Олдскул 3-15К;количество слов: 3237
автор: Archie_Wynne
бета: Oriella

Говори о цветах

саммари: Если вдуматься, Айви могла и не быть одна.
примечания: Лежит на фикбуке в первой редакции от 2018-го года. Ссылка для интересующихся: https://ficbook.net/readfic/7491748
предупреждения: насилие
Если вдуматься, Айви — Ядовитый Плющ — могла и не быть одна.

Как это всегда происходит, что это значит — Плющ и люди?

Ядовитые лозы сплетаются, подчиняясь движениям её рук, в причудливые узоры и опасные петли. Люди — враги.

Они строят фабрики, которые источают отравы больше, чем самые ядовитые из ее растений. Вырубают и сжигают леса. Обогревают свои дома древесными телами, жгут их в печах, превращают живое дерево в мёртвый чёрный уголь и пепел. Люди окружают себя деревянной мебелью, их косилки режут травы, превращая их в безликие зелёные ковры перед домами — а после на этих самых газонах гадят псы. Чьи псы? Да всё тех же людей. Сплошь одни только глупые животные — люди, собаки, какие-нибудь никчемные птицы; все они едины. Хрупкие жизни в клетке из тонкой кости, сожми покрепче — и сломаешь, уколи и впрысни яд — и остановишь сердце навсегда. Айви точно знала: такое ей по плечу.

Читай по глазам, доктор. По высокомерно вздёрнутому подбородку, по упрямой огненной силе, разлитой в локонах, — ярко-медные змеи сползают по бледной выцветшей больничной робе. Читай по глазам, следи за движениями, будь зоркой, доктор Лиланд.

Не подпусти к себе смерть, не убирай руку с тревожной кнопки, не снимай наручников.

— Расскажите мне о них, Памела. О тех, кто был с вами.

Её губы презрительно, насмешливо скривились. Айви молчала о людях, рассматривала наручники на запястьях, отпечатки от металлических дуг на коже. После небольшой задержки рассмеялась над своим психиатром, — сначала чуть слышно, потом выше и громче, до пугающего, захлебывающегося злого хохота. Отсмеявшись вволю, выдала доктору очередной перечень растений на латыни. Illex, allium, adiantum capillus-veneris. Остролист, лук, папоротник венерин волос.

Подавись, док. Айви смотрела в одну точку — на шею доктора Лиланд, мысленно примеряя смертоносное ожерелье-удавку из подчиненных власти Ядовитого Плюща диких лоз.

Но люди были в её жизни всегда. В жизни именно Айви, в истории Плюща, не только в биографии человека Памелы Айсли.

— Вы с кем-нибудь сблизились здесь, в Аркхэме?

Легонько качнувшись на стуле, Айви подалась вперёд — реакция на вопрос. Доктор Лиланд взялась было за карандаш — неужели пациентка оказалась готова беседовать? Вовсе нет. Взгляд Айви сменил направление, и всё тело теперь было наклонено и устремлено к окну. Створки его были приоткрыты, и из-за решёток доносились одинокие и резкие звуки — крики неизвестной птицы.


Птица

В Аркхэме у Айви была Мэг. Маргарет Пай, Сорока. Они делили одну тесную камеру и довольно быстро разделили также узкую и грязную тюремную койку.

Тогда Айви ещё селили с другими заключёнными; это теперь поместить её с кем-либо в камеру означало вынести соседу смертный приговор. Тогда Айви была моложе и мягче. Они с Маргарет ни слова не сказали друг другу при первой встрече. Когда охрана покинула камеру, Айви прошла к койке, забралась на верхний ярус, молча легла — смотреть в потолок, изучать трещины, выискивать слабое место, которое можно было бы проломить при помощи растений. Она вздрогнула, когда Маргарет оказалась рядом. Встала у самой койки, облокотившись на неё, изучала Айви с ног до головы — колючий тёмный взгляд.

— Любопытство сгубило кошку, — сказала ей Айви. — Вали к черту.

— А я не кошка, — ответила Маргарет. — Я Сорока. Мы поладим.

Это было ещё до капитального ремонта в лечебнице. В их с Маргарет камере капало с потолка, а решётки порядком проржавели. Так было до тех пор, пока охранники на своём горьком опыте не узнали, что может сделать Памела Айсли при помощи этой самой воды и лишайника, появившегося на стенах камеры, с решётками — и с дыхательными путями сторожей заодно. Всё же не потолок, о нет — решётки и лишайник, преобразованный каплей ядовитой крови. На место искрошенных в пыль старых прутьев быстро приладили новые, новым охранникам выдали респираторы — Маргарет присвистнула, увидев это новшество, и недобро оскалилась. Айви запомнила её улыбку и то, как Маргарет смотрела на блестящие заклёпки на боках респираторов и ниже — на связки ключей. Она не сбежала, когда Айви обратила решётки в их камере в пыль. Сорока осталась сидеть внутри. Расположилась у себя на койке по-турецки — торчком тощие колени из-под закатанных штанин; внимательный взгляд тёмных глаз, лукавый, недобрый; наклон головы набок — натуральная птица, действительно — Сорока. Взъерошенная, чёрные волосы-перья с отросшими корнями, просвечивающими рыжиной, угловатая. Выпятила острый подбородок, просто наблюдала и не вмешивалась. Ждала.

Трещину на потолке заделали, камеру вычистили, устранив малейший намек на лишайники или же плесень. Айви и Маргарет нарядили в стерильно чистые белые робы и три дня держали под усиленным контролем. На четвёртый день один из охранников зазевался и подошёл к новеньким решеткам слишком близко. Возможно, полуголые ноги Мэг на его плечах — это лучшее, что он видел в своей жизни.

И последнее.

Маргарет обхватила охранника ногами в прочные тиски и вжимала его голову и шею в прутья до тех пор, пока не раздался хруст, а бедолага не обмяк брошенной тряпичной куклой. Свободной рукой выхватила пистолет и застрелила двух других сторожей. Лизнула блестящий ствол, будто леденец, — пошло, как всё, что она делала, — кинула на Айви взгляд через плечо: ты не звала меня, когда сбегала, а если теперь позову я — пойдёшь?

У них не было плана, они не знали толком коридоров лечебницы, их поймали очень быстро — но раньше, чем это случилось, они просто трахнулись в одной из подсобок лечебницы. Прятались там, слишком близко друг к другу, среди швабр, тряпья и коробок с резиновыми перчатками. Мэг прижималась к Айви в тесноте, и та ощущала её всем телом — неуловимое тепло, тонкие птичьи кости под кожей, каждый изгиб отчётлив и резок от худобы.

— Какого чёрта, — фыркнула тогда Мэг, сдув с лица крашенную в чёрный прядку. — Всё равно мы не уйдём в этот раз.

И запустила в белые больничные штаны Айви свои длинные пальцы.

Она была резкой и грубой, но, вероятно, только так и можно было войти в жизнь Айви: пальцы глубже, движения — рваные, дернуть вниз робу, чтобы острыми зубами оставить след на плече — крепче и злее просто поцелуя. Айви тогда, охнув, отбросила её, сдавила горло — загрохотали швабры, а Мэг только тихо рассмеялась, вырвалась и поцеловала снова — в шею, нежно, лишь чуть прихватив губами кожу — и не убрала руку, захватив и растворив сознание Айви вплоть до того момента, как их нашли.

Забыть обо всем, пульсация в жилах — в темпе движения её пальцев. Первый раунд, проигранный людям, не вооружённым бэтарангами и пушками.

Айви не знала, почему их с Маргарет так долго не расселяли — даже после третьей совместной попытки побега. Врачи как будто ставили над ними какой-то чёртов эксперимент — или просто кому-то из них нравилось смотреть. Маргарет никогда не стесняли камеры наблюдения — она стаскивала, когда хотела, форменную рубаху, оголяя бледное тощее тело и маленькие груди с тёмными сосками, рубцы от пирсинга, чуть ощутимые при касании языком, всё целовала жадно и до боли.

Маргарет обожала блестящее, всевозможные безделушки — металлические, стеклянные, из драгоценных камней. Это и дало ей преступное имя — Сорока, — это же и привело её в Аркхэм. Это было причиной того, что на теле Мэг вечно селились какие-нибудь побрякушки — ворованные или добытые контрабандой через охрану и санитаров. Маргарет сгибала себе браслеты из ложек и вилок, украденных в столовой. Один раз пыталась совратить своего лечащего врача — ради цепочки у той на шее. Сорока стащила цепочку, пока льнула к своему доктору, забираясь под больничный халат и что-то сладко урча на ухо. Бедную дурёху-психиатра потом застукали с Мэг и выставили из лечебницы с позором. Однажды при поцелуе Айви почувствовала во рту металлический привкус и что-то твёрдое. Только Мэг, эта чокнутая, могла умудриться проколоть себе язык в психушке и раздобыть пирсинг.

Близость со злодейкой Ядовитый Плющ, к слову, не прошла зря. Пару раз Мэг побывала на больничной койке — последствия драк с охраной и отравления; соседки по камере не всегда были осторожны. Мэг это, впрочем, мало заботило, и Айви совсем осмелела.

Это чушь — легенда, что феромоны Айви действуют только на мужчин. С Мэг они работали тоже. Айви было сложно отделить влияние ядов от естественных эмоций в их с Сорокой отношениях, но, так или иначе, на определённом этапе Мэг бы жизнь отдала за свою подружку. Она увлеклась контрабандой среди заключённых, и их камере было чем заплатить: таких лакомых девочек во всей психушке больше бы не нашлось. «Платила» только Мэг. С Айви не связывались — она просто брала, что хотела, после того, как Мэг, шумно выдохнув, слезала с чьих-то бёдер и подмигивала ей: вот ведь идиоты. Любой каприз за обыкновенный трах — хоть лопату для подкопа.

Айви не могла предположить, что Мэг испугается, увидев, на что Ядовитый Плющ в действительности способна. Что Сороку буквально парализует, пока гигантские растения Ядовитого Плюща будут рвать в клочья охранников и разносить решётки и стены. Птичку заворожила змея. Айви всё же набрала сил для побега и не просто сбежала — разнесла добрую половину Аркхэма и заодно уничтожила остатки их связи с Мэг.

Айви не могла предположить, что их разлучат на неделю и действие феромонов за это время сойдёт на нет. В конце концов, оно было максимально только тогда, в том закутке, где они скрывались от охраны. У Мэг просто не было шансов устоять — да и она сама не хотела противиться. А когда Аркхэм был полон солнечным светом и ветром, рванувшимся в проём разломанной стены, когда вокруг агонизировали растерзанные охранники и санитары, Айви впервые увидела страх в колючих глазах Сороки. И впервые та вышла из их камеры, чтобы больше туда не вернуться, не с Айви. Одна. Осторожная живучая птица, напугай такую как следует, и она всё поймет, а потом навсегда покинет гнездо.

С определённого момента девочкам из угловой камеры женского отделения стало не по пути. В конце концов, странной бы они были парочкой — хищная птица-воровка и опасное злобное растение.

Бывает, птицы гибнут от ядовитых ягод.

Айви не хотела ничего такого для Мэг, поэтому, наверное, их пути и разошлись однажды и насовсем. На руинах больничных стен, из которых птица-Сорока выпорхнула, — и не возвращалась назад. А Плющ — плющ остался, преступники часто возвращаются назад в Аркхэм.

Кроме того, большинство растений очень постоянны, привязаны к своим корням, чего не скажешь о многих птицах.


Кукла

— Вы не слушаете меня, Памела.

Мутный, ставший в неволе из изумрудного каким-то болотным, взгляд Айви заскользил от окна к шкафу в кабинете доктора Лиланд. Бессмысленный сеанс у психиатра тянулся бесконечно. На полках вокруг — книги и игрушки. Как у педиатров и детских психологов, но в Аркхэме нечасто бывают дети. Айви рассматривала нелепого плюшевого розового зайца, глянцевые красные щеки выряженной в кружева куклы, тощего клоуна в таком ярком наряде, что больно глазам. Наверное, игрушки остались от Харли.

Айви узнала её ещё как доктора Харлин Квинзель. Ту самую улыбчивую женщину-психиатра, — тоже психиатра! — которая протягивала ей ладонь для рукопожатия сквозь тюремные решетки: «Главное — доверие».

Как мало нужно было Харли, чтобы ее победить. Протянутая рука и тёплая улыбка.

Психиатр Харлин Квинзель однажды надела арлекинское трико и вышла из стен Аркхэма вместе с Джокером, так и не закончив работы с другим пациентом — Памелой Айсли. Они встретились позднее на улицах Готэма, и Харли даже не стала прикидываться, что они незнакомы. Айви собиралась надрать Джокеру зад за спущенные в Фингер-ривер отходы от изготовления его фирменного яда — выловленные вниз по течению два трупа с остатками клоунского грима на лице говорили сами за себя. Всё ещё улыбающиеся и после смерти, мертвецы не оставляли сомнений в том, чьих это рук работа. Айви заявилась на тайную базу Джокера, приготовив для него несколько отличных тыквенных бомб, начинённых ядовитыми спорами, — и попалась на мушку его арлекину.

— Руки вверх! У меня калашников, детка, и я не собираюсь шутить... Рыжик?!

Харли, отбросив автомат, скатилась со второго этажа по пожарной лестнице, обняла удивлённую Айви так, что у той кости недобро хрустнули — и угрожающе затрещали тыквы в наплечной сумке.

— Рыжик! Пэм! Какие гости! Это я, доктор Квинзель! Ты меня помнишь?

В тот день воздух не наполнился спорами и пулями. Правда, и дружеского чаепития с Джокером, разумеется, не вышло, но вскоре он вышвырнул Харли из банды за какое-то прегрешение — и Харли нашла свою старую знакомую. Пробралась в её очередную подпольную оранжерею, предстала перед Айви, вся утыканная колючками охранных кактусов и шиповника, улыбнулась тепло-тепло — совсем как раньше, в Аркхэме.

Устоять оказалось невозможно.

Харли не боялась яда и любила Айви. Этого было достаточно, чтобы избавить её от опасности.

Делая Харли укол универсальной сыворотки, обеспечивающей защиту от ядов, Айви думала лишь о том, что не хочет быть для неё вторым Джокером. Никогда и ни за что не станет удерживать Харли силой, если та захочет — пусть идёт к нему, назад. Пусть возвращается к унижениям и побоям, туда, где её ни во что не ставят, это мерзко, но это выбор Харли. Сама Айви никогда не будет для неё мучителем.

Харли не получит ни одного синяка от неё, хотя иногда ну очень напрашивается.

Харли не почувствует себя ущербным придатком к кому-то. Они всегда равны, они — подруги.

...Фарфоровая куколка, как в детстве. Неудобная для игр, но красивая. Белая-белая — волосы, кожа, манжеты на костюме...

Всем в городе ужасно интересно, что между ними было. Все психиатры, не одна Лиланд, лезут в это. Харли — звезда в Готэме, она не Мэг; кто вообще помнит о Мэг? Где Сорока теперь? Айви очень постаралась открутить яйца всякому, кто позволял себе шуточки насчет их отношений с Харли. Какая, к чертям, разница, как именно проявляется их близость? Быть с Харли — всегда значит быть с ней целиком. Её впускаешь в жизнь — и Харли наполняет всё пространство полностью, до краев, до приторности, так, что даже розы в цветнике Айви, кажется, начинают пахнуть как розовая жвачка. Харли — это гиены, разрывающие корни у кустарников на заднем дворе. Это поездка в Конго, ставшая мучительно долгой и пропахшая кремами и спреями от москитов. Это сорванные вылазки и упущенные лесорубы-браконьеры всего-то с парой дротиков в заднице и непростительно бодрые — «Ох, Пэмми, я и забыла про транквилизаторы!» Это ужасная стряпня — подгорелые блинчики со смайликами из цветных драже по утрам, слипшиеся спагетти — и лучше даже не спрашивать, из чего Харли готовила соус.

Это её белое-белое тело рядом на постели, в растянутой футболке, всё в росписи из татушек — фальшивых, постоянно меняющихся, и настоящих, до обидного постоянных. Многие из них посвящены Джокеру и истерично кричат о любви к нему. Иногда Айви так это бесило, что она не могла себя сдерживать. Очередная вспышка гнева, и вот она уже рывком переворачивает Харли в постели на живот, чтобы не видеть алое сердечко с буквой J у левой груди. Не знает, куда девать злость. В итоге Айви оказывается сверху, крепко сжимая коленями ее бедра, стягивает запястья лозой, заломив руки чуть сильней, чем следовало бы...

Видит растянувшиеся в голодной улыбке губы с остатками смазанной яркой помады. Вспоминает, что Харли нравится, когда её берут грубо. Ну уж нет.

В тот раз, когда злость перехлёстывала уже через все границы, Айви в итоге просто оставила Харли и отправилась на кухню пить чай. Когда они с Харли вместе, в жизни Айви бывают чай и кухня.

Когда Харли удалось освободиться, она присоединилась к подруге. Села рядом, растирая запястья, смотрела удивлённо и лишь чуть-чуть обиженно. А потом спросила, не хочет ли Айви сыграть в дженгу.

В три ночи. Поиграть в деревянные палки, в дурацкую игру из ненавистных Айви древесных останков. Ох, Харли.

Харли. Ты сама как игрушка. Слишком легко позволяешь себе быть такой. Как-то раз Айви снилось, что Харли — марионетка. Шарнирная куколка, из рук и ног тянутся жилы, сплетённые с лозами в тугие нити, растительный сок и кровь текут по ним — дергай за верёвки, сколько хочешь, за свои чёртовы живые веревки, Айви...

Просыпаясь от очередного кошмара, Айви видела её рядом — бледный фарфоровый профиль, цветные прядки разметались по подушкам, Харли тихонько и нежно посапывала во сне, как усталый ребенок, и все черты у неё спящей были такие — нежные, детские, чистые.

Айви осторожно, чтобы не разбудить, обняла её за талию — Харли отвернулась. Это прямо как днём, когда они всегда немного не вместе — но ведь Айви сама согласилась на это, верно? Она зарылась лицом в сахарную вату волос, вдохнула сладкий запах ванили и жевательной резинки и прошептала сама себе: ты живая, Харли. Ты свободная.

Слишком свободная, настолько, чтобы снова сбежать поутру.

***

— Я не знаю, что с ней делать, — сокрушённо качала головой доктор Лиланд на консилиуме. — Сложно найти в Аркхэме пациента, настолько оторванного от всего человеческого. Она не считает себя человеком. Не признает себя и каким-нибудь монстром, киборгом, призраком... Все эти «не-люди» хотя бы идут на какой-никакой контакт, а она скоро перестанет разговаривать. «Цветы молчат».

Хьюго Стрендж, заведующий Аркхэмом, устало растёр виски.

— Доктор Лиланд, вы опредёленно не оправдываете своего восстановления в должности штатного врача нашей клиники. После этой истории с Харли Квинн...

— Мне до конца жизни будут припоминать, что это я направила доктора Квинзель к Джокеру?.. И то, что меня теперь приставили к Памеле Айсли — это такая месть, так, доктор Стрендж? Или издевательство надо мной?

— Издевательством было бы, если бы мы вас распределили к Мэн-Бэту, застрявшему сейчас в своей... крылатой форме, или Кроку. Вы же говорите, впрочем, что с другими «не-людьми» было бы проще. Решайте задачку, доктор Лиланд. Памела Айсли ничем не отличается от остальных пациентов. Вдобавок она вполне идет на контакт, — Стрендж открыл папку с делом Айсли и её медицинской картой. — Вот, к примеру, Маргарет Пай, её первая соседка по камере. У них была сексуальная связь, отношения продолжались довольно долго. Мы не препятствовали; это помогало не допускать отрыв Айви... то есть Памелы от реальности.

— Занятная терапия, — хмыкнула Лиланд, скрестив на груди руки.

— Она уязвима и восприимчива, пока не считает себя совсем растением. Харлин Квинзель, уж простите мне снова напоминание о ней. Пару раз они оказывались в лечебнице вместе, их привозили схваченных во время совместных преступлений. Ну и вы сами знакомы со всеми этими слухами и видели фото в прессе. Даже мужчины — и с теми она устанавливала контакт. Например, один из лечащих врачей Памелы был мужского пола.

— Я знаю. Доктор Вайс. Тот самый, которому она вырвала язык и член, а ещё сделала из его желудка цветочную вазу.

Кое-кто из мужчин-врачей, присутствовавших на консилиуме, закашлялся.

— С тех пор с Памелой Айсли работают только женщины, — невозмутимо ответил Стрендж. — И все они живы и здоровы. Она никогда больше не позволяла себе никаких выходок в адрес докторов. С санитарами и охраной — да, бывали инциденты. Работайте, доктор Лиланд.


***

Айви знала, что доктор Лиланд на самом деле её ненавидит. Что ж, это было взаимно.

Молчание на очередном сеансе отмеряло уже седьмую минуту. Айви выжидающе изогнула бровь. Никаких расспросов, никаких раздражающих тестов.

— Я слышала, вы отказались от еды. Вам достаточно воды и света. Вы ведь растение.

Айви удивлённо посмотрела на доктора. Та подошла к ней, прямая и строгая, в смуглых пальцах — ключ от наручников. Наклонилась — короткие прядки каре щекотнули шею. Щёлкнули замки.

— Вы не выносите людей. Что ж, не говорите о них, если не хотите. Знаете, Памела, в вашем любимом парке Робинсона среди местных бродяг уже не осталось людей. Это пропащие души, они гниют от наркотиков и пороков заживо. Без вас они совершенно никчёмны и никому не интересны, когда больше не распространяют семена растений-мутантов; я слышала, вы одно время возились с ними? Неплохие удобрения, как считаете?

— Неплохие слуги, — ответила Айви, стряхивая с запястьев оковы и вставая со стула.

Доктор Лиланд стояла перед ней очень спокойная. В черничных глазах — колкая злоба, какая бывала у Мэг.

— Выметайтесь ко всем чертям из Аркхэма. Силы на это хватит?

— Хватит. Если ты мне поможешь.

Ненависть и бессилие доктора Лиланд растворялись в цветочном аромате. Айви взяла её за руку — та не сопротивлялась. Это уже не тот доктор, что протягивает руку первым, но вполне сойдёт.

Иногда люди бывали полезны. И рано или поздно сдавались — губительному аромату, тискам из лозы, своим чувствам к ней — хотя бы собственной ненависти и пониманию того, что уже никуда не деться.

Тех людей, что встречаются с Айви, до конца жизни преследует запах цветов, лишающий воли. Поэтому Айви и не любила говорить о людях, думать о людях, быть с людьми. Но есть связи, которые слишком сложно разорвать. Не так легко, как враз разорвать сейчас в теле Лиланд каждое сухожилие, дав волю Зелени.

Человеческий пульс бился в руке доктора Лиланд под пальцем Айви. Что ж.

Быть может, в парке Робинсона они с психиатром всё же хоть раз нормально побеседуют. Не о людях — о цветах.


цитировать