РПС 3-15К;количество слов: 9854
автор: Чжан
бета: Allcyona

Давай разбогатеем вместе

саммари: Один чувак влюбляется в другого, а тот не догоняет. Холст, масло, настоящее время.
примечания: ООС героев, съёмочного процесса и некоторых закадровых сцен. Фик написан до появления ряда bts, например, до появления bts с первым чтением сценария.
предупреждения: Out of Character



В груди снова нехорошо ёкает.

Этот момент Чжэхань запоминает крепко: они сидят за низким столиком, вокруг мельтешат гримёры, Чжэхань в шутку отрабатывает скользящий взгляд по лицу Гун Цзюня, останавливается на его губах и каждый раз прыскает со смеху. На мгновение рабочая суета как будто отодвигается и они остаются одни — Гун Цзюнь со своей обычной вежливой улыбкой наклоняется к его уху, их щеки почти соприкасаются.

— Перестань, — говорит он тихо и твердо.

Чжэхань удивлённо отшатывается. Улыбка Гун Цзюня становится ещё шире и слаще, той самой, которую он приберегает для роли, чтобы уронить своего Цзышу в очередную волну настойчивого флирта. Наверное, со стороны кажется, что они репетируют, только в уголках губ Гун Цзюня едва заметна недовольная морщина, а в глазах — напряжение, природу которого Чжэхань понять не может. В равной степени это могут быть обида, тревога или даже угроза.

— Я перегнул? — спрашивает Чжэхань осторожно. — Иногда я...

— Нет, — обрывает его Гун Цзюнь. — Просто перестань.

Чжэхань чувствует, что сделал глупость, но не понимает какую. Они уже неплохо знают друг друга и вроде бы научились вместе работать. Но это всё ещё поверхностное знакомство, не дружба — скорее комфортное приятельство, сдобренное шутками Чжэханя на камеру, шутками Чжэханя без камеры и вежливым разрешением Гун Цзюня над собой шутить. Чужая душа — потёмки, и, вероятно, Чжэхань незаметно пересёк какую-то границу... И вероятно, эти нелёгкие размышления написаны на его лице.

Взгляд Гун Цзюня теплеет.

— Пожалуйста, — добавляет он мягче и на какое-то время снова становится безопасным самим собой.

***

Из-за пандемии их знакомят по видеочату. Чжэхань, Гун Цзюнь, их менеджеры, режиссёр, один из его помощников, директор по касту и представитель продюсерского штаба. Много глаз, много вежливых слов; пожелания режиссёра сыплются как из рога изобилия. С Гун Цзюнем они успевают раскланяться, вежливо улыбнуться друг другу, и Чжэхань решает, что всё не так уж плохо и этот броманс будет легко подать под соусом равных отношений. Гун Цзюнь полностью оправдывает то, что о нём говорят: предупредительный, профессиональный, с кокетливой андрогинной аурой, даже более сильной, чем у Чжэханя. Если сериал раскрутится, суровый «ёжик» и ухмылка поставят всё на свои места, они дополнят друг друга. Свою внешность и возможные образы Чжэхань отлично знает и играть с ними любит.

Вживую Гун Цзюнь оказывается на четверть головы выше и гораздо молчаливее.

— Ну ты и… — начинает было тоже немаленький Чжэхань, когда с официальным приветствием покончено, и замолкает: они незнакомцы, для неформальных шуточек время ещё не пришло, надо быть сдержаннее.

Но Гун Цзюнь вдруг заразительно смеется и, склонив голову к плечу, заканчивает, слегка растягивая гласные:

— Каланча?

У него низкий грудной голос, даже не верится, что он не умеет петь.

— Я хотел сказать — оглобля, — довольно фыркает Чжэхань. — Мы же в уся, давай соответствовать.

— Мне нравится, как вы начинаете, ребята, — ободряет их стоящий рядом режиссёр. — Жаль, здесь нет камеры. Отличное знакомство.

Они обмениваются рукопожатиями, смеются, что у их проекта, как у хорошей телеги, должно быть две оглобли, а в баскетбол против остальной съёмочной группы Гун Цзюню и Чжэханю, чтобы уравнять шансы, придется играть только вдвоем, и Чжэхань окончательно успокаивается: чувство юмора, самоирония и лёгкий характер — ему достался отличный партнёр в сомнительном испытании, которое может отправить их карьеры в космос и принести много денег, а может и наоборот — кучу неприятностей.

— С таким ростом наверняка неудобно целоваться. Твои партнёрши на тебя не жаловались? — на пробу шутит Чжэхань под конец встречи.

— Некоторым приносили скамеечку, — беззаботно отвечает Гун Цзюнь.

— Скамеечку, чтобы тебя поцеловать? Это сильно. Восхождение к поцелую с тобой. Надеюсь, ты делаешь всё, чтобы они остались довольны.

На пару секунд Гун Цзюнь как будто зависает, а потом хлопает ресницами и выдает:

— Это просто разговор или ты интересуешься как будущая главная героиня?

Чжэхань открывает рот, закрывает, а потом хохочет.

— Ладно-ладно, я всё понял, ты не промах, — говорит он, отсмеявшись. — Надеюсь, ты тоже получаешь от этого удовольствие и нам с тобой будет хотя бы весело.

— Я рассчитываю на то, что мне хорошо заплатят, — в тон ему говорит Гун Цзюнь. В его честных глазах улыбка и непонятная сосредоточенность. Чжэхань готов поспорить, что тот тоже доволен доставшимся партнёром, но всё ещё держится настороже.

— И никаких глупостей? — ухмыляется Чжэхань.

— Я очень приземлённый человек. О каких глупостях идёт речь?

Играть в словесную чехарду с Гун Цзюнем — одно удовольствие: он легко отбивает подачи, реагирует быстро, держит паузы в нужных местах, его ответы неожиданные, и они очень идут его рафинированному образу. Это совсем другой, непривычный юмор. Они вместе — словно встретились уличная баскетбольная площадка и яхт-клуб. «Он забавный, — думает Чжэхань, — с ним будет интересно». А Чжэхань любит интересных людей, с которыми весело.

Расстаются они как хорошие приятели. Чжэхань даже позволяет себе хлопнуть Гун Цзюня по спине. Тот от неожиданности вздрагивает, смотрит удивлённо, но потом благосклонно кивает.

— Нам бы не мешало обсудить… — начинает он, но тут Чжэханя окликают, и им приходится в спешке прощаться.

На первое чтение сценария набивается куча народа. В небольшом конференц-зале шумно, весело и душно. Их сажают рядом, а потом толпа с двух сторон начинает сдвигать их стулья ближе и ближе, пока они не оказываются прижаты друг другу, как рыбы в консервной банке. Гун Цзюнь напряжён, вещь в себе, слегка горбится, ладони на столе крепко сцеплены — он как будто пытается уменьшиться в размерах, занять за столом как можно меньше места. Чжэхань физически ощущает, что Гун Цзюню некомфортно. Можно поразмышлять, что же ему не нравится: теснота, спёртый воздух, близость, сам партнёр? Последнее Чжэхань сразу отметает, он ещё не сталкивался с ситуацией, когда не нравился тому, кому хотел бы понравиться.

Поразмышлять можно, но справа от Чжэханя, скромно потупившись в сценарий, замер молодой Силунь, которому предстоит играть Чэнлина, а из-за Гун Цзюня испуганно выглядывает будущая барышня Гу. Всем тесно и неловко — и с этим нужно что-то делать прямо сейчас.

Кто-то из старичков шутит о переполненных сельских автобусах.

— Нам не хватает козы, — громко подхватывает шутку Чжэхань и несильно толкает Гун Цзюня плечом. — Что думаешь?

Все замолкают и смотрят на них. Гун Цзюнь выныривает из своего дивного внутреннего мира, с лёгким недоумением смотрит на Чжэханя и начинает улыбаться. Его улыбка кажется по-детски робкой, и от нее Чжэхань неожиданно чувствует себя всемогущим.

— Зачем нам коза? — послушно спрашивает Гун Цзюнь, и Чжэханя несёт на кураже.

— Какая же семейная идиллия без козы? — заявляет он, по-свойски закидывая руки на спинки стульев, сгребает к себе Силуня и Гун Цзюня, подмигивает барышне Гу и начинает раскачивать их всех из стороны в сторону. — Заднее сидение сельского автобуса. Ты, я, наш талантливый, но скромный воспитанник, твоя прекрасная помощница. Милое зрелище, все умирают от восхищения.... Не хватает козы, чтобы спустить всех на землю.

Все смеются, Чжэхань слышит смешок Силуня, ловит улыбку барышни Гу — мелочь отпускает, они в своей тарелке, а вот Гун Цзюнь, несмотря на то, что улыбается, — всё ещё нет. Плечи под левой рукой — по-прежнему комок нервов и мускулов.

«Сложная задачка, настоящий вызов», — думает Чжэхань. Его шуточки обычно бьют без промаха.

— Итак, коза подает голос, — говорит он и смотрит на Гун Цзюня, — все увлечены козой. И тогда под шумок я кладу голову тебе на плечо....

И действительно кладет голову Гун Цзюню на плечо, чувствуя, что тот окончательно деревенеет. Чжэхань улавливает его желание отодвинуться, смотрит снизу вверх на опущенное к нему лицо — взгляд у Гун Цзюня растерянный, а губы приоткрыты от изумления.

— Твоя жена, Гун Цзюнь, настоящий верзила, зато детки уродились что надо, — смеется кто-то за столом.

— Они приемные, — заявляет Гун Цзюнь; он всё ещё растерян, но голос звучит спокойно, таким хоть новости по телевизору читай.

— Щёлкает фотоаппарат. Вот и фото для семейного альбома готово, — заканчивает Чжэхань и садится ровно.

— Зачем в альбом? Повесьте его в столовой, — сразу же советуют ему. — Это улучшит пищеварение.

— Или напротив входной двери, чтобы было приятнее возвращаться домой, — звучит следующий вариант.

— Или в гостиную, чтобы гости завидовали.

— Или в спальню…

— Я поставлю его в кабинете, — обрывает их Гун Цзюнь. — Чтобы помнить, для кого нужно так много работать.

Все снова смеются. В зале всё ещё душно и тесно, но это уже скорее тёплые рабочие посиделки, чем сборище незнакомых людей. И хотя до Гун Цзюня достучаться не удалось, он всё равно откликнулся на шутку. Так гораздо лучше.

— Ты такой трудоголик, — ржёт Чжэхань. — Жизнь пройдет мимо и что ты вспомнишь?

— У меня на столе фото с козой, — с упрёком говорит Гун Цзюнь. — Разве такое можно забыть? Жизнь прожита не зря.

После чтений Чжэхань задерживается, гримёры хотят попробовать на нем варианты маскировки его героя, и они все вместе хохочут, прикладывая к лицу Чжэханя накладные усы, бороды, брови, пробуют даже парик с залысинами. Через час Чжэхань вываливается от них, вытирая выступившие от смеха слёзы, разгорячённый и довольный, и в коридоре на стуле обнаруживает одинокого Гун Цзюня.

— Ты меня ждал? — удивлённо спрашивает Чжэхань.

— Нам нужно кое-что обсудить, — отвечает тот, вставая.

Вместе они выходят на улицу. Чжэхань, дурачась, придерживает перед Гун Цзюнем дверь, тот слегка качает головой, но выходит первым.

— Ну же, — подбадривает его Чжэхань. — Что за разговор?

Гун Цзюнь останавливается перед ним, поворачивается всем телом, вздыхает.

— Я бы хотел поговорить о закадровых съёмках, о том, что мы готовы показать, — начинает он. — Выбор за нами…

— Я буду недовольной, но любящей женой, — смеётся Чжэхань, не дослушав. — Чаще недовольной, чем любящей, но иногда наоборот.

Гун Цзюнь смотрит на него с укором и снова качает головой.

— Ты несерьёзен, — говорит он. — Отложим. Удачных выходных.

И поворачивается, чтобы идти к парковке. Чжэхань действует быстрее, чем успевает подумать, и хватает его за руку.

— Ну ты что, — пытается он заглянуть Гун Цзюню в глаза. — Не обижайся. Я могу быть серьёзным, говори.

Гун Цзюнь изучает его раскрасневшееся лицо, с которого совершенно точно не до конца смыт грим, — видок наверняка дурацкий.

— Отложим, — с мягким нажимом повторяет он так, что становится понятно: это точка, сегодня разговора не будет. Гун Цзюнь аккуратно освобождает руку и уходит.

И сердце тревожно ёкает первый раз. Что-то идет не так.

Чжэхань привык быть в центре внимания и как актёр — в их профессии сложно не быть нарциссом, — и в силу своего неугомонного характера. Но он всегда старается, чтобы вокруг него всё работало как хорошо отлаженный механизм: легко, просто, непринуждённо. Чтобы рабочая усталость была только усталостью тела, а внутренняя наутро превращалась в тёплое довольство хорошо поработавшего человека.

Гун Цзюнь лёгкий, но не простой. Чжэхань чувствует, что приятен ему, но тот ставит между ними стену и одновременно пытается что-то о себе сообщить.

«Моя вина в том, что я неподходящий для него слушатель», — думает Чжэхань поздно вечером. Свет давно погашен, книга отложена на соседнюю подушку, телефон тускло подмигивает огоньком зарядки с тумбочки, словно намекая, что где-то там за окном большой мир.

Стрелка часов подползает к полуночи — сна ни в одном глазу.

На самом деле, нужно просто заткнуться, перестать куражиться и сыграть по чужим правилам, сосредоточиться на партнёре. Звучит так просто, но эти мысли, цепляясь одна за другую, настырно кружатся в голове уже примерно вечность. Чжэхань хватается за последнюю из них: нужно выслушать, всё встанет на свои места, а дальше будет так, как он привык. Он заставляет себя закрыть глаза, ведь решение принято, дело за малым — переключиться, расслабиться, подумать о чём-то другом… Студия предлагает ему два сценария, съёмки планируют осенью-зимой в одно время, поэтому нужно выбирать. Оба — романтические мелодрамы, где Чжэханя хотят видеть в роли очередного ледяного принца, отогретого за сорок серий силой любви. Разница лишь в месте съёмок и команде. В первом на главную роль заявлена Цзюй Цзинъи, с которой он уже играл, во втором — полная неизвестность.

— Чертовщина! — шипит Чжэхань, резко садится в постели и раздражённо трет лоб — он всегда легко входил в любую команду и никогда не выбирал роли, думая о том, как будет работать с партнёром по съёмкам.

***

Следующие несколько дней каждый раз, когда Чжэхань думает о предстоящем разговоре, он чувствует неясный укол тревоги. И в конце концов это начинает злить. Они едва знакомы с Гун Цзюнем, но этот человек уже забрался ему под кожу.

Чжэхань даже ловит себя на мысли о том, чтобы позвонить, но вовремя отметает её: разговор по телефону слишком безличен и принесёт только временное облегчение. Да и Гун Цзюнь не производит впечатление человека, который будет откровенничать по телефону.

Эта тревога — как заноза, застрявшая в выстроенном оптимизме Чжэханя, в его ощущении своей уместности здесь и сейчас.

Контроль должен быть восстановлен как можно быстрее, поэтому на примерке костюмов, где они должны присутствовать оба, Чжэхань немного взвинчен.

Обитель костюмеров — большое светлое помещение в промышленном стиле с огромными окнами и высоким потолком, под которым крепятся мощные лампы, — разделена на зоны длинными белыми ширмами. Из колонок играет медитативный лаунж, народа сегодня больше, чем будет в любой съёмочный день. Шум, люди, музыка после почти домашних последних недель опьяняют. Чжэхань возвращается в привычную рабочую круговерть, как рыба в воду, и если бы не маленькая проблема, решение которой, возможно, потребует максимум его внимания, то он был бы сейчас по-настоящему счастлив.

Как только Гун Цзюнь со своим менеджером заходит в помещение, Чжэхань оказывается рядом, вежливо здоровается и тянет Гун Цзюня в сторону. Тот хоть и удивлён, но идёт за ним. На этой площадке они звёзды, но сейчас всего лишь часть большого муравейника и почти незаметны.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Гун Цзюнь, когда их никто не может услышать. Его волнение настолько искреннее, что Чжэхань сразу же прощает ему все свои тревоги.

— Я хотел бы извиниться, — берёт он быка за рога. — Иногда я бываю…

— Немного невнимательным? — подсказывает Гун Цзюнь. Его губы сжаты, словно он пытается сдержать улыбку.

— Бесчувственным чурбаном. Временами меня несет, — Чжэхань даёт себе передышку. — Но я бы очень хотел, чтобы мы с тобой сработались. Поэтому сегодня я серьёзен и готов тебя выслушать.

Гун Цзюнь пристально смотрит на него, потом, словно придя к какому-то дивному выводу в своей светлой голове, кивает и оглядывается по сторонам — они всё ещё никому не интересны. Он берет руку Чжэханя в свою, открывает дверь в коридор и ведёт его за собой. И Чжэхань послушно идет следом.

В коридоре пусто и тихо.

— Для серьёзных разговоров нужна подходящая обстановка, — объясняет Гун Цзюнь, ставит Чжэханя у стены, загораживает собой и только тогда отпускает руку.

Чжэхань заинтригован и молчит, потому что боится сболтнуть очередную весёлую глупость и спугнуть момент: они обязаны поговорить.

Гун Цзюнь мнётся, даже закусывает губу, потом резко выдыхает и начинает.

— Ты, конечно, застал меня врасплох… Честно говоря, я каждый раз набирался смелости, чтобы начать разговор, и сейчас мне немного не по себе, — он коротко смотрит на Чжеханя, словно проверяя серьёзность его намерений.

Чжэхань готов. Он выдерживает взгляд и кивает, подбадривая: продолжай, я весь внимание.

— Я уже снимался в сериале про мужскую дружбу, — наконец говорит Гун Цзюнь, тщательно подбирая слова: он и правда смущён. — Это было… крайне неловко. Я бы очень хотел этого избежать, и нам было бы неплохо продумать линию поведения для камеры, чтобы не попасть впросак. Конечно, мы обсудим это с режиссёром и продюсерами, но выбор, что мы готовы показать, остаётся за нами.

Гун Цзюнь заканчивает и смотрит на Чжеханя с вопросом, в его глазах смесь надежды и чего-то похожего на застенчивость, словно, поделившись своей проблемой, он подставил Чжэханю мягкое брюшко. На самом деле так и есть. Похоже, что для него это действительно важная вещь, и как бы Чжэханю ни хотелось отшутиться или превратить разговор во что-то более легкое, он не пойдет на поводу у своей натуры: доверие не то, чем разбрасываются. Гун Цзюнь очень смелый человек. То, что Чжэхань решил для себя в самом начале, Гун Цзюнь смог превратить в слова и предложить в виде договора, который должен устроить обоих.

— Я понял тебя, — говорит Чжэхань и задумывается.

— Я посмотрел твои работы, — между тем продолжает ободрённый Гун Цзюнь. — Ты как хамелеон, по желанию легко сбрасываешь кожу и влезаешь в новую. Это очень красиво. Ты можешь быть очень мужественным… Я не такой. У меня могут быть сложности, — Гун Цзюнь сглатывает и совсем тихо произносит: — Сложности не только с этим...

Он говорит что-то ещё, но перед глазами Чжэханя уже проигрываются сценарии, как можно сделать так, как просит его партнёр.

— Ты хочешь равной игры? — обрывает он Гун Цзюня. Тот замирает, словно врезается в стену, с опаской смотрит на Чжэханя, которому кажется, что, задумавшись, он пропустил что-то очень важное. Чжэхань мысленно чертыхается: как всё сложно! Но переспрашивать — так себе идея, и он продолжает: — Мое предложение: в роли я буду предметом твоего ухаживания, для камеры — подчеркну женственность и буду учить тебя жить, для промо — хорошим парнем, который подкалывает своего приятеля. Иногда я могу забыться, тогда ты меня остановишь.

Гун Цзюнь долго молчит, а затем заторможенно кивает.

— У тебя больше опыта, мне будет интересно тебя послушать. Но как же… — его голос звучит неуверенно, он озадачен, под конец совсем тушуется и замолкает.

Чжэхань готов поспорить, что Гун Цзюнь говорит не то, что на самом деле хотел бы. Это предположение с оттенком вины — Чжэхань общительный и шумный, сосредоточенный на всех и ни на ком отдельно, ему не всегда хватает внимательности. А сейчас просто хочется подбодрить всё ещё неживого Гун Цзюня.

— А ты расслабься и будь самим собой. Ты же… — он щёлкает пальцами, пытаясь подобрать слово, а когда находит, его губы расплываются в улыбке, и он всеми силами старается, чтобы это ни в коем случае не прозвучало как насмешка: — Настоящая конфетка.

Вид у Гун Цзюня ошарашенный.

— Господи, а ты настоящее стихийное бедствие, — медленно произносит он.

— Подожди, но я совершенно серьёзен! Есть такие конфетки, ты их засовываешь в рот, а они будто взрываются на языке. Я действительно так думаю, — спешит успокоить его Чжэхань и делает к Гун Цзюню шаг. — А ещё я думаю, что мне очень повезло с партнёром. Мы превратим эту тонущую посудину в лайнер!

Чжэханю кажется, что в ответ на его движение Гун Цзюня словно притягивает ближе. Но через мгновение тот уже качает головой, кладет руку себе на лоб, а его губы норовят изогнуться в ответной улыбке.

— И правда, стихийное бедствие, — говорит он куда-то поверх головы Чжэханя. — И очень смелый, этого не отнимешь.

— Мужественный, смелый — сплошные комплименты, — смеётся Чжэхань. — Хочешь быть таким же? Мастер тебя научит…

— Нет. Не хочу, — не дает договорить Гун Цзюнь и испытующе смотрит на Чжэханя. — У меня другие желания.

Они возвращаются в общий зал, и их сразу разводят по разным углам — начинается что-то среднее между колдовством и экзекуцией. Сначала Чжэханю долго пристраивают на голову парик — длинные волосы, часть прядей скреплена сверху кожаной заколкой. Съёмки летние, и Чжэханя заранее кидает в дрожь от того, как эта грива будет ощущаться в жаркий день, когда воздух, кажется, застывает вокруг тебя стеклом. Пока наносят грим, он читает с телефона специально скачанный на такой случай детектив.

— Готово, — говорит гример и отходит в сторону.

Чжэхань поднимает глаза. Из зеркала цепко смотрит кто-то неуловимо на него похожий. Лицо незнакомца выбелено, скулы смягчены, взгляд тяжёлый и ласковый, а на щеках нежный румянец. Он пробует улыбнуться — и привычная насмешливая улыбка выглядит лукавой и манящей.

— Матерь божья, — восклицает он, — да я красотка!

Гример смеётся, а за перегородкой ей вторит низкий смешок.

Чжэхань бросает косой взгляд на белую стену и продолжает громче:

— Ну что ж, придётся разрешить свистеть мне вслед. Как вы думаете?

— Я бы свистела, — говорит гример. — Если бы умела. Ради вас я научусь.

Дальше наступает черёд костюма: одежда в несколько слоёв, лёгкая и свободная, скрывающая фигуру в общем, но подчёркивающая талию и ширину плеч.

— Наклонитесь, пожалуйста, — слышит Чжэхань из-за перегородки женский голос. — Я не могу дотянуться, вы слишком высокий.

— Так вас устроит, лучше? — голос Гун Цзюня тихий, с нотами вины.

— Да, так лучше. Здесь булавки — будьте осторожны. Нам нужно будет подогнать костюм по фигуре.

— Розовый? — внезапно восклицает Гун Цзюнь, теперь его голос звучит расстроенно. — Вы уверены?

Чжэхань настораживается.

— Абсолютно. Вам очень пойдет, — успокаивает Гун Цзюня костюмер. — режиссёр одобрил эскизы. Костюм полностью соответствует роли.

Гун Цзюнь ничего не отвечает, но Чжэхань буквально видит перед глазами его расстроенное лицо. Самое время прийти на помощь и немного приободрить.

— Я думал, розовый — мой цвет, — говорит он громко. — Но я весь нежно-голубой, как незабудка, и, кажется, на меня только что надели корсет. Мы будем отличной парочкой.

Рядом прыскает со смеху его костюмер, а за перегородкой стихают все звуки.

— Ты так рассказываешь, что мне уже хочется на это посмотреть, — говорит Гун Цзюнь, и расстроенные ноты из его голоса пропадают.

— Наберись терпения, — с притворной строгостью говорит Чжэхань, — остались рюши и фата.

— Пожалуйста, не продолжай! У меня богатое воображение.

— И вообще, видеть невесту до свадьбы — плохая примета, — нравоучительно заканчивает Чжэхань, и за стенкой начинают хохотать.

Миссия выполнена, Чжэхань мысленно дает себе пять.

Когда костюмеры и гримеры выпускают его, за перегородкой уже давно тихо. Чжэханя ставят перед ростовым зеркалом, и он пробует себя в новом амплуа. Он уже играл и в мужественного героя, и в игривое кокетство — обе роли его с потрохами. Теперь же надо совместить нежность и строгость и оживить их лёгкой игривостью. Он на пробу кружится, пробует привычные выражения лица, смотрит, как его игра ложится на нового персонажа. Для короткой фотосессия вполне достаточно, но нужно будет попросить оставить мейк и поэкспериментировать, когда времени будет больше.

Когда он выплывает из своего укрытия, Гун Цзюнь — большое розовое пятно — стоит к нему спиной и разговаривает с фотографом. Все замолкают, и тот, как в замедленной съёмке, начинает поворачиваться. Гримеры поработали над ним так же усердно: сначала Чжэхань видит профиль, в котором от Гун Цзюня остался только его выдающийся нос, потом блестящие глаза, подчеркнутые чёрной краской, и яркие губы. Со всем этим Гун Цзюнь похож на большой пышный пион.

Кто-то из команды начинает напевать свадебный марш. По лицу Гун Цзюня пробегает тень стеснения. Он смотрит на Чжэханя почти виновато, словно просит прощения за чужую неудачную шутку. Чжэханю внезапно становится неудобно — неловко, вспоминает он слова Гун Цзюня. Одно дело — шутить самому, другое — слышать шуточки со стороны.

К этому придётся привыкнуть, одёргивает он себя, натягивает на лицо самую уверенную свою ухмылку и идёт вперёд, бросая в сторону:

— Уговорили, вам я брошу букет, — в его голосе чуть больше яда, чем следовало бы, но Чжэхань надеется, что его здесь ещё плохо знают и недовольство останется незамеченным.

Марш стихает, раздаются смешки, певца начинают шутливо толкать локтями.

Когда они с Гун Цзюнем оказываются рядом, тот смотрит на него всё ещё виноватым взглядом. С краской сразу становится заметно, какие длинные у него ресницы.

— Нравлюсь? — спрашивает Чжэхань так, чтобы слышно было только им двоим.

Гун Цзюнь щурится.

— Ты красивый. Но я видел много красивых людей, — так же тихо отвечает он. — Как и ты.

Их ставят рука об руку, все выходят из кадра, и в дело вступают фотографы. Их крутят и вертят как хотят, отодвигают, снимают по отдельности, снова сдвигают, просят улыбнуться, посмотреть друг на друга, присесть, глотнуть из фляжки, поменять позу, выражение лица, чтобы получить как можно больше разнообразных кадров. Потом небольшой перерыв — им обновляют грим, поправляют парики, — и съёмка возобновляется. Всё идёт своим чередом, пока Гун Цзюня не просят: «Приобнимите его».

Тот придвигается к Чжэханю вплотную и осторожно кладёт руку ему на плечи. Их тела, встретившиеся первый раз, чужие и незнакомые, отталкиваются друг от друга, словно заряженные противоположными зарядами. Чжэхань ловит этот момент и специально придвигается ближе: метод шоковой терапии, дальше будет легче; у них впереди месяцы совместной работы, и чем быстрее они перестанут вести себя как два незнакомца, тем безболезненнее всё пройдет.

Фотограф закатывает глаза.

— Вы как будто пришли петь в караоке… Приобнимите за талию, пожалуйста.

Рука Гун Цзюня опускается вниз и промахивается, приземляясь прямиком на ягодицы Чжеханя. Тот фыркает и силой воли удерживает себя на месте.

— Талия выше, — шепчет он.

Гун Цзюнь шумно сглатывает и поднимает руку, пристраивая её на жёстком поясе костюма Чжэханя.

— Извини. Тут? — его голос звучит убито, но не успевает Чжэхань ответить, как Гун Цзюнь заканчивает скороговоркой: — Но грех было не попробовать.

Чжэхань смотрит на него во все глаза и ржёт. Возможно, сегодня он породил монстра. Если только этот монстр не существовал в Гун Цзюне всегда. Но ситуация скорее смешит, чем напрягает. Шутки Гун Цзюня воспринимаются естественно, как само собой разумеющиеся. Они как символ победы Чжэханя в битве за привычный ему съёмочный настрой.

Когда фотосессия закачивается и их отпускают, Чжэхань уходит за перегородку и вдруг слышит позади себя тонкий прерывистый звук. Он оборачивается — Гун Цзюнь так и не двинулся с места, его глаза блестят весёлым восхищением, а губы сжаты буквой «о». Он быстро проходится взглядом по телу Чжэханя снизу вверх и смотрит с неуверенным вопросом: правильно ли я понял? можно ли мне?

Чжэхань возвращается к нему и говорит:

— Теперь я понимаю, почему тебя взяли на эту роль: ты ужасен, когда шутишь. Мне надо было уточнить, что свистеть вслед разрешено только тебе.

— А я думаю, что ужасен ты, — расслабляется Гун Цзюнь. — Никогда не встречал таких ужасных людей.

— Будь честным с самим собой, я тебе нравлюсь, — гордо заявляет Чжэхань.

Гун Цзюнь громко смеется, Чжэхань широко улыбается ему в ответ — это первый смех Гун Цзюня, который он мог бы назвать искренним. Это делает его счастливым: партнёр в мире с самим собой. Сегодня они разойдутся спокойными и довольными друг другу. Никаких больше заноз и полуночных мыслей…

Гун Цзюнь перестаёт смеяться, смотрит на Чжэханя с растерянной искренностью и говорит:

— Это правда.

И сердце Чжэханя снова тревожно ёкает. Это никакая не победа.

***

В первый день съёмок Чжэхань не высыпается — он взвинчен переездом, распаковкой вещей, новым видом из окна, матрасом непривычной жёсткости. Ожиданием, что вот-вот что-то начнется — настоящая жизнь после вынужденного простоя карантина и тишины квартиры. Этой весной мир как будто просыпается: под окнами номера забитая машинами парковка — не они одни начинают работать этим маем в Хэньдяне. Жизнь всегда побеждает смерть.

Утром он нацепляет на нос чёрные очки и надеется, что мешки под глазами рассмотрят только в случае, если сериал взлетит, — шансы не очень большие, но всё в их руках, и видео с первого дня растащат на скрины и увеличат под микроскопом. Гун Цзюнь же, наоборот, выглядит свежим и отдохнувшим, но ведёт себя отстраненно, будто это не он подыгрывал балагану Чжэханя на первой примерке.

Солнце всё равно бьёт в глаза поверх очков, воздух, несмотря на утро, жаркий и влажный, их снова с кем-то бесконечно знакомят, потом они ставят свечи, делают групповое фото...

— Переживёшь общий ужин? — спрашивает Гун Цзюнь, когда их двоих оттесняют в угол. Все вокруг заняты своими делами, камеры выключены и даже воздух, кажется, застыл от липкой жары.

— А? — непонимающе смотрит на него Чжэхань, стирая с виска противный пот.

— Выглядишь так, будто не спал ночь.

Похоже, в этом тропическом аквариуме Гун Цзюнь — рыбка-абориген. Жара ему нипочём.

— Я и не спал, — говорит Чжэхань, безуспешно пытаясь подавить зевок. — А ты морозишься, хотя мы почти женаты.

Гун Цзюнь смеется, словно они два заговорщика, вдвоем против целого мира, — будто не он ходил целый день на почтительном от Чжэханя расстоянии.

— Решил, что ты не в форме. И твои силы стоит поберечь.

— Я всегда в форме! — вскидывается Чжэхань.

— Но не сегодня, — говорит Гун Цзюнь с ласковой настойчивостью.

Остаётся только согласиться.

— Но не сегодня, — вздыхает Чжэхань. — Как же жарко!

Вместо ответа Гун Цзюнь берёт его за руку и ведёт в проулок. Накатывает дежавю — всё как тогда, на примерке.

Узенькая улочка между двумя декоративными домиками в старинном стиле продувается насквозь. Прохладный ветер треплет волосы, Чжэхань подставляет ему лицо, снимает очки и практически стонет от облегчения.

— Волшебно! — он кидает хитрый взгляд на довольного Гун Цзюня и говорит: — Может, в твоих чудесных карманах ещё завалялась пара вафель? Душу бы отдал за вафли с яблочным джемом!

Гун Цзюнь смущается и отрицательно качает головой.

— Мне нельзя вафли, тебе, наверное, тоже.

— Чёртова диета, — сокрушается Чжэхань. — К концу съёмок нас унесёт лёгким ветерком… Но никто не мешает мечтать, правда?

— Я подумаю, как это предотвратить.

И на следующий день, улучив момент, когда камеры снова выключены, Гун Цзюнь протягивает ему краснобокое блестящее яблоко. На его лице неуверенное ожидание, словно Чжэхань может отказаться от подношения.

Вот уж нет!

— О-о-о, — тянет Чжэхань, вгрызаясь в сочный яблочный бок. — Похоже, мне наконец-то достался внимательный партнёр. Беру свои слова обратно, чёрт с ней, со скамеечкой. Твоим партнёршам повезло, ты умеешь ухаживать.

— Повезло не всем, — осторожный тон Гун Цзюня не вяжется с искренней улыбкой.

— Всегда знал, что я из счастливчиков, — соглашается Чжэхань. — В следующий раз можешь принести мне яблоко на камеру. Милый жест, всем понравится.

***

— Как у вас с верховой ездой? — спрашивает постановщик трюков.

— Отлично, — отвечает лихой Чжэхань.

— Приемлемо, — говорит благоразумный Гун Цзюнь.

— Нам неожиданно дают коня, поэтому завтра снимаем верховую сцену. Готовьтесь: хорошо спите и ешьте, с утра разогрейте мышцы.

— «Хорошо ешьте» — это он так шутит? — горестно вздыхает Чжэхань, выпутываясь из верхнего платья. — Мне скоро понадобится палка для опоры.

За две недели на жаре он кажется себе мумией — тело сухое и лёгкое, вес продолжает уходить. Они начинают съёмки с последних сцен, и вид у Чжоу Цзышу должен быть измождённым. Не то чтобы Чжэхань никогда не сидел на диетах — да перед каждой дорамой! Но постоянный голод — это тяжело для него, особенно в сочетании с жарой. Он любит спорт, а спорт любит хорошее топливо.

— Не волнуйся, ты снимаешься со мной, и если совсем ослабнешь, то я подхвачу тебя, — говорит Гун Цзюнь. Он уже в нижней рубахе и штанах, вентилятор отложен, на висках под прядями парика — маленькие капли пота.

— Эй, это моя фраза! — в шутку возмущается Чжэхань и тычет его под ребра. Гун Цзюнь, словно предугадывая удар, уворачивается и смеется. Чжэхань уже немного разбирается в этом человеке (во всяком случае, льстит себя надеждой): этот смех не наигран, Гун Цзюню и правда весело.

— Пришло время научиться полагаться на партнёра. Как ты думаешь, Чжан лаоши? — улыбается Гун Цзюнь, выделяя голосом обращение. Его уверенные слова и щенячий взгляд, направленный на Чжэханя, — то, что продолжает свербеть в голове каждый вечер и временами перекрывает даже всепоглощающее чувство голода.

Чжэхань уверен: этот взгляд и порочная улыбка, оставляемая исключительно для роли, — то, что обеспечило ему эту работу.

— Ты подхватишь меня? — хитро щурится Чжэхань.

— Сегодня мне четыре раза напомнили, что ты смысл моей жизни, — говорит Гун Цзюнь. — Разве после такого я смогу тебя уронить?

***

Утренняя бодрость бежит по венам, как большая порция кофе после нескольких дней бессонницы: лихорадочно хочется что-то делать.

— Я прокачусь? — азартно спрашивает Чжэхань и, дождавшись кивка постановщика, взлетает в седло.

Конь под ним воспитанно переступает копытами, но не двигается с места, легко повинуется движению уздечки. Чжэхань наклоняется к его уху и шепчет несколько ласковых слов. «Ну же, детка, давай покажем им...» Перед глазами на лошадиной морде появляется большая рука с длинными пальцами и треплет коня по бархатному носу. Чжэхань поднимает голову и встречается взглядом с Гун Цзюнем. Тот уже в своём парадном красном одеянии, торжественный и опасный, гладит коня по носу, но с внимательным любопытством смотрит на Чжэханя.

Чжэхань дёргает головой, будто спрашивая: «Что?» Гун Цзюнь отрицательно качает головой, убирает руку и отходит, словно отвечает: «Всё в порядке, не обращай внимания».

Конь срывается с места, и восторг от скорости и движения выбивает из головы очередную занозу. Гун Цзюнь что-то кричит ему вслед. Но это подождёт — пока он подхвачен стихией, можно ни о чем не думать. Иногда это высшее благо.

Когда Гун Цзюня с его богатым красным хвостом одежд подсаживают ему за спину, Чжэхань всё ещё разгорячен и безостановочно шутит.

— Как там твое бальное платье? Не помнёшь? Шёлк такой скользкий, держись за меня крепче. Как ты там сказал, навык верховой езды — приемлемый? Это как? Не вызывающий возражений? А кто возражал? Ты кого-то уронил и доказывал, что по его вине? А меня не уронишь? Может, мы сначала порепетируем на чём-нибудь неподвижном? На гимнастическом бревне?

Гун Цзюнь располагается сзади, Чжэхань после шуточной возни уступает ему стремена, ассистент расправляет складки красных одежд и отходит. Гун Цзюнь придвигается всем телом и кладет руки поверх лежащих на излучине седла ладоней Чжэханя — словно окружает собой. Переливающаяся картинка обретает статичность, замирает. Их вес великоват для одной лошади, и она, стараясь облегчить себе работу, застывает, а тело Гун Цзюня позади крепкое и основательное, словно камень.

— Не нервничай, — слышит он шёпот. — Обещаю, что не уроню.

Горячее дыхание щекочет шею, и Чжэхань, вместо того чтобы ответить, откидывает голову и смеется. «Смех — лучший ответ, если не можешь придумать, что сказать», — с досадой думает он. Лучше он будет смеяться, чем покажет, что то, что происходит — то, что он сам же и начал, — выходит из-под контроля.

Когда им позже прокручивают отснятое, он мысленно себя хвалит; тест на доверие он не провалил. Его крепко держали, осторожно и заботливо подхватывали — так, что ни у кого не возникнет сомнения, в чем смысл жизни персонажа Гун Цзюня.

***

— Ты можешь взять лезвие пальцами, не щепоткой, как соль, — бубнит Чжэхань в конце июня, поглаживая свой бутафорский меч: он не острый, но это настоящий металл, который при сильном размахе может быть не хуже оружия. — У тебя красивые пальцы, зажми его между указательным и средним, как сигаретку, длинную сигаретку в мундштуке...

Гун Цзюнь внимательно слушает, повторяет, он полностью сосредоточен на работе — его пальцы на мече и правда смотрятся замечательно. Они пробуют сцену ещё раз, Чжэхань добавляет во взгляд раздражения, Гун Цзюнь — восхищения, и итог нравится всем.

Под вечер Чжэхань наконец-то с удовольствием трёт лицо, не боясь смазать грим, и ждет. Гун Цзюнь его не разочаровывает.

— То есть ты считаешь, у меня красивые пальцы, — говорит он, присаживаясь рядом и протягивая запечатанную бутылку с водой. Он уже без своих нарядных одёжек, но всё ещё в парике — этакий переходный вариант Гун Цзюня, ставший даже более привычным, чем реальный.

Чжэхань криво усмехается.

— Похоже, ты услышал главное.

— Ты недоволен моей работой? Я плохо тебя слушаю, директор Чжан? — Гун Цзюнь смеётся, но сквозь смех проглядывает настоящая тревога. Чжэхань уже понял, что Гун Цзюнь пытается выложиться на этих съёмках по полной, не подвести съёмочную группу, Чжэханя и, конечно же, себя.

— Я доволен. Твоя старательность войдет в поговорку. Если мы будем давать интервью, это первое, что я о тебе скажу. Конечно, если кто-то будет это интервью слушать.

«Если кто-то будет это интервью слушать», «если поклонники будут», «если сериал понравится», «если мы всплывём со дна», «если нам вообще заплатят» — любимые присказки на площадке, ими заканчивается всё — от утренней вдохновляющей речи режиссёра до ленивых обеденных посиделок под палящим солнцем.

— Эти кадры с кроликами взорвут «Ютуб»… если мы, конечно, вообще выйдем в эфир, — говорит оператор, когда они, склонившись над служебным экраном, просматривают только что отснятую сцену.

— Наклонитесь друг к другу ближе, ещё ближе. Да хоть за руки возьмитесь! Откровеннее… иначе мы не сможем заплатить осветителям, — руководит ими режиссёр, пританцовывая рядом от волнения.

— Ну, откидывать волосы тебя учить не нужно… Я давно понял, почему ты не носишь длинных волос, — тоном учителя вещает Чжэхань, пока Гун Цзюнь смотрит на него внимательным взглядом. Губы Чжэханя медленно, очень медленно разъезжаются в улыбке, сначала обычной, потом преувеличенно игривой, он дергает плечом, лукаво смотрит искоса и смешным жестом, похожим на взмах волшебной палочки, касается плеча Гун Цзюня. — Не надо говорить, что это непрактично. Если ты повторишь этот жест на камеру, нас запретят ещё до того, как выйдут первые десять серий.

— Где ты ходишь? — кричат задумавшемуся Гун Цзюню. — Твоя жёнушка ищет тебя на заднем дворе. Иди быстрее, если она совсем потеряет терпение, её уведут в соседнюю дораму про гарем... Тогда спонсоры заберут деньги и мы непременно прогорим.

О возможной неудаче шутят все, кроме Гун Цзюня. Он отчаянно старается всех не подвести.

— Это лето меня прикончит, — говорит Чжэхань в июле, когда ртутный столбик на термометре колеблется на отметках от тридцати до сорока и кажется, что вся влага покинула землю и ядовитым облаком повисла над ними. — Если только мы доживём до конца лета.

— Я эгоист, мы в одной связке, поэтому тебе придётся постараться и дожить, — говорит Гун Цзюнь, протягивая ему открытый зонт.

Чжэхань уже отказывается что-либо анализировать, он просто получает от этой словесной игры удовольствие. В конце концов, ещё два с половиной месяца — и они, скорее всего, разойдутся навсегда, как корабли в открытом море.

Если, конечно, не всплывут наверх на гребне случайной волны успеха.

***

— Будто мы за веером что-то делаем... — послушно повторяет Гун Цзюнь за Чжэханем, поднимает веер — улыбка пропадает с его лица, во взгляде снова появляется что-то щенячье, и он выпаливает, словно кидается в ледяную воду: — Хань-Хань, а мы действительно что-то делаем?

— А что бы ты хотел? — беззаботно откликается Чжэхань. — У тебя опять воротник сбился…

Он тянется, чтобы поправить, но Гун Цзюнь нервно дергает подбородком, отшатывается и уходит.

Во время обеденного перерыва Гун Цзюнь где-то скрывается, Чжэхань лишается своего яблока, а потом получает короткое: «Перестань».

— Давай поговорим, — просит он Гун Цзюня, но тот снова прячется за маской обманчивой мягкости и отвечает:

— Мы не будем об этом говорить. Просто перестань.

За один проклятый богами день они снова оказываются там, где начинали. Гун Цзюнь отгораживается, замыкается в себе, а перед Чжэханем стоит непосильная задача придумать, что с этим делать. Но, в отличие от начала съёмок, он так устал, измучен жарой, диетой, многочасовой работой, компанией телевизора по вечерам, скукой. Карантин и съёмки — как маленькая коробочка вокруг него. От этой замкнутости у него начинается приступ клаустрофобии. Чжэхань не готов добавить к этому ещё и жизнь в подвешенном, тревожном состоянии. Его гордость в том, что у него со всеми хорошие отношения, так почему с таким деликатным, вежливым, некапризным и неконфликтным, много работающим и не претендующим на лидерство на съёмочной площадке партнёром ничего не получается? Может, стоит усилить нажим?

— Так, получасовой перерыв! — кричит режиссёр, обмахиваясь листами со сценарием.

Гун Цзюнь сразу же убирает руку с колена Чжэханя.

— И сделайте что-нибудь с этим светом из окна, ширму поставьте, в конце концов! Кадр засвечен!.. А вы, — говорит режиссёр уже тише, подходя к сидящим в гробовой тишине Чжэханю и Гун Цзюню, — порепетируйте, что ли… Ваши герои словно поменялись местами: твоя жёнушка, Кэсин, жрёт тебя глазами, а ты словно только что вылез из холодильника.

— Простите, — виновато кивает Гун Цзюнь и кидает косой взгляд на Чжэханя.

— Сейчас отыграем с первого дубля, — соглашается Чжэхань, скрещивая руки на груди. — Кто собьётся, платит за вино на прощальном банкете. Пойдёт?

Гун Цзюнь морщится, но нехотя кивает.

Режиссёр по очереди шутливо толкает их кулаком в плечо, как бы говоря: «Я в вас верю, соберитесь, ребята!», — и отходит в сторону. В дверь с грохотом втягивают из соседнего помещения цветастую ширму, кто-то из персонала от души ругается и пытается руководить процессом — над столиком Гун Цзюня и Чжэханя витает напряжённая тишина.

— Я не собьюсь, — говорит Чжэхань упрямо. — Платить будешь ты.

Гун Цзюнь фыркает, отодвигается от стола и смачно потягивается, как большой кот. Рукава его нарядного платья собираются на плечах, обнажая крепкие руки.

— Самоуверенный директор Чжан, — говорит он. — Чтобы я заплатил, тебе придется очень постараться.

От этого легкого тона Чжэхань веселеет.

— Можем добавить ещё какую-нибудь ставку. Только между нами, для интереса, — предлагает он.

— Между нами? — переспрашивает Гун Цзюнь и словно отмирает: сжатые губы расслабляются, на них расцветает так идущая ему стеснительная улыбка.

— Покричать петухом? Заплатить за обед? Выбрать друг другу фильм? Максимально глупый танец на камеру? Рассказать Силуню, откуда берутся дети?

Гун Цзюнь хохочет, но его глаза очень серьёзные и тёплые.

— Не люблю глупые шутки… — начинает он.

Чжэхань вскидывается — на языке вертится важный вопрос, но под взглядом Гун Цзюня он останавливается и машет рукой: продолжай, я подожду.

— Не люблю глупые шутки, — повторяет Гун Цзюнь, — поэтому выбираю идею с фильмом. Но победитель проконтролирует просмотр.

— Отлично! — соглашается Чжэхань и, не выдержав, быстро продолжает: — Надеюсь, мои шутки ты не считаешь глупыми.

— О, безусловно, ты исключение, — закатывает глаза Гун Цзюнь.

— Готовься смотреть баскетбол! — победно восклицает Чжэхань.

— Но это же не фильм…

Перед очередным дублем они едва сдерживают хихиканье и сверлят друг друга взглядами, как противники перед решающим спаррингом. Гун Цзюнь по сценарию кладет руку на колено Чжэханю, ассистент начинает обратный отсчет, камера включается — Кэсин начинает свою речь, и Чжэхань, повинуясь седьмому чувству, кладет свою руку на ладонь Гун Цзюня, лежащую на его колене, а потом легко сжимает её. Глаза Гун Цзюня мгновенно расширяются, он замолкает и вместо следующей фразы позорно заикается.

— Хорошо, я заплачу за вино! — восклицает Гун Цзюнь и всплескивает руками. — Но это нечестно!

— Баскетбол, баскетбол, баскетбол, — довольно напевает рядом Чжэхань.

— У нас будет бесплатное вино — это хорошо, — кричит режиссёр, — но вы сегодня безнадежны! Приведите себя в порядок к завтрашнему утру!.. Или я поделю вашу зарплату между рекламным отделом, потому что у нас не будет ни единого шанса получить хоть какого-то зрителя...

***

Остаток дня Гун Цзюнь таится, время от времени кидая на Чжэханя подозрительные взгляды, словно ждёт, когда тот потребует свой выигрыш, но сам не решается об этом заговорить. С начала съёмок они ни разу не были друг у друга, хотя и живут в одном отеле. Пригласить к себе — значит допустить в свою жизнь, в свое личное пространство. Показать чужому человеку, как из-за обилия одежды у Чжэханя не закрывается гостиничный шкаф, какая книга лежит на тумбочке возле кровати, как у него выдернуты из розеток все вилки — странная фобия, о которой не хочется распространяться. Показать всё это — очередной тест на доверие: мало ли что Гун Цзюнь скажет когда-нибудь в интервью. Но Чжэхань думает недолго — он не из тех, кто идет на попятную, тем более если это его выигрыш.

— Это жара не закончится никогда, — безопасно начинает Чжэхань издалека.

— Всё, о чем я могу думать, — подхватывает Гун Цзюнь, косясь на Чжэханя, — это бассейн. Большой бассейн с прохладной водой. Или хотя бы кондиционер.

— Так в чем проблема? Дождись вечера, придёшь в номер и включишь.

— У меня сломался… — говорит Гун Цзюнь, и его кадык нервно перекатывается волной.

— Тогда приходи под мой, — просто отвечает Чжэхань.

— Ты уверен?

— Ты проспорил мне баскетбол.

И вечером Гун Цзюнь с растерянным видом переминается на пороге чужого номера. На нем узкие джинсы и простая, но сразу видно, что дорогая, футболка в обтяжку.

— А ты, смотрю, принарядился, — хмыкает Чжэхань, поправляя длинные домашние шорты.

Гун Цзюнь прищуривается, на его лице появляется улыбка Кэсина, та самая, что они так долго репетировали в начале.

— Меня первый раз позвали в гости, как приличный человек я должен прийти при параде, — говорит он и меряет Чжэханя скептичным взглядом.

— О-о, ну ладно, — тянет Чжэхань, закатывая глаза, — раз у нас встреча при галстуках, я переоденусь.

— Нет-нет, не надо, — торопливо останавливает его Гун Цзюнь. — Ты… ммм… отлично выглядишь.

— Вот так бы сразу, — ворчит Чжэхань, с удивлением рассматривая покрасневшие щёки Гун Цзюня.

Они проходят внутрь — номер небольшой, разделённый диваном, на котором едва поместятся двое, на спальную и гостевую зоны. Жить в таком долгое время неудобно, но студия экономит, и это оговорено в контракте.

— Итак, баскетбол, — хлопает в ладоши Чжэхань, приносит с кровати ноутбук и ставит его на стоящий перед диваном журнальный столик. — Я скачал древний матч…

— Мы будем смотреть на ноутбуке? — недоверчиво спрашивает Гун Цзюнь.

— Ага.

— Но у тебя же есть большой экран, — кивает Гун Цзюнь на висящий на стене телевизор.

— И какая связь? — хмурится Чжэхань.

Гун Цзюнь закрывает глаза, мотает головой и достает телефон.

— Не знаю, какой там у тебя матч, но сам ты действительно древний… Скажи мне название.

Пока Гун Цзюнь копается в телефоне, Чжэхань подключает телевизор, приносит минералку и пару пакетов с орехами, обещая себе съесть не больше горсти, и падает на диван.

— Я думал, под спорт пьют пиво, — бросает Гун Цзюнь, всё ещё увлечённо что-то выстукивая на экране телефона, и аккуратно присаживается рядом на краешек дивана.

— Не наш случай, — вздыхает Чжэхань, — но после съёмок могу угостить тебя вином. Больше, пожалуй, ничего обещать не могу — не моя тема.

Пальцы Гун Цзюня замирают, он отрывается от телефона и смотрит на Чжэханя. Чжэхань разводит руками, как бы говоря: «Что? В чем дело?»

— После съёмок? — недоверчиво переспрашивает Гун Цзюнь.

Чжэхань на мгновение задумывается — а почему бы и нет? За последние годы у него осталось не так много друзей, а среди людей его профессии их нет совсем. Он уже не помнит, когда последний раз был так заинтересован в другом человеке — может, в лице Гун Цзюня судьба посылает ему что-то новенькое? В конце концов, если ничего не сложится, они встретятся пару раз, почувствуют неловкость и разойдутся.

— Ну да, после съёмок, — твердо кивает он, — сейчас не лучшее время для алкоголя. Если ты помнишь, наши зарплаты всё ещё под угрозой.

Улыбкой Гун Цзюня можно освещать улицы. Он что-то доделывает, с довольным вздохом устраивается на мягких подушках, и чёрный экран телевизора сменяется титрами матча.

— Да ты у нас технический гений.

— Просто современный человек и знаю, как пользоваться не только камнем и палкой-копалкой.

— Палкой-копалкой? — переспрашивает Чжэхань, едва сдерживаясь. — Повтори-ка это ещё раз.

— Палкой-копалкой, — ведётся Гун Цзюнь.

Чжэхань разворачивается к нему всем телом и начинает хохотать.

— Как-как, прости? Палкой-ко… О господи! Ха-ха-ха… копалкой.

Гун Цзюнь смотрит на него с упреком, а когда Чжэхань немного успокаивается, наклоняется и чётко, по слогам произносит:

— Палка-копалка.

Чжэханя снова сносит хохотом, он откидывается на подлокотник, подтягивает к себе ноги, его просто сгибает от смеха.

— Ты такой забавный, — выдавливает он между приступами смеха. — С тобой не соскучишься. Что у тебя творится в голове, а?

— У тебя всего лишь нездоровое чувство юмора, ты наверняка смеёшься даже над конкурсами по поеданию перцев чили на скорость.

— Неправда! Ты просто очень смешной, — Чжэхань пинает Гун Цзюня в бедро голой пяткой. — И что не так с чили?

— Не самый лучший комплимент, который я слышал, — хмыкает тот, пытаясь поймать атакующую его ногу, но Чжэхань, ехидно посмеиваясь, уходит от захвата и с удовольствием наблюдает, как на лице Гун Цзюня появляется выражение легкой обиды имени «хорошо, ради общей выгоды я спущу твою выходку».

— А это и не комплимент, — парирует Чжэхань.

На экране между тем уже выстраиваются команды, раздается пронзительный свисток судьи, капитаны разыгрывают подкинутый мяч. Чжэхань усаживается рядом, откидывает голову на спинку дивана, с довольным стоном кладёт ноги на журнальный столик. Диван маленький и мягкий, их с Гун Цзюнем сдвигает друг к другу, так что они практически соприкасаются боками, и только тогда становится понятно, что, несмотря на расслабленный вид, Гун Цзюнь напряжён как струна.

— Эй, — тихо говорит Чжэхань, — расслабься. Мы отдыхаем или как? Здесь нет камер.

Гун Цзюнь бросает на него косой взгляд, откидывается на подушку и сразу же получает от Чжэханя игривый тычок локтем. Он напряжённо смеётся, перехватывает руку Чжэханя и отводит от себя. В ответ Чжэхань начинает выворачиваться из захвата. Его запястье крепко сжато, и Чжэханя охватывает спортивный азарт: ну же, кто кого? Они отталкивают руку Чжэханя друг от друга, как будто соревнуются в «армрестлинге наоборот». Силы почти равны, и Чжэхань решает применить грязный приёмчик, который помог ему днем. Пока Гун Цзюнь занят, он кладет руку на колено Гун Цзюня и, пытаясь не рассмеяться, ждёт.

Чего он не ожидает — что в ответ Гун Цзюнь крупно вздрогнет, посмотрит на Чжэханя большими глазами и вместо того, чтобы отпустить чужое запястье и смутиться, легко, почти играючи заведёт руку Чжэханя за его противоположный бок, так что тот окажется обнят одновременно своей рукой и лежащей поверх рукой Гун Цзюня. Чжэхань пробует освободиться и с удивлением понимает, что это невозможно. «Ого!» — проносится в его голове. Гун Цзюнь преподносит сюрприз за сюрпризом, и за модельной внешностью скрывается недюжинная сила.

— Если камер нет, — говорит Гун Цзюнь, не сводя с него глаз, — тогда зачем ты это делаешь?

— Это весело, — то ли спрашивает, то ли утверждает Чжэхань.

Лицо Гун Цзюня кривится, словно он попробовал лимон, он наклоняется ниже. Тело Чжэханя, за месяцы съёмок привыкшее к его компании, принимает вторжение как само собой разумеющееся. От короткого злого тычка в губы по коже бегут мурашки, в дело вступает кинематографический опыт: Чжэхань на автомате приоткрывает губы, и верхняя губа Гун Цзюня оказывается как раз между ними.

— Господи, — шепчет Гун Цзюнь, добавляет ласковое английское словечко, словно подслушанное у воркующего с лошадью Чжэханя, прижимается всем телом и бросается в поцелуй с головой.

Лишения последних месяцев делают свое дело — голодное до удовольствий тело включается как по щелчку, вспыхивает, словно промасленная бумага от случайной искры. Непривычное ощущение нависающего над ним тела и отсутствие контроля только добавляют перца. Он распластан на мягких подушкам, вдавлен в них, его запястья крепко прижаты, его рот горячо, смело, без тени сомнений исследуют — от этой властности и силы в голове восхитительно пусто. Кажется, что проходит уйма времени, хотя на самом деле не больше десятка секунд — Чжэхань словно звенит от азарта и остроты ощущений. А потом кто-то включает мысли.

…Он пригласил коллегу в номер и целуется с ним на диване...

Чжэханю смешно, а потом по нервам как кипятком ударяет словами Гун Цзюня — и становится не смешно ни капли.

— Чертовщина... — шипит он неразборчиво, потому что язык Гун Цзюня всё ещё глубоко у него во рту, и пытается вырвать руку. — Э, нет-нет-нет… Стой!

Гун Цзюнь нехотя отстраняется, у него красные губы, огромные глаза и сбитое дыхание — при взгляде на него нет никакого сомнения, чем они только что занимались.

— Нет? — переспрашивает он.

Чжэхань медленно качает головой — кажется, он сходит с ума — и пытается подтянуться, сесть ровнее и освободить от захвата руку.

— Нет.

Гун Цзюнь рассматривает его лицо и, видимо, находит на нем ответ. Его дыхание выравнивается, но руки Чжэханя он не отпускает.

— Я не дам тебе ударить меня по лицу, — говорит он, склонив голову к плечу, как большая внимательная птица, — мне им ещё работать. Но и от вопроса не удержусь. Я рассказал тебе всё с самого начала, и теперь мне интересно — о чем думал ты? Разве не этого ты добивался?

— Ты рассказал с самого начала? — непонимающе переспрашивает Чжэхань.

Лицо Гун Цзюня становится злым.

— Я уже привык, что в нашей профессии слушают в основном себя, — говорит он, помолчав. — Но мне показалось, что ты не такой... Я круглый дурак.

Он встаёт, оглядывает полулежащего на диване растрепанного Чжэханя. Футболка и шорты сбиты, голые ноги всё ещё на журнальном столике — о чём он только думал, когда так одевался перед их встречей?

«Ни о чём!» — крутится в голове. Чжэхань не думал ни о чём.

— Но ты, конечно, чистое искушение. На моем месте любой, кому нравятся не только женщины, — подчеркивает он голосом, его щека нервно дёргается, — вряд ли устоял бы. Я зол и разочарован, но всё равно благодарен тебе за эти чувства. Будто я снова оказался в последних классах школы…

Гун Цзюнь смеётся, но ему не весело.

Когда Чжэхань остаётся в номере один, то запускает пальцы в волосы и беззвучно кричит: какой же невнимательный придурок!

Похоже, в разговоре перед первой примеркой Гун Цзюнь набрался смелости рассказать ему об ещё одной своей особенности, которая может помешать ему на съёмках. И вместо того, чтобы услышать и войти в положение, — Чжэхань превратил эту особенность в предмет бесконечных шуток…

…Он поднимает руку к губам — после поцелуя они всё ещё влажные, — хочет их вытереть, но останавливается.

Чувство вины в нем борется с испугом, а ещё со сладким возбуждением.

***

Утреннюю сцену они предсказуемо запарывают: Чжэхань бледный и невыспавшийся, Гун Цзюнь взъерошенный и отстранённый. А когда объявляют перерыв и режиссёр что-то гневно кричит им, рука Гун Цзюня всё ещё лежит на колене Чжэханя.

— Может, уберёшь? — бурчит Чжэхань.

Профиль Гун Цзюня замирает, губы сжимаются в тонкую линию, он поворачивается — и в натянутой улыбке сквозит инфернальность его персонажа.

— Почувствуй себя на моем месте, — бросает он, закрывает их ноги веером и жадно гладит бедро Чжэханя, не сводя с него глаз. Потом отдёргивает руку, резко встает и уходит со съёмочной площадки.

— Вы что, поругались? — спрашивает Чжэханя режиссёр. — Всё в порядке?

Всё не в порядке, но Чжэхань — мастер делать хорошую мину при плохой игре.

— У нас недопонимание. Мы разберемся.

— Да уж разберитесь, пожалуйста. Ваши недопонимания не внесены в график съёмок, — недовольно качает головой режиссёр.

Обед они проводят порознь, во второй половине дня режиссёр мудро разводит их по разным площадкам и они снимаются соло. Вечером Гун Цзюнь не подходит к Чжэханю, и они уезжают в отель в разных микроавтобусах.

Этот день просто оторви да выбрось. Кажется, что голова разорвётся. Весь вечер Чжэхань избегает своего дивана, потому что иначе его снова начинает накрывать виной и страхом.

Он пригласил коллегу в номер, и они целовались на этом диване… Чжэхань не любит себе врать — это не Гун Цзюнь его целовал, поцелуй был взаимным. И если представить чуть дальше, как рука Гун Цзюня отпускает его запястье, ложится на живот и начинает поглаживать так же крепко и жарко, как сегодня утром на съёмках, а потом опускается ниже… Или выше?.. Задирает футболку? Гладит грудь? Фиксирует подбородок? Что там дальше по сценарию? Весь опыт Чжэханя ограничивается почти детским экспериментом.

Испуг трансформируется в любопытство и возбуждение. Как бы всё было дальше?

Чтобы отвлечься, Чжэхань включает ноутбук, находит вчерашний матч и пытается его посмотреть, но практически сразу срывается... О каких чувствах вчера говорил Гун Цзюнь? Из-за этих проклятых чувств Чжэхань всегда чувствовал его заботу? И нет ли у самого Чжэханя таких же чувств к самому Гун Цзюню, потому что ему тоже всегда хотелось его поддержать?

Будь проклят Гун Цзюнь с его желанием всё озвучить и не оставить никакой лазейки, никакого шанса представить всё просто неловкой ситуацией! Похоже, этому человеку удалось испортить не только диван Чжэханя, но и великий баскетбол.

Но на самом деле человек, который всё испортил, — сам Чжэхань. Он неделю собирался выслушать Гун Цзюня и пропустил самое главное из того, что тот хотел ему сказать. И в результате дал ложную надежду.

Чжэханя снова накрывает виной, и это возвращение к началу вечера. Если так пойдет дальше, этот круг превращений — вина, страх, возбуждение, сомнение, что-то, сжимающее нежностью сердце, и снова вина — сведёт его с ума.

Когда на следующий день он пытается вспомнить, зачем решил выйти из номера, то не может ответить на этот вопрос однозначно — просто прогуляться, купить в автомате воды, плотно поужинать, потому что хорошая еда его всегда успокаивает, узнать на ресепшене номер, в котором остановился Гун Цзюнь, и всё же поговорить…

В конце коридора на окне обнаруживается Жолинь, играющий в их проекте роль главного антагониста. Рядом с ним телефон, из которого раздается бодрый рэпчик, а в руках фляжка в потрёпанном кожаном футляре, который побывал, кажется, во многих карманах.

— Не спится? — приветливо машет рукой Жолинь и делает глоток. — А у меня завтра выходной. Ты какой-то бледный, хочешь выпить?

Он протягивает фляжку Чжэханю.

С алкоголем у Чжэханя отношения простейшие, как одноклеточное: он не пьёт. Но внезапно идея кажется ему хорошей — говорят, забвение прячется на дне стакана, может быть, он сможет выспаться. Поэтому он берет фляжку и глотает. По языку бьёт горечью, гортань обжигает, в уголках глаз выступают слёзы. Он глотает ещё и ещё.

— Эй, осторожно, оно крепкое, — слышит он голос Жолиня

Мир перед глазами расплывается и кажется самым прекрасным местом. Душный вечер разбавляет тёплый ветер с моря. Он снова слышит, как его зовет Жолинь.

— Куда ты пошёл? Теперь баиньки, иди в номер, директор Чжан, как мы можем лишиться тебя завтра. Эй?

Обнаруживает себя Чжэхань в холле отеля, сидящим на корточках перед автоматом с едой, в одной руке у него вскрытый пакет чипсов, в другой — банка с газировкой, ей он то и дело бьёт по стеклу, за которым в ряд выстроились шоколадки. Перед ним в спортивных штанах, мешковатой футболке и кроссовках на босу ногу стоит Гун Цзюнь. Такой он кажется Чжэханю почти родным.

— Цзюнь-Цзюнь, он не отдает мою шоколадку, — жалуется Чжэхань. — Сделай что-нибудь.

— Лучшее, что я могу для тебя сделать, — отвести в номер, — отвечает Гун Цзюнь и расплывается в большое чёрно-зелёное пятно. — Вставай, не вынуждай меня тащить тебя на руках, — заявляет пятно. — Жолинь сказал, что ты выпил полфляжки его рома, но я не думал, что тебя так развезло.

Чжэхань пытается встать и уже чувствует, как мир перед глазами снова начинает клониться набок, когда Гун Цзюнь перехватывает его, ныряет под руку, застывает и вдруг начинает улыбаться.

— Тебе смешно, — грустно говорит Чжэхань. — А я...

— Ткни меня пальцем в бок, — резко обрывает его Гун Цзюнь, не переставая улыбаться, и склоняется над ним, словно заворачивая в себя, скрывая от посторонних глаз. — И согни ногу в колене.

— Что? Зачем? Тебе же будет больно.

— Ткни, я сказал! — настаивает Гун Цзюнь. — Хань-Хань, быстрее, мне кажется, нас снимают. Тебе нужно сохранить лицо.... А кое-кому накрутить хвост.

Чжэхань подбирается в объятьях, даже сквозь дурман он прекрасно понимает, что вирусное видео с ним, безвольно висящим на плече Гун Цзюня, его карьере не нужно. Он бросает взгляд в холл — на диване в кофейной зоне действительно сидит парочка, в руках у девушки смартфон, направленный на них. С отстранённым ужасом Чжэхань понимает, что не может оценить ситуацию, совершенно не представляет, как она выглядит со стороны, — и ему придется довериться Гун Цзюню, его опыту и хорошему к Чжэханю отношению.

— Не подведи меня, пожалуйста, — шепчет он, тыкает пальцем куда-то в мешковатую футболку, в ответ ему прилетает лёгкий удар в плечо, и благодаря быстроте Гун Цзюня они оба ныряют в лифт.

Гун Цзюнь укладывает его в кровать, развязывает кроссовки, накрывает пледом и что-то говорит.

— ...видел много красивых людей, — слышит Чжэхань, — но ты самый весёлый, самый заботливый. Ты тянешь меня наверх. Вместе с собой, наверх...

— Замолчи, — говорит или хочет сказать Чжэхань, — я опять услышу не всё и буду жалеть…

— Как скажешь, — слышит он ответ и просыпается утром.

***

— Прости, — говорит Чжэхань Гун Цзюню в микроавтобусе на следующее — крайне странное — утро.

Сначала ему кажется, что он просыпается от жажды, но потом слышит, что на тумбочке вибрирует от входящего вызова телефон. Чжэхань трёт глаза и включает громкую связь.

— Проснулся? — бодро спрашивает менеджер. В его голосе кофе с апельсиновым соком и получасовая пробежка — это вызывает зависть. — Я скину тебе на электронку ссылку на некое видео, а в выходные поставлю свечки за твоего коллегу… У тебя всё в порядке?

Видео по ссылке он смотрит уже после душа. Их и правда снимали — он обнимает Гун Цзюня за плечи, они медленно передвигаются к лифту, Чжэхань хромает. Его лицо отвернуто от камеры, Гун Цзюнь хохочет. Никакого сомнения — помогает травмированному коллеге добраться до номера. Чудно пойдёт их возможному бромансу, если в нём когда-нибудь будет смысл. Чутье не подводит Гун Цзюня — всё выглядит невинно. Даже злой и обиженный, он помогает Чжэханю, когда легко мог бы утопить.

В конце концов, Чжэхань никогда не был трусом. Поэтому он делает всё, чтобы этим утром оказаться на соседнем с Гун Цзюнем сидении в автобусе. На нём черные очки и старая футболка, даже после душа он чувствует себя помятым — алкоголь слишком переоценивают. Не лучшее утро в его жизни, но ждать он не намерен. У них есть немного времени, чтобы всё прояснить, и он им воспользуется, несмотря на то, что Гун Цзюнь подозрительно косится в его сторону: проект надо спасать, висящую третий день сцену нужно спасать. В спасении нуждаются и они оба.

— Прости за вчерашнее, не знаю, что на меня нашло, и… спасибо за помощь, — повторяет Чжэхань, набирает в лёгкие побольше воздуха и продолжает: — И прости мою невнимательность…

Гун Цзюнь поднимает руку, останавливая его.

— Хватит, — говорит он спокойно. — Не надо извиняться за то, что не в твоей власти.

— Но… — начинает Чжэхань.

— Всё хорошо, я всё понял и успокоился. На площадке не будет проблем, мы же профессионалы?

— Да, профессионалы, но…

— Вот на этом мы и остановимся, — Гун Цзюнь вставляет наушники, разминает шею и окончательно отгораживается от него.

И Чжэхань не находит ничего лучшего, как снова применить безотказный приемчик: положить руку на его колено. Гун Цзюнь сразу же выпрямляется, скидывает её и говорит, не вынимая наушников:

— Это уже не смешно.

Потом встаёт и уходит на одиночное кресло в задней части автобуса.

Трижды проклятую сцену они снимают с первого дубля. Режиссёр довольно выдыхает и поздравляет их со счастливым воссоединением. Гун Цзюнь улыбается, а в перерыве опять исчезает в неизвестном направлении. Чжэхань ищет его во всех укромных уголках и чувствует, как теряет терпение. Почему с этим человеком так сложно?

Когда их ставят перед камерой после обеда, роль Цзышу — это длинный взгляд на персонажа Гун Цзюня, после которого они расходятся в разные стороны.

Камеры включаются, Чжэхань смотрит Гун Цзюню в глаза, его рот приоткрыт, а ладони крепко сжимают пояс. Он медленно, очень медленно опускает взгляд ниже: на загримированные щеки, нос — и останавливает его на ярких губах.

Эти губы открываются и судорожно втягивают воздух — Гун Цзюнь хватает его за руку, дёргает к себе и закрывает веером.

— Да ты псих! — шипит он сквозь зубы. — Что тебе от меня ещё надо?

— От психа слышу! — шипит в ответ Чжэхань.

Губы Гун Цзюня кривятся в неприятной гримасе и начинают дрожать. Кажется, ещё секунда — и он расплачется.

— Я целый день хочу попросить у тебя прощения, но ты…

— Засунь свои извинения и неспокойную совесть куда хочешь. Меня они не интересуют! — взрывается Гун Цзюнь.

Чжэхань вырывает свою руку и сам берёт ладонь Гун Цзюня. Жест интуитивный — Чжехань сам не знает, чего хочет, кроме того, чтобы этот человек его простил, чтобы всё снова стало легко и просто. Чжеханю интересно, весело и сладко с ним. Этой истории нужно дать шанс — он хочет узнать её до конца, каким бы тот ни был.

— …но ты не даёшь мне и слова сказать, — продолжает он. — А ещё я хочу тебе напомнить, что ты проспорил мне баскетбол. И что-то я не уверен, что ты его посмотрел.

Пальцы Гун Цзюня обмякают в его ладони, но глаза остаются настороженными.

— Не мог бы ты говорить яснее? — осторожно говорит он.

— Я бы хотел продолжить вечер… с того самого места, где мы остановились. Так понятнее? Чертовщина, Цзюнь-Цзюнь, ты куда? Не смей снова от меня сбегать!

***
— …Небеса! — кричит режиссёр в конце дня. — Почему Вэнь Кэсин весь день напоминает кота, который объелся сметаной? У нас трагический момент! Если ты срочно с этим что-то не сделаешь, мне нечем будет заплатить за учёбу дочки, и тогда я продам твою жёнушку в соседнюю дораму, а как ты, надеюсь, помнишь, там гарем…
MilbaA2021.10.05 16:34
Такой классный РПС. Один из моих первых. Очень им зачитывалась на ФБ и сейчас зачиталась снова:333
Люблю ваш стиль. Такой нежный и красивый:333
Чжан2021.10.05 17:24
MilbaA Спасибо большое за хорошие слова!)))
Shushich2021.10.06 01:15
Отличный текст, цепляет с самого начала и так ведет тебя до последней строки, на которой внезапно понимаешь "а что, уже все? :(". Не в том смысле, что концовка оборвана, а что читала бы и читала. Спасибо автору <3
Чжан2021.10.07 23:32
Shushich Спасибо за отзыв, здорово, что понравилось!)
troyachka2021.11.30 12:23
Огненный фик, совершенно! Ужасно понравились их "танцы" - шаг вперед, два назад, - потому что Чжехань не вкуривает, в чем дело))) И написано чудесно. Спасибо!
Чжан2021.12.01 10:12
troyachka Большое спасибо за отзыв! Рада, что понравилось и зацепило!))
цитировать