас будет что-то больше, чем одна ночь, то не играй со мной. У меня тоже есть гордость. Не требуй от меня верности, если не можешь дать её сам. С этого момента я только твой. А ты — только мой. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал Артур.

В конце концов, Чарльз скоро сам его бросит. Артур знал, что это долго не продлится: он слишком старый, слишком усталый, слишком уродливый. Чарльз ещё молод: в его возрасте любовь остывает быстрее, чем дуло разряженного револьвера. Неважно, кто это будет: Сэди, Парящий Орёл или кто-то ещё — Чарльз быстро одумается и выберет кого-то моложе, красивее, лучше. И тогда конец всем обещаниям. А пока Артур не хотел упускать ни одного момента.

Над прерией гулял ледяной ветер, выл волком, визжал койотом, свистел разбойничьим свистом. Не чувствуя холода, Артур шёл по снегу, проваливаясь в него по самые шпоры. Чужая кровь ещё некоторое время капала с него, застывая в снегу тёмными ягодами, но вскоре застыла на холодном ветру. Время от времени он прикасался к правому карману, ощупывал сквозь слой ткани свой застывший левый кулак.

Артур точно не знал, куда он идёт. Столько раз он ездил по этим землям за последние несколько месяцев, но теперь они казались ему незнакомыми. То ли из-за снега, укутавшего лес и укрывшего равнину, то ли из-за того, что он по-прежнему не различал цветов. Даже ясный золотой свет — и тот пропал. Артур чувствовал, что скоро увидит его вновь, но это не успокаивало.

Ночь тянулась, бесконечная, как прерия, и вдруг Артур заметил впереди ясный отблеск. Если бы он мог дышать, у него бы перехватило дыхание, но сейчас он лишь ощутил волнение, а потом — разочарование, когда понял, что этот отблеск не золотой, а серый, как и всё вокруг. И все же Артур не остановился, пошел дальше к костерку и светлой палатке. Кто бы там ни был, он наверняка спит. Артур сможет быстренько спереть бечевку или ремень и прикрепить руку на место.

Но судьба распорядилась по-другому.

Едва он сделал несколько шагов, как из-за палатки высунулась темная фигура. Поднимаясь на ноги и отряхиваясь от снега, мужчина приветливо заговорил:

— Здравствуйте, мистер! Будьте гостем, присаживайтесь к огню!

Привязанный поблизости конь задергался, испуганно всхрапнул, почувствовав присутствие мертвеца, но его хозяин не обратил на него внимания.

— Спасибо, партнёр, — отозвался Артур, подходя ближе. Под длинным плотным рукавом куртки было не заметно, в каком состоянии его рука, и незнакомец вроде бы ничего не заметил. Сейчас Артур смог рассмотреть его получше. На первый взгляд, обычный путник: толстая куртка, подбитые мехом сапоги, красное от холода лицо с нелепой бородой без усов. Но бросив взгляд за его спину, Артур внезапно — впервые за всю ночь — почувствовал холод.

Под навесом была натянута леска, а на ней под ветром колыхались фотографии голых женщин.

— У вас есть дама, мистер? — спросил незнакомец с какой-то нехорошей ухмылкой, и Артур смог лишь выдавить:

— Нет.

— Что ж, а вот у меня, кажется, скоро будет, — всё с той же ухмылкой продолжал тип. — Знаете водопад, близ Аннесбурга? Рядом в горах есть славный домик, там и живёт эта красотка. Думаю, она вдова — я заметил поблизости свежую могилу... До чего же приятная женщина — она, разумеется, отказалась впустить меня, но говорила так мило и вежливо, что у меня даже сердце дрогнуло.

— Вот как? — проговорил Артур. Внезапно к его горлу снова подкатила тошнота, и он машинально поднес ладонь к губам.

— Я так думаю, она — та самая, — на губах незнакомца расползлась сальная улыбка. — Ещё немного погуляю напоследок, подкоплю деньжат — и к ней. В такую погоду самое то погреть кости в теплой постели...

Он осекся, когда холодная рука стиснула его горло.

— В могиле погреешь, — сказал Артур, глядя ему в глаза. — Она сказала «нет». Что непонятного, мразь?

В глазах типа промелькнул ужас. С губ сорвался жуткий хрип, в уголках рта вздулись кровавые пузыри. Артур сдавил его шею ещё сильнее, давил и давил, пока тип не перестал дёргаться и сучить ногами, а его хрипы не потонули окончательно в воплях перепуганного коня. Отбросив тело под навес (фотографии на леске дрогнули, несколько сорвались с прищепок, и их тут же унесло ветром), Артур пинком швырнул туда же горящую головню из костра, затем быстро зашагал к коню. Несчастное животное билось, едва не обрывая привязь.

— Спокойно, спокойно, мальчик! — хрипло сказал Артур. Но конь лишь все сильнее впадал в неистовый страх, и едва Артур протянул руку к уздечке, лягнул его в грудь.

Артур отлетел назад, грохнулся на спину. Ему не было больно, дыхание не сбилось, голова не закружилась — ведь он больше не был жив. Но все равно приятного было мало. Сильный жар охватил его грудь, в глаза ударил яркий золотой свет, и Артур приподнялся на локте, схватился за пуговицы рубашки. Пальцы ощутили скользкую плоть и обломки костей. Артур распахнул рубашку и выругался: копыто коня пробило ему грудную клетку, и сквозь мешанину смятой кожи и окоченевшей плоти виднелось что-то блестящее. Артур застыл, не понимая, что происходит. Что это за гадость внутри его тела? Он раздвинул пальцами ледяную, скользкую плоть, вспомнив не к месту, как однажды в болотах Байю Нуа до поздней ночи разделывал аллигатора, потянулся к сияющей искорке — и тут же отдернул пальцы назад с коротким шипением. Поднеся пальцы к глазам, Артур с изумлением увидел, что серая кожа слегка покраснела, будто от огня. Холодный воздух неприятно кусал ожоги.

Впервые за все время своей новой странной жизни Артур почувствовал боль.

А боль говорила, что он действительно жив. И хоть Артур по-прежнему ничего не понимал, сейчас он понял одно: если эта светящаяся штука причинила ему боль, то, возможно, она же в ответе за его жизнь.

Он быстро скомкал пальцами свою растерзанную плоть, натянул кожу на рану. Кругляш света продолжал сиять сквозь кожу, слабо, но все так же ровно и горячо. Надо бы заштопать по-настоящему, только нитки найти. Артур застегнул рубашку, и только сейчас понял, что вокруг тихо. Перепуганный конь больше не ржал. Пока Артур в буквальном смысле копался в себе, глупое животное успело оборвать повод и смыться.

— В пизду, — коротко и ёмко выразил Артур свои мысли, поднимаясь на ноги. Придется снова идти на своих двоих. Конечно, теперь он больше не устаёт, но все же на лошади было бы быстрее. Он поднялся на ноги и попытался засвистеть, хоть и знал, что у него ничего не получится. Его конь мёртв. И все же Артур засвистел, вплетая свой голос в свист ветра и шорох сыпучего снега.

И внезапно ему ответили. Откуда-то издалека послышалось звонкое ржание, а потом — стук копыт. Артур обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть его — белого, точно сплетенного из сверкающих снежинок. Бьюэлл бежал сквозь метель так же резво, как и всегда. Артур невольно улыбнулся ему, но улыбка тут же исчезла, как только он разглядел Бьюэлла получше. Мышцы коня усохли, ноги сделались тощими и костлявыми, шкура свисала клочьями, обнажая рёбра, а его глаза... вместо голубых глаз чернели пустые провалы. Конь остановился в паре шагов от него, закивал головой, ударил копытом снег.

— Хороший мальчик, — улыбнулся Артур. — Славный мальчик.

Он вскочил на коня и припустил в сторону Аннесбурга. Не только Чарльз был в опасности. И Артур не собирался оставлять в беде ещё одного человека, который наполнял радостью его последние дни.

***

В этом доме не было камина. Только красные лампы и гирлянды оплывших свечей. Но, несмотря на это, там было тепло. Никакой промозглой сырости, которая окутывала болота вблизи Сен-Дени в это время года. Никакой вони. Только мягкий свет и запах воска, краски и, совсем немного — серы. Здесь была удобная софа, в шкафчике у которой всегда лежала полная пачка сигар. Здесь был фонограф с целой коллекцией пластинок; большинство не издавали никаких звуков, кроме шипения и монотонного бормотания на незнакомых языках, но были здесь и оперные партии, которые он так любил. И Датч не задавал себе вопросов о том, куда он попал. Он не помнил, сколько времени он здесь находится. Не помнил даже, как он здесь оказался.

Он вообще смутно помнил последние дни. В серой пелене злости, отчаяния и растерянности осталось лишь одно яркое пятно. Кровавое, мерзкое, обжигающее пятно крови на серой скале. Артур предал его. После всего, что Датч сделал для него, после того, как Датч столько раз спасал его шкуру, вытаскивал его из передряг — Артур бросил его! Он и Джон, они оба. Неблагодарные мальчишки. Глупцы. Предатели. К Джону он не испытывал ничего, кроме презрительной злости: мальчишка всегда был дураком, самоуверенным мерзавцем, привыкшим, что ему всё сходит с рук, уверенным, что какую бы глупость он ни натворил — Датч всегда поможет, простит, примет назад с распростёртыми объятиями. Но когда он дал полицейским схватить себя в Сен-Дени — эту глупость Датч уже не мог простить, и вместо того, чтобы попросить прощения и пообещать быть умнее, этот наглец посмел обвинять Датча в том, что тот бросил его умирать! Но Артур, который до этого всегда выступал против Джона, никогда не упускал возможности задеть или обвинить его, теперь вдруг встал на его сторону! Артур. Самый верный из всех. Самый первый из всех. Датч всегда любил его сильнее прочих — и вот как он ему отплатил.

Я отдал тебе всё, Датч. Всего себя.

Датч сжал кулак, кроша недокуренную сигару. За эти дни не проходило и часа, чтобы он не вспоминал Артура. Тринадцатилетнего Артура, голодного, хмурого и дерзкого, сплошные острые локти и коленки, сплошные веснушки и ссадины. Шестнадцатилетнего Артура, высокого не по годам, с ломающимся голосом, старательно сбривающего первый пушок на щеках, не знающего, куда деть свои большие длинные руки, но уже проявившего талант истинного стрелка. Девятнадцатилетнего Артура, нежданно-негаданно превратившегося из нескладного подростка в высокого и стройного юношу с волосами цвета тёмного золота. Датч уже тогда понял, что Артур должен принадлежать ему, будет принадлежать ему, но он знал, что не следует давить. Как аккуратно, как внимательно он наблюдал за романом Артура и Мэри Гиллис! Как ловко играл с надеждой юноши, как изящно подпускал двусмысленные шутки, как умело вырывал из неопытной души ростки взрослой ответственности и насаждал вместо неё презрение к порядку, к правилам, к скучному быту, к женщине как к воплощению всего этого. Как ликовал внутренне, когда Артур рыдал в его объятиях, оплакивая свою потерянную любовь, как глухо шептал ему: «Надо было слушаться меня, мой дорогой мальчик, надо было слушаться меня». И каким дурманяще-сладким был плод, который он сорвал вскоре после этого. Плод, выросший из крови разбитого сердца и огня клятв, из тягучих белых капель, которые он столько раз вытирал со своих пальцев, представляя себе, что это пальцы Артура. Плод, выросший из мальчишеской страсти и из сыновней преданности; многие сочли бы его уродливым и ядовитым, но Датчу было всё равно. Теперь Артур был его, его навсегда: он был уверен, что даже если весь мир отвернётся от него, Артур останется с ним.

Но ошибся.

Двадцать лет он собирал свою банду. Подбирал потерянных псов и осиротевших щенков, голодных, озлобленных, жаждущих крови, свободы, любви. Подбирал, кормил, учил, натаскивал, дрессировал. Решал, кому стать сторожевым или бойцовым. Они были верны ему, все до единого. Но год назад он совершил ужасную, пагубную ошибку. Он подобрал щенка, который оказался волчонком. Диким, тихим волчонком, который никогда не лаял и не рычал, и долго ждал момента, чтобы укусить руку, которая его спасла, чтобы отнять у Датча самое дорогое — его Артура.

Злость стала нестерпимой, и даже музыка уже не помогала — два итальянских голоса, признающихся друг другу в любви на пластинке, показались наигранными и лживыми. Датч резко повернул ручку фонографа, встал и подошёл к зеркалу. Осмотрел свой помятый костюм, тень щетины на подбородке, незавитые грязные волосы. И тут его сердце замерло — позади него кто-то стоял.

Датч резко повернулся, пытаясь выхватить револьвер, но рука нащупала пустоту. Только сейчас он вспомнил, что оставил свой пояс с оружием лежать на столике в углу, и мысленно проклял себя за беспечность. Но этот странный тип с бледным лицом и тёмными глазами явно не собирался нападать. Он стоял молча, опустив руки, и смотрел на Датча без улыбки, но и без враждебности.

— Доброй ночи, мистер ван дер Линде, — сказал он.

— Доброй ночи, — хрипло сказал Датч. — С кем имею честь?..

— У меня много имён, сэр. Вы можете называть меня Мистер Мир, — незнакомец шагнул ближе, и Датч почувствовал запах парфюма — тяжёлый, безвкусный, с отдушкой каких-то цветов. Больше подобает шлюхе, чем джентльмену. Но больше от незнакомца не пахло ничем — ни потом, ни грязью. Он был совершенно чистым. Ни пятнышка на костюме и чёрном шёлковом цилиндре, ни капли грязи на блестящих начищенных ботинках.

— Думаю, вы должны поблагодарить меня за гостеприимство, мистер ван дер Линде, — спокойно сказал Мир. Датч вздрогнул — мало кто мог заставить его вздрогнуть! — но справился с собой и сказал спокойно и учтиво:

— Прошу извинить за вторжение. Я благодарю вас не только за приют, но и за наслаждение для зрения и души. У вас весьма изящный вкус, мистер Мир.

— Как и у вас, мистер ван дер Линде. Должен сказать, вы всегда восхищали меня. Я перевидал много внезаконников, и большинство из них были просто жадны и глупы, ничем не лучше аллигаторов, которые окружают нас. Но вы... у вас всегда был стиль. Вы умели внушить страх и уважение к себе. Особенно после того, что случилось с Хейди МакКорт.

Датч внутренне вспыхнул. Этот тип был в Блэкуотере! Должно быть, переодетый Пинкертон! Ловко, как сжатая пружина, он бросился в сторону, потянулся к револьверу, но Мир вырос перед ним, пригвоздил его к месту своими болотными глазами.

— В этом нет нужды, мистер ван дер Линде. Этого оружия я не боюсь. А вам не стоит тратить патроны зря — они ещё пригодятся.

— Кто ты, чёрт побери?!

— Как я уже говорил, у меня много имён. Но сейчас нет времени на разговоры. Это жилище уютно, но не подходит вашему статусу. Идёмте, — Мир отступил назад, и его тень колыхнулась на стене, потянулась к дверной ручке. Датч мог бы поклясться, что тень Мира сама схватила дверную ручку и повернула её, в то время как сам Мир продолжал стоять неподвижно. В комнату ворвался холодный ветер, пламя свечей затрепетало, по коврам заструилась позёмка. Датч выглянул за дверь и увидел карету, невесть как оказавшуюся посреди болота.

— Я слишком стар, чтобы верить сказкам о Золушке, — усмехнулся он, и Мир неожиданно улыбнулся в ответ. Зубы у него были треугольные, как у аллигатора.

— Я уверен, вы ошибаетесь. Ведь кому, как не вам, знать цену вере? Идёмте. Нам пора в Сен-Дени. К мистеру Гвидо Мартелли.

— Мне не знакомо это имя.

— Зато ему знакомо ваше. Вы своими руками свергли старого короля, и новый король желает с вами побеседовать.

Датч не сдвинулся с места. Мир снова улыбнулся ему:

— Я понимаю ваши чувства. Но сейчас не время сомневаться. Сомнение — это...

— Смерть, — сказал Датч, вспомнив то, что когда-то сказал Джону. Мир кивнул:

— Где смерть, там и рождение. Рождается новый мир, и у вас есть шанс стать одним из королей этого мира. На вершине власти и величия. Выше вас — только боги.

«Боги?» — хотел переспросить Датч, думая, что ослышался. «Выше нас — только Бог», именно это хотел сказать Мир, верно? Но тут он случайно поймал взгляд Мистера Мира, и было в этом взгляде что-то глубокое, тягучее, завораживающее, наполненное невысказанным обещанием, что заставило Датча улыбнуться:

— Что ж, мистер Мир, представьте меня королю.

Глава 5. Железное сердце


Мы встретились в позорный день,
А не в святую ночь,
Но в бурю гибнущим судам
Друг другу не помочь:
На миг столкнули волны нас
И разбросали прочь.


Особняк Бронте ещё носил на себе следы жестокой перестрелки, которая произошла здесь в сентябре. Датч сразу заметил слишком бледные пятна на штукатурке там, где замазывали следы от пуль, и новый витраж на лестничном пролёте. Но, по-видимому, нового владельца особняка эти мелочи не беспокоили.

— Дивное вино, мистер Мартелли, — Датч отпил немного из бокала. Боже, как мало нужно для счастья обычному человеку — всего-то привести себя в порядок, переодеться, провести приятный вечер за вкусной едой и изысканной выпивкой! Но Датч был необычным человеком. Ему для счастья нужно было что-то большее. Что-то, что было потеряно для него навсегда.

Мартелли улыбнулся. Он не был похож на Бронте. Никакой показной вежливости, никакого лоска и высокомерия. Костюм плохо сидел на его крепко сбитой фигуре, широкие короткопалые руки явно больше привыкли к пистолету, чем к ножу и вилке. И говорил он не так вкрадчиво и цветисто, как Бронте, а отрывисто и резко. При словах Датча на его широком грубоватом лице появилась кривая улыбка:

— Оно называется «Лакрима Кристи» — «Слёзы Христовы». Это вино делают из винограда, что растёт на склонах Везувия — и больше нигде в мире. Говорят, это вино позволяет почувствовать себя в раю. Но для меня это возможность почувствовать себя дома, в Италии. А Италия совсем не похожа на рай. Нищета, жестокость, деспотия... там я был никем. А здесь, в Америке, рождается будущее. Не правда ли, мистер Мир?

— Вы совершенно правы, мистер Мартелли, — мистер Мир сидел справа от хозяина дома. Как и перед Датчем, перед ним стояла тарелка с равиоли, политыми сливочным соусом, но он ни разу не притронулся ни к еде, ни к вину. — Христос хотел спасти мир. Но мир не нуждается в спасении. Мир нуждается в порядке. А единственный способ привести его к порядку — это страх.

— Я согласен, — с горечью сказал Датч, отмахиваясь от жужжащей над ухом мухи. — Я пытался управлять людьми с помощью любви и справедливости. Я хотел, чтобы меня любили и в меня верили. Но за спасение мне отплатили неблагодарностью и предательством.

— Неблагодарность и предательство — это, увы, мне знакомо, — мрачно сказал Гвидо Мартелли, широко улыбаясь. — Совсем недавно меня подвёл один из ваших людей. Мистер Смит, если я правильно произнёс…

— Меня он тоже подвёл, — сказал Датч, стиснув бокал в побелевших пальцах и представляя, что стискивает шею Чарльза, сжимает её до тех пор, пока не хлынет кровь из губ, которые осмеливались целовать Артура и шептать ему всякие гадости про Датча. — Уверен, мистер Мартелли, вы хотите пачкать руки об этого мерзавца ещё меньше, чем я. Но если ваши люди убьют его, я буду признателен.

— Синьор, это я должен быть вам признателен, — Мартелли снова улыбнулся уголком широкого, как у лягушки, рта. — Вы оказали мне огромную услугу. Я никогда не забываю тех, кто оказал мне услугу. Смерть Смита — слишком малая благодарность. К тому же прямо сейчас он больше полезен живым.

— Боюсь, больше вы ничем не можете мне помочь, — проговорил Датч.

— Уверяю вас, это не так, — произнёс мистер Мир, и, как всегда, вокруг стало тише, как будто его голос втягивал все звуки окружающего мира. — Нам известна причина вашего горя, и в наших силах вам помочь. В наших силах вернуть вам вашего сына.

— Мой сын мёртв, — сказал Датч, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и спокойно, но тот предательски дрогнул — должно быть, от вина. Муха снова принялась жужжать где-то над головой.

— И тем не менее, мы можем его вернуть. Сейчас здесь присутствует человек, который смог подарить жизнь своему сыну, сделать мёртвое живым. И он сможет помочь вам. Не так ли, мистер Драгич?

Датч повернулся к четвёртому, кто сидел за столом. Этот единственный за весь разговор не произнёс ни слова. Высокий человек с узким лицом и короткой тёмной бородой поднял голову и медленно кивнул. По его лицу ползали мухи.

***

Шарлотта проснулась под утро. В последнее время такое было не редкость. Теперь она привыкла вставать спозаранку, за два месяца в Нью-Ганновере она видела рассвет чаще, чем за двадцать шесть лет в Чикаго. После смерти Кэла она просыпалась на заре разбитая, с опухшими от слёз глазами, и дни казались тусклыми, а ночи — чересчур яркими, наполненными кровавыми кошмарами. Со временем она свыклась со своей потерей, ей пришлось это сделать, чтобы выжить, и бессонница ушла. У Шарлотты теперь было так много забот, что она засыпала, едва коснувшись подушки, и просыпалась, едва начинало светлеть. Она по-прежнему горевала, но теперь с пробуждением приходила не апатия, а злая решимость. Она справится. Она переживёт этот день. Она переживёт эту неделю, этот месяц, и эту зиму. Она должна.

Но в последние несколько дней она стала просыпаться задолго до рассвета. Дёргалась, будто кто-то хватал её, и стискивала пальцами заряженный револьвер на прикроватном столике. Револьвер был красивый, старинный и тяжёлый, с гравировкой из черепов — ох, как бы ахнули тётушки из Чикаго! Сжимая этот револьвер, подаренный единственным человеком, который обошёлся с ней по-дружески после смерти Кэла, Шарлотта сразу начинала чувствовать себя лучше. До следующей ночи.

Сегодня она тоже проснулась, и прежде чем схватила револьвер, прежде чем открыла глаза, с тоскливым ужасом осознала: на этот раз её разбудил не кошмар. На этот раз кошмар происходит наяву. Сжавшись под одеялом, которое совершенно не спасало от трясучки, она слушала тихие шаги за стеной дома, и в голове разворачивался панический скулёж: он снова здесь.

Тихо, очень тихо Шарлотта откинула одеяло. Отправляясь сюда, она, как и положено романтичной городской дурёхе, захватила много всякой дребедени: лент, брошек, лёгких блузок и батистовых ночных рубашек. Даже парочка шляпных коробок до сих пор пылились на чердаке. Но жизнь — и холодная зима — быстро научили её уму-разуму. Она теперь спала в нательном комбинезоне Кэла, и хоть рукава и штанины пришлось подшить, мягкий и тёплый хлопок пришёлся как нельзя кстати. Так же как и вязаные носки, которые сейчас помогли ей тихо и бесшумно подойти к закрытому окну. Сжимая револьвер, Шарлотта следила, как тень за окном движется в сторону двери. Она закусила губу, услышав стук.

Тук. Тук. Тук.

Тяжёлый, будто кулак выточен из камня.

А потом — шёпот:

— Эй? Мисс... миссис Бальфур?

Шарлотта вдруг осознала, что слишком громко дышит. За окном было совсем тихо, вой зимней бури давно растворился в предрассветной тишине, но голос стучавшего всё равно был слишком тихим. Она не могла его узнать. Только что она думала, что это тот странный незнакомец со зловещей липкой ухмылкой, которого она, умирая от страха, ждала все эти кошмарные ночи. Но теперь она не была уверена.

Стук повторился. Тук. Тук.

А потом послышались шаги. Тот, кто стучал, отступил назад, крыльцо скрипнуло под его ногами. Затем заскрипели ступеньки. Потом зашуршал снег. Незнакомец не уходил. Он обходил дом.

Шарлотта не глядя схватила джинсы мужа, которые не так давно подшила себе по размеру, сунула ноги в сапоги, руки — в подбитые мехом рукава куртки. И бесшумно выскользнула наружу как раз в тот момент, когда незваный гость начал стучать в заднюю дверь дома.

Снаружи воздух обжёг её холодом и запахом снега, и ей до боли захотелось, чтобы всё это было сном, чтобы прямо сейчас она проснулась в своей комнате в Чикаго, чтобы вошла Гертруда и принесла кофе и тост с малиновым джемом. Но миг слабости тут же прошёл. Гертруда давно умерла, и отец не позволил Шарлотте пойти на похороны женщины, которая вырастила её и заменила ей мать, которая гадала ей на картах и, подмигивая, пророчила ей великую любовь, которой Шарлотта каждый день писала письма из пансиона. Она умерла, и отец не пустил Шарлотту на похороны, потому что нечего белой леди показываться среди чернокожего сброда. Тогда-то ей впервые захотелось уехать, уехать далеко и навсегда. Шарлотта глубже вдохнула сырой холодный воздух, и он наполнил её решимостью и даже каким-то странным безумным весельем. Легко перешагнув через скрипящие ступеньки, она схватила револьвер, взвела курок и быстро, тихо обошла вокруг дома.

А вот и он. Стоит, согнувшись, перед задней дверью, молотит в неё кулаком. В темноте он казался страшным, горбатым, куртка топорщилась на широких плечах. Сделать последние два шага было так же тяжело, как ещё недавно — подняться с колен перед могилой Кэла. Но Шарлотта справилась. Уж что-что, а справляться она научилась.

Когда дуло револьвера ткнулось незнакомцу в затылок, он замер. Что-то в нём было странным, подумала Шарлотта. Он как будто не дышал — неужто испугался её? И этот запах... От Кэла пахло так же, когда она меняла повязки на его гноящихся ранах. Может, и этот ранен?

— Доброй ночи... то есть доброе утро, мистер, сэр, — сказала Шарлотта дрогнувшим голосом. — Вы не могли бы... то есть... руки вверх, сэр.

Тип не стал противиться, поднял вверх руки, шурша грязной курткой, и глухо сказал:

— Миссис Бальфур, я рад встрече.

— Мы знакомы? — у Шарлотты бешено застучало сердце. Да, этот голос определённо был ей знаком, но звучал он как-то странно, она никак не могла понять, где его слышала. И только когда она отступила назад, а незнакомец повернулся, по-прежнему поднимая вверх тёмные рукава, Шарлотта ахнула:

— Артур! То есть мистер... — она вспомнила, что Артур так ни разу и не назвал ей своей фамилии. Застыв на месте, она смотрела на Артура, который, увидев её, изобразил какое-то подобие улыбки. Она не видела его уже почти две недели. В их последнюю встречу он выглядел больным и ужасно усталым. Но сейчас он выглядел ещё хуже. Исхудавший, бледный до синевы, с лиловыми губами и чёрными пятнами на лице. Как будто его били, или пытали, или…

— Артур, вам плохо? — мужественно спросила Шарлотта. Артур внимательно на неё посмотрел, а потом пожал плечами:

— Да в принципе, нормально.

— Я рада это слышать, — ответила Шарлотта, слабо гордясь тем, что её голос всё еще звучит как обычный голос, а не как панический писк. — Вы... вы больше не кашляете.

— Ага, — кивнул Артур. — Миссис Бальфур, можно, я руки опущу?

— Конечно! — Шарлотта опустила курок и убрала револьвер в кобуру. — Как грубо с моей стороны! Я надеюсь, вы простите мне эту неучтивость.

— О, ну что вы, это я должен просить прощения, — вежливо ответил Артур, опуская руки. Шарлотта вдруг подумала, что левая рука у него как-то странно выглядит — рукав слишком длинный, что ли? Артур хлопнул себя по карману. Нахмурился. Провёл рукой по другому карману. Губы дрогнули, будто сдерживая ругательства. Он сердито откинул ладонью волосы со лба, и спросил:

— Мэм, извините за вопрос, а вы тут руку не видели?

— Не знаю, — проговорила Шарлотта, борясь с подступающей — да что там, уже подступившей, уже колотящей с ног до головы — дрожью. Она обернулась, окидывая остекленевшим взглядом пустой заснеженный двор, и…

— Вы про эту?!

Противный, жадный писк был ей ответом. На снегу возле грядки восседала крыса, которая донимала Шарлотту с момента переезда. Сидела, таращила чёрные глазки и жадно кусала окровавленный человеческий кулак. Прежде, чем Шарлотта успела сообразить, как её рука уже протянулась вперёд, большой палец сам собой скользнул по курку, указательный надавил на спусковой крючок, и в предрассветной тишине рявкнул выстрел. Эхо выстрела вяло отразилось от гор и безвольно утонуло в снегу. Артур усмехнулся:

— Прежний хозяин этого револьвера точно оценил бы ваш выстрел, миссис Бальфур.

— Надеюсь, — Шарлотта вновь опустила курок. — Кажется, Артур, нам с вами пора перейти на «ты».

...И вот так Артур Морган встретил второй рассвет своей новой жизни — сидя за столом в доме, который две недели назад покинул, думая, что уже никогда не вернётся туда. Его заскорузлая от крови куртка и рубашка висели на спинке стула, а сам он сидел, положив искалеченную руку на стол, другой рукой поднося к губам тлеющую сигарету. Мышцы горла сокращались, по давней привычке продавливая дым в грудь, и возникло странное щекочущее ощущение. Как будто у него снова есть лёгкие. Как будто он снова дышит.

Шарлотта сидела рядом и пришивала ему руку на место. Артур рассказал ей о странном типе и о том, что он больше её не побеспокоит, она его поблагодарила. Артур сам не заметил, как начал рассказывать ей всё... ну, почти всё. Об обстоятельствах своей смерти он сказал очень коротко: перестрелка, погоня, драка, рассвет. Не сказал ни слова о банде: незачем ей знать слишком много. А вот о встрече с Ибисом рассказал всё, что смог вспомнить. Кажется, ему просто нужно было выговориться. Шарлотта не смеялась и не обвиняла его во лжи. Просто молчала, и Артур понял, о чём она думает.

Как сделать так, чтобы вернулся её Кэл?

Если бы Артур знал, он бы сказал ей. Но сейчас он не мог ничем ей помочь. Глядя на то, как аккуратно двигаются её тонкие пальцы, он испытывал странную спокойную радость. Молчание не казалось неловким, совсем наоборот — оно казалось исполненным смысла. С Чарльзом было точно так же.

— Вуаля, — сказала Шарлотта и слегка улыбнулась. Артур тоже улыбнулся — ох уж эта её привычка вставлять повсюду французские словечки, он и забыл, как его это умиляло раньше! Он с наслаждением разжал кулак, пошевелил пальцами, покрутил запястьем. Стежки легли на диво ровно, гладко и крепко.

— Спасибо, миссис…

— Шарлотта, — с милой улыбкой поправила она его, и Артур кивнул, повторив:

— Шарлотта…

Звук этого имени напомнил ему другое, очень похожее имя, и он сжал губы, вновь возвращаясь мыслями к тому, что сейчас было важнее всего. Шарлотта увидела его лицо, покачала головой:

— Артур, то, что ты рассказал, удивительно. Если бы ты описал это в статье, я уверена, все газеты передрались бы за право напечатать это на первой полосе. Это ведь сенсация!

— Да ладно, — усмехнулся Артур. — Одним старым псом меньше, одним больше — какая уж тут сенсация?

— Но ведь это же непостижимо! — Шарлотта резко встала, начала ходить по комнате. — Судя по твоему рассказу, тебя повстречал сам Осирис! Я читала об этом мифе. Перо Маат... как это удивительно, правда? Лёгкое перо и живое сердце человека! Я глубоко убеждена, что именно отсюда вышла идея карающего крылатого ангела, что стоит возле райских врат, но не суть... То, что ты пережил — удивительный трансцедентный опыт, который совершенно нельзя обосновать с точки зрения современной психиатрии, но если взглянуть на это с точки зрения идеи реинкарнации…

— Чё? — только и смог сказать Артур. Шарлотта всплеснула руками, улыбнулась:

— Ох! Извини меня. Я совсем забываю, что я больше не в Чикаго, и вокруг меня не напыщенные снобы, которые двигают дощечку по другой дощечке, пытаясь поговорить с духами! Артур, — она снова села за стол, взяла его за руки, будто не обращая внимания на то, какие они холодные: — Артур, я понимаю в этом так же мало, как и ты. Но, быть может, у тебя есть незаконченное дело?

Артур вновь поднёс к губам сигарету. Она уже почти догорела, и он сделал длинную затяжку, откинул голову назад, выпуская дым изо рта и ноздрей. Тихо сказал:

— Есть... один человек. Мой друг. Даже... — а, к чёрту. Если Шарлотта, не дрогнув, пришила оторванную руку обратно к гниющему ходячему трупу, то её больше ничем не напугаешь. — Даже больше, чем друг.

— Тот, который научил тебя охотиться?

— Охотиться, да. И ещё много чему. — Артур прикрыл глаза, в голове снова зазвучали услышанные когда-то слова:

«Да что с тобой происходит? Ты и вправду хотел бросить эту женщину и детей на произвол судьбы? Перестань, Артур, ты ведь не такой!»
«Детей из племени забрали в рекрутскую школу. Я проберусь туда ночью и уведу их домой. Справлюсь один»
«Я разберусь с ними. Я не могу убить всех тихо, так что, как только они побегут за мной, уходите»
«Я тоже люблю тебя, Артур Морган»
«За что ты так со мной?!»



— Он — моё солнышко, — усмехнулся Артур, сам стыдясь этих нелепых слов. — Знаю, звучит идиотски, но это так. Ты когда-нибудь встречала человека, который помогает другим просто так, не ради денег? Который всегда как будто точно знает, что хорошо, а что плохо. И не думает, прежде чем сделать выбор между правильным и неправильным. Просто поступает, как должен…

— Встречала, — серьёзно кивнула Шарлотта. — Тебя. Ты появился в моей жизни, когда я была на самом глубоком дне. И ты протянул мне руку помощи. Заставил меня поверить в свои силы. Ты мог бы попытаться меня ограбить, изнасиловать, убить... как тот мистер, про которого ты рассказал. Но вместо этого ты мне помог, и даже не взял награды, хотя я просила тебя об этом.

Артур помотал головой:

— Поверь, если бы мы встретились хотя бы год назад... скажем так: вреда бы я тебе не причинил, но и помогать бы не стал. Я был злым. Запутавшимся. У меня были женщина и ребёнок — они умерли. У меня был брат — он бросил меня. Мне казалось, что весь мир прогнил насквозь, а оказалось, что прогнил только я. И тут он, — он снова усмехнулся, стыдясь своих чувств и того, что этой милой женщине приходится выслушивать его исповедь. — Честный, хороший, ответственный. Готовый кровь проливать за людей, которых едва знает. Ну, у меня голова и закружилась.

— Я понимаю, — улыбнулась Шарлотта. У неё была удивительная улыбка: никакой издёвки, никакой хитринки или жеманства. Только искренняя радость. — Артур, мы все когда-то влюблялись. Я уверена, если ты любишь этого человека, он действительно заслуживает любви.

— Он в беде, — проговорил Артур. — Он должен был уйти. А вместо этого вернулся, чтобы похоронить моё тело. И теперь он в беде.

— Значит, я помогу тебе спасти его.

Артур быстро взглянул на неё:

— Нет, Шарлотта. Ты уже мне помогла, — он помахал рукой. — Мне пора. Ты береги себя, хорошо?

— Артур, поверь, я могу постоять за себя, — сказала Шарлотта так же, как говорила всегда — мягко, без вызова, но очень уверенно и с достоинством. — Я приехала сюда ради настоящей жизни, и вот она. Я учусь выживать. Но я хочу больше, чем просто выживать: я хочу жить, жить по-настоящему. Совершить что-то хорошее и достойное! Разве помочь тебе не будет хорошим и достойным делом?

Артур посмотрел на неё. Когда они встретились осенью, она была бледной, заплаканной, растрёпанной, в грязной блузке. А теперь на ней был слишком большой нательный комбинезон, плечевые швы доходили чуть не до локтей, рукава подшиты; чёрные волосы выбились из небрежной косы; ясные глаза сияли на разрумянившемся лице. Она и в самом деле выглядела живой и энергичной, и ещё — очень молодой и красивой. Артур невольно вспомнил Мэри в момент их расставания — то же бледное овальное личико, те же тёмные волосы, те же бездонные глаза. Тогда он был зол, что Мэри не хочет разделить его судьбу. Теперь он не хотел, чтобы другая молодая женщина отправилась за ним. Он сжал руку Шарлотты, немного жалея, что не может почувствовать своей мёртвой кожей тепло и нежность её тонких пальцев:

— Шарлотта, я…

За дверью послышался скрип. Кто-то поднялся на крыльцо, затопал, стряхивая с ботинок снег. Артур и Шарлотта вскочили на ноги.

Дверь распахнулась, и на порог ступил невысокий, худой юноша в грязной изношенной куртке. В его длинных рыжих волосах таял снег. Он поднял зелёную шляпу-котелок и слегка поклонился, а когда выпрямился, то широко улыбнулся:

— Здрасьте, мэм! — он водрузил шляпу обратно и раскинул руки: — Артур! Ну иди уже сюда, обними своего блудного братца!

***

Лошадь оказалась красивой и сильной. Сэм влюбилась в неё буквально с первого взгляда: в её гордую стать, в её длинную шею, в редкую масть — серую в яблоках, даже в её злые и недовольные глаза. Она протянула руку, и лошадь сердито фыркнула и попыталась её укусить. Сэм со смехом отдёрнула пальцы:
— Храбрая девочка!

В углу конюшни Чарльз тихо разговаривал с хозяином. Прошло уже больше месяца с тех пор, как они с Артуром вместе заезжали сюда. Тогда у Артура только появился Бьюэлл, и он решил оставить в конюшне Валентайна свою прежнюю лошадь, которая как раз подхватила какую-то болезнь. Хозяин уверил, что сможет помочь кобыле, и Артур заплатил за содержание на две недели вперёд. Но две недели спустя он был уже мёртв. Эту лошадь Артур увёл у мошенника, продававшего поддельное змеиное масло, и решил оставить себе, назвав Змейкой. Чарльз не всегда понимал его чувство юмора, но в данном случае он его оценил.

Он отдал владельцу конюшни четыре доллара и подошёл к Змейке. Та его узнала, но всячески показывала, что совершенно ему не рада. И неудивительно — нрав у неё был крутой, никого к себе не подпускала, а остальных лошадей в лагере и вовсе тиранила, кусая и лягая Смуглого Джека, Бэйлока и Боаза всякий раз, как кто-то из них пытался оказать ей знаки внимания. Даже Таиме пару раз прилетело. Но выбора не было — другую лошадь для Сэм взять было попросту негде.

— Я знаю, тебе его не хватает, — тихо сказал Чарльз, гладя лошадь по круто выгнутой шее. — Но он не вернётся.

И при этих словах он снова вспомнил вчерашнюю ночь, нападение мертвецов и голос Артура. Такой близкий и громкий, как будто бы тот и в самом деле был рядом. Чарльз плохо запомнил, как вернулся к Сэм; помнил лишь, как мертвецы внезапно начали драться друг с другом, как среди них металась залитая кровью фигура, как он сам бросился бежать к девушке, чтобы защитить её, и как обрадовался, увидев, что она жива и невредима. Он ничего не смог ей рассказать, и лишь приказал собираться. Как они, уставшие и замёрзшие, всю ночь добирались до Валентайна — отдельная история. Хорошо ещё, что волки не напали. Если задуматься, он вообще никаких животных на своём пути не встретил. Лес Камберленд как будто совершенно опустел…

Он вывел Змейку на улицу и протянул Сэм поводья:

— Будь с ней осторожна. Она очень норовистая.

— Как и я, — девушка погладила Змейку по храпу, потом решительно похлопала по шее. — Я в Оклахоме ловила и обуздывала таких мустангов, к которым никто больше не осмеливался подойти! А она — просто милая девочка, которая хочет побегать. Мы поладим. Чарльз, как насчёт того, чтобы остаться в городе до завтра?

Чарльз даже не успел ничего сказать, но, видно, выражения его лица было достаточно, потому что Сэм тут же сказала:

— Я не знаю, что ты встретил в лесу, но уверена, что оно не нападёт при свете дня. Да ещё и когда здесь так много людей! Посмотри на себя, ты с ног валишься, и до сих пор весь в крови. Отдохни, постирай одежду, съешь что-нибудь. А я пока покатаюсь.

Чарльз хотел возразить, но вдруг понял, что Сэм права. Он сейчас не в состоянии продолжать путь, да и Таиме надо отдохнуть, она ведь до сих пор не совсем здорова. А может, её слова просто напомнили ему об Артуре и о том, как тот заботился о нём. Так что спустя несколько минут он уже был в отеле «Сайнтс». При виде цветного посетителя лицо владельца вытянулось, но когда Чарльз молча положил на стол два доллара, владелец тут же любезно сообщил, что вода для гостя уже согрета.

Пока окровавленная одежда мокла в тазу с холодной водой, Чарльз сидел в ванне, глядя воспалёнными глазами в воду, в которой плавали сгустки крови, маленькие ошмётки кожи, плоти, клочья волос... Как бы ему хотелось, чтобы всё это было кошмарным сном. Но нет — это было реальностью. Много лет назад бабушка Пятнистая Сова рассказывала ему о ваканпи, духах деревьев, ветров и скал, и наги, человеческих душах. Ваканпи не стоит бояться, говорила она ему: они живут своей жизнью, охотятся, питаются, лишь изредка обращая внимания на людей; если их уважать и не тревожить, они не нападут. А вот наги, ещё не нашедшие путь в вечные охотничьи угодья, или заплутавшие на этом пути — они действительно опасны. А что, если Артур стал одним из них? Если Чарльз своей ревностью и обидой сбил его с пути, обрёк на вечные скитания?..

Чарльз намылил руки, провёл ладонями по голове, стирая кровь с распущенной косы и короткой щетины на висках. После смерти Артура он выбрил виски заново, и теперь волосы потихоньку отрастали, но его горе ни капли не ослабело, даже наоборот — усилилось от злости и страха. Он всё ещё не мог забыть видение Датча и Артура. Измученный разум снова и снова хватался за одну мысль, которая могла оправдать случившееся: это было изнасилование, Датч заставил Артура, принудил его... Но как Артур мог позволить ему это? Как мог смотреть на него с такой мольбой, с такой бесконечной преданностью и покорностью?

Нечего об этом думать. Он доберётся до границы, отдаст Падающему Дождю деньги, украденные у Мартелли. А потом вернётся обратно, отыщет Датча, из-под земли его достанет. И заставит поплатиться за всё, что он сделал с Артуром.

Он протянул руку в сторону, дотянулся до столика, на котором лежали его трубка и кисет с табаком. И только-только закурил, как дверь в комнату с треском распахнулась.

Безумный Суини, только что пинком открывший дверь, медленно выпрямился. Выглядел он, прямо сказать, не очень. На лице по-прежнему темнели синяки и короткие чёрточки ссадин, кожа под глазами посерела, а сами глаза налились кровью. Стиснув свои огромные кулаки, Суини шагнул внутрь, захлопнул дверь за собой.

— Мистер Суини, — сказал Чарльз, глядя ему в лицо сквозь дым трубки. — Ничего, что я курю?

— Ну, привет, козёл, — глухо сказал Суини, медленно обходя ванну. — У тебя моя монета.

— Ты сам её отдал, — Чарльз затянулся трубкой, но Суини тут же попытался выбить её у него из руки. Чарльз отклонился назад, и Суини угодил кулаком в грязную пену, зашипел от отвращения, поспешно вытер руку об одежду.

— Я отдал тебе свою счастливую монету. Гони монету, козёл.

— С такими вещами надо быть осторожнее, — Чарльз выпустил дым, холодно глядя на Суини. — Их лучше не терять. Я её выбросил.

Суини буквально помертвел, в его диких глазах промелькнул страх, и на миг этот здоровяк показался Чарльзу беспомощным, как ребёнок. Но в следующий момент он взял себя в руки, наклонился, положив сжатые кулаки на бортики ванны, навис над Чарльзом, глядя ему в глаза.

— Где? Где, сука, ты её выбросил?

— Не твоё, сука, дело, — зло ответил Чарльз и опрокинул свою трубку над кулаком Суини. Пепел просыпался на кожу, и Суини с криком отшатнулся. Чарльз мгновенно выскочил из ванны, схватил его за воротник и прижал к стене:

— Ты проиграл свой поединок! Так что оставь меня в покое! Уходи! — он толкнул Суини к двери, но тот вдруг ударил его в рёбра. Чарльз не удержал равновесия и упал, но утянул за собой и Суини. Вдвоём они покатились по скользкому полу, сцепившись в драке. Впрочем, этот бой закончился ещё быстрее, чем предыдущий — потому что дверь снова распахнулась. В комнату ворвалась женщина в длинном кожаном плаще и ковбойской шляпе, схватила Суини за всклокоченные рыжие волосы и приставила к его виску револьвер:

— А ну оставь его в покое, верзила!

— Или что? — прорычал Суини, ловко выворачиваясь из её захвата и замахиваясь кулаком. Сэди Адлер увернулась в сторону и обрушила рукоятку револьвера ему на затылок:

— Или вот что! Вон отсюда!

Суини пошатнулся, ухватился за косяк двери. Его будто совершенно оставили все силы. Чарльз вскочил на ноги, сплюнул в сторону кровь (Суини успел ударить его по лицу). Суини поднял голову и глухо сказал:

— Ладно, сосунки. Учтите, после меня придут ребята посерьёзнее!

— Ладно, ладно, а теперь иди. Взрослые дядя и тётя хотят остаться наедине, — ехидно ответила Сэди и открыла дверь, позволяя Чарльзу вытолкать Суини обратно в коридор. Закрыв за ним дверь, он поспешно кинулся к тазу, в котором отмокала его одежда, начал быстро выжимать и натягивать на себя рубашку и штаны.

— Спасибо, Сэди, — сказал он через плечо. — Я должен тебе пиво. Как ты меня нашла?

— Заглянула в городок и увидела Таиму в конюшне. Я думала, ты уехал вместе с индейцами. Что ты здесь делаешь?

— Сам не знаю, — пробормотал Чарльз, хватая тонкий ремешок и начиная торопливо заплетать мокрые волосы. — Я жив. Это всё, в чём я могу быть уверен.

— Идём, — Сэди открыла дверь. — Ты должен мне пиво.

Вместо того чтобы идти в большой салун через дорогу, они зашагали на другой конец городка. По дороге Сэди коротко рассказала ему, что рассталась с Джоном, Эбигейл, Джеком и Тилли в гавани Копперхэд. Оттуда Тилли отправилась на север, а Джон с семьёй собирались поехать на запад, в Нью-Остин. Чарльз рассказал ей о том, как похоронил Артура, и на миг они с Сэди взялись за руки. Прямо как в тот момент, когда оба молча смотрели на опустевшую деревню Лакэй и застывшие в грязи трупы Ночных Людей. Они редко говорили друг с другом, и ещё реже прикасались, но всегда понимали друг друга с полуслова. Чарльз никогда не рассказывал ей о том, что было между ним и Артуром, но ему всегда казалось, что Сэди и так знала. Сэди прерывисто вздохнула:

— Он был совсем плох в последние дни. Но мне всё равно не верится, что его больше нет.

— Да, — Чарльз чуть крепче сжал её руку, повернул в закуток между домами, где никто не мог их увидеть и услышать. Сэди вопросительно посмотрела на него, и он тихо сказал:

— Я могу доверить это только тебе. Я слышал его. Вчера ночью.

— Понимаю. Когда я потеряла Джейка, я тоже часто слышала его голос, — сказала Сэди. Её голос был сух и твёрд, как февральский снег, но Чарльз знал, что её боль до сих пор сильна. Он слегка мотнул головой:

— Да. Ты потеряла человека, которого любила, который был половинкой твоего сердца. Поэтому ты слышала его голос. Но Артур... я кое-что узнал о нём. И я был зол на него. Ужасно зол. И вчера ночью я услышал его как живого. Как будто принял мескалин. Но это не самое плохое.

Сэди медленно кивнула, в её глазах появилось такое острое, глубокое понимание, что Чарльз замер. А потом Сэди спросила:

— Ты о мертвецах?

Чарльз застыл на месте, глядя на неё во все глаза. Значит, это был не кошмар. И кровь на его одежде была не только кровью вапити. Сэди тоже пережила подобное. Её руки стиснули его ладони, и впервые за всё время их знакомства её руки дрожали.

В следующую секунду совсем рядом прогремел оглушительный взрыв. Земля задрожала под ногами Сэди и Чарльза, и они крепко схватились друг за друга. Вокруг зазвенели крики — отчаянные, панические. Выхватив оружие, Чарльз и Сэди выбежали обратно на улицу, и их обоих чуть не сбил с ног какой-то всадник.

— С дороги, чёрт возьми! — завопил всадник, и в следующую секунду выгнулся, пронзённый чем-то вроде длинного сверкающего копья. Чарльз схватил Сэди за руку, оттаскивая в сторону, и новое сверкающее копьё разметало грязный снег там, где они только что стояли. Подняв голову, Чарльз увидел, что к ним приближается...

— А это что ещё за поебота? — пробормотала Сэди. По грязной дороге медленно, нелепо вскидывая слишком длинные ноги, шло что-то напоминающее человека, но не из плоти и крови. Его тело было похоже на железный цилиндр, огромные круглые глаза напоминали глаза насекомого. На голове мерцало что-то вроде фонаря — мёртвым, неживым светом.

— Не знаю, но мне это не нравится! — отозвался Чарльз, не в силах скрыть панику в голосе. Железный человек поднял руки, растопырил ржавые пальцы — и земля вновь содрогнулась, когда из ладоней твари вылетели раскалённо-белые молнии.

Люди кричали вокруг них, крики соединялись в панический безумный вой. Сэди выставила вперёд револьвер, пальнула — и фонарь на голове железного человека разлетелся вдребезги. Свет погас, и железный человек застыл на месте.

— Есть, — хрипло выдохнула Сэди, но тут железный человек резко повернул голову и протянул к ней руку.

Чарльз успел оттолкнуть Сэди в сторону, и его охватила боль. Точно горящая стрела впилась в плечо и пронзила насквозь. Он закричал и упал на землю, и Сэди кричала и дёргалась рядом с ним. Земля вокруг дрожала — люди разбегались в стороны. Кто-то отчаянно звонил в колокол в городской церквушке.

— Сэди, — пробормотал Чарльз. Сэди всхлипнула от боли, поднялась на одно колено, перекинула его руку себе через плечо, но он не мог пошевелиться — мышцы были вялые, как дохлые черви.

— Ауч, — произнёс мёртвый, страшный, трескучий голос, от которого Чарльз и Сэди в унисон зашипели от головной боли. — Должно. Быть. Это. Больно.

Они обернулись. Железная тварь с монотонным голосом медленно приближалась к ним, снова поднимая руки. Чарльз собрал все силы и бросил в неё томагавк, но топорик лишь бесполезно вонзился в грязь.

Молния ударила снова. И стало темно.

Глава 6. Запрещённый приём


Одних тюрьма свела с ума,
В других убила стыд,
Там бьют детей, там ждут смертей,
Там справедливость спит,
Там человеческий закон
Слезами слабых сыт.


— Лепрекон? — проворчал Артур. — Серьёзно, лепрекон?

— Седьмой раз, мэм, — торжественно объявил Шон, оборачиваясь к Шарлотте и широко улыбаясь, показывая щербинку в зубах. — Седьмой раз спрашивает! Давай, Артур, повтори ещё разок, на восьмой раз это точно станет шуткой!

— Ты за дорогой следи! — прорычал Артур, хватая Шона за шиворот и поворачивая лицом к дороге, которая как раз круто повернула на юго-восток. Навстречу из-за поворота выехал дилижанс, лошади почуяли неладное и испуганно захрипели, заартачились. Замёрзший кучер сердито шмыгнул красным носом, поднял кнут и замер, вытаращив глаза. Ну ещё бы. Не каждый день увидишь экипаж, запряжённый белоснежным конём с пустыми кровавыми глазницами, и зверски избитого пассажира с почерневшим лицом. Шон весело подмигнул незнакомцу:

— Эй, сэр, как там дорожка впереди, не занесло снегом? А то я тут везу своих друзей на станцию, у них медовый месяц!

— Заткнись, трепло, или я тебе остальные зубы выбью! — рассвирепел Артур. Кучер подскочил на облучке, хлестнул лошадей, и дилижанс с грохотом проехал мимо. Шарлотта заметила в окошке испуганные лица пассажиров, виновато улыбнулась им и помахала. Шторка в окне тут же задёрнулась.

— И это он ещё трезвый!!! — проорал Шон вслед кучеру, а потом, хихикая, повернулся обратно к дороге и щёлкнул языком: — Давай, Боливар, шевели мослами, а то до вечера не поспеем!

— Его зовут Бьюэлл, — Артур перелез через сиденье и ткнул Шона плечом. — И вообще, дай мне поводья.

— Ты всё такой же зануда, Артур, — весело сказал Шон. — Рад, что хоть что-то в этом мире не меняется! Мэм! — он снова обернулся к Шарлотте так круто, как будто голова у него была на шарнирах. — А скажите, этот молодчик и в постели такой же снулый и холодный?

— Умолкни! — возмутился Артур, умоляюще взглянул на Шарлотту. Та сидела на заднем сиденье, закутанная в тёплую куртку, шаль и одеяло, похожая на маленький стожок сена. Стожок с нежным, разрумянившимся личиком. К счастью, хулиганство Шона вызвало на этом личике не гнев, а улыбку.

— Если я соберусь проверить, мистер Магуайр, вы будете первым, кому я сообщу о результатах своего эксперимента, — сказала она так учтиво, точно находилась в университете, а не в тряском экипаже рядом с двумя ожившими мертвяками. Шон заржал, ткнул Артура локтем в бок, и Артур насупился:

— И почему я до сих пор не дал тебе в рожу?

— Потому что ты меня любишь, и ты чертовски рад меня видеть, — радостно ответил Шон, и Артур буркнул что-то в ответ, а мысленно признал: так и есть. Он был очень рад видеть засранца живым и невредимым. И ради этого был готов даже поверить в какую-то чушь про лепреконов. В конце концов, он всегда подозревал, что все истории про своего батю Шон просто сочинил. И всё-таки он настаивал:

— Шон, я не идиот…

— ... странно, а похож!

— ... хватит ржать! Я был мёртв, а теперь я с какого-то хера жив.

— Нет, братец, — сказал Шон, на этот раз очень серьёзно. — Ты не жив, ты очень даже мёртв, и тебе повезло, что сейчас зима, потому что если бы ты откинулся летом, как и я, то уже превратился бы в бульон из гнилых костей. И Суини был бы тут как тут, просунул бы руку тебе между рёбер и сорвал бы свою монету, как спелую ягодку.

— Да кто такой этот твой Суини?

— Король, — ответил Шон, опять без тени улыбки, очень серьёзно. — И, как у всех королей, у него есть сокровищница. Там не счесть золота и драгоценностей — поверь мне, я сам видел. Вот только в нашем мире это не имеет никакого значения, — он щёлкнул пальцами, и в них блеснула золотая монета. — Видишь? У меня тоже есть небольшой тайничок, но здесь, в этом мире, это золото недолговечно. Раз — и всё, — он подкинул монету в воздух, и та не упала обратно. — Единственное сокровище, которое несёт в себе настоящее значение, настоящую силу — оно здесь, — он ткнул пальцем Артуру в грудь. — И пока эта монета у тебя, Суини — король без короны, трюкач без удачи, вор без гроша. Проще говоря, он в жопе. Прямо как наш любимый унылый громила Чарльз.

— Так значит, Чарльз снова участвовал в боях без правил? — мрачно спросил Артур, глядя на угрюмый лес, обступивший дорогу. Далеко за острыми верхушками елей в небе пульсировало золотое сияние. Оно не отдалялось, но как будто и не приближалось. Это бесило. Он чувствовал: Чарльз в беде, ему больно, страшно и паршиво. И, поскольку Артур не чувствовал ни холода, ни голода, ни боли, боль его друга ощущалась почти что как собственная. — Шон, объясни уже наконец…

— Ёбушки-воробушки, да я уже всё объяснил!

— Ты не объяснял! Ты просто ворвался в дом миссис Бальфур и с порога завопил «Нет времени объяснять!» А потом трещал про то, что ты лепрекон, и что ты дрался с Чарльзом! Так что будь добр, объясни уже всё по-человечески!

— Так я ж не человек, Артур, — сказал Шон миролюбиво и даже как будто виновато. — Правда, одно время я был человеком. Но очень недолго.

Экипаж въехал под сень старого леса. Ветер стих. Деревья застыли в звенящей тишине, пронизанной светом зимнего солнца, холодным и неживым. Неожиданно одна ветка дрогнула, снег просыпался на Шона, и тот снял шляпу-котелок, стряхивая снег:

— Знаешь, я уже даже не помню, сколько мне лет. Что мне особенно жаль — я не помню своих родителей. Помню только голос матери, да и то в тот раз она разговаривала не со мной. Тогда она взяла меня с собой на дело. Я стоял позади королевского трона и ел медовый пряник, а она шептала на ухо Генриху Восьмому: «Какая славная вкусная цыпочка эта Анна, тебе не кажется?» Помню, как видел казнь королевы Марии. Представляешь, её голова уже скатилась с плахи, а губы всё продолжали шептать!

— Я читала об этом, — взволнованно сказала Шарлотта. — Даже после смерти Мария Стюарт продолжала молиться!

— А вот и нет, — усмехнулся Шон. — Я там был, мэм, и могу поклясться, что Мария шептала: «Чтоб ты сдохла, сучка рыжая». Не любила она сестру, что поделать! А потом меня угораздило попасть сюда, в Америку. Где никто не верит в лепреконов, не нальёт бедному бродяге молока и не оставит под окном краюху хлеба. Лихие были деньки, мы выживали как могли. Я временами шалил, так, по мелочи — то белой плантаторше внушу желание затащить чёрного раба в супружескую постель, то заменю в кольте шерифа пули на бобы, то подкину старателю глину под видом золотого самородка... Весело было, но непросто. Мы, лепреконы, старались держаться вместе. Но мы старели. Умирали. Наши монеты стирались и тускнели. И как-то раз я совершил ошибку. Я потерял свою монету. Так же, как и Суини. Но, в отличие от него, я потерял её навсегда. Тогда я стянул монету у своего приятеля Финни. Я не хотел забирать её навсегда! Я просто хотел вернуть свою... но ничего не вышло. Финни погиб. И Суини меня наказал. Приговорил к очеловечиванию. Вот щас направо поверни, хорошо? Так вот... Суини сказал мне, что за свою глупость я должен буду провести в облике человека семь лет. Я не старел, но всё остальное хорошо прочувствовал на своей шкуре — и голод, и боль, и отсутствие удачи. Чтобы снова стать лепреконом, я должен был умереть — и не просто умереть, а умереть так глупо и нелепо, как только могу.

Артур закусил губу, натягивая вожжи и поворачивая Бьюэлла туда, куда указал Шон. Золотое сияние отклонилось влево, но тут уж ничего не поделаешь — прямо к нему проехать всё равно не получалось из-за густого леса. Он вспомнил тот ужасный день, когда погиб Шон. И в самом деле — глупо, нелепо, идиотски... Оказывается, всё было подстроено, и не мерзавцами Греями, а самим Шоном. Ему хотелось обнять Шона, встряхнуть его, как бывало раньше. Но ещё ему хотелось дать дурню хороший подзатыльник за то, что заставил его горевать.

— И что? Ты снова стал лепреконом, так? — грубо спросил он.

— Так-то оно так, да вот только я кое-чего не учёл, — Шон снова щёлкнул пальцами, но теперь в них блеснула не монета, а тонкая цепочка с голубым камушком. Артур скосил глаза:

— Карен?

— Карен, — подтвердил Шон, и голос его прозвучал так страстно, так нежно, так по-взрослому, что если бы Артур был жив, у него бы дрогнуло сердце. Точно такая же страсть и нежность звучали в голосе Ленни, когда он вспоминал Дженни. В голосе Джона, когда он говорил, что Эбигейл выяснила, где Датч прячет деньги. В его собственном голосе, когда он говорил Хозии: «Я думаю, я готов. Я попрошу её руки». — Я никого никогда так не любил. Она была такая... Такая храбрая. Шальная. Непредсказуемая. Моя единственная и неповторимая безумная девочка. Вернувшись, я просил Суини только об одном: спасти её. Не дать ей погибнуть от новой ошибки Датча. Он пообещал. Но соврал, — Шон крепко сжал цепочку в кулаке. — Я чувствовал, что она жива. Но теперь не чувствую. А когда я увидел это на руке любовницы Мартелли!..

— Мартелли? Тот тип, который устраивал бои?

— Да. Но эти бои — не самый страшный из его грехов. За спиной у Мартелли стоит такой Большой Гад, что по сравнению с ним Колм о’Дрисколл и старушенция Брэйтуэйт — просто Мальчик-с-Пальчик и Красная Шапочка. И этому гаду зачем-то нужен Чарльз, — Шон задумчиво укусил свой ноготь. — Может, у него сломалась его гадская телега и нужно срочно починить гадское колесо?

Артур не оценил шутку. Стиснув вожжи так, что его заострившиеся ногти дырявили холодную кожу, он вглядывался в очертания леса на Роанок-Ридж. Здесь всегда было гадко, скверно и тревожно, но сейчас было ещё хуже. В неестественном чёрно-белом виде лес казался скопищем хищных живых теней, которые тянули к путникам когтистые лапы.

— Суини... — задумчиво проговорила Шарлотта. — У меня такое чувство, что я уже слышала это имя. Может, речь идёт о Суибне-гельте? Великом короле и мудреце, которого также называли Лугом. Он вёл свой народ в битву, но проиграл, и лишился рассудка.

— Без понятия, мэм, — пожал плечами Шон. — Суини стар, как ледяное дерьмо ледяного великана. Вполне может статься, что вы правы. Но прямо сейчас нам надо думать не об этом.

— Так ты за этим меня вернул? — спросил Артур. — Чтобы отомстить своему боссу за Карен?

— Нет. Я просто хотел отомстить своему боссу за Карен. Ну и ещё подсыпать соли под хвост Миру…

— Миру?

— Потом скажу. Чарльз очень вовремя подвернулся, ну я и залез в голову Суини — повезло мне, что он как раз был слишком зол и расстроен! — и подкинул ему монету. Чтобы у него была удача, а то Мир слишком сильно им озаботился. Кто ж знал, что он выкинет свою удачу на твоей могиле!

Артур покосился на Шона. Тот очень старательно не смотрел в ответ. Артуру вновь вспомнился отчаянный крик: «За что ты так со мной?!» Он схватил Шона за воротник:

— Ты не договариваешь, Шон! А ну признавайся — что там на самом деле произошло? Что ты Чарльзу наплёл, а?

— Ну, так уж и наплёл! — Шон ужом вывернулся из его хватки. — Всего-то навсего показал ему... кое-что…

— Что? — Артур выпустил его воротник и схватил за ухо.

— Ай, ай! Артур, монету из-за уха надо вытаскивать по-другому!..

— Что ты ему показал?!

— Ай! Да ничего особенного! Только то, как ты уговаривал Датча отпустить Джона с его семьёй, и всё! Честно-честно!

От воспоминаний у Артура внутри вспыхнул огонь. Буквально. Шон даже дыхание затаил, глядя на то, как в глазах Артура загораются золотые искры, точно зрачки превратились в крохотные счастливые монетки. Сейчас ему ещё сильнее захотелось дать Шону подзатыльник. А себе — хорошую оплеуху. В голове снова вспыхнуло воспоминание, горькое, злое, отчаянное.

— Я всё понимаю, но Джон и его семья... Датч, мне жаль, но я вынужден настаивать…

— Джон? — переспросил Датч тихим и холодным голосом. — Настаиваешь?

— Да, — сказал Артур, не отводя взгляд. — Настаиваю.

Датч ничего не ответил. Только смотрел на Артура с таким видом, как будто никак не мог осознать, что происходит. Наверное, если бы его фонограф заговорил и сказал: «Как же мне надоела эта опера, хоть бы раз оперетту поставил!» — Датч и то был бы удивлён меньше. Артур невольно порадовался, что их разговор происходит всё-таки в шатре, а не на открытом воздухе — если бы Хавьер, Билл или Сьюзан увидели Датча в таком потрясённом состоянии, это бы смертельно ранило его самолюбие.

Как же странно и горько, что Артура до сих пор волнует самолюбие Датча.

— Что ж, — тихо сказал Датч. — Раз уж ты... настаиваешь, — он подчеркнул голосом это слово, — полагаю, я вынужден прислушаться. Но мне кажется, что ты настаиваешь недостаточно решительно.

О, нет. О, нет, нет, нет. Неужели прямо сейчас? Когда его рот ещё помнит вкус последнего поцелуя, который он оставил на лбу, а не на губах? Когда его пальцы ещё помнят лихорадочную дрожь последнего объятия? Датч протянул к нему руку, погладил его по щеке. Затем стиснул подбородок властным жестом.

— Артур, — сказал он глубоким, мурлыкающим голосом, и Артур понял, что Датч вернул себе власть, которую он только что украл у него на одно мгновение. Понял, что сделает всё, что угодно ради того, чтобы Датч послушался его хотя бы один раз. Его руки сами собой потянулись к воротнику. Горло пронзила боль, и он задушил в себе порыв кашля, сдерживался и сдерживался, пока боль становилась невыносимой, охватывая горло, грудь, сердце... Датч толкнул его к кровати, и Артур упал на колени, сжал кулаками одеяло. Датч погладил его по голове, поднял голову за волосы, посмотрел в глаза:

— Молодец. Ты всё ещё мой мальчик, Артур? Мой послушный любимый мальчик?

— Да, — сказал Артур сквозь зубы. Датч провёл руками по его волосам:

— Я согласен. Я отпущу Джона. Но ты — ты останешься со мной. Ты будешь подчиняться мне. Ты согласен на такие условия?

— Да.

Датч улыбнулся, и Артуру было больно вспоминать, как когда-то эта улыбка заставляла его сердце замирать. Теперь ему хотелось стереть её с лица Датча кулаками.

— Тогда ты подчинишься мне прямо сейчас.


— Артур!

Голос Шарлотты вырвал его из ступора. Артур встрепенулся, выпрямился. Шарлотта приподнялась на сиденье, глядя назад. По дороге стремительно мчалась лошадь — их обгонял какой-то всадник.

— С дороги! — завопил всадник, точнее, всадница, подскакивая на спине высокой лошади, серой в яблоках…

— Эй! — воскликнул Артур, подскакивая на облучке. — Это моя лошадь!

— Ага, щас! — крикнула девчонка, не оборачиваясь. Так и скакала вперёд, приподнявшись на стременах, и её чёрные косички трепетали на ветру, так же как и длинная накидка с бахромой. Артур хлестнул Бьюэлла по спине:

— А ну вперёд, мальчик!

Шарлотта резко пошатнулась, её фигура, ставшая кругленькой от тёплой одежды, неловко завалилась на заднее сиденье. Шон вцепился одной рукой в облучок, другой в зелёную шляпу. Бьюэлл стремительно помчался по гладкой заснеженной дороге, его копыта словно высекали искры, и вскоре поравнялся со Змейкой и её всадницей. Завидев мёртвого коня, Змейка закричала и взбрыкнула, но девушка ловко удержалась у неё на спине.

— Я просто хочу поговорить! — гаркнул Артур. — Откуда у тебя эта лошадь?!

— Откуда надо! — крикнула нахалка. Змейка громко захрипела, снова взбрыкнула, и на сей раз девушка не удержалась, свесилась с седла. Артур вытянул руки и схватил её за накидку, притянул к себе и усадил на облучок. Девушка посмотрела на него обалдевшими, но не испуганными глазами. Потом перевела взгляд на Змейку, которая стояла рядом с остановившимся Бьюэллом, вся дрожа, но не убегая. Снова посмотрев на Артура, девушка выдохнула:

— Ты! Ты — его друг! Его мёртвый друг! — Она хлопнула себя по лбу. — Ну конечно! Вот ведь зараза, мог бы мне всё рассказать!

— Так, — сурово сказал Артур. — Давай-ка для начала ты мне кое-что расскажешь.

— Нет времени! Его увезли, и женщину тоже, я как увидела — сразу поскакала следом…

— Господа! — вмешалась Шарлотта, снова вскакивая на ноги. — Простите, что отвлекаю, но вы должны это видеть!

Артур поднял голову. Небо уже успело потемнеть — короткий зимний день приближался к концу. Золотое сияние никуда не делось, но теперь в той же стороне в небе сияло что-то ещё. Точно луна, только маленькая и искрящаяся. Он сразу понял, что это, вспомнив того безумного учёного, которому несколько раз помог с опытами.

— Это шаровая молния, — сказал он. — Я знаю, куда нам надо ехать.

***

Чарльз покачивался в темноте, не в силах пошевелиться, не в силах даже вздохнуть. Ему не было ни больно, ни холодно, но его сердце наполняла глубокая скорбь и отчаяние. С тоской он глядел в бесконечную темноту, из которой, казалось, не было выхода…

— Ты не один, — раздался совсем рядом ласковый голос. Чарльз обернулся. Перед ним в темноте светлели очертания какой-то высокой фигуры. Фигура мерцала и приближалась, постепенно обретая чёткие черты, и наконец предстала во всей своей красе. Бесконечной, дивной, потрясающей красе. Нежная смуглая кожа точно светилась изнутри, оттеняя сиянием идеальные черты лица. Из одежды на девушке были только бесконечные ряды бус — бирюзовых, агатовых, жемчужных — которые позволяли разглядеть лишь очертания тела, но и этого было достаточно, чтобы у Чарльза заныло сердце от восторга. Девушка подошла к нему вплотную, погладила его по лицу и голове и нежно поцеловала в уголок рта. Её губы были нежными и свежими, как лепестки роз.

— Ты не один, — повторила она, глядя на него своими миндалевидными чёрными глазами. — С тобой любовь.

— Вопи, — выдохнул Чарльз. Девушка улыбнулась, показав маленькие белые зубки, кивнула:

— Твоя мать верно служила мне, как и ты. Не теряй веру.

— Не уходи, — взмолился Чарльз, протягивая к ней руки, перебирая пальцами ряды гладких бусин и волны распущенных чёрных кос. — Прошу, забери меня.

— Нельзя, любовь моя.

Она растворилась в темноте, и Чарльз вздохнул, втянул в лёгкие воздух, и вместе с воздухом пришла боль. Слабая, но надоедливая, не дающая сосредоточиться. Чарльз с трудом смог открыть глаза. Всё вокруг расплывалось, точно он был пьян. Он несколько раз моргнул, и перед глазами наконец прояснилось, так что он смог увидеть обширное помещение, залитое каким-то неестественным зеленовато-жёлтым светом. По кирпичным стенам тянулись трубы и провода, высокие окна заиндевели. При виде снега Чарльз ощутил, что здесь холодно... очень холодно... а потом он с ужасом и стыдом осознал, что он совершенно голый. В испуге Чарльз дёрнул руками, и не смог сдвинуть их ни на дюйм. Он понял, что лежит на чём-то жёстком, и его руки и ноги привязаны.

Что-то мешало ему повернуть голову, Чарльз скосил глаза в сторону, встретился взглядом с Сэди. Как и он, она была раздета догола. Она лежала на чём-то вроде тюремной койки, только без матраса, на одной проволочной сетке. Её руки и ноги были пристёгнуты к раме сетки толстыми кожаными ремнями, такие же ремни стягивали её поперёк бёдер, живота и шеи, так что она не могла повернуть голову. Губы Сэди были бледными и слегка вздрагивали. Она быстро окинула Чарльза взглядом, и он тоже посмотрел на её плечи, напряжённые руки, грудь, бёдра, боясь увидеть раны. Но, кажется, Сэди была невредима.

— Ранена? — на всякий случай спросил он. Собственный голос показался хриплым и неживым.

— Нет. Ты? — тем же хриплым голосом спросила Сэди. Чарльз попытался мотнуть головой, но толстый ремень больно впился ему в шею, и он замер, тяжело дыша. Что-то громко лязгнуло, и проволочные сетки, к которым были привязаны Сэди и Чарльз, дёрнулись и пришли в движение, начали подниматься, так что спустя несколько секунд оба пленника оказались в вертикальном положении. Теперь Чарльз мог лучше разглядеть место, в котором они находились, и он скользил испуганным взглядом по каким-то железным коробкам вдоль стен, по рычагам, кнопкам и винтам, не понимая, что это, и от этого ещё больше погружаясь в пучину ужаса.

— Чарльз, оно здесь, — тихо сказала Сэди. Чарльз попытался чуть-чуть повернуть голову, и увидел, что в середине комнаты стоит что-то похожее на гигантскую банку из толстого стекла. А внутри этой банки стоял железный человек. Стоял неподвижно и молча, как будто не шагал недавно по улице Валентайна, не швырялся молниями из ржавых ладоней.

Где-то в стороне снова раздался громкий лязг, и в стене открылась железная дверь. В комнату вошли двое людей. Один был очень высокий и худой, с бледным вытянутым лицом, заросшем короткой чёрной бородой, одетый в белый халат, как у врача. А второй... вот тут Чарльз снова стиснул кулаки и рванулся, хоть и понимал, что это бесполезно. Второго человека он знал. Знал слишком хорошо. С первого взгляда узнал эту коренастую фигуру, обтянутую синим кавалерийским мундиром, это обрюзгшее злобное лицо, седые волосы, выбившиеся из-под фуражки... Полковник Фейворс. Убийца Парящего Орла.

— Превосходно, — сказал бородатый в белом халате. Говорил он со странным акцентом, проговаривая все согласные и особенно подчёркивая «р». — Превосходно. Молодые и здоровые. В высшей степени функциональные образцы человеческой расы.

Говоря это, он подошёл к Сэди и ощупал её живот и груди. Сэди зарычала и дёрнулась, Чарльз тоже забился, добившись этим только боли в стянутых ремнями руках. Из рукава халата выползло несколько жирных белых червей, поползли по коже Сэди, и она застонала от омерзения.

— Беременности нет, — громко сказал бородатый. Затем шагнул к Чарльзу, и тот напряг мышцы изо всех сил, пытаясь порвать ремни. Но его бородатый трогать не стал, лишь окинул взглядом. Теперь, когда он оказался вблизи, Чарльз с отвращением понял, что незнакомец — мертвяк. Почти как те, которых он этой ночью убивал в лесу Камберленд. Только почему-то умеет говорить.

— Превосходно, — снова проскрипел мертвяк, и из его рта выползла многоножка, спряталась в бороде. Фейворс сжал кулаки, скрипя перчатками:

— Драгич, я не собираюсь торчать здесь вечно. Мы должны выполнить поручение мистера Мира. Время на исходе, так что заводи своего робота!

— Я смотрю, вы опять хотите провести переговоры, полковник? — зло спросил Чарльз. Фейворс шагнул к нему. Его губы растянулись в улыбке. Раньше Чарльз ни разу не видел, чтобы полковник улыбался, его лицо вечно было перекошенным от злобы.

— Тебе страшно, краснокожий. По глазам вижу, что страшно. Твой друг, этот мальчишка-бунтовщик с глупым именем, кричал, как младенец, когда мои люди пытали его. И ты тоже будешь кричать.

— Чарльз, ты говорил, Артур убил этого мерзавца, — вмешалась Сэди. Фейворс повернулся к ней:

— Леди не пристало говорить в присутствии мужчин, пока её не спросят. Но я отвечу на твой вопрос. Ваш друг Морган действительно поднял руку на офицера Армии Соединённых Штатов, — он приподнял фуражку, показывая уродливую багрово-чёрную дыру во лбу. Сэди язвительно рассмеялась:

— Я знала! Он никогда не промахивался.

— Ты хочешь сказать — никогда не промахивается? — вновь усмехнулся Фейворс. Сэди слегка побледнела. Чарльз сжал кулаки:

— На сей раз ты опоздал, Фейворс. Наш друг мёртв. Я сам похоронил его. Ты никогда не причинишь ему вреда!

— Я бы с этим поспорил, — раздался новый голос. Он был не похож ни на злобное фырканье Фейворса, ни на кошмарное трескучее гудение Железного человека. Он пронёсся по комнате, мгновенно заглушив все остальные звуки, холодный, чистый и мёртвый, как многовековая глыба ледника, и от звука этого голоса у Чарльза будто всё замёрзло внутри. Оцепенев так, что даже дрожь прекратилась, он кинул взгляд в сторону.

В темноте позади стеклянного купола с Железным человеком проявилось лицо — бледное, с провалами на месте глаз, похожее на маску. Лицо медленно выдвинулось вперёд, и из тьмы проступила остальная голова и тело. Тёмный костюм, блестящий цилиндр, начищенные ботинки — просто картинка из каталога в магазине. Но при виде этого типа Чарльзу сделалось ещё страшнее, чем раньше. В голове возникла безумная мысль: одежда незнакомца — не одежда. Это его оболочка, под сюртуком нет тела, под белым воротничком нет шеи, под высоким цилиндром нет головы. Попытаешься ударить такого ножом — и одежда не порвётся с треском, а подастся со скрипом, как холодная кожа рептилии, и наружу польётся та же липкая темнота, которая наполняет эти похожие на провалы глаза.

— Так повелось, что белые люди изначально хорошие, и когда происходит что-то плохое, это значит, что добрый человек делает злое дело, — ровным и звучным голосом произнёс странный человек, медленно обходя привязанную Сэди, которая следила за ним с нескрываемым отвращением. — Так повелось, что дикари изначально плохие, — человек шагнул к Чарльзу, — и когда происходит что-то хорошее, это лишь вопрос времени, когда их звериная натура поднимет свою уродливую голову.

Говоря это, он смотрел Чарльзу в глаза, и тот мысленно заставлял себя не отводить взгляд, хотя смотреть в эти глаза было физически невыносимо — они затягивали, как ил, от них в груди разливался липкий ползучий холод, отчаяние наполняло сердце, уничтожая последнюю волю к сопротивлению.

— Да что ты говоришь, паскуда, — сквозь зубы сказала Сэди. — А по существу что-то скажешь?

— Вообще-то, милая леди, говорить должен он, — спокойно сказал странный тип. — Но вы правы: я и впрямь поступил невежливо. Позвольте представиться: мистер Мир, — он слегка поклонился, но цилиндр не снял. — По крайней мере, пока что меня зовут именно так.

— И что я должен сказать мистеру Миру? — спросил Чарльз холодно и спокойно, но не удержавшись от яда. Мир снова посмотрел на него своими глазами-болотами:

— Всего одну вещь, мистер Смит. Где племя Вапити?

— Этого я не скажу.

— Весьма печально, — пожал плечами Мир. — Но предсказуемо.

— Оставьте их в покое! Они ушли. Вы получили землю! А ты, — Чарльз посмотрел на Фейворса, — получил войну. Вы все добились, чего хотели, разве не так?

— Как ни прискорбно, нет, — ответил Мир. — Видите ли, мистер Смит, земля, на которой располагалась резервация, и в самом деле имеет большую ценность. Но вовсе не такую, как вам кажется. В ущелье Калумет нет ни капли нефти. Но зато там целый поток силы. Силы древней и неукротимой. И эта сила — страх.

Чарльз вспомнил резервацию. Измождённые лица, хриплые голоса. Потухшие глаза, в которых поселилось отчаяние. Тревожные взгляды в сторону красных гор, обступивших прозрачное озеро. Шёпот о танцующих тенях, о людях, которые уходили в ущелье, точно кто-то звал их, и никогда не возвращались. Чарльз и сам ходил в те горы, и там его не покидало чувство тревоги. Красный камень крошился под ногами — это был не тот благородный багровый камень, кровь матери-земли, из которой вырезали священные трубки, этот камень был похож на красные пережёванные кости. А вода в озере, прозрачная и холодная, не была на вкус ни горькой, ни солёной, но почему-то пить её не хотелось.

— Только глупцы презирают страх. Только глупцы бегут от него. Мудрые знают, что страх — это великая сила. И я постигаю эту силу, мистер Смит. Совсем скоро она мне покорится. Не буду рассказывать вам обо всех подробностях: увы, человеческий разум не может их постичь. Скажу кратко: индейцы не должны были уходить. Они должны были умереть. Напитать эту землю своей кровью и страхом. Я долго готовил эту операцию. Полковник Фейворс трудился под моим началом, не зная покоя. Даже ваш бывший лидер Датч невольно стал исполнителем моего плана — он тоже действовал с моего ведома и под моим руководством, хотя и не подозревал об этом, я познакомился с ним лично лишь сегодня. Смерть племени должна была привести к импульсу огромной силы, окутать горы таким ореолом страха, ужаса и отчаяния, что мои силы многократно возросли бы! Всё было готово к проведению ритуала. А вы нарушили мой план. Вы — и ваш друг, мистер Морган. Вы оба помешали Фейворсу принести в жертву Парящего Орла — к счастью, полковник всё же успел убить его, и его кровь придала мне сил. Но сразу после этого вы увели остальное племя прямо у меня из-под носа!

— Так это ты всё подстроил! Сукин сын! — не выдержал Чарльз. Мир качнул головой:

— Великие планы требуют великих жертв. Вы не понимаете сути, мистер Смит. Трагическая гибель целого племени должна была устрашить всех в округе. Устрашить и пристыдить. Заставить задуматься о собственной безопасности. Ничто не объединяет людей так, как страх. Индейцы стали бы невинными жертвами жестокого государства, и вместо ненависти и гонений впервые за сто лет получили бы сочувствие! Большой путь начинается с маленького шага! Я — бог, мистер Смит. А богам нужны жертвы. Разве вы не знаете? — он провёл затянутым в перчатку пальцем по диагональному шраму на груди Чарльза, заставив того дёрнуться от страха и отвращения. Чарльз справился с собой, посмотрел Миру в глаза и отчётливо сказал:

— Ты несёшь какой-то бред. Но из этого бреда я понял достаточно. Ты не хочешь никакого блага! Ты хочешь только власти! Я ничего не скажу!

— Жаль, — коротко сказал Мир и отвернулся: — Полковник, я надеюсь на вас. У меня много дел.

— Будь ты проклят! — зло бросила ему вслед Сэди.

— Меня многие проклинали, леди, — спокойно ответил Мир, не оборачиваясь и шагая прочь. Чарльз не услышал, как за ним закрылась дверь. Он смотрел только на Фейворса, на его мёртвое лицо, на щёки, когда-то обвисшие, а теперь раздувшиеся и сизые от трупных пятен, на его синие губы, растянувшиеся в хищной улыбке.

— Сынок, ты готов поработать? — услышал Чарльз голос Драгича. Бородатый отступил назад, уступая дорогу Железному Человеку со странным названием «Робот», который неуклюже выбирался из своего стеклянного укрытия.

— Папа. Покажи. Мне, — донеслось из-за круглой решётки на месте рта. Пустые стеклянные глаза засияли мутным светом. Руки приподнялись, на кончиках пальцев заискрили молнии. «Не смей закрывать глаза, — велел себе Чарльз. — Не смей кричать». Робот шагнул к нему, со звоном опустив железную ногу на пол, но тут Фейворс громко, визгливо сказал:

— Нет. Я знаю этих тварей, они упрямы, как ослы. Сын вождя не сказал ни слова, и этот не скажет, — Фейворс повернулся к роботу и ткнул пальцем в Сэди.

— Нет! — закричал Чарльз. Сэди сжала кулаки, глядя остановившимися глазами на робота. Тот шагнул к ней, поднимая руки:

— Папа. Назови. Напряжение.

— Попробуем одну сотню, сынок. Для начала, — бесцветно ответил Драгич. Робот поднёс ладони к лицу Сэди, точно собираясь обнять и поцеловать её. А потом прижал указательные пальцы к её вискам.

В уши Чарльза вонзился оглушительный треск. Сэди дёрнулась так сильно, словно все её мышцы свела судорога. Она не закричала, но закусила губу так сильно, что кровь брызнула ей на грудь. Чарльз рванулся, крича:

— Нет! Нет!!! Фейворс, не смей!!!

Робот убрал руки от головы Сэди. Её золотистые волосы дымились на висках, она тяжело дышала. Приподняла голову, посмотрела на Чарльза дикими горящими глазами.

— Чарльз, если ты скажешь хоть слово, клянусь, я сама тебя убью! — прохрипела она прежде, чем Фейворс сунул ей в рот кусок кожи, чтобы она не смогла кусать ни губы, ни язык. А потом робот снова прижал пальцы к её вискам.

— Нет! Нет! — кричал Чарльз, изо всех сил дёргая руками, но всё было бесполезно. Он был вынужден смотреть на то, как робот прижимает пальцы к вискам Сэди, как в её золотых волосах пляшут белые искры, как она дрожит, как осиновый лист. Он стиснул руками железную раму, к которой были привязаны его запястья, отчаянно затряс, пытаясь уронить, или сломать, или хоть что-то — и тут его взгляд упал на лестницу в углу.

На лестнице стоял Суини. Его длинное лицо было бледным и застывшим, огромные кулаки стиснули перила. Чарльз был в такой панике, что не понял, что Суини так же потрясён, как он. И сейчас он рванулся снова, крича:

— Ну что, гад? Доволен? Добился своего?

Робот отнял руки от головы Сэди, и она беспомощно повисла в путах. Её грудь рвано приподнималась и опадала в такт дыханию. Кожа блестела от пота. На висках темнели страшные круглые синяки.

— Прости, Сэди, — проговорил Чарльз охрипшим от криков голосом. — Мне придётся им сказать!

Сэди всё ещё сжимала зубами ремень, а потому смогла лишь яростно посмотреть на Чарльза и невнятно что-то прорычать, но он был уверен, что в этом рычании фигурировали такие выражения, как «чёрт бы тебя побрал», «даже, блядь, не думай», и «оторву тебе...» а вот что конкретно оторвёт, Чарльз не понял. Он повернулся к Фейворсу и прохрипел:

— Оклахома. Они пошли в Оклахому.

— Вот как? — на мерзком раздувшемся лице появилась улыбка. — В Оклахому? На запад? Не в Канаду на север?

Чарльз не успел даже расстроиться от того, что его неуклюжую ложь раскрыли так быстро. Фейворс махнул рукой, и Драгич снова кивнул своему жуткому сыночку:

— Теперь попробуй пятьсот.

Суини внезапно бросился на них, как кот, отшвырнул Драгича ударом кулака:

— Твою мать, Фейворс, мы так не договаривались! Речь шла только о нём, а вы приволокли какую-то девку!

— С тобой никто не договаривался, — прошипел Фейворс. — Я слушаюсь только приказов мистера Мира! Драгич! Вели своему чудищу вдарить этой упрямой девице!

— Нет! — закричал Чарльз. Ему вторил возмущённый Драгич:

— Он не чудище! Он мой сынок!

— Папа! — обиженно ревел робот. И его крик потонул в оглушительном грохоте взрыва. Всё вокруг заволокло дымом и пылью. Кашляя, Чарльз замотал головой, пытаясь отдышаться. Краем глаза он увидел, как Суини бросается к Сэди, пытается отстегнуть ремни на её запястьях, но у него ничего не получается. Сэди продолжала безвольно висеть в путах, опустив голову.

— Не трогай её, Суини, — прорычал Чарльз, перекрывая громкий грохот и треск — снаружи началась стрельба. Ну конечно, здесь наверняка были солдаты, охраняли здание по периметру, а теперь стреляют по тем, кто напал. Суини оглянулся к нему, на его бледном лице, казалось, жили только глаза — светлые, с узкими зрачками. По-настоящему безумные. Чарльз снова дёрнул руками, и, о чудо, ремень на правом запястье подался. Самое время!

— А что ты мне сделаешь? Уморишь своим занудством?

— Что тебе нужно от неё?!

— Я хочу её спасти, придурок! До тебя я ещё доберусь, но она тут ни при чём!
Чарльз разорвал ремень на правой руке, потянулся к Сэди, но было уже поздно. Сэди осветилась изнутри каким-то ясным светом, в её золотых волосах запрыгали, заплясали золотые монеты — и она исчезла. Только монеты катились по полу. Спустя секунду и сам Суини бросился прочь, исчез в дыму. Чарльз закричал от ярости, и этот крик смешался с изумлённым знакомым воплем:

— Ох, ну ни фига себе! А старикашка-то могёт!

— Я тебе покажу, кто здесь старикашка! — огрызнулся Суини, но почему-то не показал, только побежал дальше, прорываясь к разбитому взрывом окну. Шон пробежал мимо Чарльза, на ходу приподнял зелёный котелок:

— Привет, браток! Не уходи никуда, хорошо?

Чарльз проводил его ошалевшим взглядом. Пыль постепенно оседала, и он смог увидеть, как в огромный провал в стене в здание запрыгивают солдаты, лихорадочно отстреливаются, но меткие выстрелы косят их одного за другим. Вырвавшись из ступора, Чарльз потянулся к левому запястью, начал дёргать ремень, и уже почти отстегнул его, как вдруг услышал громкий, перекрывающий шум перестрелки, крик:

— Чарльз! Чарльз!

— Артур? — прошептал он. И тут же закричал во весь голос:

— АРТУР!!!

Артур был весь, с ног до головы, покрыт пылью, и походил не то на призрак, не то на ожившую статую, но, конечно, Чарльз не мог не узнать его. Артур повернулся к нему, синие глаза сверкнули на сером от пыли лице. И точно также сверкнули круглые глаза за его спиной, мутно заблестел металл, заискрили синим огнём ржавые пальцы. Робот Драгича надвигался на Артура со спины.

— Артур, сзади!!! — закричал Чарльз, но осёкся, почувствовав, как к его горлу приставляют нож. Над ухом завизжал Фейворс:

— Вот он и попался, твой мёртвый друг! Сейчас ты увидишь, как этот жалкий призрак, которого ты вызвал обратно в наш мир, умрёт снова, и теперь навсегда!

Артур обернулся к роботу, но было поздно — тот уже занёс над ним свои искрящие ручищи. Но внезапно на робота со спины бросилась невысокая фигурка в развевающейся накидке. Громко крича боевой клич народа чероки, Сэм подняла какой-то странный железный прут и вонзила его в сочленение между головой робота и его железным туловом. А потом так же резко отступила назад.

Сработала ловушка молний, которую Артур когда-то помог построить Драгичу. Сверкающая шаровая молния в небе расширилась, её сияние сделалось ослепительным, и длинное сверкающее щупальце протянулось к корчащемуся роботу. Железные руки, только что бессильно хватающие торчащий из шеи прут, выпрямились в жесте отчаяния, среди разрушенных стен снова заскрипел жуткий вопль:

— ПАПА!

— Сын! — завопил Драгич. Кинулся к роботу, и едва дотронулся, как молния пронзила и его. Фигура учёного озарилась изнутри, каждая косточка загорелась синим светом. Несколько секунд спустя шаровая молния с треском лопнула. Сверкание погасло. Робот застыл неподвижно, всё так же вскидывая руки. Драгич лежал у его ног неподвижной обгоревшей грудой. Его кожа обуглилась, рот чернел бесформенной дырой. Спустя ещё секунду он рассыпался пеплом, и от него остался только белый халат.

Чарльз почувствовал, как нож у его горла дрожит, разрезая кожу.

— Не подходи, — прорычал Фейворс, нажимая ножом на кожу. — Я убью его, Морган. Клянусь, я убью его.

— Нет, — сказал Артур тем спокойным, уверенным голосом, от которого у Чарльза всегда становилось легче на душе. — Это я убью тебя. Снова.

Быстро, очень быстро Артур шагнул вперёд, схватил Фейворса за шею и поднял в воздух легко, как пойманную курицу. Фейворс захрипел, попытался ударить Артура ножом, но тот уже сдавил его шею одной рукой, а голову — другой. И раздавил череп Фейворса, как гнилую картофелину.

Отшвырнув тело в сторону, Артур вытер руки о штаны и шагнул к Чарльзу. Его лицо было в крови, и его глаза сверкали на фоне этой крови, сверкали до боли ясной голубизной, как невадская бирюза. И он улыбался. Улыбался посиневшими, блестящими и скользкими губами. Чарльз смотрел на него не отрываясь, беспомощно, как всего пару дней назад смотрел на Шона. Столько всего непонятного и ужасного он увидел и узнал за последние дни, но это... это было уже слишком. Его Артур. Не дух. Не призрачный голос в ночи. Его Артур, из плоти и крови.

Артур обхватил его голову ладонями, как когда-то, и поцеловал его в губы. Его руки были холодными. Его губы были на вкус как земля, как снег и как кровь. И внезапно эти губы дрогнули.

— Оно стукнуло! — выпалил Артур, отрываясь от его губ. Его рука, покрытая кровью, точно затянутая в тугую красную перчатку, прижалась к груди, к сердцу. Там, внутри, сияло что-то золотистое и тёплое, сияло, просвечивая рёбра и алый комок сердца. — Чарльз, оно стукнуло, клянусь, моё сердце стукнуло!

На один краткий миг Артур вновь почувствовал себя живым, живым по-настоящему. Ощутил холодный ветер в своих волосах. Пыль в своём горле. Вкус губ Чарльза. Но потом, спустя одну восхитительную секунду, всё кончилось. Вокруг стало тихо. Артур перевёл взгляд на Чарльза, но тот не смотрел на него, его глаза были закрыты, голова безвольно свесилась набок.

Отважный Чарльз Смит самым банальным образом упал в обморок.

Глава 7. Кошмар живых мертвецов


Сквозь дождь мы шли за кругом круг,
Мы молча шли впотьмах,
А исступленный ветер зла
Ревел в пустых сердцах,
И там, куда нас Ужас гнал,
Вставал навстречу Страх.


— Я стоял и смотрел, еще не вполне сознавая, что это смерть перебегает по толпе от одного к другому. Я понял только, что произошло нечто странное. Почти бесшумная ослепительная вспышка света — и человек падает ничком и лежит неподвижно. От невидимого пламени загорались сосны, потрескивая, вспыхивал сухой дрок... Эта огненная смерть, этот невидимый неотвратимый пылающий меч наносил мгновенные, меткие удары.

Шарлотта читала вслух, почти не слыша собственный голос. Кэл всегда любил, когда она читала ему; да и не только он — в её книжном клубе в Чикаго её тоже частенько просили почитать, говорили, что у неё мягкий тембр и очаровательный акцент, и, честно признаться, она втайне этим гордилась. Эту книгу, пугающую и гнетущую «Войну миров» Герберта Уэллса, изданную только год назад, она тоже читала в своём клубе — и как же сильно отличалась её нынешняя аудитория от почтенных леди и джентльменов!

Артур сидел на табуретке у окна, в свете свечей, отражающемся в стылом стекле, блестела его кожа — скользкая, неестественно гладкая, как у страшного марсианина из книги. Синеватый оттенок местами потемнел до фиолетового и даже бурого; последние остатки подкожного жира ссохлись, и кожа туго обтягивала его исхудавшее лицо и тело. Тут и там в этой мёртвой коже темнели дыры от пуль, которые всадили в Артура солдаты, охранявшие обсерваторию Драгича; ни одной капли крови не вытекло наружу, раны казались чёрными, как норы ласточек в песчаном берегу. Чарльз стоял рядом с Артуром и медленно вынимал из него одну пулю за другой; у него немного дрожали руки — должно быть, после удара током, — но когда Шарлотта предложила свою помощь, он лишь покачал головой. Он вообще до сих пор ничего не сказал, кроме короткого тихого «Спасибо» в ответ на то, что она отдала ему кое-какую одежду Кэла, но Шарлотте сразу понравился его голос. Уж в чём-чём, а в красивых голосах она знала толк. На другом конце комнаты сидела индейская девушка и чистила револьверы; её небольшие миндалевидные глаза искрились интересом, она слушала страшную книгу затаив дыхание, и лишь изредка вставляла короткие восклицания вроде «Ого как!» или «Во даёт!»

— Один или двое смельчаков, как потом выяснилось, отважились в темноте подползти совсем близко к марсианам. Назад они не вернулись, ибо световой луч, вроде прожектора военного корабля, время от времени скользил по пустоши, а за ним следовал тепловой луч. Обширная пустошь была тиха и пустынна, и обугленные тела лежали неубранными всю ночь под звездным небом и весь следующий день. Из ямы слышался металлический стук...

Шарлотта осеклась, почувствовав на себе пристальный взгляд. Только сейчас она поняла, что больше не слышит стука пуль, падающих одна за другой в металлический таз, зато слышит тихий надоедливый шелест. Она подняла голову и встретилась взглядом с Артуром и Чарльзом. Замерев, оба глядели на неё с тревогой. Шарлотта опустила глаза на книжку в своих руках. Её руки тряслись так сильно, что страницы трепетали, создавая тот самый рваный шелест. Она крепче стиснула книжку в пальцах, и дрожь прекратилась.

Дверь отворилась, и в комнате показался ещё один необычный слушатель. Широко улыбаясь, Шон прошёл внутрь, закрыл дверь ногой — в руках у него был поднос с разномастными кружками:

— Кофейку? Чёрный, как ночь, и сладкий, как грех, — он подмигнул так залихватски, что даже стрелки часов задрожали от смущения. Шарлотта взяла чашку и благодарно улыбнулась Шону, а тот уже протянул следующую Чарльзу. Тот молча поднёс кружку к губам, но кружка тут же затряслась в непослушных пальцах, и горячий кофе выплеснулся наружу. Чарльз коротко зашипел. Артур быстро протянул руку:

— Помочь?

— Обойдусь, — сквозь зубы ответил Чарльз и поставил кружку на подоконник, рядом с алюминиевым тазом, в котором мутно блестели покрытые бурой кровью пули. Сэм выразительно приподняла брови, отпивая свой кофе. Шон округлил глаза и драматически прошептал:

— Милые бранятся...

Сэм фыркнула от смеха, весело глядя на Артура и Чарльза. Шарлотта слегка порозовела. Чарльз окинул Шона и Сэм мрачным взглядом:

— Мы только что чудом сбежали от такого же чудовища, про которое читает леди! Мы до сих пор не понимаем, что происходит! Сейчас не время для глупых шуток.

— Всё не так страшно, — проговорил Артур тем самым хрипловатым, но уверенным голосом, от которого у Чарльза всегда становилось легче на душе. — В той воронке в горах был только метеорит, никаких драных цилиндров со слизняками. А профессор Драгич был всего лишь забавный малый. Малость пристукнутый, но не злой. Мне его даже жаль. Это ведь я помог ему сделать того робота.

— Мало ли кто ещё бродит поблизости, — упрямо сказал Чарльз.

— Большинство тех тварей, с которыми мы столкнулись, не прилетели на землю, а вылезли из неё, — сказала Сэм и со щелчком разомкнула затвор дробовика. — А с этими мы уже поняли, как справляться. Выстрел в голову — и всё.

— Боюсь, мы не сможем перестрелять всех, — отозвался Чарльз, и Шон закатил глаза:

— Какой ты зануда, Смит! Неудивительно, что старина Артур снова с нами, ты и мёртвого подымешь!

Чарльз ничего не ответил, снова погружая длинный пинцет в рану на шее Артура, задевая кончиками позвонок, в котором застряла пуля, и Артур откинул голову назад, чтобы ему было удобнее. Смотреть на Чарльза было одновременно сладко и трудно: ведь он по-прежнему сиял, как оживший солнечный луч, так ярко, что Артур никак не мог поверить, как никто другой не видит этого света. Но даже несмотря на этот дивный свет, Чарльз выглядел измученным и усталым, сквозь расстёгнутый воротник слишком узкого нательного комбинезона виднелись синяки, оставленные кулаками Безумного Суини, аккуратная коса растрепалась. Но хуже всего был взгляд — отрешённый, холодный, безразличный. Как наглухо закрытая дверь. Чарльз всегда умудрялся хмуриться даже во сне, но сейчас его выражение опечалило Артура сильнее, чем обычно. Когда-то Артур был единственным, кто мог снова пробудить свет в этих глазах, снова заставить улыбаться эти губы. А теперь Чарльз вёл себя так, будто между ними ничего не было. Он ни разу не улыбнулся и вообще почти не смотрел Артуру в глаза. И Артур не знал, расстраивает его это или бесит. Наверное, всё вместе.

Чарльз встал перед ним на колени (а вот против такого Артур не возражал), запустил пинцет в дырку на кальсонах и на коже под ними, и, пошуровав немного, вытащил ещё одну пулю. Бросил её в таз и снова поднялся на ноги:

— Думаю, всё.

— Славно, — Артур тоже поднялся, взял нетронутый кофе и осушил кружку одним глотком. В следующую секунду до его ушей донёсся тихий дробный перестук. Шарлотта перестала читать, Сэм замерла со щёткой в одной руке и вытащенным барабаном в другой. Артур перевёл взгляд вниз и выругался: из его ран в груди, животе и шее текла густая тёмная жидкость.

— Чёрт побери! Даже кофе теперь не попить! — он сердито поставил кружку на место. — Ну всё, теперь, когда из меня получилось лучшее решето во всём Нью-Гановере, мы можем отправиться дальше?

— А куда мы отправимся? — спросила Шарлотта, закрывая книжку. Ответили ей все одновременно:

— Спасать Сэди, — сказали Артур, Чарльз и Сэм.

— Помешать Миру, — сказал Шон.

Все замолчали, глядя друг на друга. Шон залпом допил свой кофе и перевернул кружку над столом:

— Я же говорил вам, что мы не сможем её спасти!

— Ты говорил, она жива! — возмутился Артур, натягивая джинсы поверх кальсон. Шон закатил глаза:

— Естественно, жива! Да ещё и в таком месте, куда любой захотел бы попасть — в Сокровищнице Солнца! Твоя проблема, мёртвый ковбой, в том, что ты вечно хочешь спасти тех, кто не хочет быть спасённым. Миссис Адлер в порядке. Правда, я подозреваю, что она чертовски зла...

— Хорошо, тогда как пробраться в эту твою Сокровищницу? — спросил Чарльз, потирая глаза. При виде этого Шарлотта поняла, как же ей самой хочется спать. Ведь подумать только — со вчерашней ночи не прилегла! И даже толком не поела... Шон фыркнул:

— В мою?! Да если бы она была моя, думаешь, я бы сидел здесь с вами? К вам, леди, это не относится, вы очаровашки. Это сокровищница Суини. И попасть туда можно только с помощью его счастливой монеты.

— Монета у меня, — Артур застегнул последнюю пуговицу рубашки и ткнул себе большим пальцем в грудь. — Могу я туда попасть?

— Не-а. Только лепрекон может. Но если я одолжу у тебя монету, чтобы спасти миссис Адлер — ты умрёшь. Ляжешь хладным трупом прямо тут, и придётся снова тебя хоронить, — Шон подмигнул Чарльзу: — Ты, надеюсь, не забыл, как это делается?

— Заткнись, — спокойно сказал Чарльз. Он отошёл от Артура и коснулся плеча Сэм:

— На пару слов.

— Чарльз, если это касается не только меня, то говори здесь, — попросила Сэм, прямо глядя ему в глаза. Чарльз оглянулся на остальных, потом снова посмотрел на неё:

— Ты прекрасно себя проявила. Ты очень смелая, и ты совершила настоящий подвиг, убив то чудовище. И я сам предлагал тебе помощь. Но теперь оставаться рядом со мной опасно. Тебе нужно двигаться дальше, уйти в безопасное место.

—Твоя подруга Сэди сейчас уж точно не в безопасности, — холодно ответила Сэм, вставая на ноги. — И если я правильно всё поняла, совсем скоро уже нигде не будет безопасного места. Я не знаю, кто этот ваш Мир, но если он был готов уничтожить народ Вапити, значит, легко погубит и мой народ, и ваши. Я не уйду. Раз уж война застала меня здесь, — она резко вставила барабан револьвера на место, — значит, буду воевать.

Она снова посмотрела на Чарльза, и её взгляд смягчился:

— Я уже говорила, что истории предков помогли мне понять, кто я и как мне жить. Теперь я могу сама стать частью великой истории! Разве я могу отказаться? Отступить? Нет, — она широко улыбнулась, в чёрных глазах мелькнули озорные искорки. — Может, этот мистер Уэллс и боится чудовищ. Но я не боюсь!

Шарлотта тоже поднялась и кивнула Сэм:

— Я вас понимаю, мисс. Я тоже не отступлю. Мне очень страшно. Но лучше я буду дрожать от страха рядом с друзьями, чем одна в собственной постели, — она улыбнулась, точно извиняясь за свою искренность, и от вида этой нежной улыбки Чарльз почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди, прямо как тогда, когда он понял, что любит Артура. Артур тоже ощутил странный жар, будто монета в его груди запульсировала, взяв на себя функции сердца и гоняя тепло по жилам. Тащить Шарлотту с собой в пекло ему хотелось не больше, чем нынче утром, но теперь ей в любом случае грозила опасность. Значит, придётся взять её с собой, её и эту чертовочку Сэм. Он провёл достаточно времени с Тилли, Сэди и Карен, чтобы знать, что не стоит недооценивать женщин в бою. Артур окинул всю компанию взглядом и остановился на Шоне:

— Я не собираюсь оставлять Сэди одну в этой... где бы то ни было. Если для того, чтобы вытащить её оттуда, нужна драная монета — значит, придётся использовать монету. Но для этого мне нужно выяснить, как мне быть без неё.

— Это можно устроить, братец, — улыбнулся Шон. — Но для этого придётся вернуться в Сен-Дени. Там в чёрном квартале дьявол водится. Если попросить его вежливо, он поможет обновить силу монеты, и ты не будешь разлагаться так быстро. А если попросить его очень вежливо... то, быть может, и жизнь тебе вернёт.

— Сен-Дени, — пробормотал Чарльз, сжимая кулаки. Он не хотел и близко подходить к этому городу. Но Артур решительно кивнул:

— О’кей, Шон. Сен-Дени так Сен-Дени, дьявол так дьявол. Дамы, — он обернулся к Шарлотте и Сэм, — собирайтесь в дорогу. А ты, — он ткнул пальцем в Чарльза, мотнул головой в сторону двери: — На пару слов. И нет, это больше никого здесь не касается. Даже тебя, Шон! — прикрикнул он на Шона, который уже расплылся в довольной улыбке.

Чарльз не стал спорить, молча пошёл за ним, немного задержавшись лишь для того, чтобы надеть сапоги и куртку — единственное, что уцелело от его старой одежды. Любимая туника и оленьи штаны пропали, но горше всего было потерять ожерелье. Он и не подозревал, как привык к мягкому тихому теплу, которое оно дарило. Вслед за Артуром он вышел в холодную колючую темноту зимней ночи, и Таима встретила его тихим ржанием. Чудесная девочка — не потерялась, бросилась в погоню, нашла его даже в другом штате, но он не подошёл к ней, не приласкал и не покормил, только шагал за Артуром, который уже обогнул дом и углубился в лес за изгородью.

Снег мягко скрипел под ногами. Две тени двигались в мутном свете звёзд, но только у одной из них с губ срывались облачки пара. Артур остановился, повернулся к Чарльзу:

— Что происходит с тобой?

— Что происходит со мной? — переспросил Чарльз, не сумев скрыть обиду в голосе. Его глаза были полны осуждения, холода и горечи, и Артур почти почувствовал, как кровь ударяет в голову, хотя, конечно, это было невозможно. Он любил Чарльза, но чёрт, как же временами его бесила эта принципиальность, гордость и настырность! Как он вечно делал вид, что они не бандиты и воры, что у них есть честь и совесть, а не только награда за голову! Как теперь притворяется безразличным, делает вид, что никогда пальцы Артура не скользили сквозь его волосы, что никогда он не бился под Артуром в сладких конвульсиях, не стонал в его ладонь, не кончал в его ладонь, что не стаскивал с Артура эту самую рубашку, вырвав пуговицы из воротника, не кусал его шею, вынуждая несколько дней носить бандану в самую жару... Артур шагнул к нему и прорычал:

— Хватит, чёрт побери! Когда ты хоронил моё бренное тело, я ещё терпел, но не смей травить мне душу! Ты ни слова мне не сказал с тех пор, как мы снова встретились! Тебя вообще не удивляет, что я вернулся?

— Посмотри вокруг! Столько безумия происходит, что твоё возвращение — в порядке, мать его, вещей!

— Не уходи от ответа, Чарльз. Ты никогда не бежал от ответственности, и нехер делать это сейчас. Меня вернул ты. Ты вытащил меня обратно в эту жизнь. Я слышал твой голос! Ты кричал: «За что ты так со мной?». Ты хотел поговорить? Так говори! Задавай свои вопросы!

— Хорошо! — яростно бросил Чарльз, сжимая кулаки и шагая ему навстречу, практически вплотную: — Ты есть хочешь?

— Что... что? — обалдело переспросил Артур. Чарльз тряхнул головой:

— Те мертвецы, которые напали на меня в лесу Камберленд, съели заживо оленя. Они нуждались в пище. Ты — нуждаешься?

— Нет, — задумчиво сказал Артур. Он и в самом деле не нуждался ни в пище, ни в воде, ни во сне.

— Но ты пил кофе.

— Мне просто захотелось ощутить вкус. Чарльз, поверь, я не хочу тебя сожрать. Укусить — может быть. Но только если ты сам попросишь.

Попытка пошутить не удалась. Чарльз нахмурился, прежде чем выпалить следующий вопрос:

— Где Датч?

— Понятия не имею. Он свалил и бросил меня умирать. Спасибо, не пристрелил из жалости. Хорош бы я был с дырой во лбу!

— Это он избил тебя? — спросил Чарльз сдавленным голосом. С каждым вопросом он всё больше терял самообладание, словно эти вопросы были кирками, выбивающими куски льда из холодного панциря, в который он заключил сам себя. Артур с печалью подумал, что его ответы причинят Чарльзу боль; но сейчас он должен сказать правду. И так уже слишком много врал и утаивал. И он честно рассказал о том, как погибла Сьюзан, как он помогал Джону убегать, и как Майка избил его до смерти. Даже сквозь ослепительное сияние было видно, что Чарльз посерел, что усталые тени под его глазами обозначились сильнее. Внезапно он шагнул к Артуру вплотную и взял его за руки. Артур когда-то так любил его руки, красивые и тёплые, жёсткие, но когда надо, удивительно нежные. Но сейчас он не чувствовал ни тепла, ни силы. Губы Чарльза дрожали, как и опущенные ресницы, он прятал взгляд, тихо задавая свой следующий вопрос:

— Тебе больно?

— Нет, — Артур мягко сжал его ладони.

— Тебе... холодно?

— Да, — теперь Артуру всегда было холодно. Он не страдал от этого — способность чувствовать боль покинула его вместе с жизнью, — но Чарльз не знал этого, и при этом ответе словно что-то дрогнуло у него внутри. Он порывисто сжал ладони Артура и поднёс их к своим губам. Прямо как во время их последнего дела, на которое они вышли только вдвоём. Они отправились спасать Парящего Орла, и Артур тогда не выдержал, признался, что умирает, и Чарльз тогда нашёл для него решительные, правильные слова, но потом и сам не смог сдерживать своих чувств. Тогда они прятались в лесу возле форта, прятались от патруля и холодного дождя, и Чарльз грел его руки своим дыханием, шептал дрожащим голосом, что Артуру придётся сегодня стрелять из лука, он не должен мёрзнуть, и Артур сжимал его ладони, его пальцы, прижимал его к себе, целовал его волосы, шею, собирал губами солёные слёзы со щёк, больше не смея прикоснуться к губам... Точно так же Чарльз дышал на его руки теперь. Почти касался губами потемневшей задубелой кожи. Разминал окоченевшие суставы. Переплетал свои красивые сильные пальцы с почерневшими, скрюченными пальцами Артура. Пытался согреть его, но Артур совершенно не чувствовал тепла.

В этот момент Артур и понял, что он действительно хочет стать живым. Пусть ненадолго. Пусть снова придётся страдать, мучиться, умереть. Лишь бы снова почувствовать тепло. Не странный жар монеты, светившейся в темноте между рёбер, а настоящее тепло. Хоть один раз... Чарльз поднял голову, и их лица оказались так близко, как Артур уже давно не позволял себе при жизни. Артур потянулся к нему, приоткрывая губы, но внезапно Чарльз выпустил его, отступил на шаг и спросил очень спокойным, бесстрастным голосом:

— Это последний вопрос. Скажи, ты изменял мне с Датчем? Или ты изменял Датчу со мной?

Ну наконец-то! Наконец-то он добрался до сути! Артур сердито скрипнул зубами:

— Это два вопроса.

— Отвечай, Артур.

— Хорошо, отвечу. Я изменял Датчу. С тобой. И с другими. А он изменял мне. Но мы всегда возвращались друг к другу.

— Значит, я тоже был одним из этих «других», — продолжал Чарльз тем самым максимально спокойным и тихим голосом, который означал, что он на пределе и вот-вот закричит. — Я был для тебя просто игрушкой.

— Нет. Никогда. Я просто не понимал того, что понимаю сейчас. Я думал, это просто страсть, просто влюблённость... тогда я думал, что люблю Датча.

— Ты говорил, что любишь меня, — всё так же безжизненно проговорил Чарльз. — Ты ревновал меня к каждой девушке, которая мне улыбалась. Ты ревновал меня к моим друзьям, к Сэди, к Хавьеру, к Парящему Орлу. Ты обещал, что не будешь играть со мной, но ты никогда не был со мной честен.

— Чарльз, я вёл себя, как мудак, я признаю. Но я клянусь: после того раза, как я вернулся с Гуармы, когда я увидел тебя живым и здоровым, хотя думал, что ты погиб... когда я сказал, что люблю тебя... после того раза я больше не позволял Датчу прикасаться к себе. Кроме одного раза. Я знаю, что показал тебе Шон. Но клянусь: я сделал это не потому, что мне так хотелось. Я сделал это только ради Джона.

— Вот оно что, — сказал Чарльз всё так же безжизненно, но теперь в его голосе снова начали мелькать нотки злости. — Ради Джона. Ну конечно. Я должен был догадаться. С ним ты тоже спал?

Артур остолбенел, не веря своим ушам:

— Что?! Выбирай выражения, он мне как брат!

— А Датч тебе как отец! Я про ваши белые семьи такого наслушался, но не верил, а зря!

— Да не было у меня ничего с Джоном! Проклятье, как ты мог такое даже подумать?! — Артур схватился за волосы. — Чтоб я захотел трахнуть мальчишку, которого вырастил?..

— Ну, Датч же захотел!

— Я — не Датч. Хочешь знать правду? Я ненавижу Датча. За всё, что он сделал со мной, с моей семьёй, с моей жизнью... с твоим народом. Но Датч подождёт. Сейчас у нас есть проблемы поважнее. И раз уж я вернулся, то я разберусь!

— Ты прав, — спокойно сказал Чарльз. — У нас действительно проблемы поважнее. И как только мы с ними разберёмся, то ты сам решишь, чего хочешь больше — жить или умереть. Но и то, и другое — без меня. Я отдал тебе свой долг.

— Как знаешь, — произнёс Артур, чувствуя, что губы у него немеют, и не зная, отчего — от мороза? От смерти? От потрясения и тоски? Как будто только сейчас он осознал, что Чарльз вернул его по ошибке. Что он не хотел его возвращать. Не хотел его видеть и не хотел с ним разговаривать. И от этой мысли Артур снова, во второй раз после воскрешения, почувствовал боль.

— Как знаешь, — повторил он. — Кстати, спасибо за могилку. Очень мило получилось.

— Иди в жопу, Артур, — голос Чарльза был холоден, как могильная земля. Он развернулся, сделал несколько шагов обратно к дому, но вдруг остановился, и Артур буквально налетел на него:

— Ты что?

Чарльз схватил его за руку:

— Ты слышишь?!

В его голосе звучал страх. И не просто страх — паника. Артур огляделся по сторонам, пожал плечами:

— Не. Ничего не слышу.

— Вот именно, — голос Чарльза дрожал. — Ничего...

Только сейчас Артур понял, что вокруг тихо. Бесконечно тихо. Взвился в этой тишине испуганный вопль лошади, зашуршал снег под копытами, и мимо них со всех ног пробежали Змейка и Таима. А потом снова наступила тишина, и в этой тишине голос Чарльза прозвучал хрипло и жутко:

— Они здесь.

В ответ из дома донесся отчаянный женский крик, исполненный мучительной боли.

— Шарлотта! — закричали оба и кинулись к дому, на ходу выхватывая оружие. Артур успел увидеть глубокие грязные следы, что тянулись через весь двор и поднимались на крыльцо. Чудом не столкнувшись друг с другом, Чарльз и Артур ворвались в дом. В передней комнате всё было вверх дном: стол перевёрнут, на полу обломки посуды. Прежде чем оба успели сориентироваться, как под потолком прогремел выстрел, и дверь в спальню распахнулась под весом упавшего тела.

В дом вбежала Сэм с револьвером наготове, сразу после неё — Шон. Взмахнул руками, тут же принимаясь без умолку трещать:

— Ёбушки-воробушки! Ни на минуту вас нельзя оставить без мудрого Шона! Буквально отошёл фаэтон запрячь, и что вы тут...

— Замолчи, Шон, — проговорил Чарльз очень тихо, но Шон сразу же заткнулся. Артур смотрел на распростёртое на полу тело, на обрывки грязной одежды, на гниющую плоть, лоскутами сползающую с костей. На кровавое месиво вместо лица. На Шарлотту, которая стояла в дверном проёме, сжимая в руках всё ещё дымящийся револьвер Флако Эрнандеса.

Раздался грохот, от которого все подскочили, думая, что кто-то снова стреляет — но это всего лишь Шарлотта уронила револьвер и закрыла лицо руками.

— Кэл, — проговорила она тонким, полным боли голосом. — Кэл...

Чарльз и Артур одновременно шагнули к ней, Чарльз быстро прикрыл ей глаза ладонью, погладил по голове, Артур обхватил за плечи. Сэм тихо кашлянула:

— У нас проблемы.

Придерживая Шарлотту, Артур и Чарльз вышли вслед за Сэм на крыльцо. Девушка указала пальцем в ту сторону, где под лунным светом серебрилось застывшее озеро. По светлому льду брели, спотыкаясь, черные фигуры. В их скованных движениях сквозило что-то неправильное, отвратительное, кошмарное...

Чарльз отчаянно засвистел. Сэм тоже. Шон кинулся запрягать Бьюэлла в зелёный фаэтон. Артур сел рядом с Шарлоттой, сжал её руку, но её рука была такой же неподвижной и холодной, как у него. Чарльз вскочил в седло подбежавшей Таимы, Сэм пыталась сладить с бешено храпящей и подскакивающей Змейкой. Шон залез на облучок фаэтона и уже собирался трогать, как вдруг Шарлотта сдавленно сказала:

— Револьвер.

Артур не сразу понял, о чём она, потом вспомнил глухой стук.

— Я заберу! — Чарльз уже приготовился спешиться, но Артур крикнул:

— Нет! Вы двое, скачите вперёд, ваши лошади могут устать, а Бьюэлл — нет! Я сам схожу!

Быстро, пока никто не успел его остановить, Артур кинулся в дом, и замер в растерянности и гневе. За какие-то несколько секунд дом переменился: окна затянула тёмная пелена, из стен и пола торчали какие-то длинные щепки... нет, не щепки — корни, кривые, узловатые, шевелящиеся, как пиявки. Они оплели тело Кэла Бальфура, дёргали его, впиваясь в гниющую плоть, и казалось, что бедный Кэл корчится и пытается отбиваться. Артур легко перескочил через переплетение длинных корней, схватил лежащий на полу револьвер, рванулся назад — и не смог сделать ни шагу.

Корни обвили его лодыжки, давили на сапоги, пытаясь прогрызть толстую вытертую кожу. Артур дёрнулся и упал, тут же другие корни схватили его за руки, потянулись к лицу. Один сунулся в рот, и Артур изо всех сил укусил, вонзил зубы в мерзкую скользкую кору, не чувствуя вкуса земли, но чувствуя, как корень содрогается, как по нему пробегает волна боли. Артур не услышал, а ощутил в голове безумный визгливый крик, нечеловеческий и кошмарный. Он собрал все свои силы, которых сейчас было намного больше, чем у живого человека, и разорвал несколько корней, продвинулся к двери ещё на ярд. Но всё новые и новые корни тянулись к нему... и вдруг перед глазами вспыхнул яркий золотой свет.

Чарльз перерубил томагавком корень, опутавший руку Артура, схватил его за плечо. Артур протестующе заорал:

— Осторожно, оторвёшь!

И его крик смешался с громким, властным голосом:

— ГРИАН!!!

Золотое сияние сделалось нестерпимым, и теперь уже даже Чарльз его заметил, зажмурился. Артур обернулся и увидел Шона — тот стоял на пороге, подняв руки, его глаза горели золотым огнём, волосы шевелились, как живые, с пальцев срывались острые золотые искры, которые косили корни, как пули. Помещение наполнилось шипением и дымом. Артур оборвал последние корни, которые Чарльз ещё не успел разрубить, Шон протянул к ним руку, и все трое стремглав выбежали из дома.

Мертвецы уже перебрались на ближний берег и двигались через лес. Двигались медленно: в тусклом свете было видно, что их тела изувечены, почти у всех были выколоты глаза, обожжены ноги, отрезаны пальцы. Артур и Чарльз переглянулись — оба вспомнили то, чего насмотрелись в пещере Мёрфри. Эти изуродованные мертвецы наверняка пришли именно из этих мест. Значит, зараза уже поглотила Бивер-Холлоу, и Бутчер-крик, и...

— О нет, — мёртвым голосом проговорил Чарльз, глядя на мертвецов.

Артур посмотрел туда же, куда и он, и услышал, как над ухом тихо выругался Шон. Мимо чёрного провала могилы, из которого недавно выполз мёртвый Кэл Бальфур, брела высокая женская фигура. В звёздном свете серебрились её длинные волосы с проседью, всегда убранные в высокую причёску, но теперь разбросанные по плечам и спине, как у старой ведьмы. Скрюченные пальцы рук потемнели от запёкшейся крови. Из огромной раны на животе тянулась скользкая верёвка кишок, и женщина чуть не упала, наступив на неё. Она подняла лицо, и Артур увидел её белые, мутные глаза.

Сьюзан Гримшоу открыла рот и закричала — диким, хриплым криком, в котором не было ничего человеческого. Если бы кто-то из девочек, вечно ворчащих по поводу «крикливой старухи», услышал это, они бы мигом взяли свои слова назад. Потом она поспешила к ним наверх, путаясь в своей длинной юбке.

Артур взял Чарльза за руку, посмотрел ему в глаза:

— Я сделаю это сам.

— Нет, — выдохнул Чарльз. — Она была тебе как мать. Лучше я. Я уже видел её мёртвой...

— Не хочу отвлекать, но у нас тут конец света! — закричала Сэм, подскакивая в седле Змейки. Артур внимательно посмотрел на Чарльза, и тот закусил губу и кивнул. Артур шагнул вперёд, вытаскивая из кобуры револьвер, и прицелился.

Какой красивой она была когда-то. Как сияли её глаза в редкие минуты радости. Какой прохладной была её рука, вытиравшая испарину со лба Артура, когда он подхватил тиф в восемнадцать лет.

— Прости меня, — сказал Артур и нажал на спусковой крючок. Голова Сьюзан дёрнулась назад, звёздный свет отразился в бледном лбу с маленькой чёрной дырочкой. Она упала, неуклюже прокатилась по снегу, и упала прямо в пустую могилу. Остальные мертвецы не заметили потери — так и пёрли следом, шатаясь, протягивая обмороженные руки, хрипя и воя гниющими глотками.

— Быстрей, мальчик, быстрей, — прохрипел Артур, падая на сиденье позади Бьюэлла, и мёртвый конь тут же рванул с места, Шон едва успел вскочить в фаэтон. Чарльз и Сэм скакали следом, не подгоняя лошадей — Таима и Змейка сами бежали со всех сил. Ледяной ветер колол кожу, воздух резали истошные крики мертвецов. Кошмар продолжался, и ему не было конца.

***

Розовая зимняя заря казалась неестественно яркой, ядовитой, как болотная орхидея. По сравнению с этим тёмным розовым оттенком снег казался серым, лица мёртвых — синими, потёки крови — чёрными.
Опустевшие улицы Аннесбурга пахли порохом, кровью и гнилью. Раньше тут было множество звуков: гул и взрывы на шахте, шум работающего завода, звон рынды в порту и людской гомон. Теперь в холодном воздухе слышались лишь голоса падальщиков. Не тявканье и рычание койотов, не писк крыс и не клёкот стервятников. То были падальщики другого рода. По улицам города, шатаясь, брели мертвецы. С рассветом они сделались вялыми и слабыми, и теперь лениво рычали друг на друга, пожирая убитых жителей Аннесбурга, а те, кому не досталось пищи, жалобно ныли, но не лезли в драку.

— Как видите, мистер ван дер Линде, смотреть почти не на что, — с лёгкой досадой сказал мистер Мир. Заложив за спину руки, он стоял на крыше фабрики и смотрел вниз, на мёртвый город. Датч стоял рядом, сложив руки на груди, всей своей позой показывая уверенность в себе — а ещё пряча под мышки руки, которые даже в перчатках ныли от холода. Смотреть на мертвецов было мерзко, но до странности увлекательно. И почему-то напомнило, как он стоял на пороге своего шатра и наблюдал за тем, как живёт его банда. «Мы больше призраки, чем люди», — вспомнились ему слова Артура, которые тот любил повторять с этим его унылым выражением лица, которое всегда бесило Датча. И сейчас от простого воспоминания он снова ощутил гнев. Гнев — и боль, боль обманутой страсти.

— Вы говорили, мой сын вернулся из мёртвых, — произнёс он. — Он такой же жалкий трупоед, как эти?

— Отнюдь. Должен признать, что мистер Драгич умер весьма не вовремя. Он был странным, но всё же гениальным. Правда, и у гениев случаются ошибки и неудачи, — он обвёл рукой мертвецов. — То, что вы видите перед собой — результат первого эксперимента. Первая проба. Всего лишь тела, в которых горит еле заметная искра разума. Этой искры хватает лишь на то, чтобы удовлетворять самую базовую потребность — голод. Драгич оживил своего первого мертвеца месяц назад, и он был точно таким же, как эти. Он расстроился и в гневе чуть не сжёг свои записи — он всегда был склонен к эскападам, — но я убедил его продолжать эксперименты. И с полковником Фейворсом получилось намного лучше. Усовершенствованная технология помогла не только оживить его тело, но и вернуть разум... но, к сожалению, физическое разложение продолжалось. Как и в случае с самим Драгичем. Его изобретение погубило его. Используя его знания, я вернул его к жизни в той форме, которую вы видели.

Датч вспомнил восковую желтизну рук, запах гнили, застывшие глаза, мух... Его передёрнуло, но он смог притвориться, что только от холодного ветра.

— И Артур такой же? Таким стал мой сын? Ходячим куском гниющего мяса?

— Терпение, мистер ван дер Линде. Терпение. То, что произошло с вашим сыном, по-прежнему мне непонятно. Признаюсь, я не знаю, как именно он вернулся назад. Одно я знаю точно — в этом деле не обошлось без Смита, так как ваш сын почему-то неуклонно следует за ним, и ради него разрушил обсерваторию. Конечно, смерть Драгича и Фейворса произошла очень не вовремя, но даже без них я всё равно сумею провести ритуал. А уж тогда мы вернём Артура вам. Вернём по-настоящему.

Датч посмотрел в жуткие затягивающие глаза Мира:

— Мистер Мир, я и секунды не сомневался в вашем могуществе. Прошу простить, если мои слова были поняты именно так. Меня всего лишь смущает ваш... — он сделал паузу и улыбнулся, — план.

— План? — переспросил Мир, и в его ровном голосе мелькнуло удивление. Датч кивнул, улыбаясь ещё шире.

— К чему гоняться за кучкой дикарей, упуская прекрасную возможность? — он показал рукой на залитые чёрной кровью улицы, по которым с замёрзшей реки Ланнахаси наползал морозный туман. — Посмотрите, на что способна ваша армия. Сегодня этот город превратился в кладбище. Я думаю, вам пора замахнуться на более крупную добычу, — Датч указал рукой на шпили Сен-Дени, едва заметные на горизонте. Бледное лицо Мира скомкалось, как бумага в кулаке, пошло трещинами и морщинами: он улыбнулся.

— Кому нужны дикари? Кто заплачет над их судьбой? Кого их участь заставит объединиться? Незачем ставить на тёмную лошадку, когда есть призовой скакун. Смерть целого города, — Датч снова ткнул пальцем в сторону Сен-Дени. — Кровь сотен невинных белых людей. Вот что действительно наполнит сердца остальных ужасом. К тому же, — он снова улыбнулся, на этот раз не так широко, заговорщически понизил голос: — к тому же мистер Мартелли вас подвёл. Он упустил Смита и дал ему время совершить над моим сыном свой отвратительный ритуал. Из-за него ваш план был нарушен.

— Это опасные слова, мистер ван дер Линде.

Датч выпрямился, уже не улыбаясь. Он хорошо знал, когда принять серьёзный вид, когда блеск глаз должен стать не золотым, а стальным.

— Я не боюсь опасности. Я ещё не сыграл свой последний ход, мистер Мир. Я считаю, Сен-Дени нужен новый король. Но сперва город нужно очистить.

Он ненавидел Сен-Дени. Эту клоаку, улицы которой были подобны ходам, которые трупные черви прогрызают в гниющей плоти. Этот город отнял у него Хозию — занудного, старого, давно потерявшего хватку, давно огорчавшего своими сомнениями, но всё-таки бесконечно дорогого Хозию. Он хотел утопить этот город в крови и грязи. Сен-Дени будет лишь началом. Хаос, что начнётся там, распространится на всю Америку, поглотит всех обнаглевших сволочей вроде Корнуолла и жалких трусов из правительства. Он вернёт обратно свой Дикий Запад, прекрасную эпоху свободы и беззакония.

— Воистину, человеческий разум способен придумать такое, что не под силу ни одному богу, — проговорил Мир с улыбкой. — Боги могучи, но люди сильнее. Ибо в их сердцах рождаются боги, и в них же они возвращаются.

Он снова повернулся к городу и взглянул на него. Просто взглянул. Но сила этого взгляда была такой, что все живые мертвецы тут же застыли, прекратили есть и ссориться из-за еды, и медленно повернулись к Миру. А следом открылись мёртвые глаза жителей Аннесбурга. С истоптанного окровавленного снега поднимались шахтёры, рыбаки, рабочие. Поднимались и смотрели на своего повелителя, готовые по одному его приказу утолить свой голод.

Датч перевёл взгляд на далёкий Сен-Дени и, улыбаясь, произнёс:

— Яд только еще начинал оказывать свое действие. В остальном мире поток жизни катился так же, как он катился с незапамятных времен. Лихорадка войны, которая должна была закупорить его вены и артерии, умертвить нервы и разрушить мозг, только начиналась.

Он тоже любил «Войну миров».

Глава 8. Жёлтое платье


В счастливый день, в счастливый час
Кружимся мы смеясь,
Поет гобой для нас с тобой,
И мир чарует глаз,
Но кто готов на смертный зов
В петле пуститься в пляс?


Датч был прав насчёт Сен-Дени — в этот солнечный день город продолжал жить обычной жизнью, даже несмотря на то, что на южный штат обрушились совершенно нетипичные холода. На улице царил обычный шум: бренчали проезжающие трамваи; стучали скребками по брусчатке чернокожие дворники, убирая наледь; кричали разносчики газет: «Поиски жестоких бандитов Моргана и Марстона продолжаются!» «Новое представление Цирка Манифико!» «Радий — новое лучшее средство для чистоты кожи!». Никто не подозревал о кошмаре, который нахлынул на Аннесбург и уже приближался к Сен-Дени, об этом нельзя было узнать ни из газет, ни от людей — в Аннесбурге никто не выжил.

На рынке возле гавани было тесно от подвод с соседних ферм, горожанки покупали свежие тыквы, придирчиво разглядывали нахохлившихся индюшек: приближался День Благодарения. Безумный Суини купил себе виски, бекон и овощи, небрежно кинул торговцу золотую монету и поскорее ушёл прочь. По дороге домой он несколько раз поскользнулся на обледеневшей мостовой, и один раз приземлился совсем неудачно — прямо на сумку с покупками. Когда он наконец добрался до дома, то уже закипал. Как же ему недоставало своей удачи! Миновав несколько тёмных переулков, где свистел ветер и хлопали ставни, а из окон доносились плач, ругань и пьяное пение, он толкнул скрипучую решётку и шагнул к маленькой двери, за которой когда-то располагался подпольный игорный дом. Зелёная краска на досках давно облупилась, но до сих пор можно было увидеть на двери топорный рисунок — горшок с золотыми монетами.

Безумный Суини всегда воспринимал это, как особенно изощрённое издевательство.

Он ударил по двери кулаком, поднялся по шаткой, пропахшей мочой лестнице и вошёл в свою комнату. Щёлкнул пальцами над печкой, уронив несколько золотых монет, которые тут же в воздухе превратились в огненные искорки, и дрова занялись. Затем Суини начал разбирать свои покупки, и едва сунул руку в сумку, как тут же зашипел и выдернул её назад.

Бутылка виски разбилась, когда он упал полчаса назад, и только теперь он понял, что от двери к столу протянулась широкая дорожка капель, что вся комната пропахла горьким запахом, но сейчас он не обращал на это внимания. Он смотрел на глубокую царапину на ладони, которую оставил осколок. Из раны лилась кровь и выползали рыжие муравьи.

Его руки дрожали, из-под ногтей сочилась кровь. Свою острую палочку он уронил, и теперь царапал дыру в коре ногтями, кроша древесную труху и не обращая внимания на царапины, только жадно выгребая из-под коры муравьёв. Мелкие насекомые суетились, кусались, но ему было всё равно — он снова и снова подносил к губам окровавленную ладонь, и панцири хрустели на больных зубах, а рот наполнялся солёным вкусом крови и кислым — муравьёв. И вдруг до его ушей донеслись еле слышные шаги...


Суини тихо выругался и мотнул головой. Ну что ж, выпить не удастся. Он быстро замотал рану бинтом и разобрал остальные покупки, а осколки бутылки выкинул из окна вместе с сумкой. Внизу завизжала и метнулась в сторону кошка, но Суини не обратил на это внимания. Стараясь не особо напрягать раненую руку и не порезаться снова, он вымыл и почистил картошку, нарезал её на четвертинки (почти все клубни оказались гнилыми изнутри — опять грёбаное невезение), накромсал крупными кусками морковь и красный лук. Огонь в печке уже разгорелся, на плитке в сковороде шкворчали кусочки бекона. Суини кинул к бекону лук и морковь, затем картошку, накрыл сковороду крышкой и полез в шкаф. Он помнил, там лежал мешочек с яйцами, но тут пальцы наткнулись на иссохший кусок хлеба. Суини медленно вытащил его наружу.

К нему приближались женщина и девочка. Мёртвые листья шуршали под подолами длинных платьев. Сжавшись за деревом, Суини прорычал:

— Кто ты? Уйди! Оставь меня, ведьма!

— Это я! — громко сказала женщина. — Яран, твоя жена!

Суини задержал дыхание. В памяти возникла яркая картина: пронизанный солнечными лучами весенний лес, пение свирелей, лютен и барабанов, дивно прекрасная женщина в жёлтом платье с красной вышивкой кружится с ним в танце, и длинные волосы цвета меди щекочут ему лицо, когда он наклоняется, чтобы поцеловать её... Он вышел из-за дерева, радостно улыбаясь:

— Моя королева! И моя малышка!

Яран и девочка подошли поближе, и женщина вытащила из сумки свёрток:

— Поешь с нами?

— Да, — радостно проговорил Суини, опускаясь вместе с ними на колени на траву и сухие листья. Погладил девочку по голове, ероша льняные волосы:

— Как тебя зовут, маленькая?

— Помни, разум твоего отца ослаб — шепнула Яран, и девочка подняла на Суини глаза — чистые, серые, слишком печальные и серьёзные для такой крохи — и сказала:

— Я Мойра.

— Мойра, — с нежностью проговорил Суини. Рука, гладящая льняные косички, задрожала, и он быстро убрал руку, не желая испачкать волосы своей дочери кровью и древесной трухой. — Что мы будем есть, Мойра?

— Хлеб, — тихо ответила девочка, и Суини широко улыбнулся:

— Хлеб... Люблю хлеб...

Он впился зубами в кислый, жёсткий мякиш. Рожь, перемешанная с коноплёй и крапивой. Как вкусно. Но чем дальше он жевал, тем ярче были воспоминания о жареных куропатках, сладкой клюкве, хрустящих зелёных бобах, яблочном сидре. Сглотнув, он посмотрел на свою прекрасную Яран, на то, как она дрожащими губами целует личико Мойры, как её рыжие волосы падают спутанными волнами на убогое платье из мешковины.

— Почему ты в тряпье, любовь моя? — проговорил Суини. — Где твоё платье? То, жёлтое с красной вышивкой? В котором ты вышла за меня?

— Ты помнишь? — губы Яран дрогнули в улыбке. Горькой и полной печали, но всё же в улыбке. Суини кивнул:

— Ты танцевала со мной, и мне казалось, что я танцую с солнцем.

— Это я танцевала с солнцем, — сдавленно проговорила Яран, улыбаясь. Прозрачная слеза сорвалась с рыжих ресниц, поползла по щеке, оставляя блестящий след на коже. Она положила руку на колено Суини: — У нас нет больше платья. Нет больше замка. Твои земли. Твои люди. Всё пропало. Ты бросил наших союзников на поле битвы. И епископ Ронан проклял тебя.

— Наши союзники... — прохрипел Суини, кроша хлеб пальцами, сжимая кулак. — Наши союзники... — Он вскочил на ноги, отшвырнул хлеб в сторону: — Серые монахи нам не союзники! Нет! Нет!!!

Яран подхватила Мойру на руки, бросила на Суини последний взгляд, полный слёз, и бросилась бежать, а он всё кричал и кричал, пока его не оставил голос, а вместе с ним — и воспоминания, и он снова погрузился в пучину безумного забвения...



Суини стиснул окаменевший хлеб в кулаке, кроша его в труху, и выбросил в печку, захлопнул железную дверцу. Пожалел, что нет виски, ну да ладно. Он стукнул ножом по скорлупе яйца, понюхал, чтобы убедиться, что оно не тухлое — с этим невезением никогда не угадаешь — и вылил яйцо в сковороду с беконом и овощами, помешал и оставил томиться, а сам принялся за кофе. Смахнул со стола крошки, яичную скорлупу и шкурки от колбасы, смёл их в дыру под половицей, и так уже почти до краёв наполненную всяким мусором, подсунул под ножку стула рваный носок, чтобы не шатался, поставил на стол кофейник, сковороду, две тарелки и две кружки. Затем замер и перевёл дыхание.

— Гриан, прошу, пусть только она не шандарахнется прямо на стол, — пробормотал он и щёлкнул пальцами.

Комнатку заволокло ярким золотым светом, раздался громкий звон — по полу покатились золотые монеты, а следом за ними упала Сэди Адлер. Не на стол, уже хорошо. Она тут же вскочила, смахнула с лица волосы, и Суини с облегчением увидел, что синяки на её запястьях и висках совсем сошли — пребывание в Сокровищнице Солнца, пусть и недолгое, ещё никому не шло во вред. Но облегчение тут же сменили замешательство и злость, когда он увидел, что наглая девка успела нацепить жёлтое платье с красной вышивкой. То самое жёлтое платье! Свадебный наряд его бесценной, неповторимой, незабвенной Яран! Да ещё и платье было здорово испачкано кровью, капли до сих пор падали на подол с дротика, который Сэди сжимала в руках.

— Ты! — прохрипела она, наставляя дротик на Суини. — Ты!.. Что всё это значит?

— Это я тебя должен спросить! — возмутился Суини. — Кто дал тебе право надевать свадебный наряд моей королевы?!

— В том месте, где я была, больше не было ни черта! По-твоему, мне нужно было разгуливать среди всего этого золота в чём мать родила? Да ещё и драться с той злобной тварью?

Злобной тварью? Суини разинул рот, вспомнив, что как-то утащил в сокровищницу ирландского упыря. Чёрт, забыл совсем. Наверняка упырь здорово проголодался и разозлился, всё-таки четыреста лет прошло.

— Он что, живой? — вырвалось у Суини. Сэди окинула взглядом покрытый кровью дротик и задумчиво сказала:

— Уже нет.

— Ну что ж, — Суини ещё раз окинул взглядом Сэди. Надо признать, ей идёт жёлтый цвет. Он шагнул вперёд, глядя ей в глаза, обхватил окровавленный дротик и медленно вытянул его из её пальцев, аккуратно отложил в сторону. Затем отступил назад, показывая рукой на стол:

— Садись. Наверняка с голоду помираешь.

Сэди окинула его долгим недоверчивым взглядом, потом подошла к столу, поддерживая подол платья, и присела на стул. Суини поднял крышку сковородки, и Сэди сморщила нос:

— Что это?

— Ирландское рагу, — Суини щедро положил в её тарелку несколько ложек. — Берёшь всё, что есть, и кидаешь на сковородку или в котёл, а под конец заливаешь яйцом.

— Всё, что есть, в один котёл? — усмехнулась Сэди. — Кажется, именно это я и ела день изо дня последние полгода, — она осторожно прожевала кусочек. Медленно кивнула, прикрыв глаза. А потом накинулась на еду с таким аппетитом, что Суини невольно улыбнулся. Конечно, со стороны могло показаться, что у него просто щёку свело, но это зрелище и вправду странным образом порадовало его. Забавно было смотреть, как эта сердитая женщина ест с жадностью оголодавшего дикого котёнка, которого принесли домой и накормили сметанкой. Но одним зрелищем сыт не будешь, и он положил себе рагу и налил кофе. Несколько минут в комнате царила тишина, пока Сэди наконец не выпрямилась, поднося к губам чашку с кофе:

— Никогда бы не подумала, что скажу тебе это, но спасибо, мистер... как там тебя?

— Суини, — отозвался Суини. Почему-то ему не хотелось рассказывать Сэди, что его называют Безумным. Впрочем, он недавно спас от смерти женщину, которая до того отдубасила его, как щенка, а теперь ещё и кормит и поит её — что это, если не безумие?

— Суини, — повторила Сэди, и почему-то Суини понравилось, как она произносит его имя. Поначалу её хриплый голос раздражал его, но сейчас он показался очень даже приятным. Он отпил немного кофе:

— Как голова?

— Хорошо. Где мой друг? Чарльз? Его не было в том месте, куда ты меня отправил.

— В Сокровищнице Солнца твоему другу не место, — зло сказал Суини. — Этот козёл ограбил и обманул меня.

Сэди поставила кружку на стол так резко, что кофе выплеснулся наружу:

— И ты бросил его умирать?!

— Нет! — рявкнул Суини так, что испугался сам себя. А вот Сэди не испугалась — по-прежнему сидела прямо, положив на столешницу сжатые кулаки, глядя на него решительно и зло. — Нет! Я никого не бросил! Не смей так говорить!

Переведя дыхание, он уже спокойнее сказал:

— Жив твой друг. За ним пришли, как раз когда ты отключилась.

— Кто пришёл?

— Один мой бывший подручный, — Суини зло усмехнулся, вспомнив Шона. Взял кружку, чтобы отпить кофе, но его пальцы вместо алюминия нащупали что-то тошнотворно-мягкое. Суини отдёрнул руку, Сэди ахнула и резко отодвинулась от стола, так что ножки стула скрипнули по полу. Пока они беседовали, весь стол и посуду на нём оплела тонкая серая паутина.

Кто-то рассмеялся, и из угла вышла длинная тёмная фигура. Ананси поправил жёлтый галстук-бабочку на шее, приподнял фиолетовый котелок:

— Добрый вечер, мистер Суини. Мэм, — он одарил Сэди зубастой улыбкой.

— Никогда так больше не делай, — прорычал Суини, вскакивая на ноги. Ананси водрузил котелок обратно на голову:

— Чёрт, ну что за народ! Шуток не понимаете, — он щёлкнул пальцами, и стул, с которого вскочил Суини, зашевелился, как живой. Сэди широко открытыми глазами смотрела на то, как десятки крохотных паучков суетятся на полу, хватая стул своими тонкими лапками и таща его к столу с другой стороны. Ананси приподнял полы своего фиолетового фрака, сел на стул, закинув ногу на ногу, так что брюки задрались и стали видны тощие лодыжки в носках в красно-зелёную клетку.

— Позвольте представиться, — он взял Сэди за руку, и та, сама не зная почему, позволила ему поцеловать себе пальцы. — Ананси. Как вас зовут, прекрасная мисс?

— Сэди Адлер. Миссис.

— Очаровательно, — снова улыбнулся Ананси, покосился на Суини: — Снова совращаешь достойных матрон, дружок? Миссис, вы просто очаровательны, но вашему прикиду место на свалке. Вам нужен новый наряд. Могу поспособствовать. Я и ткач, и портной, и модельер, и... — он наклонился поближе к Сэди, понизив голос: — ... и также отлично обращаюсь с тем, что скрыто под одеждой.

Сэди вытянула руку из его пальцев решительно, но молча. Что-то подсказывало ей, что этого типа лучше не бить.

— Да тихо ты, — Суини схватил спинку стула, приподнимая его и стряхивая с него Ананси, как паука. — Зачем пришёл?

— На улице холодновато, — откликнулся Ананси, подходя к печке и грея руки. — Ты, случайно, не знаешь, отчего такая стужа? Не твой ли хозяин этому поспособствовал?

— У меня нет хозяев, — прошипел Суини. — И не забывай, что ты тоже работаешь на Мира!

— А ну заткнись, королёк, — презрительно усмехнулся Ананси. — Я ни на кого не работаю. Я сам по себе, ясно?

Ох уж эти мужчины, подумала Сэди. Дай им волю — сразу начнут петушиться и выяснять, кто круче. Она досыта насмотрелась на это в банде и не собиралась больше терпеть. Она стукнула кулаком по столу, мягкому от паутины:

— Эй! Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Где я, и где этот ваш Мир? — Она посмотрела на Суини: — Ты специально вытащил меня обратно, чтобы передать в руки твоему боссу?

— Ты ему без надобности, — буркнул Суини, — да и твой друг, в общем-то, тоже. Он охотится на рыбу покрупнее — точнее, на целый косяк. А находишься ты в Сен-Дени.

— Выбалтываешь планы красотке? — изумился Ананси. — И ведь даже до постели дело не дошло!

Сэди встала и подошла к окну. И в самом деле, что-то очень уж холодно в этом ноябре. Уже почти стемнело, вдобавок из маленького тусклого окна в квартирке Суини почти ничего было не разглядеть — только стены и часть крыш, — но даже так был виден внушительный слой инея и наледи. Сэди почувствовала, как по коже бегут мурашки: в этом лёгком платье, накинутом на голое тело, ей было холодно, а без револьвера на поясе — страшно.

Внезапно её ладони, опирающиеся на подоконник, ощутили влагу, в нос ударил запах гнили, перемешанный с удушливым ароматом орхидей, что цвели возле Шейди-Белль. Сэди вздрогнула и подняла руки — пальцы были измазаны зелёной жижей. Она отступила назад, путаясь в длинном подоле, глядя на то, как по выцветшим драным обоям расползаются пятна чёрной плесени, как за раму окна цепляются тонкие длинные стебельки, как сквозь половицы сочится грязь. Ананси нервно выпрямился, Суини вскочил, взял Сэди за руку, прошептал:

— Он не должен тебя увидеть.

— Постой, — Сэди взглянула ему в глаза. — Не отправляй меня в твою Сокровищницу. Я хочу всё слышать.

Ананси издал такое длинное и гортанное хмыканье, что при других обстоятельствах Сэди залепила бы ему пощёчину за столь похабный звук, но сейчас были дела поважнее. Суини остановил на ней взгляд, и этот взгляд показался ей очень долгим, таким долгим, что она смогла разглядеть каждую тёмно-ржавую ресницу, каждую прожилку на нефритово-зелёных радужных оболочках. Потом он кивнул, и затолкал Сэди за маленькую пыльную дверь:

— Сиди в кладовке тихо, как мышь!

Едва Суини успел закрыть дверь, как в квартиру вошёл высокий мужчина. Суини оторопел, увидев его, да и Ананси впервые за долгое время не нашёлся, что сказать. Потому что гость не был Миром. Усы у него были короткие, кожа волевого лица — не бледной и гладкой, а смуглой и прорезанной морщинами, вместо элегантного костюма и цилиндра на нём была старая, изношенная медвежья шуба и шляпа-котелок. Мужчина улыбнулся и приподнял шляпу:

— Господин Суини? А вы, если я не ошибаюсь, господин Ананси?

— А ты что за хрен? — вырвалось у Суини. Незнакомец шагнул к столу и положил на него свою шляпу. От неё тут же нитками потянулась плесень.

— Моё имя Датч ван дер Линде. Странно, что вы меня не узнали. Когда-то в этом городе моё имя гремело повсюду. Но хватит обо мне. Поговорим лучше о вас. А точнее, о том, чего от вас ждёт мистер Мир.

— Если Миру есть что сказать, пусть приходит сам, а не посылает невесть кого! — разъярился Суини. Но Датч лишь скользнул по нему взглядом, а потом посмотрел на Ананси:

— Честно говоря, в большей степени речь шла о вас, господин Ананси. Именно вам уготована главная роль в сегодняшнем представлении.

Ананси скептически приподнял бровь. Датч указал на город за окном:

— Этот город был построен благодаря торговле хлопком. Десятилетия он процветал за счёт вашего народа. Плантаторы, банкиры, владельцы пароходных компаний — все они ковали презренный металл на крови и слезах рабов. Я знаю, о чём говорю. Мой отец погиб, сражаясь за равенство и братство, погиб от пули бесчестного расиста и рабовладельца. Я сам здесь, на этих улицах, потерял юношу, который был мне как сын, несмотря на разный цвет кожи. Будь моя воля, я бы сжёг этот проклятый город дотла. Но я должен сдерживать свои желания, потому что знаю, что для того, чтобы решить судьбу Сен-Дени, смертному человеку не хватает ни могущества, ни мудрости. Ничего из того, чем обладают боги.

— Мягко стелешь, беломазый, — невозмутимо ответил Ананси. — Я понял, ты у нас добрый белый господин, дальше что?

— А вот что, — кажется, Датча совершенно не задело это хамство. — Мистер Мир считает, что Сен-Дени требуется очищение. Этот город погряз во грехе, жадности и бесправии. Анджело Бронте, Анри Лемье, Гвидо Мартелли — все они превратили Сен-Дени в ад, и в наших силах сделать из него рай. Но между адом и раем лежит Чистилище.

— О чём, мать твою, ты говоришь? — севшим голосом спросил Суини. Датч обернулся к нему, приподнял бровь:

— Посмотрите в окно, мистер Суини. Посмотрите в окно и прислушайтесь. Улицы сами ответят вам.

Суини резко развернулся к окну. В первую секунду он не услышал ничего, даже городского шума. А потом до него донеслись крики. Далёкие, заглушённые расстоянием, но постепенно нарастающие.

Датч обернулся к Ананси и широко улыбнулся ему:

— Сколько чернокожих линчевали в этом городе за преступления, которые они не совершали? Десятки. Сколько чернокожих смотрели на то, как без суда убивают их братьев? Сотни. Очищения заслуживают все, мистер Ананси. Но прямо сейчас в чёрном квартале засел некто, чья сила противодействует мистеру Миру. Чем дольше сопротивление — тем ужаснее участь мятежников. Но в ваших силах облегчить эту участь.

Ананси продолжал молча смотреть на него. Кожа вокруг его глаз посерела. Он ничего не успел ответить — со стороны кладовки раздался короткий шорох и стук. Суини дёрнулся. Бросив на него внимательный предупреждающий взгляд, Датч шагнул к двери и остановился, глядя на дверь.

Из-под порога торчал край жёлтого платья.

Ничего не сказав, Датч открыл дверь. Суини едва не бросился на него, но вместо этого оторопело застыл, глядя на скомканное жёлтое платье, брошенное на пол. Окинув платье спокойным взглядом, Датч снова закрыл дверь и в два шага пересёк комнату, встав нос к носу с Ананси:

— Где-то в этом городе бродит мой сын, Артур Морган. Раскиньте свои сети, мистер Нэнси. Приведите его ко мне. И тогда участь вашего народа будет намного легче участи угнетателей.

На пороге Датч обернулся и коротко добавил:

— Если с Артуром будет кто-то ещё — убейте их.

Его шаги затихли на лестнице. Ананси медленно повернул посеревшее лицо к окну, из-за которого доносились безумные крики. Суини шагнул к двери в кладовку, только чтобы увидеть, как открывается крышка сундука и оттуда вылезает Сэди, уже успевшая переодеться в красный мужской нательный комбинезон. Торопливо заплетая косу, Сэди заявила:

— Мне срочно нужен револьвер.

***

— А-а-а-а-а!!!

— Сэди!

Чарльз бежал через заснеженный лес. С неба лился тусклый багровый свет. Голые чёрные ветки деревьев хватали его за одежду. С веток падали тяжёлые чёрные капли, наполняя воздух железным запахом. Крики не затихали ни на секунду, дикие, полные боли и страха. Чарльз бежал, не останавливаясь, хотя ноги почти не держали его из-за тошнотворного ужаса — он не мог перестать думать о том, что произошло с вапити, и что происходит с Сэди.

— А-а-а-а-а!!!

— Сэди, держись! — Чарльз выбежал на открытое пространство. На пригорке росло огромное дерево, с веток срывался целый дождь кровавых капель. Вся земля под деревом была усыпана человеческими костями. Крики Сэди сделались тише, глуше. С приступом боли и страха Чарльз понял: она в дереве. Запрятана глубоко в самой его сердцевине. Он сжал томагавк, хоть и был уверен, что маленький топор не справится с таким гигантским стволом, кора которого, должно быть, была толщиной с ладонь, и шагнул вперёд, но тут ему навстречу вышел кое-кто ещё.

Кроша копытами черепа и позвонки, из-за дерева вышел бизон. Белый, как кости, как пепел, как мёртвые солончаки, он шёл вперёд прямо и неотвратимо, и его глаза пылали огнём, так что воздух над его рогами подрагивал от жара. Чарльз отступил назад, не в силах оторвать взгляда от этих глаз.

— Ты не один, — сказал мелодичный голос, чистый и нежный, как свирель. — Ты не один. С тобой любовь...


Чарльз проснулся и со свистом втянул губами воздух. Над ним склонилась Шарлотта. Мягко, сочувственно улыбаясь, она положила ладонь ему на лоб. Ладонь была прохладная и нежная, Чарльз непроизвольно прижался к ней.

— Снова кошмар? — сочувственно спросила Шарлотта. Чарльз не отвечал. Должно быть, он не отвечал очень долго, потому что Шарлотта кивнула и убрала ладонь:

— Многие люди считают, что давать волю чувствам полезно. Показывать злость и боль... Но держать вещи в себе — тоже вариант.

Глядя на то, как она отворачивается и поправляет растрёпанные волосы, Чарльз ощутил укол сочувствия. Бедная женщина. На её глазах любимый муж, которого она похоронила и оплакивала, превратился в жадного безумного монстра, которого ей пришлось убить своей рукой. Он приподнялся на постели, бережно взял Шарлотту за руку и мягко, целомудренно поцеловал ей костяшки пальцев. Он несколько раз видел, как Артур целует руку мисс Гримшоу, и был уверен, что у белых это выражение уважения, а не страсти, и Шарлотта не обидится на него. Шарлотта замерла, но не отняла руку, только слегка погладила его костяшки большим пальцем, будто в знак благодарности.

— В тот день, когда вы с Артуром спасли меня, мне снился тот же сон, — тихо сказал он, снова опуская голову на матрас. Сил не было совершенно, и его это бесило: он ненавидел быть беспомощным и бесполезным. Надо собраться и встать. И так уже слишком долго они отдыхают. Шарлотта смотрела на него внимательными покрасневшими глазами:

— Какой сон?

— Земля, покрытая костями. Деревья, с которых капает кровь. Белый бизон...

В комнату вошёл Артур. Они с Чарльзом встретились взглядами, но ничего не сказали. Артур протянул Шарлотте кружку с кофе:

— Я же говорил тебе: поспи.

— Не хочется, — улыбнулась Шарлотта, отпила кофе. Артур сел рядом. От него пахло тленом — сильнее, чем раньше. Глаза сверкали осколками бирюзы, пугающе ярко на фоне чёрных кругов вокруг глазниц. Губы тоже почернели, сделались тонкими и сухими, как бумага. Вообще плоть на голове усохла, и волосы казались длиннее, так же как и ногти на почерневших, исхудавших руках. При виде этого Чарльз снова ощутил вину. Мало того, что он своей ревностью и злостью заставил любимого вести это кошмарное существование, так ещё и обидел его прошлой ночью. Он приподнялся и сел на кровати, прислонившись спиной к стене, и взял Артура за руку, мягко погладил пальцами холодную твёрдую кожу, и сухие чёрные губы Артура слабо улыбнулись.

— Простите мне моё любопытство, мистер Смит...

— Чарльз.

— Хорошо... Так вот, я заранее прошу прощения, если ошибаюсь. Я всегда испытывала интерес к культуре коренного населения, но я отдаю себе отчёт в том, что сведения, которые я получала, зачастую были противоречивы и предвзяты. Следовательно, мои познания могут показаться вам весьма скромными, а моё любопытство — предосудительным...

Артур и Чарльз переглянулись и тихонько прыснули от смеха в унисон.

— Я тебе говорил, она само очарование, — хрипловато сказал Артур. — Шарлотта, ближе к делу. Что ты хочешь спросить?

— Я знаю, с каким уважением вы относитесь к бизонам, — сказала Шарлотта, слегка покраснев. — Разве увидеть белого бизона, во сне или наяву — не предвещает удачу?

— Иногда, — Чарльз начал машинально комкать в пальцах одеяло, и остановился, когда Артур положил руку на его пальцы. — На самом деле, белый бизон означает перемены. К доброму или к худому. Не важно.

— Давайте думать о хорошем, — хрипло сказал Артур. — О плохом я думал достаточно.

Дверь резко распахнулась, так что Чарльз крепко сжал пальцы Артура. На пороге стояла Сэм. Её волосы были распущены, глаза широко открыты и полны страха:

— Шон!..

Все трое впали в оцепенение, потом одновременно вскочили. Чарльз услышал тихий хруст, точно кто-то орех раздавил, а потом Артур глухо выругался. Чарльз выпустил его ладонь, разжал кулак, с ужасом глядя на два отломанных чёрных пальца на своей ладони. Артур молча схватил пальцы и сунул их в карман, потом все трое быстро покинули комнатку.

Шон лежал на кровати в соседней комнате. Простыня под ним была вся мокрая. По лицу катились капли пота, волосы потемнели и прилипли к вискам и шее. Он бормотал что-то на непонятном языке и сильно дёргался. Шарлотта опомнилась первой, бросилась к столику и налила воды из кувшина в кружку, но Шон крепко сжал зубы, и вода попусту пролилась на простыню. И только когда Артур сунул ему в рот жестяную фляжку с виски, Шон замер, сделал несколько жадных глотков и пришёл в себя:

— У-у-ух! Эта кукурузная дешёвка и мёртвого подымет!.. Ну, что смотрите? Думаете, легко вызывать силу солнца? Сколько я спал?

— Два часа, — отозвался Артур. Шон посмотрел на его изуродованную руку, на Чарльза, который машинально потирал ладонь, и длинно присвистнул:

— А-а-а-ай, ребятки, поосторожнее надо! Хорошо, что вы не додумались провести эти два часа поинтереснее, а то бы ты, Артур, чего другого не досчитался!

Артур нахмурился, но Чарльз только усмехнулся:

— Знаешь, Шон, в другое время ты бы крепко получил за такие слова. Но сейчас можешь говорить, что хочешь. Я просто рад, что ты жив.

— А уж я-то как рад, кто бы знал, — Шон соскочил с кровати, потянулся за зелёным костюмом: — Собирайтесь. Нас ждёт Барон.

— Ты говорил — дьявол? — уточнила Сэм. Шон пожал плечами, закидывая на них подтяжки:

— Называй, как хочешь, красотка.

Один за другим они спустились по шаткой лестнице и оказались на пустой, тесной улочке цветного квартала. С наступлением сумерек в Сен-Дени зажигались огни, но здесь, в этом бедном районе, было очень темно. Почти как в могиле, подумал Артур. Он согнул локоть, и Шарлотта взяла его под руку, Чарльз пошёл следом, а возглавляли группу Сэм и Шон, которые оживлённо беседовали:

— Кто такой этот твой дьявол?

— О, красотка, такого увидишь — не забудешь. Огромный тип с огненными глазами, любит пошуметь и пораспускать руки...

— Прямо как тот железный уродец, которого я убила, — рассмеялась Сэм. — Значит, бояться нечего!

— Ну уж нет! — засмеялся Шон. — Его ещё как надо бояться!

— Мой народ говорит: слабость нашего врага — наша сила. А судя по тому, что ты сказал, у него много слабостей!

— Много — не то слово. Поверь, когда Самеди в ударе, он не пропускает ни одной юбки. И ни одних штанов...

— Самеди? — Шарлотта даже подскочила — а может, просто споткнулась. — Повелитель мёртвых? Но позвольте, Шон, мы чудом спаслись от целого полчища мёртвых! Вам не кажется, что идти к их повелителю будет немного опрометчиво с нашей стороны?

Внезапно Шон резко остановился, так что Шарлотта чуть не налетела на него, и удержала её только рука Артура, который тоже застыл как вкопанный, прислушиваясь к внезапно зазвучавшей музыке. За её спиной Чарльз втянул воздух ноздрями:

— Сигары!

— Граммофон! — нахмурился Артур.

— Внезапное чувство веры! — изумлённо протянул Шон.

— Датч?! — выпалили все трое. Музыка зазвучала громче, и в тон ей раздался смех. Мужской смех, глубокий, медленный, до странности чувственный, так что Шарлотта вздрогнула от внезапного волнения, пронзившего её с ног до головы, заставив кожу покрыться мурашками. Она почувствовала, как её соски затвердели, а в самом центре вагины как будто зажёгся огонёк, свет от которого распространился по животу и бёдрам, заставляя кровь бежать быстро и дико. Это ощущение ужасно смутило её, и щёки заалели уже не только от холода.

Смахивая с цилиндра падающий снег, из тени вышел мужчина огромного роста в длинном фраке цвета запёкшейся крови. Его чёрная кожа была раскрашена белой краской так, что лицо казалось похожим на череп. Кинув на путников внимательный взгляд, он поднёс к губам зажжённую сигару, выдохнул дым, и все вздрогнули, как один человек. Шарлотта заметила, что Сэм тяжело дышит, округлая крепкая грудь девушки быстро вздымалась под шерстяной накидкой; что белая кожа Шона покраснела от корней волос до самой шеи; что пухлые губы Чарльза приоткрылись и влажно заблестели, и это зрелище заставило её снова зарумяниться. Чернокожий мужчина снова рассмеялся своим потусторонним непристойным смехом:

— Так-так-так. Похоже, вы ждали кого-то другого? Шон, сынок, ты меня разочаровываешь. Как ты мог не узнать своего доброго друга Самеди?

— Да я просто давненько к тебе не заглядывал, — Шон, кажется, справился с собой, во всяком случае, он смог улыбнуться.

— Зато теперь ты приволок с собой целую толпу, — улыбнулся Самеди, снова поднося к губам сигару. — Какие славные свежие ребята, просто загляденье. Вот только ты, — он в один широкий шаг оказался рядом с Артуром, стряхнул пепел сигары на его плечо, — ты, красавец, немного протух.

— Задницу тебе надрать у меня силёнок найдётся, — сквозь зубы ответил Артур. Самеди расхохотался и погладил его по щеке:

— Смотри, как бы тебе задницу не надрали! Но довольно, — он щёлкнул пальцами, и всё вокруг изменилось. Наледь и грязный снег испарились, обшарпанные стены расступились и одновременно с этим выросли, между ними протянулись гирлянды флажков, загорелись круглые разноцветные фонари. Ленивое мурлыканье граммофона сделалось громче, к флейтам присоединились барабаны, отстукивающие заводной и пугающий ритм, но сквозь музыку пробивалось пение и смех множества людей. Всё вокруг окутал аромат дыма сигар, шоколада, рома, красного перца.

Артур, Шарлотта, Сэм и Чарльз инстинктивно подступили ближе друг к другу, сжавшись в плотный круг, в замешательстве глядя на тени, мелькающие тут и там, на яркие наряды и роскошные причёски. Посреди этого нарядного карнавала все пятеро почувствовали себя грязными и нелепыми в своих тяжёлых зимних одеждах... но внезапно тёплые пальто, куртки и шляпы исчезли. Зелёный костюм Шона сделался чистым и идеально отглаженным, окровавленная шерстяная накидка Сэм превратилась в просторную накидку из лёгкой шёлковой ткани, лохмотья Артура и Чарльза — в красивые чёрные костюмы и шёлковые галстуки. Шарлотта кинула изумлённый взгляд на свои руки, затянутые в чёрные кружевные митенки, на своё роскошное платье из чёрной тафты с расшитым чёрным жемчугом корсажем, смутно понимая, что и она, и Артур, и Чарльз единственные на всей площади одеты в траур... если только бывает такой вызывающий, чувственный траур.

Вокруг царило дикое, разнузданное веселье, отдающее безумием и угаром. Люди, сидевшие на подоконниках и на крышах, хохотали и брызгали на толпу ромом и вином, музыканты играли, как безумные, и смеялись, не замечая, что из пальцев сочится кровь, а некоторые из танцующих уже не плясали, а срывали друг с друга одежду и отдавались друг другу под музыку.

— М-да, — громко протянул Артур. — А я думал, что салун в Сен-Дени — злачное местечко!

— Что это за место? — выпалил Чарльз, отталкивая от себя высокого белого мужчину, который пытался обхватить его за шею. Мужчина, совершенно не обидевшись, нырнул обратно в толпу и впился в губы чернокожему пареньку, который начал жадно срывать с него рубашку. Самеди снова рассмеялся:

— Это ваш новый дом. Наслаждайтесь! Вам больше некуда спешить!

— Excusez moi, сэр? — вздрогнула Шарлотта. Самеди смахнул с её лица растрепавшуюся прядь, и хоть его длинные чёрные пальцы не прикоснулись к её коже, Шарлотту обдало жаром, от которого подкосились ноги.

— Ты умерла, ma belle. Упокоилась с миром, как и твои друзья. За исключением, разумеется, тебя, — он кивнул на Артура. — Тебе, дружок, место снаружи. Там, где бродят другие зомби. Так что прощайся со своими друзьями, и выметайся прочь с моей вечеринки.

Артур метнул на него возмущённый взгляд, но тут Шон похлопал Самеди по бицепсу:

— Извини, приятель, но так не пойдёт. Это я привёл Артура к тебе. Он тут самый главный, а все прочие только за компанию.

Самеди обернулся так резко, что его длинные волосы, заплетённые во множество украшенных бусами косичек, чуть не хлестнули Шона по лицу.

— Артур? Артур Морган? Ах-ха-ха-ха! Так это из-за тебя весь переполох! Из-за тебя... и из-за тебя, ревнивый волчонок, — он плавно шагнул к Чарльзу и провёл пальцем по его шраму на щеке. — Что ж, ребята, в таком случае выметайтесь отсюда оба. Вас разыскивают по всему городу, и я совсем не хочу, чтобы прилипалы Мира заявились сюда и испортили нам всё веселье.

— Кто нас ищет? И кто такие эти твои зомби, партнёр? — нахмурился Артур. — Хочешь сказать, эти мертвяки уже и до Сен-Дени добрались?!

Но Самеди не ответил, потому что как раз в этот момент рядом закричал Шон. Всё веселье слетело с него, он побледнел и кинулся к двум красивым женщинам, худенькой чернокожей и крепкой, веснушчатой белой, которые нежно целовались, гладя друг друга сквозь лёгкие платья, и закричал:

— Карен!!!

Артур и Чарльз замерли, глядя на то, как Шон хватает крепенькую девушку за руку, как его дрожащие бледные пальцы гладят щёку, горящую чувственным лихорадочным румянцем, как губы жадно целуют растрепавшиеся белокурые локоны и прижимаются к смеющимся губам. Карен ответила ему на поцелуй, но рассеянно и вяло, а когда открыла глаза, то они казались стеклянными и неживыми. Она явно не узнавала Шона.

— Карен, Карен, это же я! — кричал Шон, чуть не плача — Артур никогда прежде не слышал у него такого голоса. Из толпы высунулась тонкая рука, погладила Шона по плечу, и тот обернулся к красивой женщине с огненно-рыжими волосами. Та улыбнулась кроваво-красными губами:

— Она не узнаёт тебя, солнечное дитя.

— Но она жива! — закричал Шон, сжимая запястье Карен, которая совершенно не реагировала на это, так и стояла, как кукла, глядя в никуда голубыми глазами. Смотреть на это было страшно. — Она жива, я чувствую пульс!

— Жива, — подтвердила рыжеволосая, — но горе и отчаяние едва не погубили её. Мне пришлось погрузить её в полное забытье, иначе она бы сошла с ума. Сейчас её разум спит, и пробуждение губительно.

Шон в отчаянии притянул Карен к себе. Чарльз нервно сглотнул и шагнул к рыжеволосой женщине:

— Мэм, неужели никак нельзя помочь?

— Я не мэм, дитя, — улыбнулась рыжеволосая. — Называй меня Мама Бриджит. Меня все так называют. Не правда ли, дорогой?

Самеди широко улыбнулся, взял Бриджит за подбородок и жадно поцеловал в губы, облизывая их своим длинным синеватым языком. Разорвав поцелуй, Бриджит погладила его по щеке:

— Любовь моя, почему наши гости задержали тебя так долго?

— Потому что двое из них — незваные, — ухмыльнулся Самеди. — Кстати, позволь представить тебе нашу новенькую, — он протянул руку к Сэм, погладил её по косичкам, — эта лапушка похвалялась, что убила железного уродца, и что может победить меня.

Сэм побледнела, но выдержала его взгляд:

— Хватит болтовни, дух. Мы пришли сюда за помощью, и не уйдём, пока не получим её.

— Шон сказал мне, что ты можешь меня подлатать, — заявил Артур, выступая вперёд. — Сделать так, чтоб я перестал гнить, и чтобы пальцы не отваливались, пока стреляю. А может быть, и вовсе вернуть меня к жизни. Ты можешь или нет? Если нет, то не трать наше время, нам с другом надо кое-кого убить.

Самеди остановил на нём долгий взгляд, потом снова щёлкнул пальцами. Шум карнавала стих. Компанию обступили тёмные стены. Вдоль одной из стен тянулся длинный стол, заставленный котлами, кастрюлями и банками, под потолком висели связки трав, чеснока и красного перца, а также — Шарлотта ойкнула — высушенных и связанных за хвостики ящериц. Артур огляделся по сторонам, пересчитывая спутников, и понял, что Шон исчез. Самеди выдернул из связки одну ящерицу, которая тут же ожила и начала испуганно извиваться в его гибких пальцах, но он отправил её в рот и прожевал, хрустя косточками. Шарлотта инстинктивно схватила Чарльза за руку, тот сжал её пальцы, тихо выругавшись сквозь зубы.

— А знаешь, мёртвый ковбой, это звучит весьма интересно, — задумчиво протянул Самеди. — Думаю, я дам тебе поручение. Тебе и твоим друзьям. Прямо сейчас по улицам города шествует толпа живых мертвецов, и эти мертвецы не хотят веселиться — только жрать и убивать. Так что покинуть свои владения я не могу, — он шагнул к огромному котлу, висевшему на крюке под потолком, стряхнул под него пепел своей сигары, и под котлом тут же заплясало зеленоватое пламя. — В этом городе засел мой брат. Не по крови — по духу. А между братьями часто бывает разлад, верно? — он рассмеялся и бросил в котёл какой-то порошок, затем сорвал с потолка пару сушёных листьев. — Ты и твои друзья должны убедить его в том, что он служит не тому богу. Вернуть его на правильный путь. И не смейте возвращаться, пока не выполните задание.

— Как ты поймёшь, что мы его выполнили? — спросил Артур, лихорадочно думая, как бы ему помирить двух братьев, когда он так и не смог до конца простить собственного. Самеди просто ответил:

— Если вы вернётесь — значит, выполнили. И тогда ты получишь свою награду. Я приготовлю зелье, которое поможет тебе снова стать живым. Снова творить глупости, пьянствовать и трахаться. Чтобы однажды всё это снова привело тебя ко мне, — он хищно улыбнулся, и огонёк сигары отразился в его чёрных глазах.

Глава 9. Театр теней


Тяжелым грузом грех чужой
Ложится на сердца,
И кем-то пролитая кровь
Жжет каплями свинца
И меч вины, калеча сны,
Касается лица.


Чёрное платье Шарлотты шуршало по брусчатке, подол задевал стену справа. Она слышала, как каблуки её туфель постукивают по камням, но почему-то ей казалось, что она не идёт вовсе, а плывёт — настолько густым был аромат сигар, окутавший Барона Самеди, который вёл её под руку сквозь тёмную узкую улочку. Шарлотта подняла голову. Высокие стены справа и слева уходили в густую тьму, которую не мог развеять льющийся откуда-то спереди мертвенно-жёлтый свет, и в этой тьме звучало то медленное пение на непонятном языке, то тихий, отдающий безумием смех. Как будто где-то там наверху были настежь открыты окна верхних этажей, и люди, скрытые темнотой, наблюдают за странной процессией...

— Шарлотта, — прошептал кто-то наверху, и Шарлотта вздрогнула, снова посмотрела наверх. Никого. Но шёпот повторился, плаксивый, срывающийся на стон:

— Шарлотта... Любовь моя... За что ты убила меня?

Самеди, склонился к Шарлотте, его затянутые в мягкие перчатки пальцы погладили её по щеке:

— Ты напугана, ma belle?

— Кажется, я схожу с ума, — проговорила Шарлотта. И правда — чем, если не безумием, можно было объяснить всё, что случилось за последние дни? Она должна была понять это раньше, но осознала только сейчас, когда услышала голос мёртвого Кэла.

— А когда ты будешь знать точно? — улыбнулся Самеди. От его улыбки Шарлотту охватило возбуждение. Мысли о Кэле были сметены волной дрожи, ей вдруг захотелось, чтобы Самеди прижал её спиной к стене, сорвал с неё платье, чтобы его белые зубы кусали её повсюду, где он только захочет. Она зажмурилась, сделала ещё один шаг, но Самеди наклонился и прошептал ей на ухо:

— Не надо стесняться своих желаний. Здесь они все сбываются.

— Я думала, вы женаты, — ответила Шарлотта, по-прежнему жмурясь и шагая вперёд вслепую, но от этого было даже хуже — горячие пальцы Самеди, сжимающие её руку, остались единственной связью с реальностью, и она поневоле вцепилась в них крепче, чувствуя, как он ласкает её руку в ответ. Самеди ответил ей чувственным смехом:

— Да. Я люблю свою Бриджит. Свою несравненную, великолепную, потрясающую Бриджит. А когда её нет рядом, я трахаю других. Тебе ведь это знакомо, Артур? — спросил он, обернувшись через плечо. Шарлотта внутренне сжалась, ожидая, что Артур рассердится, но Артур внезапно рассмеялся сам:

— Точно. И для этого мне даже не нужно было размалёвывать себе рожу и обкуриваться. Долго нам ещё идти?

— У тебя, мой мальчик, есть всё время этого мира, и парочки соседних, — рассмеялся Самеди. — Наберись терпения.

— Почему ты не мог просто переместить нас, как в прошлый раз? — спросил Чарльз.

— Потому что переулок, в котором мы встретились, уже заполонили мертвецы. Прямо сейчас они ползут вверх по лестницам, открывают двери и дарят кровавые поцелуи матерям, прежде чем сожрать их младенцев прямо в колыбельках.

Чарльз сдавленно ахнул, Артур выругался, Шарлотта вздрогнула. Сэм сердито закричала:

— Так какого чёрта мы всё ещё здесь?! Ты говорил, у нас есть шанс остановить этот кошмар!

— Я всеми силами этому поспособствую, прелестная дева, — спокойно ответил Самеди. — Мы на месте.

Шарлотта открыла глаза. Узкая улочка вывела их на площадь, совсем не похожую на ту, где они были недавно. Здесь не было ни фонтанов с виски и жидким шоколадом, ни обнажённых статуй, изогнувшихся в непристойных позах, ни музыки, ни танцев, ни смеха. Вместо нарядных домов площадь обступила стена густой тьмы. В центре возвышалась арка из причудливо переплетённых ветвей, на которых были насажены человеческие черепа. Вокруг арки бродила Мама Бриджит, придерживая подол платья так, что были видны её стройные ноги; в подоле лежала груда трав и цветов, и Мама Бриджит разбрасывала их вокруг арки, напевая что-то вполголоса. Именно круг из цветов и издавал тот мертвенный жёлтый свет, что привёл их сюда.

— Любимый, — улыбнулась Бриджит, отпуская подол, и остатки цветов рассыпались по серой брусчатке. — Я всё приготовила.

— Славно, — улыбнулся Самеди, отпустил Шарлотту, и она тут же шагнула назад, поближе к Чарльзу, который застыл позади неё, успокаивающе коснувшись её руки. От него исходило приятное тепло, от которого Шарлотте сразу стало немного полегче. Самеди окинул взглядом арку, довольно кивнул и снял цилиндр, потом вытащил оттуда пузатую тёмную бутылку, оплетённую паутиной:

— Подойдите-ка сюда, ребята. Сейчас мы вернём вас обратно в мир живых.

— Ты говорил, мы мертвы, — сказал Чарльз. Самеди усмехнулся:

— Вы всё равно что мертвы, ревнивый волчонок. После того, что вы увидели и услышали здесь, вы будете всеми силами стремиться обратно. А я вас встречу как следует, не сомневайся, — он поднял бутылку повыше. — Знаете, что это?

— Пиратский ром, — заявил Артур. — Я как-то нашёл бутылку такого на старой лодке близ Клементс-Пойнт. Выпил бутылочку ради интереса, так потом двое суток спать не хотелось.

— Это особый ром, — сообщил Самеди. — Он из мира мёртвых. Один глоток — и мертвецы перестанут вас замечать и чуять. Вы сможете передвигаться по городу свободно, не привлекая к себе внимание стрельбой. А вам нельзя привлекать внимание.

Он щёлкнул пальцами, и его глаза загорелись мертвенно-жёлтым светом, и такой же свет засиял в глазницах развешанных на арке черепов. В следующую секунд темнота в арочном проёме сменилась видом на заснеженную улицу города, в самом конце этой улицы находилась маленькая церковь. Артур сразу узнал её — там служил его знакомый, добрый монах брат Доркинс, и там он впервые встретил ту приятную леди, сестру Кальдерон.

— Вы должны сделать первый глоток, как только доберётесь до церкви, — объявил Самеди. — Поблизости от этой арки вы всё ещё под моей защитой, зомби не тронут вас, даже близко не подойдут — их отпугивает запах веселья, они чуют только страх. А вот у церкви моя власть заканчивается. И запомните: по одному глотку каждый час, не больше! Иначе вернётесь ко мне раньше, чем положено. Выпить должны все, кроме Артура — ему мертвецы и так не страшны. К тебе это тоже относится, Шон.

Шон кивнул. За всё время путешествия он не издал ни звука. До этого он был таким весёлым, постоянно смеялся, шутил, а теперь как будто помертвел. Самеди сунул бутылку Артуру:

— Как только твои друзья выпьют по глотку, возьми кусочек паутины, смочи его ромом и кровью, и брось в тот угол церкви, где на стене изображён паук. Паутина приведёт вас к Ананси. А дальше уже разбирайтесь сами, — он хищно улыбнулся. — Победите вы или проиграете, я буду рад вам всем. Бегом!

Он захлопал в ладоши, и ноги сами понесли Шарлотту к арке. В мгновение ока разогнавшись до быстрого бега, она вылетела наружу, и её плечи тут же окутало колючее тепло, а ноги закололо набившимся в сапоги снегом — вернувшись в мир живых, она вернула и свою зимнюю одежду. Не сбавляя скорости, она бежала вперёд, рядом бежала Сэм, её шерстяная накидка хлопала за спиной, как парус. Добежав до конца улицы, все пятеро остановились у стен церкви. Шарлотта оглянулась и ахнула — вокруг церкви в темноте горели жадные стеклянные глаза, мертвецы почуяли живую плоть и стекались из окрестных улиц, тянули вперёд окровавленные пальцы...

Чарльз ударил топориком по замку на двери, и все забежали внутрь церкви, затем Чарльз вместе с Артуром забаррикадировал дверь тяжёлой скамьей. Выпрямившись и отбросив с лица растрепавшиеся волосы, он замер:

— Артур...

— Что?

— Ничего, — тихо ответил Чарльз, но Артур уже уловил в его глазах ужас и боль. И точно такие же ужас и боль отразились на бледном личике Шарлотты. В замешательстве Артур посмотрел на себя, поднял к лицу руки. Кожа на них совсем почернела. Мышцы будто кто-то выел изнутри, и кожа туго обтянула кости и сухожилия, а на суставах лопнула, показывая белые хрящи. Артур мог лишь догадываться, как выглядит его лицо. Он потрогал руками свои скулы, брови, лоб, и не ощутил ничего. Остатки осязания покинули его. Он не чувствовал ничего, кроме холода. Артур быстро шагнул к окну, взглянул на своё отражение в стекле.

Если бы его сердце было способно биться, оно бы выскочило из груди.

Кожа сползла с его губ и подбородка, обнажив кровавую плоть дёсен; нос и вовсе отвалился, оставив после себя чёрную прямоугольную дыру. Артур смотрел на свои зубы, которые ему столько раз угрожали выбить за наглость. Что ж, теперь на его лице застыла вечная улыбка. Даже Датч не смог бы больше упрекнуть его за унылый вид. Он вспомнил, что на той стороне время бежит по-другому; кажется, путешествие в загробный мир и обратно здорово повредило его телу.

— Что ж, — сказал Артур, сам не понимая, как он сохранил свой голос и даже акцент, лишившись губ (и, возможно, языка — проверять как-то не хотелось). — Знаете, тот шрам на подбородке всё равно мне не нравился. Давайте уже выпьем, что ли... Чёрт!

Он машинально осёкся: всё же как-то нехорошо чертыхаться в церкви. Да ещё и при монахе. Брат Доркинс вцепился худыми руками в тяжёлую скамью, отшвыривая её с дороги с такой силой, что она налетела на стену и рассыпалась в щепки; Шон едва успел увернуться и кувырком ушёл в сторону. Брат Доркинс издал утробный, голодный вой, бросился через всю церковь к путникам, его ряса развевалась окровавленными лохмотьями, из дыры на месте оторванной нижней челюсти выпал длинный синий язык. Чарльз бросился вперёд, прокрутил в руке томагавк и вонзил его в череп монаха. Тот бессильно зашипел и упал на пол, теперь окончательно мёртвый.

— Чёрт, — повторил Артур устало и грустно. — Хороший был человек.

— Ага, — пробормотал Чарльз, отступая назад. Отойдя подальше от мёртвого Доркинса, все столпились в тени под стеной. Мертвецы уже подобрались близко к церкви, их руки вяло скребли дверь и оконные стёкла. Артур достал из-за пазухи бутылку и выдернул пробку. Сэм и Чарльз выпили и сморщились от отвращения, а вот Шарлотта улыбнулась, её глаза блеснули:

— А знаете, согревает.

— Давайте найдём паука и смоемся отсюда, — Артур закрыл бутылку, но неплотно — помнил, что ему ещё понадобится ром. Все пятеро разбрелись по церкви, стараясь не обращать внимания на мёртвые руки, царапающие окна; впрочем, скоро ром Самеди подействовал, и царапанье стало тише, а потом и вовсе исчезло, и в тишине прозвучал взволнованный голос Сэм:

— Кажется, я нашла.

Артур подошёл поближе. Девушка указала на угол, загороженный высоким напольным канделябром. Артур отбросил канделябр в сторону и склонился над изображением косматого паука. У паука было восемь глаз и глумливая зубастая ухмылка, а прямо под ним было что-то написано. К счастью, Чарльз по-прежнему сиял на всю церковь, и поскольку Артур единственный видел это сияние, он прочитал вслух для всех:

Дитя, для боли рождённое, солнцем в ночи сгорит.
Муж, из тьмы возвращённый, безумию дверь отворит.
Дева, поймавшая молнию, железное сердце пронзит.
Жена, облачённая в солнце, зверя жизни лишит.
Душа, что любовью наполнена, смирением гнев утолит.
Сердце, печалью разбитое, разум и жизнь возвратит.
Шестеро пламя раздуют, седьмой его погасит.


— До чего дрянные стишки, — хмыкнул Артур. — Впрочем, Мэри-Бет бы понравилось, любила она всякую романтичную бредятину. Так, мне нужна одна капля крови, кто готов?

Чарльз коротким движением распорол левую ладонь, всё ещё глядя на изображение паука. Тёмные капли обрызгали комок паутины, брошенный в угол. Артур капнул на него ромом из бутылки, и паутина ярко вспыхнула, так что все, кроме Артура, инстинктивно зажмурились, отшатнулись назад. Нарисованный паучок дрогнул, ухмыльнулся, как живой, и штукатурка в этом месте пошла трещинами, осыпалась на пол, из дыры поползли чёрно-красные пауки. Шарлотта не удержалась, вскрикнула от отвращения, отпрянула назад, Шон тоже.

— Никогда не думал, что скажу это, — закричал он, глядя куда-то вверх, — но кончай шутить, Ананси!

Комок паутины дрогнул, лопнул, и от него во все стороны выстрелили серые щупальца. Одно из них обвило Сэм за запястье, девушка полоснула по нему ножом, но клинок застрял в липкой серой субстанции, как в тесте. Стены церкви задрожали, начали рушиться.

— Я не знаю, что там придумал твой друг, Шон, но у него явно что-то пошло не по плану! — заорал Артур. Сэм едва успела увернуться от падающей балки, закашлялась от пыли. Артур протянул к ней руку, но тут его самого сцапало за плечо серое щупальце, он едва успел бросить Сэм бутылку с волшебным ромом, и девушка сжала её что есть сил, другой рукой нащупала узкую горячую ладонь Шона, и они оба бросились бежать.

Выбравшись из церкви, Сэм и Шон замерли — их со всех сторон окружали мертвецы. Сэм затравленно оглянулась и снова застыла, на сей раз от изумления — церковь исчезла. Каким-то образом они с Шоном перенеслись совершенно в другое место — на большую площадь, по которой быстро шли живые мертвецы. На площадь выходили три улицы, и все были закрыты баррикадами, на которых мелькали фигуры людей — живых людей. Жители города пытались сопротивляться, отстреливались от мертвецов, и некоторые, поражённые меткими выстрелами в головы, падали и застывали неподвижно, но остальные поднимались и, как ни в чём не бывало, снова шли на приступ. Соскочив с баррикады, пригибаясь, к одному из трупов подбежала женщина в мешковатом мужском костюме, из-под шляпы падали золотые волосы. Женщина бесстрашно сорвала с мертвеца патронташ, быстро перезарядила свой револьвер, бросила полупустой патронташ остальным защитникам, а сама начала метко палить по приближающимся зомби, крича во весь голос:

— Стреляйте! Стреляйте! Нечего бояться, один выстрел в эту гнилую тыкву вместо башки — и им конец!

— Сэди! — весело закричал Шон. В унисон ему раздался испуганный и злой рёв:

— Куда без меня, дурёха?!

С баррикады сбежал высокий мужчина в засаленной зелёной куртке, в резком свете фонарей его рыжие волосы казались багровыми, как кровь, что стекала по правой половине лица. Он схватил Сэди за пояс, оттаскивая в сторону, и обрушил рукоять револьвера на голову зомби, который тянул к Сэди дрожащие руки. Голова раскололась, и впрямь как гнилая тыква, и рыжий отпихнул труп ногой, тут же открывая огонь по остальным.

— Суини! — ещё веселее закричал Шон, и Суини услышал его, поднял голову. Шон помахал ему рукой:

— Эй, Суини! Получил свою битву?

— Я тебе голову оторву, паршивец! — взревел Суини, но вместо этого бросился на зомби, выстрелил ему в голову, левой рукой сорвал с пояса патронташ. Расшвыривая врагов, которые совершенно не сопротивлялись — всё благодаря рому Самеди, — Шон и Сэм пробились поближе к Сэди и Суини, и Шон похлопал старшего лепрекона по плечу:

— Я скучал по тебе, твоё величество! И по тебе, миссис Адлер!

Если Сэди и удивилась тому, что Шон вернулся из мёртвых, она никак этого не выдала. Только сдёрнула с Шона шляпу, взъерошила ему волосы и с улыбкой водрузила шляпу назад:

— Надеюсь, ты смог запихнуть мозги обратно в свою голову, Шон. Они нам ещё понадобятся!

— Да он и без них неплохо справлялся! — закричала Сэм, ловким пинком пробивая гнилой череп зомби, который подполз слишком близко и уже почти схватил Сэди за ногу, и Сэди рассмеялась, хлопнула девушку по плечу:

— Познакомимся потом, мисс. Сперва надо выиграть бой!

И они сражались спина к спине, а вокруг них бушевал кромешный ад.

***

Когда начался камнепад, Чарльз и Шарлотта бросились друг к другу, он прижал её к себе, укрывая, но внезапно грохот прекратился. Чарльз поднял голову, Шарлотта открыла глаза. В отличие от Артура, они по-прежнему почти ничего не видели, но тут на опутанных паутиной свечах у алтаря замерцали призрачные огоньки, и в этом свете стало видно, что Артур находится у самой сцены. Толстые серые верёвки обвили его за руки и за ноги, он отчаянно боролся, но щупальца волокли его ближе к стене...
— Артур! — закричали Чарльз и Шарлотта, с ужасом глядя на огромного паука, сидящего на стене над алтарём, перебирающего передними лапами, подтягивающего к себе опутанного Артура, словно рыбак, который вытаскивает пойманную рыбу. Чарльз поднял лук, выпустил стрелу, но её тут же поймало на лету щупальце паутины. А в следующую секунду рядом закричала Шарлотта — паутина схватила её за ноги, уронила на пол и поволокла туда же, куда и Артура. Чарльз кинулся к ней, но паутина тут же обвила его поперёк живота, он выхватил нож, хоть и знал, что это бесполезно, и прежде, чем успел нанести удар, щупальца паутины вывернули ему руки за спину.

Снова, как совсем недавно, в уши вонзился смех — но не гортанно-чувственный и обещающий удовольствие, как у Самеди, а резкий, визгливый и злой:

— Что, сосунки, хотели найти меня? Не думали, что я сам вас найду?

Барахтаясь в паутине и запутываясь всё сильнее, Чарльз далеко не сразу заметил, что всё вокруг изменилось. Стены церкви расширились, свечи взмыли с алтаря и сами собой выстроились на пыльной люстре. Вместо голых пыльных скамей выросли ряды бархатных кресел, над алтарём зашуршал тяжёлый занавес. Паутина швырнула Чарльза на кресло в первом ряду и накрепко примотала, не давая пошевелиться; справа от него сидели Артур и Шарлотта, тоже привязанные. Артур быстро оглянулся по сторонам и проворчал:

— М-да. Так себе, когда я ходил сюда с Мэри, было намного лучше.

Смех повторился, и на занавесе задрожал круг бледного света. Волосатая паучья лапа убралась за кулису, а секунду спустя вместо лапы высунулась узкая смуглая рука, и из-за кулис вышел высокий чернокожий мужчина в ярком костюме и шляпе-котелке. Окинув пленников весёлым взглядом, он улыбнулся:

— Добро пожаловать, леди и джентльмены! Добро пожаловать на шоу великого Ананси! Почему я не слышу аплодисментов? Не хотите похлопать? Ну, я и сам справлюсь, — он хлопнул в ладоши, и занавес взлетел вверх, открывая сцену, на которой стоял большой рояль.

— Эй, партнер! — крикнул Артур, подаваясь вперёд так, что серые верёвки натянулись на его руках. — Нас прислал твой братец, так что давай-ка собирайся и дуй в чёрный квартал!

— Приказывать будешь дома, беломазый, — Ананси сел на бархатный табурет, провёл пальцами по клавишам, и Артур зашипел, когда комок паутины зажал ему рот, впрочем, тут же убравшись. Ананси начал играть, и мелодия сделала с Чарльзом что-то странное: он расслабленно откинулся на кресло, совершенно лишённый и сил, и воли сопротивляться. Повинуясь музыке, на сцене закружились бледные тени, постепенно обретающие плоть и цвет, пока Шарлотта не ахнула, увидев саму себя. Её призрачная копия стояла, безвольно опустив руки и закрыв глаза, и такими же были копии Артура и Чарльза, неподвижные и жуткие, похожие на восковые куклы.

— Господа! — громко сказал Ананси, лениво наигрывая на рояле. — Сегодня вы увидите потрясающее, ужасающее зрелище — Театр теней! Это трагедия о любви, утрате, трусости — и, надеюсь, искуплении, — он резко провёл пальцами по клавишам, и медленная мелодия сменилась пассажем, от которого все трое подскочили на креслах, застонав от боли в ушах. Злорадно рассмеявшись, Ананси заиграл снова, одной рукой, второй ткнув в Чарльза:

— С кого начнём? Думаю, с тебя. Твоя история самая скучная. Сперва подают капустный салат, а потом уже жаркое и десерт, верно? — Он снова визгливо засмеялся и заиграл медленную, тягучую мелодию. Восковые куклы, не открывая глаз, поплелись к краю сцены и сели, свесив ноги, лицом к лицу к своим оригиналам. Новый прожектор выхватил из темноты ещё две фигуры. Это был высокий, широкоплечий чернокожий юноша лет шестнадцати и девочка-индианка на пару лет помладше, и, увидев их, Чарльз снова ощутил ярость и волю к сопротивлению, дёрнулся, но бесполезно. Юноша и девушка, закрыв глаза, взялись за руки, а Ананси принялся рассказывать:

— Вот в чём твоя проблема, парень: ты — чёрный. Двести лет назад предки твоих друзей увидели твоих предков и решили, что они — белые, а такие как ты — чёрные. И причина, почему ты родился, состоит в том, что этой стране, построенной на идеалах свободы, равенства и братства, требовались деньги, а чтобы добыть деньги, был нужен хлопок, хлопок, и ещё раз хлопок! А вот одному упрямому мальчишке не хотелось собирать хлопок. И когда на Юг пришла война, он убил солдата и украл его ружьё, и три года странствовал, пока не встретил одну милую девушку. Вышивальщицу и мастерицу, к тому же красотку, каких свет не видывал, — Ананси похабно расхохотался и хлопнул по клавишам, и девушка тут же вырвала руку из ладони юноши и закрыла глаза ладонями, а Ананси злорадно продолжил:

— Дело в том, что этот сладкий ароматный цветочек рос вовсе не для упрямого маленького ниггера. Девочка собиралась служить богине Вопи — матери всего изящного и прекрасного, обучившей людей игре на музыкальных инструментах и рукоделию. Женщины, создающие украшения, отказывались от семьи и детей — им было не до спиногрызов, они должны были посвятить всю свою жизнь совершенствованию своего мастерства. И вот незадача — девочка уже приняла решение и принесла священную клятву! Но тот сладкий ароматный цветочек, что так не вовремя расцвёл между её ножек, свел её с пути истинного, — Ананси вновь засмеялся, а девушка тем временем сбросила с плеч широкое вышитое одеяло и накинула его на голову себе и парню.

— Надо, конечно, отдать им должное: они очень долго ждали, пока родня девочки даст им согласие на брак. Семь лет — бог ты мой! Я бы уже давно перетрахал всех баб в округе, благо дырочки у всех одинаковы. Но этот ниггер, как я уже говорил, был очень упрямым, и он ждал. Ждал, ждал и ждал, пока однажды они не поженились, и он смог наконец пожамкать титьки своей красотке...

— Замолчи, — сказал Чарльз. Не закричал, просто сказал, но в его голосе было столько мучения и сдавленной ярости, что у Шарлотты сжалось сердце. Помимо воли она не могла оторвать взгляд от красивой молодой пары, которая уже сбросила на сцену и одеяло, и всю одежду. Чарльз закрыл глаза до боли, но всё равно продолжал видеть их сплетённые тела и застывшие лица. Артур скрипнул ногтями по подлокотникам кресла, вспарывая бархат:

— Прекрати, сукин сын, или...

— Их дитя было зачато вопреки воле богини, — продолжил Ананси уже без смеха, с одной только злобой в голосе. — Вопи прокляла глупую девку, которая бросила искусство ради плотских желаний, и прокляла её щенка. Он был рождён, чтобы страдать от боли и причинять боль всем вокруг! Хочешь знать, где твоя мать, маленький Чарли? Она не дала паре пьяных солдат, и они пустили пулю ей в голову. Хочешь знать, где твой отец? Отнял сам у себя свою жалкую жизнь, когда ты бросил его.

Копия Чарльза тут же вскочила на ноги, открыла глаза, и за веками полыхнуло пламя, при виде которого Чарльз сразу же вспомнил про белого бизона. Не-Чарльз подошёл к прижавшимся друг к другу мужчине и женщине, грубо схватил женщину за косу и швырнул её на землю, наступил ей сапогом на живот, выхватил дробовик и выстрелил в голову. Чёрный мужчина упал рядом с ней, схватил бутылку виски и разбил её о свою голову, а потом поднял лицо, по которому текла кровь, выгнул шею и вонзил в неё отломанное горлышко бутылки. Настоящий Чарльз закричал от боли, забился в паутине, и Артур тоже закричал, ругая Ананси самыми злыми словами, какие только знал. Ананси расхохотался, откинув назад голову, снова хлопнул ладонью по клавишам:

— О, а этот парень понимает, что к чему! Он распаляется! И это хорошо. Гнев — это хорошо. Гнев решает, сука, вопросы. Не так ли, дорогой мальчик?

Его лицо, на которое падала тень от котелка, вдруг сделалось таким похожим на лицо Датча, что Артур замер, но в следующую секунду это снова был Ананси, и он заиграл залихватскую песенку про банду Джека Холла, которую Артур любил напевать в дороге:

— Итак, господа, переходим ко второму блюду. Наш капустный салат оказался немного прокисшим, — он снова мерзенько засмеялся. Артур повернулся к Чарльзу. Тот не смотрел на сцену, сидел опустив голову и сжав зубы под посеревшими губами, из крепко зажмуренных глаз капали слёзы. На сцене не-Чарльз тащил за кулисы тела своих родителей. А Ананси тем временем продолжал:

— Гнев решает. Именно так ты всегда говорил себе, правда, Артур? Папаша колотил тебя каждый день. Но ты всё равно любил день больше ночи, потому что ночью папаша делал с тобой кое-что похуже...

На сцене сгустились ещё две тени, приняли облик тощего усатого мужчины и мальчика. Мальчик отползал в сторону, из его носа капала кровь, а мужчина надвигался на него, расстёгивая ремень. Артур сжал кулаки, в его голове зазвучал крик, и не тот хриплый крик, который иногда срывался с его губ, когда он получал пулю в перестрелке или удар в драке, а тонкий, детский, наполненный слезами и болью. Он замер на месте, чувствуя себя таким же слабым и беспомощным, как в детстве, и тут Лайл замер. Его руки свернули снятый ремень в петлю, он затянул её себе на шее, и начал медленно подниматься в воздух, трясясь и дёргаясь.

— Ты всем говорил, что твоего отца повесили, верно? — ухмыльнулся Ананси. — Вот только ты забыл сказать, за что именно его повесили. Соседи и ухом не вели, когда маленький Артур исходил криком за закрытой дверью — все думали, что Лайл просто воспитывает своего мальчишку, и правильно, ведь другого такого мелкого паршивца ещё свет не видывал! Но когда Лайл поволок в кусты чужого ребёнка, добрые граждане не выдержали, и линчевали мерзкого ублюдка прямо на его собственных воротах.

— Артур не может быть виноват в том, что с ним случилось! — выкрикнула Шарлотта, сжимая кулаки. — Концепция ответственности жертвы отвратительна и безнравственна, и... — она замычала, когда комок паутины заткнул ей рот. Ананси подмигнул ей:

— Как тебе на вкус второе блюдо, красотка? Отличный бифштекс, да ещё и с кровью! Скучаешь по вкусу, Артур? Хотел бы сейчас попробовать крольчатинки, жаренной на углях, да ещё и с травами? Или ты хотел бы чего-то другого? Такого, что тебе мог дать только один человек. Датч заменил тебе отца, Артур. Во всех смыслах.

Артур не отрываясь глядел на сцену, где Лайл рухнул бесформенной грудой, а затем превратился в Датча. Мальчик уполз за кулисы, оставляя кровавый след, а вместо него к Датчу подошёл не-Артур. Он выглядел совсем здоровым, и намного более красивым, чем Артур сам привык себя считать, его волосы были не русыми, а золотыми, кожа чистой и загорелой, подбородок гладкий, без шрама. Из его глазниц вырывались языки пламени, он обхватил Датча руками и поцеловал. Датч схватил его за волосы, нагнул над роялем и сорвал штаны. Артур снова рванул паутину, и справа от него забился Чарльз, крича:

— Прекрати! Мы уже всё поняли, прекрати!

— Ах, ну да, — ухмыльнулся Ананси и щёлкнул пальцами. Из-за кулис вышел не-Чарльз, оттолкнул Датча в сторону так, что тот упал. Не-Чарльз хватил не-Артура за плечи и развернул, усаживая на рояль, впился в его губы так жарко и непристойно, как никогда не целовал его в реальности, а потом рухнул перед ним на колени, закидывая бёдра не-Артура себе на плечи, беря его член в рот, и не-Артур тут же запустил руку в его длинные красивые волосы, откинул голову назад, так что пламя поднималось от его открытых глаз вертикально, как от свеч.

— Ты менял свои игрушки, Артур, — хохотал Ананси, а под потолком и пыльной люстрой грохотала песня про банду Джека Холла. — Наивная белая девочка из хорошей семьи. Никому не нужный цветной мальчик. И целая толпа других девочек и мальчиков. Но ты всегда возвращался к Датчу. Делал всё, лишь бы снова ощутить в себе его крепкий член. Всё, о чём он просил тебя, не только в койке, но и в жизни. Ты был готов на любую жестокость, любую подлость, лишь бы остаться с ним...

— Нет, — прошептал Артур, глядя на то, как тело Датча ломается, скручивается, как лицо становится вытянутым и смертельно бледным, чёрные усы светлеют, и как он превращается в Томаса Даунса. Не-Даунс посмотрел Артуру в глаза и ухмыльнулся так жутко, что будь здесь настоящий Даунс, окочурился бы от страха. Не-Даунс провёл рукой по своей шее, и его выставленный большой палец оставил на горле красную линию. И в тот же момент не-Артур закашлялся, его тело пронзила судорога, изо рта полилась кровь. Не-Чарльз оттолкнул его, поднялся на ноги и сплюнул кровь на сцену. Капли долетели до не-Шарлотты, которая протянула руку и начала лениво размазывать их пальцем.

— Хватит! — прорычал Чарльз. — Артур совершил много зла, но он искупил свои преступления! Собственной смертью искупил!

— И что он этим исправил? Кому помогла эта смерть? — вкрадчиво спросил Ананси. — Ты — жестокий ублюдок, Артур, но твой папочка любит тебя. Никогда не забывай это. Ну, а что у нас дальше? После капусты и мяса нас ждёт десерт! Вкуснейший и нежнейший! Не так ли, милая мадам Бальфур?

— Нет! — на этот раз Чарльз и Артур крикнули одновременно. Артур рванулся в паутине, рыча:

— Её не впутывай! Она оказалась с нами случайно!

— Вот ещё! — присвистнул Ананси. — Это был её выбор. Очнитесь, парни! Хоть вы этого и не увидите, но вот-вот закончится девятнадцатый век! Женщины тоже люди, о’кей? У них тоже есть свобода выбора! И прекрасная Шарлотта сделала свой выбор. Приняла решение, как делала много раз. Вот только все её решения были неверными.

Тёмные пальцы Ананси танцевали по светлым клавишам, играя сентиментальную нежную мелодию, и Шарлотта смаргивала слёзы, глядя на то, как тени на сцене сгущаются, и из них возникает силуэт чернокожей женщины, качающей на коленях маленькую белую девочку. Девочка плакала, спрятав лицо в ладонях, трясла головой, на её плечах вздрагивали чёрные локоны-трубочки. Ласковое лицо чёрной женщины пошло трупными пятнами, кожа облетела с него лохмотьями, и спустя несколько секунд перед глазами всех троих предстал скелет, качающий на руках плачущую девочку. Почему-то Артуру именно это показалось самым диким из всего, чего он насмотрелся за эту ночь. Скелет рассыпался в прах, а девочка начала лепить из праха куклу. Ананси продолжал играть, но теперь в нежной мелодии звучали тёмные, зловещие нотки:

— Маленькая мисс Шарлотта слишком сильно хотела повзрослеть. Её можно понять: после того, как её отец не позволил ей пойти на похороны её любимой няньки, она была так расстроена! И как не быть? Я бы тоже разозлился на старого грёбаного расиста! Но у нашей малышки быстро появился спаситель. — Кукла, которую маленькая Шарлотта лепила из праха и слёз, начала расти, пузыриться и растягиваться, из серой массы вылезала то уродливая скрюченная рука, то покрытая волдырями нога, то голова без глаз и носа, с одним только разинутым беззубым ртом, но наконец фигура обрела очертания мужчины, красивого и высокого, с курчавыми каштановыми волосами и симпатичным скуластым лицом. Повинуясь его стеклянному взгляду, не-Шарлотта поднялась с края сцены и подошла поближе, они начали кружиться в танце, медленно и изящно, но было в этом изяществе что-то зловещее, напоминающее танец марионеток. Наверное, потому, что глаза не-Шарлотты всё ещё были закрыты.

— Вдвоём они приняли решение: сбежать подальше от всех этих надутых высокомерных ублюдков, свить собственное любовное гнёздышко в тихом месте. О, сколько всего намечтала себе наша маленькая мисс Шарлотта... точнее, уже миссис Кэл Бальфур. Свежие овощи на грядках. Домашнее вино. Великий роман...

Артур заскрежетал своими обнажившимися, едва держащимися в иссохших дёснах зубами, слушая, как Ананси издевательским тонким голоском повторяет те же слова о наивных мечтах, которые когда-то сама Шарлотта говорила ему. Шарлотта продолжала молчать. Слёзы катились по её гладким щекам, она не отрываясь смотрела на своего Кэла, движения которого стали более дёргаными, неловкими, и на каждом шагу на доски сцены брызгала кровь. Вот наконец Кэл упал на сцену, дёргаясь в конвульсиях, а не-Шарлотта продолжала танцевать вокруг в одиночестве, помахивая руками в такт музыке.

— Бедный придурок Кэл слишком близко подошёл к медведю, и тот выпотрошил нашего прекрасного спасителя заживо. Помнишь, Шарлотта, как пахнут гниющие кишки? Помнишь, как твой храбрый Кэл визжал, как побитый щенок? Помнишь, о чём ты мечтала теперь?

Глаза не-Шарлотты распахнулись, из них вытянулись струи пламени. Она опустилась на колени и принялась медленно откручивать Кэлу голову. Изо рта, ноздрей и глазниц мужчины текли чёрные струи крови. Ананси играл всё быстрее, его пальцы уже не попадали по нужным клавишам, и в мелодию врывались рваные, резкие ноты, окончательно превращая её в какофонию, в отчаянный вой загнанного зверя.

— Ты проклинала его! — кричал Ананси, перекрывая мелодию. — Ты думала о том, как же он виноват, что притащил тебя в эту глушь! Каждый день думала, когда же он наконец умрёт! И не осмеливалась сделать это самостоятельно, избавить этот гниющий кусок мяса от мучений, потому что тогда это означало бы, что ты останешься совсем одна — а этого маленькая мисс Шарлотта боялась больше всего на свете!

Не-Шарлотта наконец открутила мужу голову и победно вскинула её вверх. Последние струи крови вытекли из закрытых глаз Кэла, а потом голова снова превратилась в куклу из праха, и не-Шарлотта бросила её на сцену и раздавила ногой.

Ананси оборвал игру на полуфразе, встал на ноги, похлопал в ладоши. Все три копии встали на ноги и безвольно выстроились позади него. Ананси шагнул к краю сцены, наклонился, широко ухмыляясь и опираясь руками на колени:

— А вот теперь мы и подошли к сути! Мистер Мир поручил мне поймать в сети всех троих — но в живых останется только один! И кто же это будет? — Ананси начал тыкать в пленников пальцем, будто отчитывая детскую считалку: — Проклятый? Убийца? Дура? Кого же мне выбрать, кого выбрать...

— Артур, — прошептал Чарльз. Артур покосился в его сторону. Чарльз смотрел на пол, который превратился в колышущуюся чёрно-красную массу. Пауки копошились на полу, цеплялись лапками за одежду, ползли наверх по штанам Чарльза и Артура и по юбке Шарлотты.

— Придумал! — закричал Ананси, хлопнув себя по коленям, — Я выбираю Красавчика Артура Моргана!

Не-Артур шагнул было к нему, но Ананси отпихнул его, и фальшивый Артур отшатнулся назад так вяло и покорно, что настоящий Артур не удержался от презрительного хмыканья. Круг света от прожектора отъехал от сцены и свет ударил Артуру в лицо. Ананси закричал:

— Вот и здорово! Твой папочка ждёт тебя, Артур! Попрощайся со своими друзьями — мои паучки сегодня хорошо пообедают!

— Не смей! Не трогай их, придурок! — зарычал Артур, но тут Шарлотта подняла голову. Из её глаз катились слёзы, но голос звучал ровно, чисто и звонко, перекрыв эхо от смеха Ананси:

Ведь каждый, кто на свете жил,
Любимых убивал,
Один — жестокостью, другой —
Отравою похвал,
Коварным поцелуем — трус,
А смелый — наповал.

Один убил на склоне лет,
В расцвете сил — другой.
Кто властью золота душил,
Кто похотью слепой,
А милосердный пожалел:
Сразил своей рукой.

Кто слишком преданно любил,
Кто быстро разлюбил,
Кто покупал, кто продавал,
Кто лгал, кто слезы лил,
Но ведь не каждый принял смерть
За то, что он убил.
[1]

Замерев, Артур и Чарльз слушали, как Шарлотта читает стихи, глядя полными слёз глазами в глаза Ананси. Оба смотрели только на неё, и не сразу заметили, что восковые копии за спиной Ананси бледнеют, дрожат и колеблются. Ананси не перебивал Шарлотту, только смотрел на неё, стоя неподвижно, как статуя. Произнеся последнюю фразу, Шарлотта улыбнулась сквозь слёзы:

— Да, мистер Ананси. Я действительно хотела убить своего мужа. Я хотела прекратить его муки. Но мне не хватило смелости. Я трусливая, слабая и глупая женщина. Но если бы не было таких, как я, то не было бы смелых, сильных и умных. Таких, как мои друзья. Я благодарна вам за то, что вы открыли мне глаза на всю глубину моих грехов. И за то, что вы оставите Артура в живых. У него будет шанс спастись. И я знаю, что он этот шанс не упустит.

За спиной Ананси с тихим шипением растаяла копия Шарлотты, но Ананси будто не заметил этого. Шарлотта наконец отвела взгляд от глаз Ананси и встретилась с глазами Чарльза, полными нежности и восхищения. Улыбнувшись ей, он посмотрел на Ананси и громко сказал:

— Я знаю, кто ты. Мой отец рассказывал о тебе. Ты лжец и мошенник, и твоим словам верить нельзя. Моя мать не переставала служить Вопи. Она не утратила своего мастерства. А я продолжал восхвалять богиню своей музыкой. Недавно Вопи явилась ко мне и поговорила со мной, и я знаю, что она любит меня так же, как меня любили мои родители. Я не верю тому, что ты сказал. Я верю только себе.

Призрачный Чарльз рухнул на одно колено, опустил голову и рассыпался хлопьями горящего пепла. Ананси вздрогнул, и Артур улыбнулся ему в лицо своей новой страшной улыбкой, прежде чем сказать:

— А славно мои ребята тебя отбрили, зубоскал ты паскудный. Так славно, что мне самому и сказать-то почти нечего. Но всё же скажу. Да, я убил жалкого ублюдка Даунса. Забил его до смерти, хоть сейчас и не верится — от моих кулаков, сам видишь, ничего не осталось, смех один. Я виноват в его смерти. Я был злым и жестоким, я отнял много жизней, ещё больше разрушил непоправимо, и я обманул человека, который любил меня. Но я не виноват в том, что любил Датча. В том, что он делал со мной. Знаешь что? Отправь меня к нему. Очень тебя прошу. Нам с ним надо о многом поговорить, и поговорить серьёзно. А когда я закончу с ним, то примусь за тебя.

Призрачный Артур задрожал, по его золотым волосам пробежали искры огня, и он рассыпался в серую труху. Ананси снова вздрогнул, на этот раз очень сильно, и Артур почувствовал, как хватка паутины слабеет на его руках и ногах. Он рванулся и очень быстро освободился, стряхнул обрывки паутины с рук Чарльза, который выпрямился рядом с ним, и вдвоём они освободили Шарлотту. Ананси продолжал наблюдать за ними молча. И тут среди затянутых паутиной кресел поплыл пьянящий аромат сигар. Прожектор сам собой повернулся и осветил роскошную ложу над партером. Барон Самеди поднялся со своего места и похлопал в ладоши.

— Славное шоу, братец, — сказал он, и его разрисованное лицо сияло в улыбке. — А теперь настало время нам всем месте проследовать за кулисы.

И, глядя на победный блеск в глазах Самеди, на сухо сжатые губы Ананси, Артур понял, что они выполнили своё поручение.

[1] Оскар Уайльд. «Баллада Редингской тюрьмы» (отрывок), перевод Нины Воронель

Глава 10. День влюблённых


Как тот, кто, падая, бредет
По зыбким топям зла,
Мы шли, молитвы позабыв,
Сквозь муки без числа.
И в сердце каждого из нас
Надежда умерла.


Особняк Мартелли сиял в ночи, как большой бриллиант. Покойный Анджело Бронте не скупился на технические новинки, и в парке у его дома электрические фонари горели до рассвета, тогда как даже мэр гасил свет в полночь. Все должны были знать, кто настоящий король Сен-Дени. И как бы Датч ни презирал этого хлыща, эту традицию он мог принять.

Стоя на балконе, опираясь на увитые гирляндами фонариков перила, Датч пил вино и смотрел на город. Со стороны центра доносился многоголосый вой, над крышами поднималось зарево. Как всегда, во время беспорядков чернь рано или поздно устроит пожар. Ничего. Городу нужно очищение.

Датч отвернулся от города, посмотрел назад, сквозь открытую дверь. До чего прекрасный дом, не то что помпезный дворец мэра, или безвкусное поместье старухи Брейтуэйт. Блеск полированного дерева, богатые тёмные оттенки бархатной мебели, матовое сияние слоновой кости. Величественность и роскошь, достойная такого выдающегося человека, как он. Другие не понимали его исключительности, поэтому их нет рядом. Сдохли в грязи и в тоске, и ему их не жаль, как бы сильно он когда-то их ни любил. Молли. Хозия. Сьюзан... Как же хороша она была в молодости. Датч прикрыл глаза, позволив себе понежиться в воспоминаниях.

Молли могла сколько угодно строить из себя леди, но все вокруг знали, и Датч больше всех, что она была всего лишь глупой нарядной куклой, за её красивой мордашкой пряталась пустота. Даже трахаться с ней было скучно — поначалу Датч думал, что её бешеный темперамент распространяется и на постель, но этот темперамент оказался простой истеричностью. В ней не было ничего от настоящей леди — ни воспитания, ни самоконтроля, ни достаточного ума, чтобы понимать своё место и не лезть выше. А у Сьюзан всего этого было в достатке. Датч вспомнил её в их первую ночь. На ней был полупрозрачный пеньюар — она обожала пеньюары, берегла их, сама стирала, не позволяя дотрагиваться до них Карен и прочим неумехам. Волосы, как всегда, были уложены в высокую пышную причёску. Стоя перед ней на коленях, Датч снял с неё туфли и медленно спустил чулки, лаская пальцами лодыжки, тонкие, но крепкие и жилистые, как у выносливой призовой лошади. Потом он лежал на постели, а она, всё в том же пеньюаре, медленно овладевала им, сидя на нём в позе амазонки. Глядя ему в глаза, она вытащила из причёски длинную заколку, распущенные волосы окутали её густой вуалью, и в момент оргазма она оцарапала заколкой Датчу грудь. В ту ночь он спустил ей в руку: она не хотела запачкать пеньюар. Она была единственным человеком, которому Датч подчинялся в постели. И всё равно была достаточно умна, чтобы не пытаться властвовать над ним за пределами спальни или шатра.

Где-то на первом этаже зазвонил телефон — ещё одна техническая причуда. Датч снова открыл глаза, медленно спустился по мраморной лестнице, не замечая, что его ботинки тонут в рыхлом мху, что обивку на стенах пожирает чёрная плесень, что с люстры свешиваются лианы, а среди разбухших планок паркета целыми семейками растут бледные поганки. Для него особняк оставался всё таким же роскошным. Он пересёк холл и подошёл к телефону, снял трубку и поднёс её к уху. Из трубки выползла пиявка, заползла Датчу в волосы, но он этого не заметил. Выслушав всё, что сказал ему глубокий ровный голос мистера Мира, Датч положил трубку и повернулся к своему новому слуге.

— Подготовь мне коня.

Гвидо Мартелли молча опустил распухшее, посиневшее лицо и покинул комнату. Глядя ему вслед, Датч одним глотком допил «Лакрима Кристи». Вкус победы показался ему неожиданно кислым.

***

Далеко от Сен-Дени, среди снегов, окружавших железнодорожную станцию Флатнек-Стейшн, двигалась нагруженная ящиками и мешками телега, которой правил усталый возница. Его старые джинсы и стоптанные сапоги не спасали от холода, плечи ссутулились под чёрной курткой, полгода назад разорванной волчьими когтями. Джон Марстон сильно задержался в Валентайне — город до сих пор был взбудоражен каким-то странным нападением, которое случилось два дня назад, и о котором ходили слухи один нелепее другого. Джон верил в железных людей, стреляющих молниями, не больше, чем в Бога, о котором любил разглагольствовать вечно пьяный пастор Суонсон, и его раздражало, что из-за каких-то паникёров приходится долго ждать, когда подвезут товары, а потом долго стоять в очереди в бакалейном магазине.

И всё же сейчас, когда ночь упала на землю резко, как мёртвое тело, Джона охватила тревога. Простреленное плечо заныло болью, и такой же болью отозвалось сердце. Он слишком здесь задержался. Надо было, как и велел Артур, уходить не оглядываясь. Но после побега он потерял много крови и сил, и едва не упал с лошади на полпути к этой самой станции, мимо которой проезжает сейчас. Как Эбигейл довезла до Строберри и его, и пацана — отдельная история, которую она и сейчас не любила вспоминать. Доктор настоял, что Джону надо отлежаться как минимум неделю, и им пришлось провести эту неделю в Строберри, благо деньги были — в сумке Артура обнаружилось чуть больше сотни долларов. Но за эту неделю они порядочно поиздержались, да ещё и холода ударили, а почти вся тёплая одежда осталась в лагере, так что едва Джону стало получше, он начал искать работу. И нашёл — на лесозаготовках неподалёку от Строберри. Лесоруб из него был не очень, даже если бы плечо не было ранено, но бригадир нашёл ему применение, и теперь Джон ездил в Валентайн и Строберри за припасами, а Эбигейл прибиралась в хижинах рабочих. Джон надеялся, что они так перекантуются зиму, а потом точно сбегут отсюда.

Едва он миновал станцию и начал спускаться к броду через реку Дакота, как из-за тёмных холмов выскочили четверо вооружённых типов. Направив на Джона ружьё, один из них рявкнул:

— А ну слезай с телеги, ублюдок!

— С меня взять нечего, — попытался урезонить грабителей Джон, но второй бандит перебил его:

— Хлебало заткни! Нам нет дела до тебя, нужен только твой груз, так что...

Договорить он не успел — Джон выхватил револьвер и выстрелил ему в сердце. Прежде, чем остальные успели дотянуться до курков, он снова начал стрелять, и за несколько секунд все бандиты были убиты, и их кровь забрызгала снег. Лошаденка, запряжённая в телегу, захрипела от ужаса, а стоящие неподалёку оседланные лошади в панике бросились бежать. Джон успокоил свою лошадь, отвёл телегу подальше, спрыгнул в снег и осторожно пошёл к берегу. Туда побежала одна из лошадей нападавших. Хорошая, крепкая, явно недешёвая. Ему бы пригодилась — не самому ездить, так продать. Он потратил время, чтобы подманить лошадь сухариком, приласкать и обыскать седельные сумки, а когда лошадь окончательно успокоилась и позволила привязать себя к телеге, Джон вернулся обратно, чтобы обыскать тела. Ну и чтобы немного потянуть время, прежде чем возвращаться к Эбигейл. Холодно, страшно, но всё лучше, чем видеть её обвиняющий взгляд, когда она поймёт, что он снова участвовал в перестрелке. А она точно поймёт.

Джон прошёл по глубокой колее в снегу к месту перестрелки и остановился в замешательстве.

Трупов не было.

***

Суини всего ожидал от этой битвы, кроме одного: что она так быстро закончится. Только что он был в самой гуще сражения, стрелял живых мертвецов одного за другим, и револьвер постоянно давал осечку, патроны падали из рук, и если бы не Сэди, Сэм и Шон, которые прикрывали его, то он бы точно не продержался долго — не мертвецы бы его прикончили, так грёбаное невезение. И вот, совершенно неожиданно, всё прекратилось. Все, кто ещё недавно сцепился в жестокой схватке — мёртвые и живые, — замерли ледяными статуями, а в потеплевшем воздухе вместо порохового дыма поплыл ароматный дымок, при запахе которого Суини вздохнул:

— Принесла нелёгкая!

— Я тоже рад видеть тебя, Суини, — рассмеялся Барон Самеди прямо у него за спиной. Суини резко развернулся к нему, но Самеди уже отклонился в сторону, посмотрел на Сэди:

— А вот и жена, облачённая в солнце. Моё почтение, дивная леди.

Сэди приподняла брови, сдула с лица упавшую прядь волос. Тяжёлая куртка, мужские джинсы и сапоги, которые она напялила вместо жёлтого платья, мало походили на «солнце», что бы ни имел в виду этот странный хрен с размалёванным лицом. Она уже хотела огрызнуться, как вдруг до её ушей донёсся голос Ананси:

— Что, Самеди, ты наконец собрал всех, кого нужно? Надеюсь, это стоило того, чтобы размалевать мой храм своими дурацкими стишками?

— Твой храм? — усмехнулся Шон. — Там же был крест на крыше.

— С тех пор, как чёрные дети нарисовали на стене моё изображение, любые молитвы наполняли меня силой, — ответил Ананси, и его глаза сверкнули чёрным огнём. В час их встречи он был весёлым и легкомысленным, но сейчас Сэди заметила в нём что-то пугающее — а её нелегко было напугать. Ананси скользил между застывших трупов с паучьей ловкостью, а следом за ним двигались трое, при виде которых девушка с косичками — Сэм — подскочила на месте, рассмеялась, побежала вперёд. Сэди улыбнулась, глядя на то, как Чарльз едва не падает, когда Сэм обхватывает его за шею, как он неуверенно обнимает девушку и прижимается исцарапанным лбом к её волосам. Сэм отпустила его и кинулась обнимать красивую темноволосую женщину, а Чарльз, улыбаясь, поспешил к Сэди, но она не сдвинулась с места. Она смотрела только на того, кто двигался вслед за Чарльзом, как тень.

При виде Сэди Артур поспешно натянул на лицо бандану, пытаясь скрыть разложение, но без носа бандане было не на чем держаться, и она слетела, открыв обнажившиеся кости челюсти и почерневшую кожу, которая уже лохмотьями отставала от лба и висков. И всё же Сэди поборола свой страх и горе, шагнула вперёд и взяла Артура за руки, сжимая чёрные холодные пальцы. Из её глаз потекли слёзы, и она прошептала:

— Я знала, что ты не уйдёшь, не попрощавшись, старик.

Даже несмотря на то, что у Артура не осталось губ, она поняла, что он улыбается. Протянув руку, он стёр обломанным серым ногтем слезу с её щеки.

Суини всё больше мрачнел, глядя на то, как Сэди разговаривает сперва с этим полусгнившим скелетом, в груди которого мерцает его монета, а потом крепко обнимает проклятого краснокожего вора. Он шагнул вперёд, не отрывая взгляда от ярко-голубых глаз Артура:

— Ну, привет, дохлый ковбой. Долго же я тебя искал.

— Суини, — строго сказала Сэди, но Суини не обернулся к ней. Артур опустил голову, из-за его зубов брызнула зеленоватая слизь. Сплюнув, он повернулся к Суини и невозмутимо сказал:

— Долго искал. Может, стоило протрезветь и оглянуться по сторонам, верзила?

— Артур, — ещё строже сказала Сэди. Чарльз мягко выпустил её из объятий и подошёл поближе к Артуру, загораживая его плечом. Суини не удостоил его и взглядом:

— Твой друг спёр у меня монету, дохлый ковбой. Выбросил её, как мусор, на твоей могилке. Отдашь добром или мне вырвать её из твоей груди?

— Вопрос не ко мне, партнер, — лениво ответил Артур, и его техасский акцент взбесил Суини ещё сильнее. Артур махнул рукой в сторону Самеди: — Вон кто здесь распоряжается.

— Не уходи от ответа, труп ходячий! Или пристрелю так же, как его, его и его! — рявкнул Суини, махая рукой на перебитых зомби. Артур выпрямился, в его глазах блеснула насмешка, иссохшие плечи под курткой расправились, правая рука нависла над кобурой, с жутким хрустом разминая оставшиеся три пальца:

— Давай, верзила. Даже если у меня останется всего один палец, я всё равно наделаю в тебе столько дырок, что останется только напихать в них чеснока и засунуть тебя в печь. Или ты и сам по себе испечёшься? Ишь, как пылаешь!

— Не надо, Артур, — сказал Чарльз, протягивая руку и дотрагиваясь до груди Артура, но смотрел при этом только на Суини. — Нечего тратить пули на того, кого можно уложить голыми руками.

— Пошёл прочь, ворюга патлатый, — презрительно бросил Суини. Чарльз сжал кулаки, и тут Сэди схватила их обоих за воротники:

— А ну прекратите! Вот мужики! Мы только что такое пережили, а вы собираетесь устроить драку на пустом месте? Успокойся, Суини, а то позавидуешь своему упырю! Эй, мистер, как вас там! — она решительно шагнула к Самеди. — Если вы и впрямь здесь главный, может, объясните наконец, что происходит и что нам делать? Пока ребята не начали меряться, у кого больше револьвер.

Самеди рассмеялся и шагнул к Суини, разводя руки для объятия:

— Суини Ле Фу, mon ami! Свинство с твоей стороны было так долго ко мне не заходить. Впрочем, теперь я понимаю, кто тебя отвлёк, — он улыбнулся Сэди, а потом щёлкнул пальцами обеих рук, и площадь, заполненная трупами, исчезла. Брусчатка под ногами очистилась от крови и грязи, дома утонули во тьме. Сэди взволнованно огляделась по сторонам, прежде чем остановить взгляд на странном сооружении из веток, листьев и — тут ей снова стало не по себе — черепов. Сооружение походило на большой шалаш, а у входа стояла и улыбалась красивая рыжая женщина, одетая откровенно, как салунная девчонка. Опасная такая девчонка, которая пырнёт ножом за лишний взгляд на её коленки. Возле женщины стояла Карен Джонс, тоже полуодетая, с остекленевшим взглядом. Сэди уже столько повидала, что вид подруги, которую она считала сгинувшей без следа, не столько удивил её, сколько успокоил: ещё одно знакомое лицо посреди всего этого безумия.

Ананси улыбнулся — так зло, будто с его длинных белых зубов капал яд:

— Хвала Иисусу и прочим белым зомби! Снова передо мной Мама Бриджит! С каких это пор Лоа ввязываются в чужие распри? Почему вам не сидится в вашем маленьком развратном гнёздышке?

— А с каких пор ты, mon frère, сделался таким моралистом? — улыбнулся Самеди.

— Ты мне не брат, трусливый слизняк, и никогда им не был. Мы просто оба оказались в одном месте в одно время, но я старше тебя, и знаю такое, что тебе и не снилось! Так что будь так добр, слушайся старших, пока я не надрал тебе задницу! Интересно, она такая же размалёванная, как и твоя рожа?

— Никого не напоминает? — пробормотал Чарльз, наклоняясь к Сэди. Та покачала головой:

— Прямо слёзы наворачиваются.

— Отчего ты такой злой? — изумился Самеди, потом повернулся к Суини: — Суини, не знаешь, отчего он такой... хотя, ты и сам сегодня что-то не в настроении.

— Не в настроении? — возмутился Суини. — Посмотрел бы я на тебя на моём месте! Я через такое прошёл, рисковал жизнью, причём без всякой надежды на удачу, служил Миру, чтобы он вернул мне мою драную монету, а своему новому слуге — его драного сынка, а теперь вмешиваешься ты, и всё летит псу под хвост?

— Мы дали обещание, — сказал Ананси, глядя на Самеди. — Я дал обещание. Я обещал Миру, что этот его новый слуга, Датч ван дер Линде, получит обратно Артура Моргана, причём живым, а не таким, как сейчас.

— Но ты его нарушил, — улыбнулся Самеди. — Ты отпустил своих пленников и пришёл на переговоры.

— Не из-за тебя, ушлёпок. Из-за леди, которая дивно читает Уайльда. Тот был великим притворщиком и лжецом, так что я даже восхищался им, хоть он и белый.

— Знаю-знаю, — блеснул глазами Самеди. — Кстати, это не ты, Суини, подстроил ему встречу с тем отвратительным щенком Бози?

— Не я, — сквозь зубы ответил Суини. — Я очень давно не был в Англии. Ближе к делу, Барон. Почему мы все здесь? Я думал, вы сохраняете нейтралитет.

— Сохраняли. Пока ваш предводитель Мир не напал на мой народ.

— Не смей говорить о народе, — прошипел Ананси, безо всякой улыбки. — Ты никогда не помогал народу. Всё, что тебя интересует — это разврат, пьянки и бабы!

— Ну зачем же так грубо, — усмехнулся Самеди. — Почему бы не сказать: веселье, вино, любовь...

— Я не гонюсь за красивыми словами. Я говорю правду, а правда грязна. Ты никому не помогаешь, лишь утаскиваешь людей в загробный мир, в то время как живые страдают!

— А как ты помогаешь их страданиям? Сколько восстаний ты спровоцировал? Скольким рабам запихнул в руки оружие? И каков итог? Снова смерть. Все люди умирают. Умирают даже боги. И лучше умереть, наслаждаясь, чем страдая.

— Всякий раз, как ты из мира тащишь чёрные тела, ты убиваешь мою паству. Сему не бывать! Раз и навсегда решим, кто из нас должен подчиняться другому!

— Тихо, — произнесла Мама Бриджит. Не закричала, а просто сказала, без злости, даже с лаской, но все тут же замолчали. — У нас мало времени. Пора проводить ритуал. Мир зашёл слишком далеко, и этой ночью вы оба оставили его. Нужно идти до конца. Ананси, отложи спор до лучших времён, иначе мы все останемся без паствы. Суини, любовь моя, усмири свой гнев: все получат, что заслужили.

Суини сжал кулаки, Ананси закатил глаза, но оба повиновались. Чарльз увидел, как два огромных мужчины, чёрный и белый, Самеди и Суини, встают позади него и Сэди, и почувствовал, как Сэди хватает его за левую руку, а Шарлотта — за правую. Артур и Сэм отступили назад перед Шоном, который улыбнулся удивительно невесёлой улыбкой:

— Извините, ребята, так надо. Я думал, вы всё поймёте.

Шалаш из веток из черепов разросся, и вся компания оказалась внутри него. Артур поднял голову; казалось, крыша шалаша теряется на головокружительной высоте. На камнях был начертан круг с непонятными, зловещими знаками, напомнившими ему о знаках на деревьях вблизи деревушки Лакэй. Ноги двигались будто сами собой, и Артур остановился на краю круга, слева от него встал Чарльз, а справа Сэм, возле неё напряжённо застыла Сэди, а рядом с Сэди — Шарлотта. Шон шагнул вперёд, между Шарлоттой и Чарльзом, и круг замкнулся... почти.

— Суини, — мягко сказала Бриджит, и Суини снова сжал кулаки, но потом решительно встал между Шоном и Чарльзом. Они с Чарльзом смерили друг друга недовольными взглядами, а потом демонстративно отвернулись в стороны, так что Артур невольно вспомнил некоторые моменты из их с Джоном перепалок. Он оскалил в усмешке зубы, и Суини ответил ему злым взглядом.

Карен и Бриджит зажгли факелы возле круга, и Артура охватило оцепенение. Теперь он не смог бы уйти, даже если бы захотел. Остальные тоже замерли. Артур заметил, что он сам, Чарльз и Шарлотта снова одеты в траурные костюмы, что на крепких округлых плечах Сэм колышется лёгкий шёлк, а Сэди... Сэди буквально сияла в длинном жёлтом платье, расшитом красными цветами.

Зазвучал барабан. Стук доносился сверху, из темноты, в которой терялась крыша шалаша, и в то же время звучал как будто повсюду: справа, слева, и внутри, в самой глубине сердца. Артуру даже показалось, что его сердце вот-вот забьётся вновь. Пламя факелов задрожало, Артура охватил страх. Что это за ритуал? Чего они добиваются? Надо было спросить... но все его тело стало совершенно неподвижным и онемевшим. Действительно мёртвым. Помимо его воли руки протянулись в стороны, и он увидел, как остальные неловко хватают друг друга за руки и застывают в оцепенении.

— Не нравится мне эта хуйня, — отчётливо сказал Ананси. — Но я согласен. Война нам ни к чему. Мир обещал защиту моему народу, а мой народ страдает. Начнём.

— Начнём, — произнёс Самеди с хищной улыбкой.

— Начнём, — мягко сказала Бриджит. И внезапно, безжизненным, хриплым голосом ей ответила Карен:

— Начнём.

Барабаны застучали громче, и к ним присоединилось пение. Бриджит ловко проскользнула под сжатыми руками Сэди и Шарлотты, встала в центр круга и начала петь на непонятном языке, звуки которого погружали Артура во что-то вроде сна. Такие сны часто приходили к нему перед самой смертью. Громкий, ритмичный бой отдавался между рёбер, заставляя кости дрожать и тереться друг о друга, и вдруг...

Вдруг Артур почувствовал...

... действительно почувствовал всё.

Запах сигар. Пороха. Крови. Запах собственного тела, гниющего от обморожения и тлена. Почувствовал прикосновение ткани к своей коже. Внезапно налетевший из ниоткуда ветер, который разметал его волосы. Всё пространство вокруг наполнилось светом, который вёл его все эти дни, но на этот раз он впервые по-настоящему увидел цвета, во всей их яркости, и какими же красивыми показались ему рыжие волосы Бриджит, зелёный костюм Шона, жёлтое платье Сэди. А потом, самым последним, к нему вернулось тепло.

Маленькая крепкая ладошка Сэм утонула в его правой руке, большая и твёрдая ладонь Чарльза охватила левую. Артур сжал его руку в ответ, гладя его кожу — такую гладкую, такую тёплую. Чарльз крепко стиснул его руку в своей, как сжимал всегда, когда Артуру становилось особенно плохо, когда это ласковое прикосновение, обещание любви и поддержки, было единственным, что соединяло его с жизнью. Шарлотта стояла прямо перед ним, её причёска рассыпалась, чёрные волосы развевались по ветру, глаза блестели, а лицо словно светилось изнутри. Глядя в глаза Шарлотты, сжимая руку Чарльза, Артур трепетал от чувств, которые налетали на его тело волнами, и думал только об одном: как же сильно он любит их обоих.

Вдруг он закричал, и все вокруг словно вырвались из оцепенения. Сила ветра приподняла Артура в воздух, он осветился изнутри, и плоть окончательно слетела с его костей, полностью обнажив скелет. Он слышал, как кричат все остальные, перекрывая пение Бриджит, а потом крики сменились шумом метели и скрипом снега. Артур продолжал парить в воздухе, и, глянув вниз, увидел широкое озеро среди обрывистых скал. По запорошенному снегом льду двигались мертвецы, которых возглавлял всадник на белоснежном коне. И этим всадником был Датч. Внезапно Артур увидел его очень близко. Увидел лицо, которое столько раз целовал, на которое столько раз смотрел со страхом увидеть тень неудовольствия, и которое теперь стало гладким и белым, как мрамор, глаза темнели гнилыми провалами. Датч внезапно скривился, точно от боли, склонился в седле мёртвого белоснежного коня и сплюнул на землю комок плесени...

... Пение стихло. Барабаны замолчали. Круг рассыпался: Сэм отползла в сторону, тяжело дыша, Суини ухватился за торчащую ветку, чтобы не упасть. Чарльз, Шарлотта и Сэди склонились над лежащим на камнях Артуром. В центре круга по-прежнему стояла Бриджит, держащая в руках тяжёлое копьё, на древке и наконечнике которого переливались золотом руны.

— Что ж, друзья, — внезапно сказал Самеди, — кажется, нам удалось немного отсрочить неминуемое. Когда вы вернётесь обратно, Сен-Дени снова станет таким, как прежде. Жители проснутся в своих постелях, или в притонах, или в грязи на улице. Добредут домой, переоденутся, выпьют. И забудут кошмар, как настоящий сон. Но это ещё не конец.

— Вы должны остановить Мира, — произнесла Бриджит. — Мы укажем вам путь, куда он направился, но остальное вы должны сделать сами.

— Как всегда, — прохрипел Артур, и Сэди счастливо улыбнулась:

— Я скучала по тебе, старик. Я правда скучала.

Артур ничего не успел ответить — рядом раздался ликующий крик Шона:

— Карен! Карен, ты очнулась, ты меня слышишь, ты... Ай!

Карен и впрямь очнулась. И едва оглядевшись по сторонам, тут же залепила Шону пощёчину. Тот выпрямился, потирая щёку, и счастливо улыбнулся:

— Заслужил.

— Ещё как! — крикнула Карен. — Тебе придётся многое объяснить, Шон! И в первую очередь — почему ты заставил меня торчать здесь так чертовски долго?

Суини подошёл к Бриджит. Не веря своим глазам, протянул руки к копью, но отдёрнул пальцы, не дотронувшись. Бриджит посмотрела на него с улыбкой:

— Возьми его, Суини. Судьба вела тебя к этому. Не надо сомневаться. Теперь — уже не надо.

Суини почувствовал, что у него пересохло в горле. Сам не зная, зачем, он повернулся к Сэди. Та всё ещё держала в руках скелетированные ладони своего дохлого дружка, но сейчас она повернулась к Суини и внезапно улыбнулась ему. Без дерзости, без вызова — просто улыбнулась, как другу. И Суини буквально почувствовал, как эта улыбка придаёт ему сил. Даже несмотря на то, что рядом с Сэди по-прежнему стоял на коленях чёртов воришка, пытаясь приподнять скелет ковбоя, и не замечал, как из-под воротника его траурного костюма блестят бирюзовые бусины потерянного ожерелья.

Ты уплывёшь за море, бросив свою родину. И дни твои будут сочтены, когда ты встретишь мужчину с безделушкой мёртвой женщины.

Впервые в жизни Суини подумал об этом пророчестве без страха, с одной спокойной решимостью. Если его дни сочтены — так тому и быть. Ему нечего бояться и нечего стыдиться, когда в его руках его копьё, и рядом с ним его королева. Он сжал древко и поднял копьё, улыбаясь от ощущения его солидного, угрожающего веса.

Опираясь на Чарльза, Артур поднялся на ноги. К нему подошёл Самеди, протягивая крохотную, с мизинец, стеклянную бутылочку:

— Как было обещано.

Артур взял бутылочку, взвесил её на голой кости ладони. Посмотрел на Самеди:

— И всё? Выпью — и снова обрасту жиром, а рыжий засранец сможет забрать себе свою монету?

— Этот рыжий засранец может сломать тебе рёбра и забрать монету прямо сейчас, — угрожающе сказал Суини, приподнимая копьё. Сэди усмехнулась, подошла поближе и похлопала его по руке. Самеди улыбнулся Артуру:

— Одного ингредиента не хватает. С этим я не смогу тебе помочь. Его ты должен найти сам.

— И что это?

— Le sang de l’amour. Кровь, наполненная любовью. Две капли.

— И я должен сам найти эту кровь? — Артур сжал бутылочку в кулаке, и кости заскрипели о стекло. — Что ж... просто ничего не бывает, верно?

— Верно, — улыбнулся Самеди. — Вспомни пророчество, что ты произнёс своими устами. Там ответ на твой вопрос.

Артур огляделся по сторонам. В его памяти снова зазвучали строки странного стихотворения, и в ответ им — голоса Ананси, Самеди, Чарльза, Сэди...

Он посмотрел на Чарльза, который всё ещё поддерживал его за плечи, настороженно глядя на Самеди.

«Дитя, для боли рождённое, солнцем в ночи горит»
«Их дитя было зачато вопреки воле богини... Он был рождён, чтобы страдать от боли и причинять боль всем вокруг!»


На собственные руки, лишённые последних остатков почерневшей плоти, лишь благодаря магии — или вере, или любви, или чему там ещё — до сих пор не рассыпавшиеся на кости, руки, которые совсем недавно крошили могильную землю, поднимая его на поверхность.

«Муж, из тьмы возвращённый, безумию дверь отворит»
«Посмотри вокруг! Столько безумия происходит, что твоё возвращение — в порядке, мать его, вещей!»


На Шона, который дрожащими пальцами застёгивал ожерелье на шее Карен. На Сэм, которая с улыбкой смотрела на них обоих.

«Сердце, печалью разбитое, разум и жизнь возвратит»
«Дева, поймавшая молнию, железное сердце пронзит»


На Сэди, женщину, которую любовь толкнула на абсолютно оправданные месть и жестокость. На Суини, который присоединился к их кругу самым последним.

«Жена, облачённая в солнце, зверя жизни лишит».
«Успокойся, Суини, а то позавидуешь своему упырю!»
«Шестеро пламя раздуют, седьмой его погасит»


На Шарлотту, что медленно собирала с пола заколки, и её длинные шелковистые волосы падали на лицо.

«Душа, что любовью наполнена, смирением гнев утолит»
«Я трусливая, слабая и глупая женщина. Но если бы не было таких, как я, то не было бы смелых, сильных и умных»


— Шарлотта, — мягко сказал Артур. Шарлотта выпрямилась, улыбнулась — печально и устало:

— Артур, в моём сердце нет любви. Мой муж умер, и я...

— И ты осталась среди опасностей, чтобы исполнить его мечту, хотя могла бы уехать, — ответил Артур, глядя в её прекрасные глаза. — Ты решила помочь мне без колебаний. Ты была так добра ко всем нам. Прошу тебя. Дай мне шанс.

Но тут Чарльз сжал его плечо и посмотрел на Самеди с подозрением:

— Кровь, чтобы найти Ананси, кровь, чтобы оживить Артура! Почему это так важно?

— А разве не ты пролил кровь на паутину? — усмехнулся Самеди. — Разве те, кто поклоняются Вопи, и Вакиньяну, и Искаедиаку, и Вакан Танка — не проливают кровь на ритуалах?

— Только свою. Поэтому я на это пошёл. Но то, что делаешь ты, не похоже на добрую магию. А вдруг это ей навредит?

Артур вдруг понял, что не подумал об этом, и сурово посмотрел на Самеди, который только расхохотался:

— Упрямый мальчишка! Разве мама не учила тебя, что с духами спорить нельзя? Посмотри на своего любимого. Он готов пройти этот путь до конца. Ты хочешь лишить его последнего шанса?

Чарльз ничего не успел сказать, потому что в этот момент все звуки вдруг исчезли, и среди оглушительной тишины раздался спокойный ледяной голос:

— Хорошая попытка.

Шалаш начал рушиться. Всё вокруг охватил огонь, а в огне метались тени. Суини круто развернулся, разрубая одну из теней наконечником копья, но она тут же сгустилась снова. Ананси подскочил, с паучьей ловкостью карабкаясь по шалашу, и исчез во тьме. Шалаш рассыпался, и черепа с грохотом покатились по брусчатке. Среди огня и прыгающих теней Артур увидел Самеди и Бриджит, которые медленно прильнули друг к другу, держась за руки.

— Кажется, любовь моя, нашу вечеринку всё-таки испортили, — проговорил Самеди, опуская голову и прикасаясь губами к волосам Бриджит. Она улыбнулась и обвила его руками — и они оба потонули в пламени. Кашляя, стискивая в одной руке ладонь Чарльза, в другой — руку Шарлотты, Артур кинулся прочь. Рядом с ним бежали Шарлотта и Сэди. Они выбежали на площадь и замерли — темнота исчезла, перед ними снова был горящий, корчащийся в агонии Сен-Дени. Сэм тяжело упала на колени, кашляя и утирая с лица копоть. А рядом с Сэм рухнула на колени Карен. Перед ней на брусчатке вытянулся Шон. Его лицо сделалось совсем белым, и на нём обозначились жилы — не синие и не розоватые, а ярко-золотые, будто под кожей струился солнечный свет.

Мостовая дрожала под ногами, камни скрипели друг о друга. Откуда-то из глубины доносились крики — отголоски хаоса, который поглотил мир мёртвых. Артур быстро подошёл к Шону:

— Эй, братец, поднимайся. Мы тебя залатаем.

— Суини, — прохрипел Шон. — Где... Суини...

Сэди быстро огляделась по сторонам, но вместо Суини заметила лошадей, которые ожидали их неподалёку. Страшным белым призраком выделялся среди них мёртвый Бьюэлл — кровавые провалы глаз, длинные раны на шкуре, отвалившаяся плоть, обнажившая костяк шеи. Бьюэлл вдруг начал расплываться у неё перед глазами.

— Я здесь, братишка, — Суини вышел из темноты, наклонился над Шоном. — Не дрейфь, в Сокровищнице быстро вылечишься.

Но Шон вдруг рассмеялся, и из его рта брызнули золотые монеты. Карен прерывисто вздохнула, погладила его по голове:

— Чтоб тебя, дурачок...

Шон вцепился себе в грудь ногтями, новые монеты запрыгали по мостовой, и Чарльз и Шарлотта тихо ахнули. Дрожащей рукой Шон вытащил из груди сердце, протянул его Карен и улыбнулся в последний раз:

— Я дарю тебе сердце. А биение этого сердца ты должна обнаружить сама.

Золотые жилы вновь засветились у него под кожей, свет хлынул из глаз и изо рта, и он весь рассыпался на монеты. Карен осталась сидеть на коленях, держа в руках сердце, покрытое обычной, не золотой, кровью.

Стало очень тихо. Только трещал огонь среди брошенных зданий, постепенно утихая, и на стены возвращались краска и штукатурка, разбитые окна зарастали, а те, кто лежал на площади и на улицах, медленно поднимались на ноги и разбредались усталым, нетвёрдым шагом. Но это были движения живых людей, пусть и усталых и сбитых с толку, а не оживших мертвецов. Но Артур, Сэди, Шарлотта, Чарльз, Сэм и Суини ничего этого не видели. Они смотрели только на монеты, тающие на брусчатке, как золотые льдинки, и на Карен, которая всё так же сидела, держа в руках кровоточащее сердце.

Наконец Артур наклонился к ней и положил костлявую руку ей на плечо, прежде чем задать вопрос, который она сама задавала ему столько раз:

— Хочешь поговорить?

Карен шмыгнула носом. Затем вытащила из рукава платья — её лёгкие одежды превратились в зимний наряд, как и у всех остальных — белый платок и завернула сердце в него, после чего спрятала под куртку.

— Во второй раз терять его было даже больнее, — хрипло сказала она. Чарльз протянул ей руку, и Карен поднялась, на миг прижалась головой к его плечу, и он погладил её по спине, не пряча слёз, что струились у него из глаз. Артур выпрямился и свистнул, и Бьюэлл подошёл к нему, стуча копытами по брусчатке. Артур вскочил в седло и повернулся к остальным:

— Идёмте, и остановим этого засранца!

...Непонятно, как, но в ту бесконечно длинную ночь не только Бьюэлл, но и остальные лошади бежали, не зная устали. Семеро всадников мчались по опустевшим улицам Сен-Дени и Роудса, через замёрзшие болота и заиндевевшие травы на лугах Скарлетт-Мидоуз, через заметённую снегом долину Дьюберри-Крик и дальше по Внутренним землям. Артур скакал впереди всех, и его тень протянулась далеко вперёд в лунном свете. Справа от него скакал Суини, его копьё рассыпало золотые искры, как факел. Слева мчался Чарльз, его чёрные волосы растрепались и вились по ветру, и в глазах разгорался огонь. Сколько раз они с Артуром выезжали на охоту или на дело, и как Артура всегда восхищала его способность искать следы, а теперь сам Артур вёл свой отряд по следу — по чёрным пятнам гнили на белом снегу.

Вот уже и Дакота — замёрзшая, серая, по бугристому льду метёт позёмка. У самого берега застыла перевёрнутая телега, по снегу рассыпались овощи, поросшие густой плесенью. Не сбавляя ход, всадники пересекли реку, и лёд звенел под копытами лошадей. На другом берегу след круто поворачивал, и Артур гнал своего Бьюэлла дальше, пока наконец не остановился, но не от усталости — от потрясения.

Среди могучего леса уродливым шрамом протянулась длинная широкая вырубка. Огромные спиленные стволы гнили, пни поросли гирляндами грибов. По вырубке медленно брела женщина. Увидев всадников, она замерла, а потом бросилась к ним, размахивая руками, с которых капала кровь. Среди заснеженных гор эхом зазвенел её крик.

— Эбигейл, — выдохнула Сэди. Артур скрипнул челюстями и отцепил от седла лассо, затем спешился, мотнул черепом:

— Ребята, помогите-ка мне.

Петля захлестнула Эбигейл шею, и она вцепилась в неё окровавленными пальцами, но не смогла разорвать, и лишь угрожающе завывала, пока Чарльз и Сэди удерживали её, а Артур обматывал верёвкой и затягивал узлы. Все трое отступили назад; Эбигейл продолжала извиваться на земле и в бессильной ярости грызла снег. Артур поймал перепуганный взгляд Чарльза, и сам ощутил дикий страх. Где же Джон? А Джек? Неужели мальчик тоже превратился в злобную безумную тварь? Но Сэм, которая тенью металась среди поваленных стволов, до сих пор не нашла ни одного трупа.

— Нам придётся её убить, — проговорил Чарльз. Карен кинулась на него, на этот раз не с объятиями, а с кулаками:

— Не смей говорить это!

— Мне совсем не хочется этого. Но она так страдает... я не знаю, можно ли ей помочь...

И в этот момент Артур принял решение. Тяжело ступая по окровавленному, покрытому пятнами гнили снегу, он шагнул к Шарлотте:

— Пора, моя леди. Не ради меня. Ради этой женщины и её ребёнка.

Шарлотта подняла на него печальные глаза и кивнула. Артур протянул ей бутылочку с зельем Лоа, затем аккуратно, почти нежно, царапнул обломанной костью пальца палец Шарлотты. Две капли крови скатились по стеклу, и зелёное зелье стало ярко-алым. Артур подошёл к Эбигейл и вылил зелье на её оскаленные зубы. Эбигейл громко завизжала и забилась так сильно, что верёвка разлетелась в клочья. А потом вой сменился плачем, и Эбигейл села на снегу, утирая слёзы. Пятна гнили и крови исчезли с её кожи, она была бледна и дрожала от холода.

— Карен? — прошептала Эбигейл, оглядываясь по сторонам. — Сэди?.. Артур? — она осеклась, лицо стало совершенно серым от ужаса. — Я умерла?

— Совсем наоборот, дорогая, — тихо сказала Сэди, гладя её по волосам. Эбигейл снова заплакала, уткнувшись ей в грудь:

— Датч... Он появился и схватил Джона и мальчика. Я пыталась остановить его, но он... он...

Артур и так уже всё понял. Датч убил Эбигейл на глазах у мужа и сына, а потом утащил обоих. Если в нём и оставалась последняя искра любви к Датчу, сейчас она погасла. Он проверил свой револьвер:

— Куда они поехали, Эбигейл?

— Датч сказал... ущелье Калумет, или как-то так, — прошептала Эбигейл, зажимая лицо руками, медленно раскачиваясь на снегу. — Ну почему? Разве мы недостаточно страдали? Когда это кончится? Когда?

— Сегодня, моя девочка, — пообещал Артур. Мысленно он хотел накричать на Эбигейл, раз уж Джона здесь нет: ведь сказал же, дюжину раз повторил, чтобы уезжал так далеко, как только можно! Мальчишка всегда был упрямым идиотом, и сейчас его упрямство чуть не погубило его жену и вот-вот погубит сына. Артур шагнул к Бьюэллу, но тут к нему подошёл Чарльз, нежно взял его за руку. На его губах появилась печальная улыбка.

— Ты поступил правильно, — тихо сказал он. Артур молча смотрел на него. Все остальные суетились вокруг Эбигейл — кутали в тёплую одежду, сажали на лошадь позади Сэди — и никто не смотрел на него и Чарльза. На несколько мгновений они словно оказались здесь совершенно одни, и Чарльз смотрел на него с нежностью и восхищением, и с бесконечной печалью.

— Прости за всё, что я тебе сказал, — проговорил он. Слёзы пропитали его ресницы, превратив их в короткие чёрные иголочки. — Ты лучший человек, которого я знал, Артур. Я много раз ошибался в своей жизни, но я не ошибся в тебе. Я... — он вздохнул, провёл руками по плечам Артура, чувствуя, как под плотной тканью костюма шевелятся кости. — Я бы всё отдал, чтобы снова тебя обнять.

Артур молча смотрел на него. Потом прикоснулся к его щеке обломанным пальцем, всё ещё испачканным кровью Шарлотты. На несколько секунд они замерли, просто глядя друг на друга. А потом Чарльз вскочил в седло Таимы и выпрямился, слёзы блестели на его щеках.

— Я знаю короткий путь. За мной!

И снова началась безумная скачка, только теперь впереди скакал Чарльз, ведя их сквозь ночь. Артур слышал, как на каждом скаку звенит заиндевевшая сбруя, хрустит ледок на его одежде; он даже представить не мог, как сильно холод мучит его спутников. Наконец узкая горная тропа вывела их к горам, среди которых раскинулось замёрзшее озеро. Чарльз на миг остановился на краю тропы, и его свет расширился, замерцал в ночи.

Дитя, для боли рождённое, солнцем в ночи горит, вспомнил Артур, и его вдруг охватил дикий, потусторонний страх. Неправильно. Не горит. В стихотворении на стене церкви было написано совсем другое слово.

Сгорит.

— Чарльз! — закричал Артур, но Чарльз уже тронул поводья, и Таима помчала его дальше к озеру. Всё же он услышал крик Артура, обернулся на полном скаку — и тут же упал на снег. Таима панически заржала, бросилась прочь, а среди гор таяло эхо выстрела.

— Назад! — заорал Артур, бросаясь вперёд и срывая с пояса револьвер. Снайпер продолжал стрелять, пули дырявили одежду Артура и шкуру Бьюэлла, не причиняя им вреда. Проскакав немного вперёд, Артур выстрелил всего один раз, но этого было достаточно — мертвец со снайперской винтовкой рухнул с дерева, и его голова разбилась о камень. Только после этого Артур смог вернуться назад.

Сэм плакала, беззвучно, не пряча застывшее лицо, по которому катились слёзы. Карен молча держала её за руку. Эбигейл тоже плакала, уже не так отчаянно, как совсем недавно, а тихо, сдавленно всхлипывая в прижатую к губам ладонь. Сэди обняла её одной рукой, прижав к себе. Она была бледна, но её глаза были сухие и блестели каким-то лихорадочным блеском. Шарлотта опустилась на колени перед вытянувшимся на снегу телом. Все молчали. И Артур тоже молчал. Говорить было не о чем. Он знал, что происходит, когда в человека попадают из снайперской винтовки.

Пуля вошла Чарльзу в грудь повыше правой ключицы и пробила его тело наискосок, раздробив рёбра с левой стороны. Весь снег вокруг него сделался алым, и по мере того, как гасли последние отблески его света, алый цвет становился чёрным, чернее его разметавшихся волос. Глаза Чарльза были открыты, ресницы трепетали, но он смотрел не на Артура, а как будто сквозь него. Губы приоткрылись, беззвучно шевелясь, но с них не сорвалось ни слова — только хриплое, еле слышное дыхание, один звук которого сразу сказал Артуру то, что он и так уже знал: всё кончено.

Артур опустился на колени и взял его за руку. Шарлотта погладила Чарльза по голове, и на одно мгновение свет сделался ярче, взгляд прояснился. Чарльз посмотрел на Шарлотту, потом перевёл взгляд на Артура, и вдруг улыбнулся окровавленными губами. А потом уронил голову набок, и кровь ручьём потекла из его рта, прямо на руку Артура.

Кровь была тёплой. Горячей. Обжигающей. Она побежала по скелету руки Артура, заливаясь в его рукав, и рука начала обрастать мышцами и жилами, а потом кожей. Артур застонал, и Шарлотта крепко обняла его одной рукой, по его лицу потекли слёзы — её? Его? Он не знал. Не мог думать ни о чём, кроме того, что кровь двух любимых людей соединилась воедино и вернула его к жизни. И воскресать было намного тяжелее, чем умирать.

Всё закончилось очень быстро. Его сердце сжалось и разжалось, а потом начало биться, всё быстрее и сильнее, будто навёрстывая упущенное. Артур втянул губами воздух — ледяной, пахнущий кровью. И хоть Артур знал, что теперь у него больше нет туберкулёза, каждый вдох словно резал его изнутри.

Шарлотта наклонилась к Чарльзу, поцеловала его окровавленные губы, потом лоб. Затем Артур приставил к красному отпечатку её губ револьвер и нажал на спусковой крючок.

Чёрта с два он позволит Датчу, Миру и другим сволочам использовать Чарльза как одну из своих марионеток. И всё же этот выстрел причинил ему такую боль, будто он выстрелил в самого себя.

Сэди не выдержала и всхлипнула, а Карен зажала себе рот рукой, когда Артур выпрямился — здоровый, сильный, по-настоящему живой. Окинув молчаливых друзей взглядом, Артур подошёл к Суини и сунул ему в руку золотую монету. Суини молча сжал её в кулаке, глядя Артуру в глаза. Артур снова взвёл курок револьвера:

— Идёмте, быстро. Теперь они знают, что мы здесь. Задержимся — убьют всех.

***

Датч подошёл к Джону и схватил его за волосы. Мужчина злобно оскалился, попытался плюнуть ему в лицо, но Датч ударил его по щеке раньше:
— Неблагодарный ублюдок.

— Пошёл ты, — прохрипел Джон. — Мерзавец... что ты натворил с Эбигейл? Уж лучше бы ты меня самого...

— Тихо, Джон. Мальчика напугаешь, — Датч оттолкнул Джона, шагнул к Джеку, который, весь дрожа, стоял по колено в снегу. Гвидо Мартелли стоял позади него, огромные посиневшие ладони тяжело вцепились в худенькие плечи ребёнка. Датч опустился перед Джеком на корточки, и Джон приподнялся, растягивая верёвки на руках, закричал:

— Не трогай моего сына, сволочь!

— Не ругайся при ребёнке, — усмехнулся Датч, погладив Джека по щеке пальцем, и Джек всхлипнул от этого прикосновения. После смерти мамы он плакал, но сейчас не мог проронить и слезинки от охватившего его ужаса. Джон приподнялся, пытаясь подползти к Датчу, но к нему шагнула высокая тень в шляпе-цилиндре, с мутно блестящими глазами, и при виде этой тени Джона охватил такой сильный ужас, что он замер, не в силах пошевелиться. Вокруг стало очень тихо. Стихла даже стрельба, которая доносилась со стороны озера, и у Джона замерло сердце — каким-то образом он чувствовал, что стреляют свои, пусть и понимал, что это глупо, что своих больше нет, и теперь, когда стрельба затихла, ему стало ещё страшнее и больнее. Надежды на спасение нет. Он умрёт здесь, посреди этого кошмара, и его сын умрёт вместе с ним.

— Они здесь, — сказала тень глубоким голосом. Только теперь Джон понял весь смысл слов «пронзительный голос» — от голоса тени у него задрожало сердце, кости сковало холодом, будто каждая клеточка тела услышала этот голос, и содрогнулась в ужасе. Датч поднялся, улыбнулся:

— Превосходно. Скоро все получат своё.

— О да, — спокойно ответил человек в цилиндре. Затем повернулся к Джону, приподнял шляпу: — Моё почтение, мистер Марстон. Вы оказали нам неоценимую услугу. Мы едва не упустили Артура.

— Артура... — прошептал Джон. Что за чертовщина? Артур жив?! Или... или сам Джон мёртв? Но тогда где же Эбигейл?

— Идёмте, мистер ван дер Линде, — произнесла тень. — Вы должны увидеть битву... и победу.

И едва они удалились, как до ушей Джона донеслись тихие шаги, а потом — короткий крик. Он обернулся и увидел, как Джек падает в снег, как Мартелли сдавленно хрипит, пока невысокая девушка вонзает нож ему в глазницу. По трупу Мартелли пробежала дрожь, но в последний момент он всё же успел схватить девушку за бок, посиневшие пальцы пробили ткань одежды и вонзились в плоть, и девушка вскрикнула, из её рта потекла кровь. Плача от ужаса, маленький Джек подполз поближе к папе.

— Всё хорошо, Джек, — прохрипел Джон, сам не свой от ужаса. — Всё хорошо, малыш, папа рядом.

Девушка оттолкнула от себя Мартелли, вырвав нож из глазницы. Тяжело подошла к Джону, перерезала верёвку на его руках. Потом улыбнулась окровавленными губами и взъерошила волосы Джеку.

— Идёмте. Артур вас ждёт, — проговорила она. Джон вскочил на ноги, подхватил сына, который испуганно плакал, уткнувшись ему в куртку, поспешил вниз по склону холма, по следам, которые оставила девушка. Девушка... Он обернулся, спросил:

— Мисс, вам помочь?

— Иди, — хрипло ответила девушка, зажимая рану, из которой брызгала кровь. Джону вдруг вспомнилось, как точно так же его провожал Артур, едва держась на ногах. Артур ждёт их... Видимо, он всё-таки умер. Но тогда почему эта девушка истекает кровью?

Неужели после смерти тоже бывает смерть?

Под холмом бушевала битва. Почти все мертвецы уже лежали без движения на земле, но оставшиеся ещё сопротивлялись, бросались на трёх стрелков, которые стояли спина к спине. Джон замер, увидев Артура — живого, здорового, без признаков болезни, — а рядом с ним Карен и Сэди. Заметив его, Артур окинул его коротким, но пристальным взглядом, а потом слегка подтолкнул Сэди, и та бросилась вперёд, парой метких выстрелов уложив двух мертвецов, уже протянувших руки к Джону и Джеку.

— Эбигейл в безопасности, она там, — выдохнула Сэди, одной рукой хлопая Джона по плечу, другой, с револьвером, указывая в сторону дальнего берега, где среди облетевших деревьев чернели силуэты брошенных индейских жилищ.

— Я проведу вас, — подбежала красивая женщина с распущенными чёрными волосами, взяла Джона за руку нежной бледной ладонью. Джон повиновался и побежал за ней, прижимая к себе Джека. Сэм посмотрела ему вслед, а потом упала на снег. Сэди опустилась перед ней на колени, и девушка сжала её руку окровавленными пальцами, прошептала:

— Вы такая храбрая, миссис Сэди... жаль, вы не видели, как я того робота...

— Мне всё рассказали, милая, — Сэди погладила её по голове, и Сэм улыбнулась:

— Хорошая получилась история.

Перед смертью она ещё успела увидеть, как в небе пролетает что-то очень яркое, точно комета. И умирая, Сэм Чёрная Ворона продолжала улыбаться.

Последние мертвецы упали на лёд раньше, чем Артур и Карен успели сделать выстрелы. Мистер Мир замер. В его груди горела огромная рана с обугленными краями. Копьё пробило его насквозь и вонзилось в грудь Датчу.

— Не ожидал, мудила? — звонко спросил Суини. Мир поднял на него тёмные глаза и ничего не сказал. Пламя распространилось от раны в груди и охватило его полностью. На землю упал почерневший, обугленный цилиндр.

— Не сейчас, — прошептал Датч, падая на колени. Чёрные пятна гнили поползли по копью, пытаясь вытолкнуть его из раны, но было уже поздно. Датч вцепился в древко, ломая ногти, прошептал:

— У меня... был... план.

Снег захрустел, и на холм поднялся Артур. Остановился в шаге от Датча, глядя ему в глаза. Датч протянул к нему дрожащую руку:

— Артур... Мой мальчик... Я хотел лишь вернуть тебя.

— И я вернулся, — коротко сказал Артур. — Вот только не к тебе.

Датч снова открыл рот, и оттуда полилась чёрная кровь. Протянутая вперёд рука почернела, пальцы отвалились один за другим. Лицо превратилось в пузырящуюся массу гнили. Спустя несколько секунд от него ничего не осталось. Только погнутое, почерневшее копьё лежало посреди чёрной лужи. Артур окинул её последним взглядом и начал спускаться с холма. Сэди и Карен подошли к нему, и Артур обнял их обеими руками, прижался щекой сперва к золотым волосам Сэди, потом к белокурым локонам Карен. Потом поднял голову. Суини смотрел на него без ненависти. Глядя друг другу в глаза, они молча кивнули. Затем Суини посмотрел долгим взглядом на Сэди, подкинул на руке золотую монету, и исчез.

Всё ещё обнимая друг друга, Сэди, Карен и Артур пересекли замёрзшее озеро, огибая застывшие трупы. Навстречу им побежала Шарлотта, и Сэди обхватила её свободной рукой. Все четверо замерли, прижимаясь друг к другу лбами.

— Увидимся ли мы когда-нибудь снова? — проговорила Шарлотта. Карен похлопала её по плечу:

— Не лейте слёзы раньше времени, мэм. Может, и увидимся. Поверьте, скоро Самеди и Бриджит снова откроют свою лавочку. Этих ребят так просто не убить.

Артур выпрямился, глядя на Джона и Эбигейл, которые прижимались друг к другу, обнимая ребёнка. Он молча смотрел на них, борясь с криком горя и ярости, который разворачивался в груди. Сколько раз он рисковал жизнью ради этой парочки? Он сам. Его Чарльз. Славная девочка Сэм. Сколько ещё хороших людей должно умереть, чтобы Джон Марстон наконец повзрослел? Артур шагнул к нему, окинул его суровым взглядом. Джон молча шмыгнул носом, прежде чем пробормотать:

— Спасибо, брат.

— Береги тех, кого любишь, — только и смог сказать Артур.

Никто из них не увидел, как из-под цилиндра, который остался от мистера Мира, протянулся и вонзился в землю длинный извилистый корень, и как на этом корне распустился маленький росток, точно не боясь холода. Чёрные, блестящие ядом листочки затрепетали под холодным ветром, и ветер унёс прочь слабый шёпот:

— Хорошая попытка. Очень хорошая.

...Как же длинна, как бесконечна была та горькая ночь. Артур и Сэди выкопали большую могилу на границе резервации и уложили в неё Чарльза и Сэм. Оба так устали, что сил закопать могилу уже не было, и тогда Джон молча взял у Артура лопату, а Карен забрала лопату у Сэди, и они закончили дело вдвоём. Артур смотрел на это, обнимая Шарлотту. Сэди сидела неподалёку, качая на коленях задремавшего от усталости Джека, а Эбигейл сидела рядом, положив голову Сэди на плечо. Наконец Джон отложил лопату в сторону. Артур услышал какой-то звук, выпрямился и увидел большого белого бизона, который медленно брёл по застывшему озеру. Пламя его глаз отражалось в чёрном льду. Потом он растворился в тумане.

Прощались без слёз. Сил плакать уже не было. Эбигейл села на лошадь позади Сэди, Джон прижал к себе спящего Джека, и все четверо растворились в темноте. Карен вскочила в седло и погнала свою кобылу через узкий мостик, на полном ходу обернулась и помахала шляпой, а потом скрылась за поворотом.

Артур повернулся к Шарлотте, положил ладони ей на талию и легко поднял, усаживая на спину Бьюэлла. Затем сам забрался в седло. Вдвоём они бросили последний взгляд на могилу у подножия ели, на ожерелье и ленту для волос, которые покачивались на ветвях. Холодный ветер ударил им в лица, сплёл вместе две пряди волос — пшенично-русую и угольно-чёрную. Артур наклонился к Бьюэллу, похлопал по костяку шеи:

— Домой, мальчик. Вези нас домой.

И он отвёз. До рассвета было далеко, мороз только крепчал, а ветер выл всё громче, но мёртвый конь не знал усталости, и мчался вскачь по горным тропинкам, пока тёмные скалы не расступились, и луна отразилась в чёрном зеркале замёрзшего озера. Посередине возвышался каменистый островок, как могильный холм, на котором вместо креста темнел силуэт тонкой сосны. Бьюэлл перешёл с галопа на рысь, потом на шаг, потом остановился у опустевшего дома Хэмиша и замер, понурив голову. Артур спешился, помог спуститься Шарлотте, потом снова погладил Бьюэлла по гриве:

— Спасибо.

Конь только устало опустил серебристые ресницы на тёмные провалы глазниц. Всё ещё обнимая Шарлотту за талию, чувствуя, как её рука обнимает его в ответ, Артур пошёл к берегу озера. Как только они подошли к самой кромке, там, где прибрежная галька вмёрзла в белый лёд, за их спинами послышалось шуршание. Артур и Шарлотта обернулись лишь для того, чтобы увидеть, как последние остатки плоти осыпаются с костей Бьюэлла, на мгновение окутав его костяк бледной пеленой, а потом и сам скелет превращается в прах и падает на землю. Последним уцелел череп, он упал на землю и перевернулся, в глубине пустых глазниц что-то блеснуло, а потом рассыпался и он. Порыв ветра подхватил прах с земли, понёс его к ногам Артура и Шарлотты, точно позёмку, и тут же стих.

Артур вздохнул. Шарлотта прикоснулась к его щеке, стёрла слезу:

— Ты плачешь?

— Во второй раз терять его было даже тяжелее, — повторил Артур слова Карен. И тут до их ушей донёсся знакомый смех. Лампа на крыльце вспыхнула, осветив бревенчатую стену, тёмное окно, край крыши в сияющей бахроме снега — и широкую, зубастую улыбку Ананси. Паук насмешливо приподнял ярко-зелёную шляпу:

— Чего приуныли, молодожёны?

— Мистер Ананси? — спросила Шарлотта, приподняв брови, и Артур ощутил порыв нежности к ней, всегда такой безупречно вежливой и изящной, какое бы безумие ни творилось вокруг. Только эта нежность и удержала его от того, чтобы придушить чёртова паука на месте — пусть он и понимал, что ничего бы у него не вышло. — Я думала, мы вас потеряли.

— Щас, — ухмыльнулся Ананси, водружая шляпу обратно и проводя пальцами по краешку полей, смахивая осыпавшиеся с крыши снежинки. — Я ещё на свадьбе вашей внучки сыграю такой джаз, что она потеряет туфли во время танца. Кстати о танце, — он встряхнул руками, разминая запястья, театральным жестом приподнял фалды своего фиолетового фрака, садясь на ступеньки крыльца. Повинуясь его рукам, с крыши дома сорвался целый рой снежинок, собравшись в ряд сверкающих белых клавиш, вокруг клавиш тут же ниоткуда возник рояль. Ананси провёл пальцами по клавишам, играя такой залихватский, прямо-таки вызывающий пассаж, что Артур буквально почувствовал, как по его жилам пробежал огонь. В груди загорелось тепло, не имеющее ничего общего с монетой Безумного Суини. Шарлотта подняла руку, разглядывая снежинки, блестящие на рукаве. И новые снежинки уже мелькали в воздухе, точно повинуясь мелодии.

— Какая же блядски охеренная ночь, — произнёс Ананси, перебирая клавиши. — Луна и снег! Такое редко увидишь. В такую ночь нужно танцевать!

Он заиграл быстрее, выводя громкую и лихую, но в то же время удивительно изящную и чувственную мелодию. Артур взял Шарлотту за руку, поднёс её к лицу, снял губами холодную снежинку с нежной кожи. Шарлотта улыбнулась и сжала его ладонь в пальцах. Вместе они ступили на лёд. Артур обнял Шарлотту за талию, поднял её руку вверх, покачиваясь и медленно кружась, вспоминая, как танцевал с Карен и Мэри-Бет. Шарлотта снова улыбнулась, слегка наклонив голову, растрепавшиеся прядки волос трепетали на ветру, белые снежинки оседали на причёске и касались губ. Она была до того прекрасна, что Артуру захотелось самому прижаться к этим губам цвета спелых вишен, но сейчас он только улыбнулся ей в ответ, и они продолжили танцевать медленно, с изяществом, которое Артур сам от себя не ожидал. Их ноги оставляли следы на тонкой пелене снега, от каждого движения вверх взлетали мелкие искорки снега и тут же снова оседали на прозрачный синий лёд.

— Вы что, на благотворительном вечере? — закричал Ананси, яростно барабаня по клавишам. — А ну, страсти больше! Покажите мне танец, достойный настоящих победителей!

Артур хотел крикнуть ему, чтобы заткнулся — на льду слишком сложно двигаться быстрее, ему бы просто не упасть, разбившись самому и причинив боль Шарлотте. Но внезапно он понял, что это совсем не так — ноги не скользили и не разъезжались, как будто они танцевали не на льду, а на земле — или на небе? Луна, что отражается в зеркале озера — над головой или под ногами? Снег летел отовсюду, и казалось, что они с Шарлоттой тоже летят, подхваченные холодным ветром. Он ощутил невероятную лёгкость, прилив сил. Ощутил себя по-настоящему живым, впервые с того момента, как Чарльз умер, обжигая его руки своей горячей кровью. Воспоминание об этом причинило ему боль и нежность одновременно, и в глазах Шарлотты он увидел те же чувства. Шарлотта стиснула его руки в своих тонких пальцах, покачнулась, и они вместе закружились на льду, легко и свободно, как снежный вихрь, держась за руки, ни на миг не отрывая взгляда друг от друга. Артур видел, что она плачет. Плачет и одновременно улыбается. Он разжал правую руку, слегка развернулся, и Шарлотта тоже развернулась, держа его за левую ладонь, изящно выгнулась, подняв правую руку в прекрасном и лёгком жесте. Улыбнувшись, Артур потянул её за левую руку к себе, она покружилась под его рукой, и с её губ сорвался короткий смех, радостный и грустный. Продолжая кружиться, она слишком сильно наклонилась, и Артур поймал её за талию.

— Вот так, ребятки! — засмеялся Ананси и заливисто взвизгнул в тон новому дробному пассажу. — Хватит грустных мыслей! Сегодня ваша ночь! Ночь победы, и ночь любви! Теперь вы точно знаете, что Тот Свет существует, и там вас обоих кое-кто ждёт. Так что пройдите эту дорогу вместе. Ух, чувствую, лихая выйдет поездочка!

Он играл всё громче, мелодия звучала уже повсюду, отражаясь от замёрзшего озера и укутанных снегом гор. Артур и Шарлотта танцевали, не зная усталости, и их тени кружились по льду вместе с ними. Луна улыбалась им с небес, освещая серебром окружившие её снежные тучи. Лёд звенел под их ногами, и этот звон вторил песне ветра. Они танцевали. Танцевали, сплетая взгляды и пальцы. И когда они наконец сплелись вместе губами, волосами, телами, не чувствуя холодного ветра на обнажённой коже, их сердца стучали так громко, что они даже не поняли, что музыка давно смолкла. Ананси ушёл, оставив их только вдвоём. Потому что есть такие вещи, которые не касаются даже богов.

Им предстояла долгая дорога. Каждого из них ждала радостная встреча в конце. И эту дорогу им предстояло пройти вместе.

И они не собирались скучать в пути.

***

Суини медленно брёл среди гор сокровищ. Золото, изумруды, опалы. Дорогое оружие, прекрасные наряды. Монета блестела в его руке, он подбрасывал её и снова ловил, но её звон казался ему мёртвым и слабым, а его сокровищница — пустой и убогой, как его квартирка в Сен-Дени.
Он подошёл к столу, накрытому золотисто-зелёной парчой. На столе лежал Шон. Его длинные рыжие волосы разметались по парче, глаза были крепко закрыты, губы улыбались. Губы были не синеватые, а розовые, лицо было хоть и бледным, но здоровым и чистым. Можно было бы подумать, что он просто спит, да вот рана в груди не оставляла никаких иллюзий.

Суини стоял перед ним недолго. Всего несколько минут. По сравнению со всеми веками, что он прожил, это было даже не мгновение — это было ничто. Но эти несколько минут длились для него долго. И чем дольше он стоял, тем более пустой казалась его сокровищница, и тем радостнее грела его сердце мысль о том, что он собирается сделать.

Он подбросил монету в последний раз, и не стал ловить. Она сверкнула, как последний луч заката — или первый луч рассвета, кто знает? — и упала в рану на груди Шона. Плоть тут же заросла, не оставив даже шрама, а спустя секунду кожа исчезла под одеждой. Но Суини этого уже не увидел.

Глубоко засунув руки в карманы, он прошёл по грязной улочке среди унылых, серых домов. Валентайн. Дрянной, паршивый городишка, пахнущий навозом. Но он уже успел убедиться, что иногда даже в навозе можно найти золото.

Громкий птичий крик отвлёк его от этих мыслей. Суини поднял голову и улыбнулся, увидев в небе чёрную ворону. Птица покружилась у него над головой, ещё раз весело каркнула, а потом полетела к железнодорожной станции. Всё ещё улыбаясь, Суини отсалютовал ей двумя пальцами.

Вот, наконец, и станция. Поезд дал гудок, и поехал прочь, пыхтя серым дымом. В клубах дыма фигура Сэди на перроне казалась окутанной сияющим туманом. Она долго смотрела вслед поезду и махала даже тогда, когда Эбигейл уже перестала махать, и поезд скрылся за холмом.

Суини подошёл поближе и положил руку ей на плечо. Сэди обернулась. Её глаза были усталые и запавшие. Волосы растрепались, рассыпались по воротнику несуразно огромной мужской куртки. Она была прекрасна. Суини казалось, что он смотрит на солнце.

Посмотрев ему в глаза долгим взглядом, Сэди кашлянула и спросила:

— Тебя интересует охота за головами?

***

Перед рассветом в салуне Валентайна было тихо, сонно и сыро. Выгнав засидевшихся посетителей (а тех, кто уже не мог ходить самостоятельно — вышвырнув прямо в снег, чтобы протрезвели быстрее), девушки принялись, зевая, убирать помещение. Звякала посуда. Шуршала по полу щётка. Хрустела заиндевевшая занавеска на открытом окне. Ветер постепенно выдувал из зала запахи виски, сырой одежды, пота и курева, заглядывая в каждый уголок, пока в помещении не осталась лишь свежесть холодного зимнего утра. И вдруг среди этой свежести почувствовался запах духов.
Девушки, проводившие уборку, замерли, оглянувшись к дверям салуна. Толкнув их обеими руками, внутрь вошла девушка в пышном тёплом платье и меховом жакете. Аккуратно, чтобы не набрызгать на только что натёртый пол, девушка постучала подкованными каблучками сапог о порог, стряхивая снег, и этот звук в общей тишине прозвучал удивительно весело и звонко. Затем она сняла с головы запорошенный снегом цилиндр, тряхнула головой, и по плечам рассыпались белокурые локоны.

— Мисс, мы закрыты, — попыталась остановить её одна из девушек, но незнакомка приподняла ладошку и улыбнулась, на её разрумянившихся с мороза щеках появились милые ямочки:

— Я ненадолго, крошка. А тебе советую не переживать по поводу своей груди. Ты красотка, и не позволяй никому усомниться в этом.

Девушка застыла на месте, покраснела, невольно опустила взгляд на маленькую грудь, едва заметную под тканью платья. Незнакомка прошла к барной стойке, и от неё волнами расходился запах духов, сладкий, как имбирное печенье, но с какой-то горькой тревожной ноткой, наполняющий рот привкусом железа. Бармен невольно вздрогнул, когда девушка положила свой цилиндр на стойку, облокотилась на неё сама и посмотрела на него насмешливыми и наглыми глазами, зелёными, как заиндевевшая ёлка.

— Виски, — коротко сказала она. — И не кукурузную водичку. Настоящий, ржаной, из Ирландии, который ты для шерифа прячешь.

Бармен моргнул. Всё в нём горело от возмущения, хотелось ударить кулаком по барной стойке, прогнать эту наглую девку, которая явилась спозаранку. Но стоило ему только втянуть воздух для крика, как его ноздри защипало, и вместо того, чтобы закричать, он просто сдулся. Теперь он понял, что за горькая железная нотка сквозила в имбирно-карамельных духах девицы.

От неё пахло кровью. Густой кровью, застывшей тёмными скользкими сгустками в самой глубине сердца.

И поэтому, вместо того, чтобы велеть девице убираться ко всем чертям, бармен только спросил:

— И всё?

— Ещё пустую тарелку, вилку и нож.

Точно во сне, бармен вытащил из потайного ящичка заветную бутылку, до половины наполненную ирландским виски, сияющим, как янтарь. Наливая виски в рюмку, он едва не выплеснул его себе на ботинки, потому что увидел краем глаза, как девушка вытаскивает из-под полы жакета свёрнутый платок, белые кружева которого пропитались бурой кровью. Она развернула платок, положила на тарелку что-то скользкое, буро-красное...

«Печёнка», — подумал бармен. Но уже знал, что ошибся.

— Что это у вас, мисс? — спросил он. Девушка взяла вилку и нож, принялась распиливать сердце на маленькие кусочки.

— Здоровая пища, — невозмутимо сказала она. — Много железа.

Она наколола кусочек сердца на вилку. Алые губки вытянулись подобно бутону, прежде чем обхватить подрагивающую скользкую мышцу, которая тут же заскрипела на зубах.

— У вас малокровие, мисс? — спросил бармен, стараясь не выдавать своего страха. Только городок вздохнул свободно после смерти зловещего убийцы Лоури-младшего, как объявилась новая сумасшедшая! Он сделал огромные глаза, старательно глядя на девушку, что подметала пол, но дурёха как будто не замечала его, да ещё и улыбалась по-дурацки — не иначе как задумала закрутить романчик с кем-то из постояльцев, потаскушка! А странная гостья тем временем прожевала ещё один кусочек сердца, слизнула с губ каплю густой крови и коварно улыбнулась:

— Уже нет.

Бармен не выдержал и зажмурился. Сквозь закрытые веки пробился яркий свет, точно солнце взошло прямо здесь, выплыло из-под сырых досок пола и взмыло к пыльной люстре на потолке. Когда же свет наконец пропал и бармен смог снова открыть глаза, перед ним на стойке стояла лишь пустая рюмка и тарелка, испачканная красным соусом. Он недовольно покачал головой, схватил тарелку и опустил её в наполненный мыльной водой таз. Скорее надо навести порядок и улечься спать — в полдень надо открыть салун для новых посетителей...

А тем временем Карен вышла на улицу Валентайна, и снег под её ногами таял, испарялся мутными облачками. На востоке расцветал робкой осенней розой бледный рассвет, но Карен не нужно было солнце, чтобы сиять. Золотые искры осыпали её с ног до головы, замелькали в растрёпанных волосах, которые сами собой очистились от многодневной грязи и закрутились в лёгкие блестящие локоны-пружинки. Вытертый мех на воротнике жакета заблестел яркой рыжиной, на грудь свесился пышный лисий хвост. Платье из красного сделалось изумрудно-зелёным, таким же, как глаза Карен, которые блестели теперь ярче и веселее, чем при жизни. Она улыбнулась и водрузила на голову зелёный цилиндр с чёрной лентой и ярким алым пёрышком кардинала, потом топнула сапогом, украшенном золотой пряжкой. Из-за угла навстречу ей вышел худой рыжеволосый юноша в роскошном зелёном костюме-тройке с парчовым жилетом и шёлковым галстуком, заколотым золотой булавкой. Его длинные волосы трепетали под зимним ветром, на бледном усталом лице сияла улыбка.

— Ты съела сердце! — воскликнул он. — Вот моя девочка! И ни кусочка мне не оставила?

Карен улыбнулась и протянула руку, зажимая пальцами последний кусочек сердца. Шон потянулся было к нему, но она ловко отдёрнула руку в сторону:

— А зубы не обломаешь?

Шон смущённо улыбнулся, а потом бросился на Карен, подхватил её под попку, комкая шуршащие зелёные юбки и кружась с ней в лучах бледного рассвета — и золотых искр, которые по-прежнему осыпались вокруг. Смеясь, Карен сунула ему кусочек сердца в рот, и Шон тут же сомкнул губы вокруг её пальцев, посасывая и слизывая кровь. Он поставил Карен на землю, и она обняла его и поцеловала, как в первый раз.

Когда она открыла глаза, то Шон ухмыльнулся, сверкая золотым зубом на месте выбитого, приподнял бархатистый зелёный котелок и шутливо поклонился:

— Леди, разрешите вас пригласить?

— Идём, — Карен подхватила его под руку. — У нас много дел.

И влюблённые пошли через спящий городок, через заснеженные поля и сказочно-белый лес, споря о том, кто кого перехитрил, кто кого больше любит, и кто же кем был спасён.
Лио Хантер2021.10.08 21:31
читать дальшеЧАРЛЬЗ! НО ПОЧЕМУ НО КАК НО ЗА ЧТООООООО11
До последнего надеялась на ХЭ для ОТП, даже стиху не хотела верить, хотя после стиха за Чарльза стала бояться в два раза больше. Но не верила, не верила, что его таки убьют! Вот уж кто не заслужил. Золотое солнце, золотое сердце, и даже Ананси не нашёл, что дурного про него сказать, и давил на то, что он рождён для страданий и будет утягивать в мучения всех, кто рядом. Я так рада была, когда к нему бусы вернулись. А потом всё-таки умер. **лежит в луже слёз**
Я сто лет так не привязывалась к герою канона, который не знаю. Вы сделали его таким живым и таким хорошим, что я переживаю за него, как за родного. Мне срочно нужна доза флаффа про Чарльза и Артура. XD

Ладно, по порядку. Первое: очень интересное чувство — когда канона не знаешь, но уже один фик по нему читала, поэтому герои кажутся родными: радуешься появлению знакомых лиц (о, ещё одно знакомое лицо, как сказала Сэди), знаешь, о ком говорит Датч, когда толкает свою речь про «потерял тут паренька, который мне был как родной, несмотря на цвет кожи», удивляешься явлению Шона, который вроде как должен быть мёртв, сильнее переживаешь смерть мисс Гримшоу, которая иначе была бы просто проходной героиней. Заранее испытываешь симпатию к главным героям, особенно к некоторым.

Второе: не так страшна шапка, как её малюют, я обычно не читаю метку «дарк», потому что жду от неё цинизма и тлена, да и к живым мертвецам отношусь с подозрением, но текст в итоге оказался совсем не тем, что я думала по шапке. И вот если в «Убить койота» у меня были придирки к сюжету, который явно следовал за игровым каноном, то в этом тексте я была в восторге именно от сюжета!! В нём было всё, что я люблю, он буквально погладил мне все не-секс-кинки. Я обожаю, когда в тексте собирается группа персонажей, связанных либо своими целями, либо одной общей целью, и вместе идёт противостоять злу; переплетение мифологии и реальности; неоднозначных персонажей, которые сначала плохие, но потом переходят на сторону добра (Суини!! Ананси!!). Я пищу от моментов, когда вроде бы всё безнадёжно, но потом кто-то применяет абилку и мочит всех врагов (Шон!! На моменте, когда он призвал силу солнца, я сама была готова броситься с кем-нибудь в бой)). Обожаю моменты, когда герои вместе забарывают какое-нибудь огромное стрёмное чудовище (Сэм, забившая робота с боевым кличем племени!! ААА!!!). И моменты, когда хорошие мужчины спасают героинь от плохих мужчин (Артур, спасший Шарлотту! Чарльз, спасший Сэм... и как Сэм в итоге сама же наваляла обидчикам!). В итоге по шапке я представляла нечто с большим упором на натуралистичность и страдания, но в итоге получила жутковатую, берущую за душу, драматичную, яркую, с чёрным юмором историю, напоминающую карнавал в честь Дня Мёртвых в Мексике, когда со всех сторон звучат барабаны, стелется дым, все разряжены, везде разрисованные лица и страшные маски.

Цельная, увлекательная и захватывающая история с яркими персонажами, вот тут действительно всем времени хватило и все получились такими классными! Отдельное спасибо за женщин в истории. Я люблю в слэше сильных женщин, а у вас их целый набор. Сэди! Восхитительная, сильная, и даже когда она голая привязана к пыточному столу, она всё равно сопротивляется и не боится пыток, обещая прибить Чарльза, если тот её пожалеет (КОНЕЧНО он не смог на это смотреть. Это же Чарльз). И какой безбашенный пейринг получился у неё и Суини! Надеюсь, его интересует охота за головами. :D Над шуткой про упыря и «он жив? - уже нет» я орала.

Что Сэм была в «Американских богах», я вспомнила не сразу, но потом таки вспомнила. И я правильно понимаю, что Чарльз у нас тут за Тень?) Поэтому и с Сэм подружился, в том числе. Очень жалко было её... но чёрная ворона, которой салютует Суини, даёт надежду на то, что в этом странном мире, где люди порождают богов, а боги управляют людьми, всё так быстро не заканчивается.

Шарлотта, цитирующая Уайльда и задвигающая трикстеру-пауку про виктимблейминг, а также способная всадить пулю в крысу, прекрасна. И когда я уже думала, что этот текст не может стать ещё лучше, был эпизод с тем, как герои один за другим отвергают ядовитые слова Ананси, поднимают голову и говорят — нет, я тебе не верю, я верю себе. Это было невероятно круто.

Перспектива пейринга Датча и Артура меня вначале испугала, но потом мне даже понравилось, что этот больноублюдочный пейринг там был, потому что было что-то на удивление привлекательное, горько-сладкое и отчаянное в том, как Артур спасался от Датча в объятиях Чарльза, очищался от грязи настоящей любовью. На контрасте истинная, чистая, самоотверженная любовь между Артуром и Чарльзом сияла ещё больше. Мне очень понравилось, как в конце вокруг Датча всё начало гнить и разлагаться. Вот так, он несёт в себе гниль, а Чарльз — сияние. А, и конечно, когда выяснилось, что у Артура ещё и отец был насильник и педофил, мне так жалко его стало(( Хотя у меня с самого начала не было к Артуру ни злости, ни презрения, только сочувствие. С другой стороны, о мёртвых ведь либо хорошо, либо ничего, а он уже умер, чего на него злиться...) И я очень рада, что Чарльз сказал ему важные слова, сказал, что ошибался. Что они помирились.

Что ещё? Сказка с параллелями и с теми же репликами, которые Чарльз кричал Артуру. Определение «ревнивый волчонок». Реакция персонажей на Самеди!! (Я не знала, что барон Суббота отвечает не только за смерть, но и за сексуальность)). Явления бизона и богини Вопи Чарльзу. Ну и главное — надежда в конце, надежда на то, что ничего ещё не закончилось, что будет новый день и будет важная встреча с лучшим из людей. <3

Спасибо за ещё один прекрасный текст!
Zola2021.10.09 15:31
Лио Хантер, спасибище вам за этот отзыв! Получить столько эмоций за свой текст - это для меня просто бесценно. Такой вдумчивый и искренний отзыв просто не может не радовать, и хоть вы правы - текст очень мрачный и печальный - но я пишу вам ответ с оччень довольной лыбой


До последнего надеялась на ХЭ для ОТП, даже стиху не хотела верить, хотя после стиха за Чарльза стала бояться в два раза больше. Но не верила, не верила, что его таки убьют! Вот уж кто не заслужил. Золотое солнце, золотое сердце, и даже Ананси не нашёл, что дурного про него сказать, и давил на то, что он рождён для страданий и будет утягивать в мучения всех, кто рядом. Я так рада была, когда к нему бусы вернулись. А потом всё-таки умер. **лежит в луже слёз**
Я сто лет так не привязывалась к герою канона, который не знаю. Вы сделали его таким живым и таким хорошим, что я переживаю за него, как за родного. Мне срочно нужна доза флаффа про Чарльза и Артура. XD


Знаете, вот то, что вы назвали этот пейринг ОТП, хоть не знаете канона - это просто фейерверк радости для меня. Я просто обожаю этих персонажей, хоть в этой истории они и не получили свой хэппи-энд. Для меня это решение было прежде всего проверкой себя как автора: дело в том, что во время чтения фанфиков по этой паре на ао3 я натыкалась на огромное количество миников, так или иначе обыгрывающих каноническую сцену, где Чарльз хоронит Артура и горюет (правда, не меньше историй, где Чарльз его таки спасает, хехехе). Я решила поменять персонажей местами: если в каноне погибает Артур, то тут погибает Чарльз, и представила себе, как бы Артур повёл себя на месте своего друга.


Второе: не так страшна шапка, как её малюют, я обычно не читаю метку «дарк», потому что жду от неё цинизма и тлена, да и к живым мертвецам отношусь с подозрением, но текст в итоге оказался совсем не тем, что я думала по шапке. И вот если в «Убить койота» у меня были придирки к сюжету, который явно следовал за игровым каноном, то в этом тексте я была в восторге именно от сюжета!! В нём было всё, что я люблю, он буквально погладил мне все не-секс-кинки.

Огромное спасибо! Для меня как для читателя самое главное в истории всё-таки сюжет, и если рассказ очень красивый и стильный, но при этом невнятный или оборванный по сюжету, у меня сразу же снижается впечатление. Может, конечно, это немного упрощённый взгляд на литературу, но всё же я считаю, что крепко построенный сюжет - это 50, а то и все 80 процентов хорошей истории. То, что вам понравился сюжет, меня очень радует! Тут для меня тоже был своеобразный вызов: во-первых, это чисто постканон, и опираться на события канона я могла лишь изредка, а во-вторых - и тут я с вами очень солидарна - метка "дарк" и у меня вызывает смешанные чувства. Тема зомби так и вовсе для меня сквик сквиков и фобия фобий))) я совершенно не выношу зомби-фильмы, кроме "Зомбиленда", и боюсь их в играх. Ну и просто чисто субъективно не люблю, когда авторы нагружают повествование шок-контентом, кровью, мерзостями и психологическими проблемами, поэтому здесь старалась максимально разбавлять жесткач юмором, элементами флаффа - ну и Уайльдом, конечно)

Отдельное спасибо за женщин в истории. Я люблю в слэше сильных женщин, а у вас их целый набор.

Спасибо! В rdr2 все женские персонажи запоминающиеся, не все мне нравятся, но равнодушия я точно не испытываю ни к одной! Сэди и Шарлотта - очень разные героини, но они обе просто потрясающие, живые, обаятельные, и мне жаль, что в каноне они так и не встретились. Возможно, я ещё вернусь к этим классным девушкам и посмотрю, что они могут сделать сообща)

Перспектива пейринга Датча и Артура меня вначале испугала, но потом мне даже понравилось, что этот больноублюдочный пейринг там был, потому что было что-то на удивление привлекательное, горько-сладкое и отчаянное в том, как Артур спасался от Датча в объятиях Чарльза, очищался от грязи настоящей любовью. На контрасте истинная, чистая, самоотверженная любовь между Артуром и Чарльзом сияла ещё больше.

Так здорово, когда читатель видит именно то, что хотел сказать автор ❤️❤️ В каноне между персонажами нет сексуальных отношений (хотя на реддите гуляет анонимный текст от якобы бывшего сотрудника Rockstar Games, где подтверждается, что таки да, Артура планировали сделать бисексуалом и в пару ему предполагались на выбор Сэди или Чарльз), но сюда я постаралась перенести именно то, что увидела в игре: для Датча Артур - прежде всего орудие, хорошее оружие, надёжный исполнитель, и хоть он и называет Артура сыном, на самом деле беззастенчиво использует его, ни во что не ставит его мнение и предаёт. В то время как Чарльз становится ему верным другом, несмотря на то, что они знакомы всего ничего, и Артур прямо называет его лучшим человеком из всех, кого он знал. Момент из диалога с Шарлоттой, где Артур описывает Чарльза как человека, который делает добро не задумываясь - практически дословная цитата из игры)

Ещё раз спасибо вам за такой потрясающий тёплый отзыв! Идея этой истории зародилась у моей беты, так что я обязательно дам ей знать тоже)
Лио Хантер2021.10.10 11:01
Zola, Знаете, вот то, что вы назвали этот пейринг ОТП, хоть не знаете канона - это просто фейерверк радости для меня.
Я сама не ожидала, но да, теперь ОТП. Хожу теперь вокруг третьей вашей работы на Небукере; с одной стороны, хочется про Чарльза, с другой — ну как так, с Хавьером, а как же Артур?! :D

читать дальшеДля меня как для читателя самое главное в истории всё-таки сюжет, и если рассказ очень красивый и стильный, но при этом невнятный или оборванный по сюжету, у меня сразу же снижается впечатление.
Для меня главное персонажи и сюжет, малую форму ещё можно читать заради стиля, но вот в большом объёме никуда без сюжета, конечно.

я совершенно не выношу зомби-фильмы, кроме "Зомбиленда", и боюсь их в играх.
Я тоже! Кстати, вы знаете, что по зомбилэнду игра есть?)

Артура планировали сделать бисексуалом и в пару ему предполагались на выбор Сэди или Чарльз
Хехе, я пока гуглила картинки, нашла вот такое: https://i.redd.it/0aqrqq1buvy41.png Не знаю, действительно ли это из игры, но если да, то вполне верю, что осталось с тех времён, когда они планировали бисексуальность Артура))
Zola2021.10.11 21:08
Лио Хантер, про игру по Зомбиленду не знаю, но интересно (играть в это я, конечно, не буду 😄😅) А скриншот, который вы нашли, действительно очень трогательный и смешной, но, насколько я знаю, это не вырезанный эпизод, а глитч, который встречался у некоторых игроков (но, к сожалению, не у меня)


Я сама не ожидала, но да, теперь ОТП. Хожу теперь вокруг третьей вашей работы на Небукере; с одной стороны, хочется про Чарльза, с другой — ну как так, с Хавьером, а как же Артур?! :D

Понимаю 😌 для меня тоже Чарльз/Артур - ОТП в данном фандоме, но персонажи настолько интересны и шикарны, что я люблю практически все пейринги (кроме самых популярных). Хавьер один из моих любимых персонажей, и с Чарльзом их многое объединяет: они ровесники, у обоих достаточно необычное, по сравнению с остальными бандитами, этническое происхождение, оба были оторваны от своего народа по разным причинам, оба молоды, храбры, на многое способны и в то же время довольно наивны. Но одновременно с этим они очень разные, и для меня тот фанфик был скорее возможностью повеселиться над тропом "отношения противоположностей". Ну и вообще, там прежде всего юмор и пародия)
цитировать