автор: Мы_дракон

Сиротинушка

номинация: Ориджиналы 3-15К
в шортлисте
тип работы: текст
количество слов: 5036
примечания: Постап. Парни пытаются выжить в мире сериала "Нация Z".
предупреждения: смерть основных персонажей
саммари: Семья — это важно. Берегите семью.
Мотор, утробно кашляющий последние пару миль, все-таки глохнет. Из-под капота валит густой едкий пар. Мартин внимательно осматривает окрестности, пустую разбитую дорогу, высохшие, поросшие чахлой травой поля, розовые в лучах заката макушки гор, а потом выходит из машины. Судя по карте — старой уже, обтрепанной по краям, заляпанной — всего через несколько часов он должен был оказаться на месте. Не судьба. До Прескотта ему сегодня уже не добраться.

Мартин старается держаться подальше от больших городов. В одиночку соваться туда — чистое самоубийство. Но в маленькие вынужден наведываться, там еще можно найти, если постараться, еду, медикаменты и горючее. Больше всего ему необходимо горючее. Но в городах люди, которые чаще всего делиться не хотят. И везде зомби: толпами и поодиночке. Зомби плевать на жару и время. Плевать на все. Они ведь уже мертвы. А Мартин, несмотря ни на что, отчаянно хочет жить. А еще он хочет семью. Не просто стать частью общины, а найти своих людей, тех, кто поймет, поддержит и утешит. Тех, кто будет любить и позволит любить себя. Одному — тошно. Муторно. И иногда очень страшно. Мартин давно вырос, зомби апокалипсис длится уже десять лет, но порой ему кажется, что он все тот же семилетний мальчик, осознавший вдруг, что остался один на один с враждебным миром, в котором самые близкие люди — родители и братья — превратились в чудовищ.

Или нет. Мартин трет лицо ладонью: воспоминания путаются, уходят, едва он пытается повнимательнее в них всмотреться. Все, что было, было будто не с ним. Мальчик — был. Как и семья. Мальчик вырос. А вот что стало с семьей?

Мартин вытирает взмокшие ладони о штаны. Сплевывает на растрескавшийся асфальт тягучую слюну. Его подташнивает и почему-то морозит. Наверное, просто устал и давно не пил. Вода у него кончилась еще вчера.

Он снова вспоминает, как прятался, как боялся собственной тени. Боялся людей и нелюдей. А так хотелось уткнуться носом в кого-то живого и теплого. Чтобы погладили по голове и сказали, что все пройдет, наладится и будет хорошо. Как раньше.
Это жажда навсегда остается с ним, преследует, не оставляет ни на миг. За ощущение ласковой, надежной ладони на затылке, за чужое тепло он готов отдать все.

Никто давно не говорит ему подобного, не дает напрасных обещаний. Хорошо не становится. И один он остается слишком часто. Вот как теперь.

Мартин забирает из бесполезной машины винтовку, проверяет ножи, достает рюкзак и выходит на дорогу. Нужно идти, хотя бы попробовать. Без воды ему долго не протянуть. Он щурится, глядя на заходящее солнце, собирает отросшие волосы с потной шеи в хвост. Очки он потерял позапрошлым утром, когда напоролся на толпу зомби на заброшенной заправке. Не стоило туда заезжать. Теперь нужно раздобыть новые. Мартин ненавидит, когда солнце слепит глаза. А еще больше ненавидит, когда в них смотрят люди. Он не знает, что такого они там видят, но почему-то всегда пугаются. Если его будут бояться, он не сможет найти семью. Очки нужны. Нужна вода и топливо, значит, нужно идти.

Мартин идет. Во рту сухо, желудок уже даже не ноет, мысли путаются. Он идет уже очень долго: его бьет озноб, ноги подламываются, он то и дело спотыкается и падает, но встает и упрямо идет вперед. Он помнит карту, город уже давно должен лежать перед ним, но его все не видно, как не видно и рассвета.

Он падает и понимает, что больше не может встать. Тогда он ползет. Ползет, пока может.

***

— Нахрена ты его подобрал?!

Голос незнакомый, молодой. Недовольный. Мартин не шевелится и не открывает глаз. Ничего не болит, под спиной и головой что-то мягкое. И он даже не связан, кажется. Тихо урчит мотор, и слегка пошатывает. Заднее сиденье машины. Пахнет людьми, живыми. Мартин жадно, по-звериному втягивает запахи: застарелого пота, какой-то еды, кожи, нагретого человеческим теплом железа.

— Лекс, он очнулся. Принюхивается вон, как собака. Ты хоть связал его?

— Нет, — смешок раздается совсем близко. — Ты же все равно держишь его на мушке.

— Зачем он нам, Лекс?

— Покажем Вику. Он решит.

Мартин помнит это так четко, как будто все было вчера. Вик… Даже при звуках этого имени в животе Мартина разливается тепло. Он готов повторять это имя сутками, умереть с этим именем на губах. С их встречи прошло уже три года, а казалось — целая вечность. Вик тогда бросил на него, вылезшего из машины, покачивающегося, щурящегося и прячущего лицо, острый внимательный взгляд, подошел, жесткими пальцами, пахнущими порохом, поднял голову за подбородок и заглянул в глаза. Смотрел долго, не отрываясь, в самую душу. А потом просто кивнул, разрешая остаться. Впуская в свою банду. В семью.

Теперь эти трое — семья Мартина. И за каждого он готов сдохнуть, за каждого беспокоится до тошноты. Он уверен, что это взаимно: за него тоже умрут, не бросят в беде, поделятся теплом, последним глотком воды и последним куском. Мартин нашел свое место и очень счастлив.

Мартин очень счастлив — днем. Ночью, если он все же умудряется уснуть, его мучают кошмары. Предчувствия, дурные и муторные, копятся как снежный ком, изматывают. Мартин боится. Боится все потерять и снова остаться одному. Он делает все, чтобы этого не случилось. Он всегда на страже днем и не спит ночью, караулит их сон. Сегодня они ночевали на чердаке стоящего на окраине городка дома. А завтра будут где-то еще. Вик не любит спать в машине. И все они не любят дважды ночевать в одном месте. На то есть веская причина: после их присутствия остаются следы. Уезжая, Дэн всегда орет: “Нас тут не было!”

— Ты опять не спал? — Вик тянет его ближе к горячему, расслабленному телу, роняет на старый матрас. — Придется найти снотворное и заставить тебя его жрать.

Мартин мурлычет. Жмется ближе, слушая как ровно и гулко бьется в грудной клетке сердце Вика.

У Вика стоит, как всегда по утрам. Правда, трахаться сейчас они не будут — Мартин наказан. Но он все равно притирается бедрами ближе, дышит часто и облизывает разом пересохшие губы.

— Угомонись, — Вик, как всегда, немногословен, но его рука поперек живота, тяжелая и горячая, говорит Мартину намного больше.

Они не трахаются. Зато те двое, Лекс и Дэн, отрываются за всех. Мартин слышит, как за спиной глухо воет в матрас Дэн, как тяжело дышит Лекс, как с ритмичными влажными шлепками соприкасается кожа с кожей, и не может сдержать стона. Ему хочется подняться, повернуть голову и хотя бы посмотреть, но Вик говорит жестче:
— Угомонись.

Мартин наказан. Он прекрасно знает, за что. Понимает, почему Вик был вчера так зол, Мартин чудом не отхватил еще и от него, а у Вика тяжелая рука. Мартин знает и понимает причину недовольства Вика, но ничего не может с собой сделать. В этом он подчиниться Вику не в состоянии. В чем угодно другом, в любой мелочи, готов умереть, если тот прикажет, но не в этом. Он будет защищать свою семью как считает нужным, что бы Вик ни говорил и ни делал. Раньше Вик его бил. Не помогло. Теперь наказывает иначе. Такие наказания… действеннее. По крайней мере, Мартин сейчас задумывается, перед тем как предпринять что-то.

Мартин хотел бы объяснить Вику, почему ему так страшно. Вроде еще совсем недавно все было хорошо, а теперь Мартин не может найти себе место от глухой грызущей изнутри тоски.

Что-то произойдет. Это будто стучится изнутри черепной коробки. Просится наружу. Не дает Мартину покоя. Не дает спокойно есть, пить, дышать. Жить. Он сдохнет, если с его семьей что-то случится. У него больше в целом свете никого нет.

***

— Вик, если твой звереныш опять полезет в заварушку, я не буду его вытаскивать, — Лекс говорит это, глядя в окно. Травинка в его зубах сгрызена уже почти до метелки. Мартин с заднего сидения не видит его глаз, лишь подбородок и часть скулы, но тон ему не нравится. Он невольно щерится, показывая зубы. Дэн, сидящий рядом, демонстративно отодвигается подальше.

Они все злятся на него за вчерашнее. Возможно, действительно не стоило пытаться увести всю толпу зомби за собой. Но ведь у него получилось. Он увел их от своей семьи и смог оторваться сам. Ну почти смог. Мартин трет синяк под драной рубашкой. Морщится. Левая рука его почти не слушается. Хорошо, хоть ребра остались целы. Пришлось прыгать. Вот за это Мартин и не любит города. На узких улицах так просто попасть в засаду. Так просто не успеть. Не спасти.

— Он больше не будет, — Вик смотрит на него через зеркало заднего вида.

Мартин тонет в этом властном взгляде. Кивает. Но Вику этого мало, взгляд становится жестче, и Мартин открывает рот, чтобы сказать:
— Не буду.

Он это почти хрипит, звук собственного голоса кажется ему чужим. Незнакомым. Отвык. И говорить, и себя слышать.

— Вау! — Дэн рядом ржет. — Оно говорящее!

— Почему говорить его можешь заставить только ты, Вик? — Лекс сплевывает измочаленную травинку в окно. Оглядывается и долго шарит по лицу Мартина внимательным взглядом. Мартину это не нравится. Ему неудобно и неуютно от такого пристального внимания, но он терпит. Лекс хороший: вчера он спас его шкуру и заступился перед Виком.

— Я не заставляю.

Машина медленно тащится по раздолбанному шоссе. Воздух прогрет так, что нечем дышать, и Мартина клонит в сон. Он всегда спит днем, когда все хорошо и относительно безопасно. Ему нужны силы. Для ночи.

— Тормози! — Дэн выпал бы прямо на дорогу, если бы не решетка на окне.

— Что ты, бля, там заметил? — Лекс с переднего сидения внимательно оглядывает окрестности.

Вик сбавляет скорость медленно и аккуратно. Он все делает медленно и аккуратно.

— Зомби. На обочине! — голос у Дэна азартный и восторженный. — Мы проехали мимо. Мне нужны его ботинки! “Мартенсы”! Им же сносу не будет!

— Придурок, — Вик выплевывает это, как приговор, но все же останавливает пикап.

— Стоять! — Лекс рявкает так, что у Мартина кожа покрывается мурашками, а Дэн, который уже открыл дверь машины, замирает на месте. Застывает как замороженный.

— Осторожно. Подожди, я прикрою.

Лекс достает пистолеты и выходит из машины вместе с Дэном.

Следующие полчаса Дэн пиздит не затыкаясь о том, что такое мартенсы, сколько пар он успел износить до дня Зет… Дальше Мартин не слышит. Он привык засыпать под болтовню Дэна. И знает, что Вик Дэна не слушает тоже: Вик слушает шорох колес по асфальту, свист ветра над капотом, звук биения его, Мартина, сердца. Дэна слушает только Лекс. Лексу даже интересно, хотя вида тот, конечно, не подает. И давно не пытается заткнуть. Никто не пытается заткнуть Дэна. Если Дэн замолкает надолго, значит, дело плохо. Значит, вспоминает прошлое и нужно в город. Искать аптеку. Из тех, что еще не успели разграбить.

Мартин не любит аптеки. Их сложно искать, еще сложнее найти в них что-то стоящее. Все, что могли, давно растащили и разграбили. А что не разграбили — яростно защищают, но Лексу плевать на подобные мелочи. Если они не смогут найти, купить или обменять, то просто отберут силой или украдут. Лекс готов перевернуть вверх дном все города по дороге, чтобы найти то, от чего Дэн снова станет веселым пиздаболом, счастливо орущим по утрам: “Вставайте, мудни, зомби сами себя не грохнут!” Иногда Лекс успевает заткнуть его рот своим членом, и тогда им с Виком удается еще поспать. Иногда — нет, и тогда приходится подниматься. Дэн ненавидит бодрствовать в одиночку.

Мартин его понимает, одному тут не выжить.

***

Сегодня им везет, и они ночуют на ферме. И даже успевают осмотреть и зачистить ее до темноты.

— Может, останемся здесь на недельку? Отдохнем? В скважине есть вода, я проверил, — Лекс говорит, задумчиво рассматривая силуэт хищной птицы в закатном небе.

Птица одна, и это хорошо, значит, как минимум, свежих трупов в округе нет — Мартин провожает птицу взглядом. Дэн радостно кивает. Вик, прежде чем согласиться, долго что-то прикидывает в уме. Молчание затягивается. Мартин, как и все, смотрит на Вика. Он у них главный. Они сделают, как он скажет. Мартин вот так точно сразу на все согласен. Но тут ему не нравится. Объяснить, почему, он не может даже себе и просто умоляет Вика взглядом, чтобы тот не соглашался.

Но Вик кивает и бросает короткое:
— Останемся.

Впервые за очень долгое время они спят не вповалку, прижавшись боками друг к другу, а в разных комнатах. Мартин помнит, что он все еще наказан, но очень надеется, что Вик воспользуется случаем побыть наедине. Вик ценит уединение.

Мартин же просто ненавидит делить его с кем-то. Пусть даже остальные только смотрят. Сильнее он ненавидит, лишь когда они меняются, и Вик берет Дэна, а Лекс его. Лекс другой: резкий, настойчивый. С ним все не так. Он трогает его неправильно. Пахнет неправильно. Лекс хороший, он друг, но он не Вик. Его ласки утомляют, не приносят душевного удовлетворения, только физическое. Мартин не может полностью расслабиться в его руках, отдаться. Вслушивается, как надрывно орет под Виком Дэн. Злится. Завидует. Ревнует. Вик запрещает ревновать, но… Хорошо, что Дэн тоже ревнует Лекса. Сильнее, чем любит бывать под Виком, и за это Мартин его прощает.

Мартин смотрит в окно. Там темнеют деревья, какой-то домик. Сарай. Кажется, так это называется. Лекс с Дэном там все проверили. Там чисто. Безопасно. Мартин пытается себя в этом уверить, но ему все равно тревожно.

Он вздрагивает, когда слышит голос Вика, тому приходится повторить погромче, чтобы Мартин обратил внимание.

— Мартин! Чтобы ты уснул, мне придется отодрать тебя до беспамятства? — Вик очищает угол, где они собираются спать, от разного хлама и пыли. В его голосе слышится смех. — Или дать таблетку?

— Отодрать. Завтра не нужно ехать, — Мартин заставляет себя произнести эти слова, ведь Вик задал вопрос. Хотя они оба знают, что ответ Вику не нужен. Он сделает так, как решит сам, а Мартин подчинится. С радостью.

Он снова бросает взгляд в окно и невольно ежится. Хорошо, что Вик рядом. Хорошо, что все рядом. Мартин, конечно, любит, когда Вик только его, только с ним. Но спать вчетвером ему привычнее. Спокойнее. Так можно даже в полудреме слышать звук их дыхания. Ощущать, что вся семья с ним. В безопасности.

Вик выбрасывает руку — будто повторяет атаку гремучей змеи, — хватает его за щиколотку и тянет. Роняет на себя. Через мгновение Мартин уже подмят тяжелым телом. Дышать трудно.

— Есть что-то, чего ты мне не позволишь? — Вик приподнимается над ним на локтях, чтобы не раздавить. Отодвигается чуть в сторону, Мартину сразу становится холодно. Вик смотрит на него странным долгим взглядом. Осторожно убирает с его лица выцветшие сухие пряди спутанных волос — опять потерял где-то резинку. Повторяет вопрос:
— Есть такая вещь, Мартин?

Мартин долго смотрит на него снизу вверх. Недоумевающе улыбается. Вик знает ответ.

Вик целует его. Медленно, осторожно. Неспешно. От этого у Мартина слезы наворачиваются на глаза. И в горле першит, будто он болен.

Прежде чем трахнуть, Вик ласкает его. Гладит, трогает, лапает. Так, что Мартин захлебывается в стонах. Не кончает только потому, что Вик не разрешал. У них редко есть время на нежности, редко есть настроение. Мартин помнит каждый их раз. Хранит в тайном уголке сердца, как самые драгоценные воспоминания.

Сейчас позволяют и время, и место. Мартин плавится в руках Вика. Ловит губами его хриплое дыхание. Впитывает запах. Подставляет горло и плечи под поцелуи и укусы, с наслаждением. Сквозь шум крови в ушах Мартин слышит стоны и вскрики из другой комнаты и смеется Вику в шею. Ему так хорошо, как давно не было. Хорошо, потому что Дэну и Лексу хорошо. И потому, что Вик только с ним.

Вик крутит его на куче тряпья как хочет. Рассматривает в призрачном свете луны. Рычит, впиваясь зубами в плоть до боли, до синяков, и тут же зализывает место укуса. Этому Вика научил Мартин. Мартин любит кусаться, но Вик не очень любит, когда кусают его. Пришлось поменяться. Мартин не имеет ничего против. Ему нравятся эти метки, как знак принадлежности. Вика он тоже метит, делает своим. Утром Вик будет морщиться от боли. Царапины на спине и плечах долго не заживут.

Но сейчас Вик не обращает на боль никакого внимания. Он трахает Мартина так, что тот вскрикивает на каждый толчок и лишь сильнее старается сжать бедра Вика своими ногами. Притянуть его ближе, получить больше, глубже. Вик рвано дышит ему в шею и вдруг замедляет темп. Движения становятся медленными, тягучими. Как будто они только начали и собираются продолжать еще очень долго. Бесконечно. Вик берет его нежно и аккуратно, и это, после почти бешеного ритма, невыносимо. Мартин кричит. Вик говорит ему что-то, шепчет в губы. Мартин чувствует эти слова на языке, но совершенно не понимает их смысла. Внутри все горит и плавится. Хочется больше, быстрее. Хочется Вика. И он шепчет, потом хрипит, а потом почти воет:
— Дай! Дай, дай! Дай!

Вик смеется. И дает.

***

Мартин просыпается резко, как от толчка. Он просыпается так всегда. Но, в отличие от многих прошлых раз, сейчас не глухая ночь, а ясное утро. По пыльному полу прыгают солнечные зайчики от осколков торчащих в раме стекол. Рядом ровно и глубоко дышит Вик. Его рука все еще охватывает Мартина поперек груди. Обнимает и держит. Поддерживает. Мартин облизывается, пристально разглядывая набухшие царапины на плечах у Вика. Он сейчас удовлетворен и доволен. Но удовлетворения хватит не надолго. До вечера. Не зря Вик называет его ненасытным. Мартин этим гордится.

Мартин осторожно поворачивается на спину, так чтобы не сбросить эту руку. Не разбудить.

Мартин улыбается, и вдруг улыбка будто примерзает к губам. Он даже не может сначала понять отчего. Просто бездумно таращится на залитый солнечным светом потолок. Там на белом фоне едва заметны бледно-голубые, выгоревшие почти звезды. Но Мартин знает, что они синие. Яркие-яркие. И нарисованы акрилом. Были. Он помнит, как пахла краска. Откуда-то знает точно.

В душной комнатушке Мартина вдруг начинает бить озноб так, что самые мелкие волоски на теле встают дыбом. Он всхлипывает испуганно, жмется ближе к Вику. Как всегда в поисках защиты. Спасения. Вик шевелится, что-то недовольно бормочет сквозь сон. Горячая рука притягивает ближе, и Мартин выдыхает. Показалось. Померещилось. Все хорошо.

— Вставайте, мудни! Зомби сами себя не угрохают! — Дэн орет в соседней комнате. Голос у него хриплый, сорванный. Но ржет он все так же заразительно. Мартин ловит недовольную гримасу Вика и улыбается. С облегчением. Все хорошо. Все как всегда.

***

— Бля! Заставь его надеть рубашку. Смотреть же невозможно! Он выглядит так, будто под ротой солдат побывал! — Лекс, противореча своим же словам, разглядывает Мартина, жадно блестя глазами.

Мартин греется под этим взглядом, как под солнцем. Он светится от счастья. Светит синяками и засосами на плечах и шее. Он не собирается скрывать метки Вика. Носит с гордостью.

— А твой? Выглядит лучше? Или тебя на роту солдат не хватило?

Вик смеется, и Мартин замирает от звуков его смеха. Впитывает их всем собой. Наслаждается.

— Мой всех разбудил и дальше дрыхнуть завалился. Утомился, бедный. Сказал: “А ну его нахуй, это утро”. Ну как сказал. С членом во рту много не поговоришь, — Лекс ржет так, что с ближайшего дерева срывается испуганная громким звуком стайка птиц.

Мартин смотрит на дерево. Старое. Нижний сук торчит, будто вытянутая рука. На таком можно повесить качели из шины. Когда-то они на нем и висели. Много лет. От веревок на ветке остались следы. Мартин уверен. Но все равно подходит ближе, дотягивается и трогает старые шрамы на коре кончиками пальцев. В груди разрастается холод, почти обжигающий.

— Мартин, иди подними этого гандона. Завтракать пора, — Лекс закуривает сигарету. Как и где он все еще умудряется находить табак — загадка.

Мартин вопросительно смотрит на Лекса. Долго смотрит. Он не слышал вопроса.

Лекс понимает его замешательство по-своему, уточняет со вздохом:
— Пожалуйста, Мартин. Будь хорошим мальчиком. Разбуди Дэна.

На завтрак у них тыква, запеченная с сахаром. Мартин любит сладкое. Вик это знает. И у него всегда есть для него заначка. Как у Лекса с его сигаретами.

Мартин с удовольствием ест. Замечает краем глаза, как Дэн поглядывает на него исподтишка. Как тот озабоченно хмурится.

Кажется, Мартин его напугал? Не нужно было… Но Мартин просто не смог сдержаться. Не смог себя контролировать. Сам испугался до судорог. Всего-навсего зарубки на косяке, отмечающие рост ребенка. Последняя заканчивалась невысокому Дэну на уровне талии. Ничего страшного. Почему они привели его в дикий ужас, Мартин объяснить не смог. Даже себе. Не то что Дэну.

Весь день они ничего не делают. Лекс разлегся в тени дуба и смолит одну сигарету за другой. Дэн устроился загорать, будто мало ему было. Вик не умеет сидеть без дела, чистит и приводит в порядок их оружие. В пикапе его много. Мартин сидит на крыше и наблюдает за окрестностями.

Тихо. Слишком тихо.

К ужину озверевший от ничегонеделания Дэн, нарвавшийся уже на пиздюли от Лекса, приносит кролика. Разбивает голову камнем из рогатки, так что стать зомби, отведав кроличьего мяса, им не грозит. И убивает бесшумно. Для Мартина это главное.

— Что с тобой происходит? — Вик обгладывает ножку кролика. Вроде даже не смотрит на сидящего рядом у костра Мартина. Но тот все равно чувствует на себе его пристальный взгляд.

— Дэн сказал?

— Я задал вопрос, Мартин.

— Я не знаю, Вик. Правда не знаю. Мне страшно.

Вик бросает обглоданную косточку в костер. Бросает фразу так, что ни у кого не возникает и мысли ослушаться:
— Завтра утром мы уезжаем. Здесь слишком хорошо.

— Боишься привыкнуть к хорошему? — Лекс не оспаривает решение Вика, просто интересуется.

И Вик отвечает:
— Просто боюсь.

— Ага. В этом нашем новом прекрасном мире, когда перестают бояться, теряют жизнь, — Лекс задумчиво жует травинку в зубах. Мартин давно привык, что у того во рту всегда травинка. Веточка. Сигарета. Или член.

— Я слышал, зомби-Мессия где-то на севере. Строит новое общество будущего, — Дэн задумчиво пялится в костер. — Может, рванем на север?

— Можно на север. Разницы нет. И Мессии тоже нет. И гражданин Зет уже лет пять как ничего не вещает. Не верь слухам, малыш, — Вик тянет руку и легко треплет Лекса по голове.

Мартин скалится и шипит сквозь зубы. Громко. Смеются все. И сам Мартин тоже.

Спать они отправляются рано, Вик предпочитает выезжать засветло, а значит, надо отдохнуть. Мартин надеется на секс, трется, пытаясь обратить на себя внимание.
Потеряв терпение, он лезет в штаны к Вику — ему голодно, — но тот слишком задумчив и словно не замечает его жажды. Мягко перехватывает его руку, сжимает легонько. Ласково. Но говорит непреклонно:
— Спать, Мартин. Спать.

***

Мартину не спится. Он долго вслушивается в звуки дома, в тихое дыхание спящих, стрекот цикад за окном, шорох ветра. Его что-то беспокоит, зудит под кожей. Он неслышно поднимается, вытащив свою руку из-под головы Вика, и идет к выходу. Нужно проверить линию ограждения. И вообще все проверить.

В саду светло как днем. Луна щедра, а на небе ни облачка. Мартин скользит из тени в тень, прислушивается и принюхивается. Кроме следов недавнего присутствия шакала, не обнаруживает ничего подозрительного. Зомби даже не пахнет. А он может учуять их на большом расстоянии. Учуять и услышать.

Зомби в округе точно нет, но предчувствие беды все не отпускает.

Звук шагов под ногами вдруг меняется, и Мартин замирает на месте. Очень знакомый звук. “Не прыгай на крышке погреба, Марти, провалишься!” — звучит в голове до боли родной голос. Но Мартин не помнит, чей. Ему вдруг становится страшно. Внутренности смерзаются в комок, он не может сделать и шага. Не может дышать.

Как возвращается в дом и устраивается под боком у Вика, он не помнит. Его трясет, как в ознобе, а Вик такой горячий и надежный. Мартин утыкается мокрым лицом в его рубашку и затихает, когда тяжелая рука привычно притягивает его ближе. Вик не просыпается.

Он лежал на железной крышке погреба, нагретой солнцем, как на сковородке, даже не замечая этого. Его знобило, он то и дело вздрагивал и икал, но плакать уже не мог. Слезы давно кончились. Под крышкой слышался утробный вой, шевеление и глухое рычание. Мартин знал, что стоит ему самому пошевелиться, дать о себе знать, и те, внутри, будут выть и стучать громче. Они чувствовали его, знали, что он рядом, и хотели добраться до него.

Там, внутри, уже только рычали. Знакомых, таких любимых и родных голосов, он давно не слышал, но все еще надеялся услышать. Только эта надежда держала его здесь, не позволяла убежать подальше, забиться под кровать, крепко зажмуриться и не вылезать, пока этот кошмар не закончится. Но кошмар все не заканчивался. Может быть, он только начинался. Мартин не помнил, сколько уже вот так лежал на крышке этого погреба, убежища от торнадо, не в силах даже пошевелиться. В голове кружились обрывки воспоминаний.

Вниз вела крепкая лестница, деревянная. Папа вытолкнул его наружу и закрыл крышку изнутри. Там был крепкий засов, у Мартина еще не хватало сил открыть его самому. Брат, Томми, которому было уже девять, мог и смеялся над ним из-за этого. Лестницу папа порубил топором. Мартин слышал лишь стук по дереву и как мама кричала: “Что ты делаешь?!” Мартин тоже не понимал, что папа делает и почему. Кричал, плакал и требовал впустить его обратно. Обещал, что не будет, как Томми, бросаться на них и пытаться покусать. Обещал быть хорошим. Но его не пустили внутрь. Папа не пустил.

Мартин выл от обиды и ужаса, барабанил кулаками по крышке погреба, не понимая, зачем его бросили и оставили одного. А потом, уже ночью или утром, он не помнил, в погребе стали выть и рычать. И больше не отзывались, сколько бы он ни звал.

Папа оставил в подвале всех: и маму, и Томми, и даже малыша Джорджа. Мартина же вытолкнул наружу, и он остался совсем один. Он знал, папа говорил, что во всей округе на фермах больше нет ни одного человека. Только те, кого называли зомби. Мартин таких пока не видел.

Он ночевал в доме. Ел то, что мог достать из кухонных шкафов и холодильника. Из холодильника, правда, перестал, когда там бросил гореть свет и противно завоняло. Пасся на мамином огородике. И на соседском тоже. Ел немытые, ворованные овощи и фрукты, хотя ему было очень стыдно. Вода пока текла из крана, но стала какой-то мутной и тоже плохо пахла.

Потом он не смог выбраться за овощами из-за дождя и съел сыр из холодильника вместе с куском засохшего кукурузного хлеба. Так плохо ему не было никогда, его ужасно тошнило, просто выворачивало наизнанку. Он забрался в родительскую кровать в их спальне на втором этаже — раньше не решался. Боялся, что они вернутся и будут ругать, а сейчас ему было слишком плохо. Постельное белье еще пахло мамой, или Мартину просто так казалось.

Это его и спасло. Он проснулся от странных звуков во дворе. Кое-как дошел до окна — голова кружилась — и замер. Их было много. Некоторых он знал, других видел впервые. Многие были целыми и даже похожи на людей. Но некоторые уже точно людьми не являлись и даже не выглядели, как люди, — гниющие, изломанные. С улицы воняло. Странный, мерзкий запах, сладкий, как подгнившие фрукты или дохлый енот. Этот запах Мартин уже знал. Хорошо запомнил и ни с чем бы не спутал. В дверь скреблись. В окна стучали. Они напирали друг на друга, пытаясь войти. Они чувствовали его. Он был им зачем-то нужен.

Внизу раздался звук разбитого стекла, и Мартин понял, что они уже в доме. Он с трудом заставил себя перелезть через подоконник и добраться до крыши. Обычно это было просто, он был мелким и юрким, легко пробегал по подоконнику, по коньку крыши первого этажа и забирался выше. Оттуда было видно все вокруг. Но теперь едва смог. Страх гнал его вперед, и он же делал руки и ноги ватными, непослушными.

На крыше Мартин провел трое суток. Хорошо, что после дождя вода скопилась в баке и у него было что пить. На третье утро они ушли. Он старался не шуметь и не привлекать внимания, и они оставили его в покое. Потеряли.

Эти — ушли. Но там, в подвале, остались его родители. И уйти они никуда не могли. Они будут там всегда, ходячие трупы, совсем как эти твари. Не мертвые, но уже не живые. Будут стоять и смотреть в стену пустыми, остекленевшими глазами, шевелить челюстями и щелкать зубами, изредка резко дергаться и хрипеть. День за днем. Ночь за ночью. Неделя за неделей. Долго. Мартин не мог об этом думать. Одна эта мысль наводила на него ледяной ужас, от которого отнимались руки и ноги и тошнота подступала к горлу.

Чтобы решиться приблизиться к погребу, ему понадобилось еще пять дней. Внутри шевелились, рычали и выли, стоило постучать по крышке. Мартин плакал. Плакал столько, что почти ничего не видел и не чувствовал. Отупел от слез и усталости. И когда услышал за спиной тихие шаркающие шаги, даже не сделал попытки подняться. Даже голову на звук не повернул. Ему было все равно.


***

Мартин просыпается. Его будто выбрасывает из сна. Сознание четкое и ясное, а в голове звучит: “Никогда не возвращайся в Аризону”. Это он говорит сам себе. И говорил уже не раз. Но он снова здесь. И Мартин внезапно понимает — он тут для того, чтобы сделать то, что не сумел тогда. Все исправить.

Нужно завершить. Так будет правильно. Так он будет спокоен. Так он убережет своих. Защитит.

Мартин выбирается из объятий Вика. Поднимается с вороха тряпья, не издав ни единого звука. На Вика он не смотрит. Просто не может себе позволить.

Его ножи всегда при нем. Он крадется в соседнюю комнату. Вот на них, на Дэна и Лекса, он смотрит. В комнате пахнет сексом. Дэн капает слюной на подушку, спит крепко и беззаботно, как младенец. Лекс спит спиной к нему, и Мартин видит только широкую спину со следами шрамов.

Мартин начинает с него. Быстро и точно ударить в основание шеи, молниеносно зажать рот и навалиться всем телом, чтобы не дергался. Мартин успевает. Он всегда успевает. Лекс уже не дышит, а Дэн лишь слабо улыбается во сне и переворачивается на другой бок. Его Мартин убивает так же быстро и безболезненно.

Если он что-то и умеет делать хорошо в этой жизни, так это эту самую жизнь отнимать. Или дарить милость, если дело касается зомби. У него было целых тринадцать лет, чтобы научиться, и хорошие учителя. Как-никак, сам выбирал. Всегда. Кроме того, первого раза. Кроме тех людей, которые нашли осиротевшего мальчишку и забрали с фермы в Аризоне.

Мартин возвращается к Вику. Ему нужно делать все быстро. У Вика звериное чутье, он может проснуться в любой момент. Мартин не может этого позволить. На Вика он по-прежнему не смотрит. Насмотрится потом. Когда все сделает. Когда некуда будет спешить. Боится, что, если посмотрит сейчас, коснется, не завершит задуманного. Не спасет. Мартин запрещает себе думать. Он просто делает то, что должен.

Вик так и не открывает глаз. И Мартин не знает, жалеет он или радуется этому. Вик умирает в его объятьях. Мартин слизывает последний вздох с его губ вместе с кровью. Он не плачет. Просто не может больше. Не умеет. Все слезы остались там, в прошлом. Но сердце так ноет и болит, что Мартин тихо воет в свете луны, укачивая медленно деревенеющее тело в объятьях. Мартин поет Вику колыбельную, как пела ему мама. Постепенно успокаивается. Он все сделал правильно.

К погребу он подходит уже вечером, на закате. После того как спрятал Вика, Лекса и Дэна поглубже, под тем самым дубом, под которым они провели последний день. Здесь спокойно и безопасно. И им не будет одиноко — три прошлые семьи Мартина примут их с радостью.

Щеколда, видимо, сгнила, и он может, наконец, поднять крышку. Пахнет пылью и тленом. Мартин внимательно вглядывается в темное нутро ямы и видит то, что ожидал. Кости. Он бросает вниз маленький букетик цветов: мята и еще что-то. Мама сажала. Закрывает крышку и повторяет как заведенный:
— Никогда не возвращайся в Аризону! Никогда! Никогда!

Но он знает, что вернется.

***
Мартин закрывает глаза и втягивает воздух. Пахнет нагретой землей, травой. Цветами.
Завтра он поедет на север. Искать своих.

Человеку нельзя без семьи.
Ялира2020.09.12 01:14
Когда прочла название, думала, что это стёб) Очень... своеобразный текст. То, что с Мартином не всё в порядке, понятно почти сразу за счет темпа повествования, который вы выбрали, - короткие рубленые предложения. Простые. Экспрессивная лексика изредка прорывается, но в основном Мартин просто перечисляет действия. Я, если честно, подумала, что он сам зомби, просто какой-то необычный, способный мыслить и не жрать людей. Потом был стук сердца и поедание пищи и стало понятно, что он человек. Окончательно свихнувшийся человек, который потерял семью, не смог спасти родных, зациклился на этом и повторяет процесс снова и снова. Концовка для меня не стала шоком. Может, если бы Мартин размышлял более обычно, сразу не палился, она бы удивила, но тут с самого начала ждёшь от него чего-то ненормального. Ребята, которые приняли его в семью, очень странные - трахали парня, который явно не совсем психически здоров. Нет, в зомби-апокалипсисе не остаётся совсем здоровых, но он же шипит на вас как животное... В общем, Вик с компанией тоже хороши и не то чтобы вызывают сильное сочувствие. И не очень понятно, что за зомбо-Мессия, который строит новое общество. Это какая-то отсылка? Хотелось бы больше подробностей, раз уж его упомянули, и вообще больше... сеттинга? С другой стороны, Мартин целиком зациклен на своей проблеме и рассуждения о мире от его лица, наверно, выглядели бы чужеродно. Но было интересно)
Мы_дракон2020.09.13 02:20
Спасибо за отзыв!
Ну, да. Мартин - как раз тот дракончик из анекдота. Плакали, смеялись и писали.
за счет темпа повествования, который вы выбрали, - короткие рубленые предложения
Вообще, это баг одного из авторов. Я с этим борюсь)) Но здесь специально усугубили.
просто какой-то необычный, способный мыслить и не жрать людей.
А вы смотрели сериал "Нация Z"?)) Там такие есть. Вполне обычные зомби. Но нет, Мартин - человек. Уже не обычный, конечно. Обычных людей там не осталось, все поломанные и повернутые.
если бы Мартин размышлял более обычно, сразу не палился Мы все спалили уже в названии)) Что уж.
Ребята, которые приняли его в семью, очень странные - трахали парня, который явно не совсем психически здоров
Они тоже не здоровы. Один из них натурально на таблетках, иначе просто слетает с катушек. Остальные пасут его и спасают собственные задницы. Ну и мир там катится под горку. Все жрут всех. Мартин вписался в компанию идеально. Просто реально нашел тех, кого искал.
И не очень понятно, что за зомбо-Мессия, который строит новое общество. Это какая-то отсылка?
Да, тут вы правы, мы сплоховали. (Один из авторов сильно ударен сериалом "Нация Z" (зомбиапокалипсис, треш и угар, столь явственный флер безумия, что любая хрень логична)). Нужно было указать, что парни выживают в этом мире.
цитировать