Олдскул 3-15К;количество слов: 4457
автор: Nyctalus Eswet
бета: Angstsourie

Лики волн

саммари: С Укитаке бывает по-разному
примечания: Текст написан в 2013 году, может быть AU по отношению к более поздним частям канона
предупреждения: BDSM
Штиль

Отбой был с полстражи назад, и Шунсуй не тревожит караульных у ворот: перемахивает стену и часть отрядной территории заодно. Бесшумно ступая, выходит на мостки и — четверть шага шунпо — встает за спиной Джууширо, который почему-то не спит этой теплой сентябрьской ночью.

— А ты знаешь, — говорит тот, не оборачиваясь, — я с утра видел серую цаплю. Где-то они тут гнездятся.

О цаплях они разговаривали неделю назад и с тех пор не виделись. Вроде и не война, все спокойно, но множество мелких дел и делишек отнимают время: выкроить час-другой, чтобы полежать на крыше с бутылкой, еще можно, а вот наведаться в гости...

— Надо будет как-нибудь поискать, — отвечает Шунсуй и садится рядом. Джууширо любуется полной луной в чернильном небе и белыми цветами на берегу пруда; на столике рядом — чайник и чашки. Две чашки: ждал.

Шунсуй понятия не имеет, как Джууширо угадывает дни и часы его визитов. Угадывает, правду сказать, не всегда: после приступов болезни или тяжелых потерь в отряде ему не до внезапных гостей. Но если все в порядке, если ничто не мешает насладиться встречей — тогда Шунсуя непременно ждет чашка чая или бутылка саке, смотря по погоде и настроению Джууширо.

— Прости, я поздно сегодня. Думал, ты уже ложишься.

Неправда: думал, что давно уснул. Что можно будет прокрасться, скинуть одежду, скользнуть под одеяло — правда, не разбудить вряд ли вышло бы: Джууширо чует даже совсем слабую реяцу и даже во сне. Обнять, забраться руками под юкату... а дальше уж как повезет. Иногда бывает — «лучше спи, завтра вставать рано». А иногда — ответное объятие и поцелуй, и тогда уже до рассвета спать не придется.

— Смотри, какая луна. Глаз же не оторвать.

Шунсуй наливает себе сам. Одно время они прилежно угощали друг друга как положено: чая в чашку — на две трети, саке поднести — обеими руками с поклоном… Когда это было? Когда только стали капитанами? Лет через сто? — уже не вспомнить. Позже они начали ценить время: редко когда его выпадает столько, чтобы тратить еще и на ритуальные игры.

Впрочем, игры не прекратились, просто стали другими: изысканнее, тоньше, разнообразнее, опаснее. С правилами и без.

Чай немного горчит: может, настаивался дольше нужного, а может, просто такой сорт. Шунсую все равно: он равнодушен к чаю, так же как Джууширо не особенно любит саке. Но они никогда не пьют разное, когда вот так сидят вместе. Старая-старая привычка: все на двоих, вкусное и невкусное, любимое и нелюбимое. В юности было на самом деле все пополам — от сладостей, присланных из дома, до разноса, учиненного дедом Ямой. Потом общего стало мало: у каждого свой отряд, свои заботы. И тем бережнее хранится то, что еще можно разделить поровну.

В тишине лениво плещутся карпы в пруду. Джууширо в лунном свете сам похож на диковинный белый цветок, и Шунсуй никак не может удержаться: пропускает меж пальцев шелковистые волосы, тянет носом — пахнет пионами... Ни пионов, ни пионового масла в Сейрейтее нынче не сыскать днем с огнем.

— Сувениры из Генсея?

— Все-то ты чуешь.

— И не стыдно, а? Такой почтенный капитан нарушает правила.

— Я лично ничего не нарушаю, Шунсуй, заметь, — Джууширо тихо смеется, отставляет пустую чашку, поворачивается спиной. Теперь можно без стеснения зарываться руками в ароматные пряди, расчесывать пальцами, собирать в косу. Так удобнее, если спать в обнимку: не лезут в лицо, не прижмешь их ненароком к футону, когда не нужно...

— Для тебя тут тоже передали сувенир, — вспоминает Джууширо. — А то как это я один поперек правил...

Он достает из рукава продолговатую коробочку: древесина павлонии почти невесомая, льнет к пальцам так же шелково-нежно, как только что волосы.

В коробочке две шпильки, женские шпильки с кораллом.

— Ты ничего не перепутал? — Шунсуй вертит контрабандный подарок в руках. Это именно для него — Джууширо никогда не ошибается в таких вещах, но... шпильки?

— Невинная женская шалость? — предполагает Джууширо, изо всех сил стараясь не улыбаться. Конечно, это Женская Ассоциация таскает из Генсея украшения и косметику, но все же, все же...

— Шалость, значит.

Шунсуй раздумывает несколько секунд, а потом решительно смахивает с себя шляпу и втыкает в волосы обе шпильки, не заботясь ни об аккуратности, ни о симметрии:

— Мне идет?

— Ты ослепителен, — покладисто кивает Джууширо и все-таки смеется.

У его губ вкус чая, чуть горьковатый.

Луна касается верхушек бамбука, когда Джууширо зябко поводит плечами, натягивая обратно приспущенную было юкату, и говорит:

— Я утром ухожу в Генсей. Пойдем спать?

В Генсей — это значит решать очередные проблемы с живыми и не очень живыми. После таких вылазок Джууширо возвращается тусклым, утомленным. Шунсую всегда хочется помочь ему, подменить, разделить с ним и проблемы, и усталость. Но есть такие игры, в которые можно играть вдвоем, лишь сидя по разные стороны стола.

Поэтому остается делить чай, постель, полную луну и надежду, что на этот раз все пройдет гладко.

И что завтра не начнется какая-нибудь очередная война.


Волнение

Джууширо любит смотреть, как Шунсуй обнажает меч: неохотно, с ленцой, опаздывая и не поспевая за противником. Хмурится, надувает губы, топчется на месте, будто не зная, куда себя деть. А потом отвлекается, закрывает глаза и сладко зевает — ровно в тот момент, когда противник заносит оружие для смертельного удара.

Давным-давно, когда они с Шунсуем еще не встречались, Джууширо посадили с ним рядом на каком-то празднике. Отмечали весело, пили и смеялись, и Шунсуй сидел близко-близко — так, что от его теплого бока делалось жарко. Саке лилось рекой, в голове туманилось, и все качалось перед глазами, будто мир плыл по океану на огромной лодке.

Как вышло, что Джууширо потянулся за поцелуем, он и сам не понял, но ровно в этот момент Шунсуй отвернулся и приложился к бутылке. Джууширо ткнулся губами ему в ухо, друзья заметили, и стало страшно неловко. Висела звонкая тишина, щеки горели, а Шунсуй даже не выпустил из рук бутылку.

И сейчас он не замечает тоже: оступается, глупо взмахивает руками — и удар едва не задевает его, но проходит мимо. А с лезвия Катен Кёкоцу падает прядь чужих волос.

— Эх, — говорит Шунсуй, задумчиво проследив за ней взглядом. — Ну, извини.

Тогда, в юности, он в конце концов оторвался от горлышка, напоследок влажно чмокнув губами, и все так же, не глядя, поймал Джууширо за плечо. Наклонился и поцеловал, разделив на двоих глоток саке. Губы у него были хмельные и горячие, Джууширо касался их языком, целовал и никак не мог оторваться. А тишина все длилась, и слышно было, как частит собственное сердце и как запаздывает, не поспевает за ним сердце Шунсуя.

Противник еще не понимает. Он празднует свой почти-успех, широко улыбается, разворачивается, заходит для новой атаки. Его движения точны и выверены. Джууширо щурится, следя за игрой бликов на вновь поднятом оружии: они бегут по лезвию, вспыхивая яркими искрами, и тают на острие. Шунсуй тоже любуется бликами. И только когда те проносятся слишком близко, делает шаг назад и отмахивается катаной, как шляпой от назойливых мух.

Пролетев по инерции пару шагов, противник оглядывается, и на лице у него впервые мелькает замешательство.

— Ты драться собираешься? — бросает он.

— А надо? — Шунсуй огорченно вздыхает. И совсем немного — под слоями одежды и незаметно — меняет стойку.

Давным-давно, когда они впервые оказались в одной постели, терпение Джууширо кончилось задолго до того, как любовные игры продвинулись дальше объятий и поцелуев. Кровь кипела, жар шел волнами, выдохи становились все короче и резче, а Шунсуй все не размыкал рук, не отводил глаз и не говорил ни слова, будто забыл, зачем они расстелили футон.

Следующая атака обрывается неожиданно: молнией взлетает Катен Кёкоцу, встречая чужой меч. Противники в прыжке меняют позиции, снова сходятся со звоном и скрежетом. Шунсуй коротко смеется, пригибается, выворачивается, уходит из-под очередного удара. И поправляет выбившуюся из волос шпильку.

Тогда, в юности, Джууширо завелся не на шутку, желание мешалось с раздражением, и он рванулся, уперев ладонь Шунсую в грудь. Не разжимая рук, тот перекатился и оказался сверху. Навис, удерживаясь на локтях, коленом раздвинул Джууширо ноги и снова поцеловал в губы — все так же, не отводя глаз. И ниже — ямку на подбородке, горло над кадыком, впадинку между ключиц. И Джууширо напрочь забыл про дыхание.

Схватка разгорается, кружит все быстрей. Шунсуй водит противника петлями, присматривается, выбирает момент. Привычным жестом выхватывает вакидзаши, взмахивает, дразня. Джууширо смотрит на влажную от пота прядь, на разлетающиеся лепестками персика бело-розовые полы одежды.

Звон металла отсчитывает время — секунду за секундой. Волнами прибоя плещет реяцу. Джууширо не вмешивается: незачем, противник не опасен, за Шунсуя не стоит бояться. Кидо дрожит на кончиках пальцев, заклинание перекатывается на языке. Просто так, на всякий случай.

Давным-давно, когда они с Шунсуем вернулись из первого настоящего боя — спина к спине, не на жизнь, а на смерть, — жаркое летнее солнце висело на западе, оглушительно стрекотали в траве цикады. Еще не смыв грязь и кровь, не сняв изорванную одежду, они пили взахлеб, тянули кувшин с водой друг у друга из рук. Пересохшие губы потрескались, в горле першило, и Джууширо то и дело кашлял, а у Шунсуя хрипел голос. Кувшин они все-таки уронили, облившись и расплескав воду вокруг. И до крика спорили, кто виноват.

Момента, когда катана, описав дугу, впивается в плоть, Джууширо ждет, но все равно его пропускает. Всплеск крови окатывает Шунсуя с ног до головы, красит пеструю одежду в ровно-багряный. И противник, успев понять, но не успев удивиться, кулем валится на землю. Судорожно выгибается, хрипит и затихает. Шунсуй пожимает плечами, вытирает катану об и без того испорченное хаори. И только сейчас Джууширо опускает руки и перестает твердить про себя формулы кидо.

Тогда, в юности, они в самом деле поругались из-за кувшина. Налетели друг на друга, сгребли за грудки. Шунсуй оказался сильней, швырнул Джууширо, вжал в стену так, что дышать стало нечем, и поцеловал. А потом еще. И еще. Джууширо рванул на нем косоде — только нитки затрещали. А уж кто кого повалил на пол, забылось за давностью лет.

Шунсуй оглядывается, улыбается краешком губ, откидывает со лба волосы и идет к Джууширо — неспешно, лениво, немного устало. Джууширо делает шаг навстречу, разводит руки, его будто захлестывает с головой. И когда горячие от жара схватки клинки возвращаются в ножны, когда грудь Шунсуя еще бурно вздымается, а взгляд не прояснился от ярости и азарта, пересохшие, потрескавшиеся губы необыкновенно сладки. Что тогда, давным-давно, что теперь.


Зыбь

Так бывает. Вечер течет густой, вязкий. Шелестит дождем, пахнет смолисто и сладко. Джууширо ходит по комнате, переодевается, заваривает чай, делится новостями. Сетует на завал бумажной работы, на неудачный график дежурств. Жалуется на лейтенанта, допустившего ошибку в отчете, — и улыбается.

— Придется перепроверять данные за целый год, все пересчитывать, — задушевно рассказывает он, — переделать надо срочно, у меня как раз некому поручить. Конечно справлюсь, всего несколько бессонных ночей… — он наконец устраивается у чайного столика, подобрав босые ноги, запинается, глядя на трепещущий огонек свечи. Тени разбегаются по комнате, будто круги по воде.

— Джуу, — не выдерживает Шунсуй, — что случилось?

Тот поднимает рассеянный взгляд:

— А? Я говорю, Сасакибе нашел ошибку…

— Понял-понял, — Шунсуй вздыхает, заправляет за ухо непослушную прядь, зовет: — Иди-ка сюда, рассказывай.

Притягивает, обнимает. Джууширо изворачивается, по-кошачьи трется щекой. Распущенные волосы лезут ему в лицо, щекочут, он тихо чихает.

— Что, так заметно? — он устало улыбается, прикрывает глаза. — Унохану встретил. Она… очень изменилась с тех пор, как перешла в четвертый.

— У тебя скулы еще не свело?

— Немного, — Джууширо виновато кивает. — Шутишь — столько улыбаться! С ней теперь иначе никак.

Настроение Джууширо переменчиво: то расходится волнением, то качается мертвой зыбью. Он подхватывает чужое, преломляет и отражает, впитывает и выплескивает вновь. Не настолько, конечно, чтобы сорваться и выйти из себя. Это не способность шикая, это свойство души.

— Останешься? — Джууширо проводит пальцем вдоль ворота, сует руку под ткань. Трогает губы языком. Распускает пояс. Огонь свечей вспыхивает у него в глазах.

— Останусь, — Шунсуй завороженно смотрит, как Джууширо перетекает из позы в позу. Сколько раз видел, но по-прежнему не может оторвать глаз. — Хочешь… чего-нибудь особенного?

Тот задумчиво поглаживает свечу, поддевает ногтем горячие восковые капли. Молчит. Пламя дрожит на сквозняке, тонкая струйка дыма льнет к руке. Джууширо поводит плечами, стряхивая с себя юкату.

У его реяцу приторный вкус, от которого першит в горле. Шунсуй сглатывает и касается ладонью обнаженной спины. Сухая прохладная кожа кажется тонкой, как рисовая бумага.

— М-мм? — Джууширо собирает волосы, перекидывает вперед. Вместо ответа Шунсуй толкает его на татами. Прижимает, выдыхает в самое ухо:

— Бессонные ночи, говоришь? Сейчас одну устроим.

Вязкое масло, сдобренное пряной нотой, течет с пальцев. Шунсуй размашистым движением размазывает его по бледной спине. Проходится от поясницы до настороженно приподнятых плеч, разминает, согревает. Возвращается, дразня и заставляя раздвинуть ноги.

Дождь шуршит листвой, мелко рассыпается по крыше. У оплывшей свечи непристойная тень — длинная, пульсирующая, с округлым утолщением на конце, с рельефом застывших потеков воска. Шунсуй оценивающе смотрит на рыжий язычок.

Вдалеке заходится лаем собака, ветер гудит в седзи. Джууширо нетерпеливо вертится, подгребает под голову смятую юкату.

Пламя дрожит, отсветы пляшут на натертой маслом коже. Шунсуй проводит по ней ладонью, очерчивает пальцем выступающие позвонки. Джууширо выгибается, упершись лбом в сложенные руки:

— Дразнишься.

— Ага.

Шунсуй прижимается тесней, прикосновение обжигает. Наклоняет свечу — капля срывается вниз, и Джууширо тихо охает.

— Тш-ш, — Шунсуй зарывается свободной рукой ему в волосы, касается губами плеча и наклоняет свечу сильней. — Расслабься.

Горячий воск падает тяжелыми каплями, застывает причудливыми кляксами: на углах лопаток, у позвоночника, в изгибе поясницы. Джууширо шумно втягивает воздух, выгибается, подставляясь, и воск тонким ручейком течет по ребрам.

У Шунсуя самого перехватывает дыхание. В паху тяжелеет, по телу расходится жар. Свеча скользит в потной ладони. Дорожка из капель спускается все ниже, и Джууширо хватает воздух часто и рвано, привстает на локтях, раздвигает ноги. Его реяцу накатывает плотным валом, захлестывает и отступает.


Без названия by Taro Amoretti


— У меня идея, — Шунсуй поводит свечой над ягодицами, плеснув расплавленным воском на бедра.

— М-мм? — Джууширо шипит, подтягивает колено к груди, открываясь.

— Сейчас узнаешь, — задув свечу, Шунсуй обмакивает руку в масло, гладит Джууширо между ягодиц. Кружит, надавливает сильнее, вталкивая пальцы.

— Охх, предупреждать на… — тот захлебывается вдохом и подается навстречу. Шунсуй двигает рукой неторопливо. Внутрь, в горячее, подрагивающее от желания тело. Наружу, в разлитую по комнате влажную ночь. Внутрь. Наружу.

— Тебе понравится, — обещает он.

Оплавленный конец свечи еще теплый. Он входит легко, без сопротивления. Внутрь. Наружу. Сквозь густую, тяжелую реяцу. Медленно и тягуче — лаская, распаляя, проникая все глубже. Джууширо дышит хрипло, скребет ногтями татами, ерзает, пытаясь задать свой ритм.

— Тихо, — Шунсуй отвешивает звонкий шлепок. — Если чего-то хочешь, попроси.

От желания у самого темнеет перед глазами, в висках гулко стучит кровь. Шунсуй держится за размеренный ритм, до боли закусив губу.

— Давай же, — вскидывается Джууширо.

— Не так. — Второй шлепок. Хлесткая волна реяцу, выбившая из груди воздух, в ответ.

Просить Джууширо умеет как никто другой. Без стонов, придыханий и капризных ноток. Обычно он укладывается ровно в два слова, и заводит это дико.

Опершись на локоть, он оборачивается, заправляет за ухо упавшие на лицо волосы, смотрит в глаза — молча, жарко, долго. Облизывает губы.

— Возьми меня.

На лбу у него мелкие капельки пота, щеки горят, волосы рассыпаны по плечам. На блестящей от масла спине вьется восковой узор. У Шунсуя аж в паху ноет. Он зажмуривается, вслепую откладывает свечу и рывком притягивает любовника.

— Возьму, — толкается резко, с силой, сразу глубоко. — Еще как возьму.

Плечи Джууширо, влажные от масла и пота, скользят под пальцами, Шунсуй впивается в них ногтями, царапает. Реяцу вскипает, смешанная с кровью. Он входит снова и снова — с наслаждением, всласть, под бессвязное бормотание Джууширо:

— Сильнее… еще…

Тот отдается жадно, бесстыдно. Запрокидывает голову, изворачивается и тянется за поцелуями. Глухо стонет и ругается сквозь зубы. Обжигает жаркими всплесками реяцу. Теряет и заставляет терять голову.

Он кончает в подставленную ладонь в три коротких резких толчка. Падает на локти, тяжело дыша, сжимаясь внутри, увлекая за собой.

— Джуу, — Шунсуй тычется носом ему в затылок.

— Дай отдышусь.

Тянет ночной прохладой, свежестью и дождем. Шунсуй плещет в пиалу холодный чай, отпивает половину и протягивает остаток Джууширо. Тот осушает пиалу одним глотком.

— Спасибо. — Он пытается смахнуть с плеча восковые брызги.

— Давай я, — Шунсуй наконец поднимается, пошатываясь, бредет за полотенцем. Оттирание чувствительной, разгоряченной воском и ласками спины грозит заходом на следующий круг. Уже обычный. Не то чтобы он против.

Такие ночи всегда пролетают быстро. И нежно-сладкие, тягучие, как воск или мед. И порывистые, резкие, что случаются у Джууширо не реже. От них у Шунсуя на плечах остаются тонкие штрихи и немного саднит спину, а в комнате пахнет грозой и кровью. Джууширо — водное зеркало, и не только в бою.

Шунсуй давно перестал их считать. Ночей тысячи, как бьющих в скалы и вновь уходящих в океан волн. Он слизывает с губы соленые капли пота, проводит ладонью по гладким, как прибрежная галька, изгибам тела Джууширо.

— Ты обещал помочь, — тот подает влажное полотенце и подставляет спину. Восковое кружево на ней застыло и потрескалось. Шунсуй проводит сложенной тканью, стряхивая обломки. Кожа под ними нежная, теплая. Полотенце проходится по бедру, и дыхание у Джууширо сбивается вновь.

— Я бы тебя еще раз, — шепчет ему Шунсуй.

— Только раз? — тот разводит колени шире, уже откровенно провоцируя.

— Или не раз, — соглашается Шунсуй. — Если ты совсем не собираешься спать.


Шторм

Это случается время от времени.

Резкий разговор, спор до хрипоты и кашля, брошенные сгоряча слова — мгновенная вспышка ярости, с которой легко справиться. Джууширо умеет себя контролировать. Только слышно, как шумит в ушах кровь, как потрескивает у висков напряжение, да собеседник невольно отступает на шаг. И можно спокойно закончить разговор, попрощаться, уйти неспешным шагом — ровно-ровно, будто по острой кромке.

Уйти к единственному человеку, которому Джууширо доверяет сейчас больше, чем себе. Воздуха не хватает, словно высоко в горах; а мир кружит все быстрей, вертится колесом, и холодная ярость прорезается в жестах, слышится в голосе.

Джууширо опасен, как вставшие над горизонтом темные, тяжелые тучи. Шунсуй слишком дорог ему, чтобы позволить ярости выплеснуться всерьез. И достаточно силен на случай, если это все же произойдет. Джууширо приходит к нему с коротким «пусти» и не помнит ничего не значащих фраз, сказанных после.

Внутри клокочет, ищет выхода всколыхнувшаяся сила, рокочет накатом волн. С этим нельзя быть одному. Шунсуй подбирается, хищно прищуривается, с присвистом выдыхает:

— С кем это ты так? — и, не дожидаясь ответа, собирает в кулак косоде у Джууширо на груди. Единственный человек, рискующий дразнить бурю.

— Потом, — Джууширо рычит сквозь зубы, до синяков впивается пальцами Шунсую в плечи. Позволяет опрокинуть себя, перекатывается, то прогибаясь под любовником, то подминая его под себя.

Воздух сгущается, свивается тугими жгутами. Шунсуй смеется и раскидывает руки. Желание захлестывает с головой, Джууширо не в силах справиться с ним. Он задыхается, захлебывается запахом сандала, мускуса и пота. От напряжения у него дрожат руки.

И тогда Шунсуй высвобождает руку, тянется к ножнам и достает короткий, бритвенно острый вакидзаши. Взвешивает на ладони, оглаживает рукоять. Джууширо замирает. Бешено колотится сердце.

— Хочешь? — дразнит Шунсуй, держа меч на раскрытой ладони. Половинку собственного занпакто.

Рукоять обжигает холодом, и в голове проясняется. Волны уже не мечутся — гнут длинные хребты, поднимают гребни, катятся друг за другом. И первый кровавый росчерк отдается во всем теле: занпакто вздрагивает у Джууширо в ладони, рвется к хозяину, глубже врезаясь в кожу.

Реяцу идет по комнате волчком, безумной воронкой, но теперь Джууширо спокоен, его движения выверены и точны. Порезы набухают кровью, яркие капли собираются в ложбинке между лопаток. Шунсуй дышит ровно, размеренно: вакидзаши поднимается на вдохе и вновь льнет к телу на выдохе.

Кровь остается на лезвии. На пальцах, когда Джууширо проводит ими вдоль порезов. На губах, когда он наклоняется, чтобы слизать ее — теплую, солоноватую. Он прихватывает кожу зубами, трется щекой, и на скуле отпечатывается мокрый след. Спускается ниже, выцеловывает линию вдоль позвоночника, изгиб поясницы, впадину между ягодиц.

Шунсуй приподнимается, расставляет ноги. Джууширо ласкает его окровавленными пальцами, часто и влажно целует. Входит медленно, с силой. Длинная волна прокатывается неспешно, лишь под конец обрушивается всей мощью. Шунсуй выдыхает со стоном, выгибает изрезанную спину. Он — глаз бури, средоточие покоя.

И даже когда Джууширо наконец срывается, наваливается, сжимает любовника в объятиях и все быстрей вгоняет плоть в плоть — даже тогда это все еще нежность, пусть и пополам с яростью. И даже тогда Шунсуй ведет, двигает бедрами, задавая ритм. Хрипло и коротко стонет, вышибая из Джууширо остатки рассудка.

Отточенная веками игра для двоих, в которой не бывает проигравших. Благодарение небу, не бывает.

Потому что вернуть ярость тому, от кого она пришла, обрушить ее на незадачливого оппонента означало бы сойтись в поединке. Потому что мало кто из молодых капитанов понимает, с какой мощью имеет дело, а уж об офицерах рангом ниже и говорить нечего.

Потому что разъяренная вода крошит камень и гнет металл, ломает дерево и захлестывает пламя. Ее невозможно сдержать, Джууширо и сам не способен. Но если кто и умеет танцевать с волнами, дразня и вздымая их до небес, так это Шунсуй.

Он потягивается лениво и сладко, стирает собственную кровь с лезвия тыльной стороной ладони и прячет вакидзаши в ножны. Оглядывается через плечо, пытаясь рассмотреть узор разбегающихся по спине порезов. Встряхивает головой, и волосы рассыпаются у него по плечам.

— Перестарался? — виновато опускает глаза Джууширо. Нет, не перестарался, иначе Шунсуй бы остановил.

— Заживет, — тот машет рукой и обнимает, прижимает к груди. — Все, миновала буря?

— А то сам не знаешь, — Джууширо вдыхает запах его кожи, его крови, и это по-прежнему кружит голову, но волны внутри уже не поднимаются гребнями, лишь шуршат галькой у кромки прибоя.

— Ну и кто тебя так? — Шунсуй хмыкает. — Хочу знать имя смельчака.

— Отряд тайных операций снова что-то забыл в Каракуре, а потом еще пришли ко мне с претензиями, — Джууширо морщится.

Это неважно. Такие же пустые слова, как час назад. Он оттирает со щеки подсохшую кровь и думает, что у них с Шунсуем в самом деле единственные в Готее парные занпакто. Не потому, что у каждого по два клинка, это-то не редкость. Единственные два занпакто, образующие пару. Так уж вышло.


Цунами

Иногда Джууширо бывает… таким.

Это не случается внезапно: если присматриваться, если находиться рядом, можно заметить, как на поверхности тихого, ласкового океана понемногу собирается горб той-самой-волны. Как он катится под ясным небом, переливается, крадется к берегу, подставляя солнцу темную китовую спину.

Если наблюдать постоянно — понимаешь, какая бездна там, внизу, под теплой лазурью.

Но быть все время рядом не получается, и неладное замечаешь, лишь когда пронизанная солнцем вода уже покидает прибрежное ложе, обнажая влажные камни; а на горизонте вздымается волна-чудовище, увенчанная пенной маской.

Бежать поздно, да и некуда. Остается принять удар на себя, попытаться выстоять под тяжестью того, что поднялось из холодной бездны. Держаться на плаву, твердо зная, что волна схлынет, вернется туда, откуда пришла, и океан опять станет тих и ласков. Надолго.

Но даже когда знаешь, что это, и знаешь, что оно скоро пройдет, — все равно не получается не бояться такого Джууширо, потому что есть вещи, не бояться которых невозможно.

Даже сейчас Джууширо внимателен. Особенно сейчас. Заботлив — нет, заботиться он не может, ему нечем: бездна струится из его глаз, вскипает на кончиках пальцев, грозит затопить все вокруг. Его реяцу то придавливает к полу, вышибая воздух из легких, то пропадает вовсе. Невозможно сказать: то ли это вроде лихорадки, жар и озноб; то ли сила Джууширо выхлестывает за порог доступных Шунсую ощущений. Сейчас в это легко поверить.

Но руки Джууширо по-прежнему чутки, он не позволяет себе ни единого резкого движения, словно опасается оставить синяки или царапины. Зря опасается, знает ведь: шкура у Шунсуя прочная и следов долго не хранит; но… Шунсуй ничего не станет говорить. Если разрешить, попросить не сдерживаться, Джууширо может не сдержаться по-настоящему, во всю темную мощь запертой в нем волны. А этого Шунсуй не желал бы: оттого, что не знает, где сейчас пролегает предел страсти Джууширо, и оттого, что однажды видел, на что способна бездна.

Он видел банкай Согё-но Котовари.

Поэтому Шунсуй молчит, ни о чем не просит. Прогибается в пояснице до хруста, впивается зубами себе в запястье, когда Джууширо входит в него — медленно, нежно-нежно-нежно, неумолимо, как стена воды переламывается в вышине и опускается всей своей тяжестью на замерший в ужасе берег.

И этот ужас — сладкий, он разливается по венам черной патокой, оставляет лакричный привкус во рту. Невыразимое удовольствие — барахтаться в смертоносном потоке, задыхаться до темноты перед глазами и быть абсолютно уверенным, что выплывешь. Джууширо внимателен к себе не меньше, чем к Шунсую. Он не теряет контроля даже теперь.

Его движения размеренны и плавны, он сам как вода — тяжелая, горько-соленая, морская. Шунсуй вспоминает, как дышать, заставляет себя впускать в легкие воздух, а вокруг тишь, и холод, и бесконечная глубина. Каждый толчок — эхо волн, накатывающих на берег. Каждый стон — бьющая в воду молния.

Шунсуй впускает бездну в себя.

Джууширо склоняется к нему, прижимается всем телом — крепко, еще крепче. Целует между лопаток. Длинные волосы, рассыпаясь по спине, щекотно липнут к мокрой от пота коже.

Белопенная маска, гребень волны.

Цунами приходит внезапно, убивает размеренно, отступает невозмутимо.

Шунсуй чувствует вкус собственной крови: слишком сильно закусил руку. Боли не чувствует, только движение — мерное, спокойное — внутри себя. Не отличишь, где кровь гулко толкается в уши, а где — тело в тело.

Джууширо как камень, обточенный водой, вылизанный ею до непредставимой гладкости. Если провести ладонью, не найдешь ни единого острого выступа. Если искать уязвимые места, сколы и трещины — не отыщешь: все выцеловал океан времени, превратил в песок, утащил в глубину.

Нагретый солнцем валун в полосе прилива — Джууширо тяжелый, когда вот так наваливается сверху.

Колени расползаются, и Шунсуй разрешает себе лечь, вжавшись в сбитые простыни. Сопротивляться волне бесполезно, но можно плыть по ее воле.

Он всегда пропускает момент, когда давящая реяцу начинает истаивать, рассеиваться в воздухе. Когда волна, исчерпав себя, откатывается в океан.

От ошеломляющей, мистической встречи с бездной остается шлейф телесного удовольствия: движение навстречу друг другу, соприкосновение — и проникновение — тел, влажные звуки, рваное дыхание. Напряжение, требующее выхода — сейчас, немедленно.

Шунсуй выдыхает по слогам: «Джуу… ши… ро…» — и горячая ладонь тотчас скользит по бедру и вниз, к паху, ласкает, сжимает болезненно-твердую плоть. Джууширо никогда не отказывает в этой просьбе, не дразнится, не тянет время. Хотя сам обычно не против, чтобы его помучили.

Выплеснуться одновременно привычно; сколько тысяч ночей они провели вместе? Но вот ночи, когда приходит большая волна, Шунсуй мог бы, наверное, пересчитать по пальцам.

Джууширо опускается рядом, тяжело дышит, смаргивает капельки пота с ресниц.

— У тебя кровь…

Шунсуй лежит неподвижно, полуприкрыв глаза, и следит, как Джууширо зализывает ранки на его запястье: кончиком языка подбирает капли крови, припадает губами, как в поцелуе.

Океан успокоился. Сколько до следующей волны? Сто лет, двести?

Джууширо никогда не теряет контроля. Иногда это стоит ему приступа кашля, иногда — раны в бою. Но он не позволяет своей бездне вырваться и поглотить все вокруг.

Иногда Шунсуй задумывается: случайно ли, что у старых шинигами занпакто связаны со стихией — неуправляемой, всепоглощающей? «Обрати все сущее в пепел» Рюджинджакки — не метафора. И «каждая волна, каждая молния» Согё-но Котовари — тоже. И «демон небес» Катен Кёкоцу. То же ли у Миназуки?..

— Шунсуй?

— А?

— Ты как?

Шунсуй тихо смеется, переворачивается, утыкается лицом ему в плечо. Уж он-то знает, каково это, когда не можешь больше носить внутри нечто гораздо сильнее и огромнее тебя самого. И как опустошает, вычерпывает силы разразившаяся буря. Только сам он предпочитает выплескивать это в бою, а Джууширо выбирает постель.

— Я-то в порядке, сам ты как?

Однажды Шунсуй видел банкай Джууширо, только однажды. Хотя «видел» — неверно. Он был там, в банкае Джууширо. В мире волн размером с гору и ветвистых молний, беспрерывно бьющих в воду. В мире, который весь — буря, цунами и потоп, а Джууширо — божество этого конца света.

Если когда-нибудь это буйство стихии вырвется…

Нет, Шунсуй не желает ни воображать, ни задумываться, что делать, если это случится.

Поэтому каждый раз, когда на горизонте покажется гигантская волна, он будет ждать на берегу, принимать с распростертыми объятиями. Пропустит через себя взбесившийся океан и обезумевшую грозу, дождется, пока стихия вернется восвояси. Лишь бы услышать, как сейчас:

— Все со мной хорошо, не волнуйся, — и молча обнять.

Все хорошо, конечно. Как иначе.
Elhen2021.10.06 15:44
Какой невозможно прекрасный текст, спасибо, очень понравилось! <3
Nyctalus2021.10.08 00:10
Elhen, спасибо, мы старались! Пейринг располагает к прекрасному. :)
цитировать