Западные книги и фильмы 3-15К;количество слов: 4707
автор: Персе
бета: melissakora

Солнечный удар

саммари: Ночь темна и полна удовольствия.
примечания: переделанная цитата в кавычках принадлежит Ю. Буйде. не совсем сейф фо ворк арт от @erick_neuman ❤️
предупреждения: цветасто; романс без претензий
Конечно, Ричард за ним следил. Вовлекшись в круговорот не своих дел, он ходил за Рокэ, точно отбывал повинность. Цепкий, прозрачный от усердия взгляд сверлил Рокэ спину, где бы он ни был: в кабинете, во дворце, на приёмах и карточных играх в публичном салоне Марианны. Вот и сегодня за завтраком Ричард заложил за ухо русую прядь и искоса глянул на Рокэ. Извертевшись на краю стула, припал грудью вперёд — как намедни вертелся у бильярдного стола Коко, выставив крепкую задницу, на которую Коко деликатно не обратил внимания, а Рокэ только и осталось, что яростно скалиться и давить бокальное стекло в ладони.

Нет уж. Пусть лучше, засмотревшись на Рокэ, задерживает рот на ободке стакана с завязшим рассветным лучом. Пусть будет рядом.

Почуяв вспышку его раздражения, Ричард настороженно замер — совсем как ребёнок, пойманный с липкими пальцами в горшочке с мёдом. Вот он помедлил. Неуверенно замер, но всё же сунул в рот ореховое пирожное, оттянувшее щёку с тлеющим на ней розовым прыщиком — сладкое не любил, но в доме Алвы с недоверчивым удивлением ел его без счёта — «неужели можно?»

Можно.

Рокэ предоставил Ричарду безграничную свободу действий, как и всегда. Никто из них не удивился, когда, наконец, Ричард пришёл к нему вечером, заикаясь от желания; от того, что вот-вот случится — непоправимо хорошее или непоправимо плохое. Трясся, как жеребёнок под хлыстом, и, зажмурившись, переступал порог, так же по-жеребячьи, высоко задирая колени.

***
Днём жара вонзала шпоры в каменные стены и ставила сердце на медленный летний огонь. Небо под удушливой солнечной тяжестью плоско кренилось, пока совсем не опустилось сумерками — прохладными и сухими, точно сброшенная солнцем змеиная кожа. Стянутое к западу сияние завалилось за Данар, о чьё плечо грациозно опёрлась освободившаяся от праздного зноя столица; узор из драгоценных камней и мерцающего движения. Улицы ожили. Вино потекло по мостовым. Неспящие толпы заполнили площади и требовали жизни и крови — то была Оллария. Что же ещё они могли требовать?

Оборванная певческим смехом нота, восклицание удовольствия, струнный щипок, колокольное уханье, грохот деревянного обода по скользкому камню набережной, плеск густой от нечистот волны восходили к окнам «благородного этажа». Пузырём вздулась перкалевая занавесь, опала — холодком ошпарив чувствительную кожу.

Рокэ потянулся за блюдом фруктов и вспомнил, когда в последний раз его так околдовывала олларианская ночь: ему едва минуло двадцать. Стояла середина Летних Молний; зелёно-голубая, как любое счастливое воспоминание, и луна была точь-в-точь, опалённая, рыжая, будто поеденная ржой. Под ней он взобрался по деревянной решётке, чтобы через увившие окно розы ухватить поцелуй возлюбленной, в своей сладости стоивший всех кинжалов позже.

В глубине спальни шумно завозились. Ричард наконец-то проснулся.

— Эр Рокэ, а вы вернётесь?

Теперь Оллария, даже вывесив все свои звёзды, не могла отвлечь Рокэ от постели. Больше ни единого взгляда не было ей подарено — обширной, блистающей, страстной, и рядом не стоявшей с Ричардом. Рокэ торопливо зажёг свечи. Перенявшая форму комнаты темнота поскудела, как скудеет от перелитого молока утренний шадди, выдыхающий из чашек свежим парком. Свет веером лизнул спину Ричарда в задранной до лопаток домотканой рубахе (Рокэ мирился с ней лишь потому, что Ричард любил сжимать в крепких зубах истерзанный подол, выставляя под губы и язык Рокэ набухшие, будто созревшая винника, влажные соски...)

Ричард сонно забился в нагретый тупичок между изголовьем и резным столбиком, но стоило Рокэ набросить на него свою лёгкую тень, как он тут же повернул щёку с отпечатанной подушечной полосой. Рассеянно улыбнулся Рокэ видимой половиной лица — у него была очень заразительная улыбка… Впрочем, Ричард немедленно сел и спрятал её в ладони:

— А я ведь теперь проклят, — вырвалось у него с очаровательным эсператистским скудоумием, — что же я наделал…

— Это я виноват, — Рокэ лёг рядом, голым бедром ощущая ровное тепло, что шло от Ричарда. — Я вас взял, Ричард, и ваше проклятие я тоже беру на себя. У меня одним больше, одним меньше, ваш ханжеский божок и не заметит. Персик хотите?

Ричард дико взглянул на него сквозь разведённые пальцы, и Рокэ рассмеялся, запуская зубы в сочную мякоть.

Страстная вера в Ричарде диковинно переплеталась с громокипящим норовом, злоупорным упрямством и провинциальной суеверностью, завязанной на маленьких ритуалах, будто перешедших в его кровь с молоком кормилицы, крепкой деревенской бабы, я не ем мяса на завтрак, перед сном обязательно молюсь, зажав эсперу в ладони, и переступаю порог спальни своего любовника только с левой ноги. Судьбу он, что ли, пытался замаслить? торговался с ней? Дурачок. Какой же восхитительный дурачок. Впрочем, Рокэ был не лучше. Чем ещё иначе объяснить недоброе, но всё же молчание в сторону этого гуся, который распалил воображение его, Рокэ, приёмыша и подготовил его к сокровенному прыжку в чужую постель?

Рокэ с силой прикусил персиковую косточку и поморщился.

Когда эта старая крыса Штанцлер угодливо заглядывал Рокэ в глаза, точно жирная сводня проверяла, подошёл ли товар… Пусть он и не осмелился масляно осклабиться — Рокэ бы убил его месте, — но прочими обезьяньими ужимками словно бы переводил себя на одну плоскость с Рокэ! Гадость. Единственным, кто не соглашался с Рокэ совершенно искренне, был Ричард; неясно, зачем нужна была вся та сервильная, неумная сволочь, которая роилась вокруг него, и лгала, и предавала, и боялась всего, а в первую очередь — своих друзей? Зачем все те, чья неполнота образования и воспитания кульминировала в дурном вкусе? Зачем были они, маскировавшие отсыревшей легендой отсутствие всякого содержания; настолько пустые, что угадывались лишь апофатически: через самого Рокэ? О, ирония.

«Паразиты, — подумал Рокэ, — которые подсылают ко мне этого мальчика, засовывают сына своего полкового товарища в постель врага и надеются, что он меня уберёт. И только их примитивному умишку и невдомёк: если не станет меня, наш разлюбезный кардинал в одну ночь уничтожит тех, кто сможет без меня набрать силу. Я единственный, чьё существование их пока спасает».

Хорошее настроение вернулось: Рокэ тихо засмеялся, с удовольствием потянувшись. Ричард же стыдливо от него отодвинулся.

— Вы, наверное, один такой дикарь на сотню хорн цивилизованного мира, который занимается… любовью совершенно голым, — он хрипло произнёс, опустив ладони, и во все глаза уставился на вольготно раскинувшегося Рокэ Алву, который самодовольно брызгал персиком на свою возмутительную обнажённость. Ричард с усилием сглотнул. Он не знал, конечно, но стоило ему на секунду забыть про свою святую веру, как в его взгляде начинал клубиться такой туман вожделения, что Рокэ становилось страшно и весело: и кто тут ещё кого совратил. Рокэ отшвырнул персик и мягко опрокинул Ричарда под себя. Полюбовавшись багровыми засосами на гладкой груди, решительно наклонился и прикусил сосок — на мгновение представил невозможное: как он брызгает молоком на жадный язык Рокэ, — и нежно потёрся об него щекой, колючей от вечерней щетины. Ричард дёрнулся и попытался оттолкнуть Рокэ, но ногти только беспомощно скользнули по влажным от пота плечам.

Ричард приглушённо выругался. С привставшего члена капнуло на живот, где уже поблескивала перламутровая лужица. Рёбра, туго обтянутые кожей, тяжело поднимались и опускались под задранной до подбородка рубахой. Перепачканному маслом, мокрому, в лиловых разводах засосов по телу — от мизинцев на ногах до ушных мочек, — Ричарду осталось лишь смириться. И он смирился. Медленно развёл колени, словно погладил полумрак спальни. Дух от него шёл пьянящий — от вина, которое Рокэ часом ранее пил из его пупка: стальной ладонью он прижимал Ричарда к простыням, чувствуя дробненькое биение сердца — Ричард извивался и хихикал от щекотки, пока Рокэ всласть не налакался его сладкой, в «Девичьей слезе», кожи.

Глаза чернели, как у закатного отродья. Сильное тело подобралось — от нетерпения он заелозил на влажных простынях, сбивая их в пену, рождаясь из неё прямо в руки и губы Рокэ. Член у Ричарда был короче, чем у Рокэ, но несравнимо толще, тяжелее, основательнее: мальчишка уже в своём нежном восемнадцатилетнем возрасте был крупен, не чета изнеженным графским и баронским ублюдкам, которых Рокэ порядочно повалял по бархату и парче их papa и maman, стоило тем отвернуться, — нет, это был сам север, воплощённый для Рокэ в гении места, по недосмотру судьбы тающим сейчас в Олларии. У Рокэ пересохло во рту от того, как хотелось заглотнуть, ощутить член внутри — весь, с его бегущей венкой, показавшейся красной головкой, сладкой на вид, уже спелой... Но в этой спальне, разумеется, чтили Эсператию. «Смиряй себя».

Рокэ не торопясь, прилежно исследовал его языком. Потёрся об уздечку: тут же живот Ричарда напрягся; каменно перекатились мышцы под сияющей, в бисерной испарине, кожей. Ричард робко толкнулся ему в щёку, не осмеливаясь потянуть за волосы, уверенно сграбастать затылок и трахнуть его горло собой, насаживая так, чтобы Рокэ вжался в тёмно-русый подшёрсточек в паху, где аромат Ричарда — свежий и острый, беззащитный и возбуждающий — становился чётче. Пока не осмеливаясь. Рокэ ухмыльнулся себе, жадно втянул сухого воздуха, пропуская бархатную, влажную плоть в разгорячённую гортань — ах, все шлюхи Леворукого, завтра он будет только хрипеть на потеху Катарине (к слову о шлюхах), уж она-то сразу догадается, почему Рокэ не способен спеть ей серенаду, но к кошкам. Будет стоить того.

Ребром ладони он прижал себе у основания, чтобы не выплеснуть: Рокэ жаждал кончить в Ричарда и только в него, запачкать его собой, но терпеть было невыносимо. Словно переходишь по тугой струне; неверный перебор шагов, опасная пауза — Рокэ лихорадочно пролистал в голове сухие ордонансы за позапрошлый год, всё, чтобы отвлечься, снова вдохнул через нос — и дальше; покачиваясь, идёшь через пропасть наслаждения, в которую желаешь и не желаешь упасть.

Капля пота с ресниц разбилась о живот Ричарда. Ласки Рокэ тянули хриплые неловкие нежности из неопытных губ. С его головки внутрь Рокэ сочилась солоноватая влага. Свободной ладонью Рокэ скользнул за поджатые яички Ричарда, мягко намял дырку, из которой текло масло, смешанное с семенем Рокэ: хватило одного касания, чтобы Ричард скупо кончил. Сил на бешеную гонку уже не осталось, он даже выплёскивался осторожными, тягучими толчками, почти деликатно, заполнив Рокэ горечью морской волны, но не холодной, а той, что выбивала жаркую испарину и плавила в наслаждении кости.

Рокэ подтянулся и медленно вытер влажные губы о его колено... Ричарду бы лежать без сил, но он, не подчиняясь ничьим о нём представлениям, вдруг вывернулся, и так ловко, что Рокэ только щелкнул зубами в пустоте вместо того, чтобы оставить в тёплой ключице проходящее к рассвету тавро. Тогда Рокэ вкрадчиво поймал его за рубаху. Потянул на себя.

— Постойте, — Ричард с трудом вытолкнул. — Стыдно... Не надо её...

Только три слова уместились в одно дыхание. Другому их было бы достаточно, но Рокэ не отрывался от его груди, целовал, мозолистыми ладонями обхватив за талию, и под огненным валом двух рубежей Ричард сдался: разорван тесно ушитый ворот, белый флаг ненавистной рубахи выкинут в изножье. Рокэ победно скользнул между бёдер Ричарда. Залюбовался скруглённым свечным бликом в чистоте плеча: золотистый мёд варастийского лета — пить бы его, захлебнуться в нём — уже сошёл. Хорошо бы настрочить Катарине насмешливую весточку, отправить какое-нибудь колье Эмильенне — с щедрой россыпью сапфиров, впрок, и навсегда уехать с Ричардом домой, на отзывчивый берег, где море приравнивалось к небу: Ричарду — дышать плотной солью, прогонявшей надорскую грудную хворь, нырять, пока в глазах не начнёт просвечивать синева; расти — выше, выше Рокэ, выше своего отца. Ну а Рокэ, бездельному спасителю мира, — дерзко ухаживать за Ричардом на глазах у перепуганной дальней родни; зарывать в мелкий песок его длинные ступни, пережидать самоубийственный Круг и примериваться, кому передать после смерти Кэналлоа, и доверить и Ричарда, и его непристроенных сестриц, и его распластанный замертво Север, где прошлое всегда цветистей будущего.

Вода перелилась через чистые речные камни — Ричард шумно рассмеялся, перебив его мысли, потёрся о член Рокэ животом, где остался прозрачный след смазки, и улыбнулся так бесстыже, что залучилась ямочка на щеке.

— Не вы ли говорили, что спать с оруженосцем — это пошло?

— Вы бы и святого могли бы развратить. А я не святой.

Сам Ричард, кажется, собрался горячо и благодарно возразить, но осёкся; только беззвучно шевельнул губами и бросил на Рокэ сияющий взгляд.

— Будь моя воля, вы бы остались в этой постели. Не до утра, а навсегда, — уточнил Рокэ. Его распущенные волосы перетекли на грудь Ричарда, и тот еле заметно вздрогнул от прикосновения.

— Понравилась идея, юноша? — Рокэ собирался только подразнить, но неожиданный немой кивок Ричарда заставил его замереть.

Создатель, это же невозможно. Совершенно невозможно. Рокэ, почти в два раза старше, вконец терялся перед Ричардом с первого же мгновения — когда на своей одинокой вершине брезгливо рыскал взглядом по тем, что ниже, и вдруг — удар, пощёчина, гул в голове от нового, нового, нестерпимого чувства, смеси незаслуженного счастья и ужаса.

Вот он был. Русые, скобкой остриженные волосы и медвежьи плечи безошибочно выдали породу со спины угаданного образа. Он круто развернулся, мелко переступил на месте, словно исподтишка проверял прочность невидимого поводка; отчуждённый от остальных сгрудившихся жеребят, с усилием впечатал шаг в каменную мякоть площади святого Фабиана. Ни следа детской разболтанности и развязности. В своём слишком тесном колете, с расцветшим во все щёки тяжелым температурным румянцем, он безучастно слушал шепотки в свой адрес, независимо вертел во все стороны встрёпанной головой: посмотрел и на Рокэ, ещё анонима, и равнодушно отвернул лицо. Уже тогда проступала в его чертах вкрадчивая сладость, взращённая прозрачной северной злобой — через год-два она неодолимо грозила распуститься не превзойдённой в этой эпохе красотой... На погибель тем, кого он, взрослый, победоносно отшвырнёт со своего пути.

Но это будет позже.

Сейчас Рокэ мягко взял его ступни — как всегда, ледяные — и поцеловал каждый аккуратный палец, розовый и гладкий, точно отшлифованный волной камушек. Где-то выше Ричард выжидательно затих, предчувствуя ласку, которую уже успел полюбить: удовольствие того рода, что не подарит продажная девка в оранжевом шёлке, — языком Рокэ управлялся не менее искусно, чем членом. Рокэ плавно подобрался выше, вскинул Ричарда одной ладонью, нетерпеливо сжав маленькую ягодицу. Пересохший ещё минуту назад рот очень кстати наполнился слюной, и Рокэ жадно втолкнул в Ричарда язык. Сейчас Рокэ знал этого мальчишку ближе, чем его домашний лекарь, ближе, чем его мать, чем его сёстры, чем его отец, интимнее, чем кто-либо на этом свете. Пленная сладость развернулась на губах — тёплое семя Рокэ заполнило Ричарда до краёв и теперь горчило на языке, жемчужной струйкой стекало по худым бёдрам, но под ней угадывался невинный пот, приглушённая нотка розового масла и возбуждения, обволакивающие Рокэ изнутри.

Рокэ не мог насытиться. Ему бы хотелось запустить в Ричарда зубы, вывернуть его наизнанку, вылизать с головы до ног, не оставив без своей метки ни дюйма этого мощного тела — как ещё можно подавить такой голод, кроме как полным уничтожением? Тот голод, который заставляет безумцев бросаться в волны, чтобы на краю смерти обнять скользкое тело найери, ценой своей жизни отхватив крупицу невыразимого восторга?

Ричард тоненько взвыл, будто под плетью, но от наслаждения. Его пульс упруго бился на языке — Рокэ прижал какую-то жилку под гладкой кожей, и быстрый бег чужого сердца неслышно раздавался в его теле, эхом — от головы, плывущей от жара, и соли, и мускуса; от груди, где напряжённые соски ныли от того, что он не мог потереться об атласную кожу Ричарда, — до громового крещендо в животе, в паху, где волнами расходилось возбуждение.

Ричард ответил ему, но не словами: стиснул его голову, поглаживая коленями его взмокшие от пота виски. Должно быть, потянулся к своему члену и принял его в кулак, потому что его бёдра чуть поднялись. Как, наверное, он восхитительно выглядел — распаренный, сияющий, с прикушенной губой, но куда восхитительнее ощущался вокруг Рокэ: вычерпать бы его языком, добраться до сердцевины, пускавшей сок, влить в себя… Отверстие сжималось вокруг него, засасывало его, словно Ричард уже не мог без Рокэ — без его пальцев, его члена, его языка в себе, как Рокэ не мог без его аромата, — все создателевы сероглазые ангелы, вы свидетели, что Рокэ Алва, опытный, пресыщенный и почти сорокалетний, от единой мысли о себе в оруженосце чуть не кончил, лаская раскрытую им прелестную, крепкую задницу.

Рокэ пришлось оторваться от него. Теснило в груди, дыхание вырвалось короткими толчками. Серебристая тяжелая нить протянулась от губ до натёртой ими дырки. Рокэ снова не удержался и, склонившись, нежно приник к ней напоследок. Она влажно блестела — за русым пушком, внутри, за багровым краем, вспухшим, точно кайма у зацелованных губ, всё было леденцово-горячим, глянцевым, мокрым. Если бы Рокэ мог рисовать, он бы нарисовал эту красоту с её хищным цветом, на который нельзя не приманиться, самыми яркими, сочными красками, но он не художник. Он всего лишь поэт. Он лучше напишет песню о жарких губках юной девы, что трепещут под поцелуем возлюбленного, и пусть её подхватят в народе, не зная о тайном смысле, вложенным Рокэ, донесут до Надора, где слуги, насвистывая нежный мотивчик, будут ухаживать за могилой Эгмонта Окделла...

Досадуя на свою мелочную мстительность, Рокэ прикусил изнутри щёку. Недостойно. Всё-таки Ричард с его вспыхивающим, как нефть, возмущением, капризами и прорывающимся честолюбием, был неизбывным наследием своих угрюмых предков. Они были часть Ричарда, и за одно это Рокэ был им слепо благодарен; каждому святому дураку, чьи дурость и святость в конце концов воплотились в нём. Ричард подобрался на постели — получив особенно энергичного пинка, спорхнуло покрывало, которое они не удосужились сбросить раньше, — и раскинул ноги, впуская в себя пульсирующую тень.

Лишнего не осталось. Остался полумрак, где все предметы мельчали и выцветали, и только Ричард горел в его руках. Осталось общее сорванное дыхание. Осталось — тело, крепко сомкнутое с его телом, переходящее в его, казалось, без единого шва: гладкая кожа к гладкой коже. Ричард конвульсивно сжался, когда Рокэ перебросил через плечо волосы и качнул бёдрами — каждое движение внутри вынуждало Ричарда до бледнеющих костяшек впиться в Рокэ, но боль от его хватки была сладкой и острой. В ней не было ничего от предательства, пометившего его спину; чьи раны Рокэ годами бесстрастно нёс на себе. Нет. Ричард за раз перекрыл собой тот давний позор и мучительный стыд за собственную слепоту… — проехался ногтями, оставив бисерные следы крови. Ново. Приятно. Рокэ счастливо выгнул спину навстречу его пальцам.

— И зачем же ты пришёл, Ричард Окделл… — «такой», — не успел договорить Рокэ, как Ричард улыбнулся, поджимая верхнюю губу, точно зверёк оскалился на охотника — но без дикарства.

— Думал… что это очевидно, эр, — он снова прятал неловкость за нахальством.

Рокэ поцеловал его в подбородок.

— Похоронить свои переживания и печали в постели своего врага?

— Не одобряете? Собираетесь м-меня учить… вместо того, чтобы взять?

Русая голова прошуршала по подушке, растрёпанные волосы легли тёмным нимбом — Ричард откинулся назад и тонко заскулил, стоило Рокэ замереть.

— Если вы предпочитаете, можно приятно совместить. Итак, юноша, точная дата восшествия на престол Карла Победоносного?

— Нет, — музыкальным стоном. — Не надо… Эр Рокэ, простите...

Хорошо, что не надо — сам Рокэ категорически забыл все даты в тот самый миг, как перевёл взгляд на член Ричарда, прижатый к животу: снова кинуло в жар, щёки, наверное, сравнялись по цвету с натёртой, вылизанной Рокэ головкой.

— Но я не буду с вами… играть, — Ричард беспомощно скрипнул зубами, когда Рокэ в нём снова двинулся. — Я п-просить вас… П-просить вас не собираюсь! Не буду… умолять.

Нужны были Рокэ его мольбы. Ричард не просил пощады все эти годы в удушающе ласковой хватке короны, не просил пощады в Лаик, не пытался привлечь внимание тварей чести на святом Фабине; даже отказывался отдать Рокэ изуродованную «лечением» ладонь — а после издевательски кинул голову в поклон. Рокэ хотел его такого, упрямого и своевольного.

Ричард не будет его умолять. Но будет благодарить.

Рокэ прижался ртом к его затрепетавшим губам, где воедино слились рык удовольствия и охрипшее ругательство, надломленное как раз в середине чьей-то «матери», которую он послал в забытьи. Подлаживаясь под толчки Рокэ, Ричард горячо стиснул его член собой. Как же было жарко. Как же, анэмовского-коня-пятнадцатью-девственницами, было хорошо. Тугие стенки вытеснили все связные мысли — в бедовой голове Рокэ всплыл «узкий проход через сложный естественный рубеж», defile, прочая артиллерийская чушь. Рокэ раскрыл губы, не осознавая, что делает, с силой облизал, воскрешая вкус гладкой головки, текущей солью, её упругий огненный вес; то, как налитый кровью член драл его горло; то, как Рокэ задыхался, и задыхался с наслаждением.

Ричард заелозил под ним, тяжело набрал воздуха и прильнул целоваться. Он не умел совершенно. Бестолково лез юрким раскалённым языком, по-птичьи дёргая горлышком и наполняя Рокэ своим осёкшимся стоном. Рокэ оставалось только диву даваться, придерживая разомлевшее тело Ричарда: как это его мегере-мамаше удалось отвадить от этой сладости и силы всех деревенских девок, от него — такого... всем существом, как пламя — тепло, излучавшим радость жизни, душевный восторг, когда он посасывал нижнюю губу Рокэ, нерешительно замирая — позволена ли ему такая наглость?

Позволена. Всё позволено, сказал бы ему Рокэ, если бы мог. «Тебе позволено всё. Когда я в тебе, Создатель в упоении торжествует, Леворукий непреложно взнуздан, никто не проклят и все прощены». Пусть это барахтанье в простынях больше напоминало не пресыщенную скачку в особняке Марианны, а неуверенный шаг в темноте — с обязательной обидной слезой, раздражённым тычком в грудь, сдавленным, в сердцах, ругательством и мгновенным испуганным молчанием после, с неловким брыканьем и сбивчивым шёпотом, и протяжным, горловым криком, басовито-низким, как зажатая струна. Это была сама жизнь. Она билась под ним, принимала его в себя, реальная, совершенная в своём несовершенстве, вечная; несокрушимая — потому что всегда будет превосходить отрепетированные совокупления, как реальность всегда превосходит свой образ в руке художника или устах поэта.

Просительно скрипнул деревянный столбик полога, о который Рокэ случайно саданул плечом. Зловредный Ричард даже сейчас не преминул его упрекнуть:

— Продолжите… продолжите в том же… духе — и мы совсем испортим кровать.

— Не искушайте меня, Ричард, или я самолично разнесу в щепу всю мебель в этом кошкином доме, а вам придётся принимать меня на полу.

Ричард уже не слушал. С напряжённым вниманием он съехал на локтях, пристраиваясь на члене Рокэ, повертел бёдрами: соблазнительно, но без малейшей наигранности — весь обратился внутрь, в себя, нахмурив брови, и искал что-то... Рокэ негромко выдохнул, чтобы не рассмеяться, и толкнулся ниже — в этот же миг Ричард облегчённо выпустил крик, чутко узнанный Рокэ в высоте каждой ноты. Расширил невидящие глаза — в затуманенном зеркале рванулся и окоченел зрачок. В приоткрывшемся рте сверкнули по-щенячьи белые зубы — один передний у него чуть наезжал на соседний и острой гранью колол язык Рокэ…

Рокэ прохватило дрожью, будто кто-то легко пробежался по позвоночнику холодными пальцами.

У Ричарда всегда было очень выразительное лицо. Вот и сейчас он словно познал то, что Рокэ совершенно не собирался ему открывать, и цеплялся за Рокэ, ошеломлённый и ласковый. Лгать он не умел и потому будет обречён, когда Рокэ не станет, но пока… — пока Рокэ пришлось перевернуть его на живот, уперев этим прекрасным лицом в подушку, «грызи, mi amor», чтобы не кончить только от того, как закатываются одурманенные глаза под страдальческим надломом бровей, как трепещут стрелки ресниц, как напряжённо сомкнутые губы расслабляются в ярко-красном, припухшем «о»… О... — о... — с отточием удовольствия.

Ричард невнятно ахнул и сквозь льняной кляп с негодующим рычанием удвоил «Р-рокэ!» В ответ Рокэ лишь извинительно приложил губы к пушку на его обиженно собранных лопатках. Ричард приподнял спину навстречу беглому рту и бросил сумрачный взгляд через плечо: движение, что у остальных любовниц Рокэ выглядело бы вульгарным и холодным кокетством, у него было изумительным, полным той природной, слегка неуклюжей грации, что отличает едва пошедших в рост дылд. Он всего лишь пытался подозрительно высмотреть, что ещё задумал Рокэ. Ни больше, ни меньше.

Рокэ понимал его, будто они были равны. Собственное мученическое избранничество выцветало, впервые становилось неважным, точно высохшая куколка шелкопряда, и легко отлетало в сторону. Легко. С этим неловким, насупленным сиротой Рокэ было легко: легко улаживать его проблемы, учить, дразнить, вести на войну, защищать; легко отдавать себя и не чувствовать после никакой паршивой пустоты.

Рокэ подгрёб его к себе, перехватив под живот, нарочно задев шершавой ладонью напряжённый член. Ричард призывно хныкнул — о, с какой яростью он позже будет все отрицать! — и дёрнулся было назад, но локти подломились, и он упал, разъехавшись по льну горящими коленями. Огненные мышцы сжали Рокэ и подались, позволяя протиснуться дальше: по смеси их жидкостей, слюны и семени, масла и пота скользить было легко. Ричард запалённо вдохнул искусанным ртом, словно тронул языком раскалённый воздух и никак не мог его проглотить, пропихнуть в себя. Спина его закаменела: Рокэ требовал от его тела восторга, как сама жизнь требовала от Рокэ подвига, и отдаваясь четвёртый раз в жизни, Ричард судорожно рассмеялся, будто заплакал.

Слишком много ощущений, без слов понял Рокэ. Подобрал его тяжёлые, рихтеровских мальчиков кудри, явив затылок с влажной продольной ямкой, и вбился в Ричарда под новым углом. Толкнулся как надо — медленно, с оттягом, внутрь и назад, размазывая смазку по наверняка саднящей коже, и снова вперёд, в этот огонь, в это божественное, рассветное пекло. Вот они, небеса. Не после смерти, не с праведниками на молельной скамье одесную Создателя, нет, вот они были, в сыне его врага, получившего месть в наследство, как получают земли и титул. В нём был тот единственный смысл жизни, к которому устремляешься слепо, ищешь всю жизнь, обжигаясь о неважное, и находишь, когда уже ничего не ждёшь: поющую в мажоре вселенную. Она горела его огнём и хрипло подгоняла Рокэ — быстрее, быстрее, быстрее. Вот Ричард неуклюже привстал на колени и задышал чаще, пока паузы между вдохами не исчезли совсем; подобрался, блеснув серебристой ниткой эсперы на выпуклом позвонке. От этого движения член Рокэ словно втянуло ещё дальше, в пульсирующую, живую сердцевину его тела. Весь Рокэ, до последнего мускула, до последнего сухожилия и пропускавшей кровь вены создан был для одного этого движения, одной цели, что была записана в нём ещё до того, как Ричард Окделл даже завязался на недружелюбном ложе своих родителей — вперёд, чуть ниже, и подхватить под мышки ослабшее от удовольствия тело. «Te quiero», шепнул Рокэ, лаская его сквозь судорогу удовольствия, и прижался губами к родинке на спине.

«Не могу больше, — отчётливо подумал Рокэ. Сглотнул припадочно бьющееся в горле сердце. — Всё».

***
— Хорошо справились, герцог Окделл, — отозвался Рокэ, растирая между пальцев его семя. — Я верно выбрал моего…

Он не закончил. Прижавшись к Ричарду со спины, потёрся пахом о его гладкий бок, ходивший, как у жеребчика на первой рыси с кавалетти. Ричард постепенно расслаблялся в его руках, дрейфуя по сумрачному потоку струившихся простыней, и лениво спросил:

— «Моего» — кого?

— Просто моего, — Рокэ наконец-то укусил его за этот притягательный затылок, и Ричард хихикнул, дёрнулся, ухитрившись чувствительно засадить Рокэ локтем в солнечное сплетение.

— Мой — и больше ничей, — с достоинством кашлянул Рокэ, сдержав невольное восклицание, и перехватил его руку, мазнул ртом по тёплым кончикам пальцев с чернильными следами. Поцеловал каждый по кругу, словно мёд собирал, благоговейно приник к этой худой кисти в цыпках, с обрезанными до мяса ногтями, мозолями, шрамами и рубцом от ожога. Этот ожог тоже безраздельно принадлежал Рокэ. Эта рука. Этот позвонок. Эта эспера — каждое своё приобретение Рокэ отмечал своими губами, — эта крепкая шея. Это всё принадлежало ему.

Ричард отвернул повлажневшие глаза в подушку и длинно выдохнул.

Несмотря на весь брыкливый нрав, была в нём беззаботная, ненатужная покорность и послушание: качества, что, может быть, отличали только тех, самых древних оруженосцев, которые спали в ногах у своих эров, и которые только это дитя Севера могло пронести в современный кичливый век; так же ласково лечь рядом со своим хозяином, разведя колени, даже не зная, что приносит жертву — настолько она оказалась приятна…

Скоро он задремал, так и не отняв руку.

Рокэ чуть не рассмеялся: придётся смирить себя, пристроившись между бёдер Ричарда, наугад нежить его припухлые соски… и ждать — до первой солнечной трещины на ковре, когда уже можно будет разбудить, сунуть между запекшихся губ горсть гранатовых зернышек — подсластить вязкую боль, которая тускло вспыхнет, когда Рокэ возьмёт его ещё: вялого, горячего и очаровательно незажатого; не успевшего сомкнуться — по вытекшему мазку семени. Настоящее издевательство над оруженосцем — трепать его, как голодный пёс. Но Рокэ никогда не вёл себя честно. Древняя кровь нар-шадов, которые брали себе жён из враждебных родов, на скаку арканя их тугие, горячие от ненависти тела, кипела в венах, пузырилась, точно игристое… Никогда не отпускать Ричарда от себя. Не спать, обвившись вокруг, вцепиться в него клыками, пригвоздив к простыням своим телом, под которым Ричард таял так естественно, словно был рождён только для Рокэ. Странно — не было в нём ничего потустороннего, нездешнего, как у всех блондиночек и блондинчиков, которых Рокэ предпочитал раньше и которые, казалось, могли рассыпаться от простого дуновения, — нет. Ричард был основательным. Единственной реальностью в гуще вымысла с тех пор, как погиб Рубен.

От осевших свечей осталась блекловатая лужица. Ночные тона выцвели. В предрассветной прозрачности, когда каждый предмет словно отстоял от другого, разделённый четкой, видимой глазу линией, Ричард, напротив, прижался к нему крепче, густо рассыпав по плечу волосы. Если бы Рокэ сочинял, от скуки публикуясь в новомодных журнальчиках, чья типографская требуха переливалась через поля от бессодержательного многословия, свою историйку он бы закончил вот так: всегда было лето. В заброшенном на ночь небе — ни птичьего стрекота, ни бродячего дождевого шороха; ничто не разбудит Ричарда, который всегда спал у него на плече. Продолжения у историйки не было бы, как и у истории не бывает сослагательного наклонения.

«И всё же жаль, что конец не таков… — подумал Рокэ. — Надеюсь, вы простите мне мою маленькую паузу. Она была мне нужна».

Ричард сонно перевернулся в его объятиях. Не открывая глаз, вслепую нашёл лицо Рокэ, обвёл губы, которые тут же сложились в улыбку. Cкользнул на висок, перебрав чёрные, с серебром, пряди — влажными языками они льнули к пальцам, как сам Рокэ льнул к Ричарду.

— Мне всё равно придётся вызвать вас на дуэль. И убить, — Ричард словно откликнулся на его мысли, сладко зевнул. — Но позже, хорошо?

— Конечно, — согласился Рокэ и притиснул его к себе, наслаждаясь тем, как Ричард нежно, сострадательно гладил его по заломившей вдруг голове.

— Позже, — глухо повторил Ричард ему в грудь.

Дыхание у него был тёплым. Он весь был — тепло и свет; как солнце. Рокэ намерен греться в его лучах столько, сколько будет позволено.

цитировать