Азиатские новеллы и дорамы 15К+;количество слов: 72579
автор: Gevion

Год птицы

саммари: Не Хуайсан понемногу начинал верить: тут что-то не то. Неужто Цзинь Гуанъяо в самом деле исполняет песнь очищения не так? Чего желает этим достичь? Как бы выведать, что произошло между ним и Не Минцзюэ? Спрашивать у брата бесполезно. Лань Сичэнь наверняка молча покачает головой. Ну а к самому Цзинь Гуанъяо идти не хочется. Если тот не виновен — выйдет неприятно и неловко. А если наоборот? А ведь можно и не спрашивать. Ведь не зря же у Не Хуайсана в рукаве кое-что припрятано. Если Цзинь Гуанъяо скрывать нечего, беды не случится.

Fix-It канона: Не Хуайсан узнает о планах Цзинь Гуанъяо раньше, до того, как умирает Не Минцзюэ.
примечания: Текст написан для команды fandom Force and Strength 2021.
предупреждения: Инцест между единокровными братьями. Альтернативная магия, серая мораль, сомнительные решения, созависимость, мнимая смерть главного героя, оригинальные персонажи и персонажи китайской мифологии, второстепенные пейринги на заднем плане, элементы кроссдрессинга. Многочисленные мелкие и крупные отклонения от канона.
1. Маленький слуга


Вернувшись, сотворенная им птица опустилась на руку, царапнув кожу, цепко ухватилась коготками за указательный палец. Вид у нее был растрепанный; прикоснувшись к темному хохолку, Не Хуайсан почувствовал влагу — над Нечистой Юдолью только закончился короткий предрассветный дождь. В клюве виднелся кусочек чего-то съестного. Опять воровала с чужих столов?

— Выплюни. Все равно ведь не съешь, — проговорил он, понизив голос: в утренние часы за дверями хозяйских покоев бесшумно сновали слуги, лучше бы не давать им поводов для раздумий, почему младший господин не спит в такой ранний час. Узнает брат — непременно решит, что он тайком водит собутыльников, чтобы распивать вино ночь напролет, и тогда не миновать беды. Что сделает Не Минцзюэ, если узнает правду, представлять и вовсе было страшно.

Не Хуайсана удивляло порой, как его создание, несовершенное, но очень полезное, наглядевшись на настоящих птиц, принималось повторять за ними: таскать крошки, чистить перышки, клевать из оттаявшей земли червей.

— Выплюни, давай, — повторил он, и ярко-желтый острый клюв раскрылся, крупная крошка выпала на пол. Надо бы поскорее выбросить, не хватало только, чтобы слуги сочли, что теперь он прячет в своих комнатах еду.

Птица, отвлекая от мыслей, легонько ткнулась ему в ладонь, словно ей не терпелось поделиться увиденным так же сильно, как ему хотелось посмотреть.

— Ну хорошо, — шепотом согласился он, в сосредоточении прикусывая губу. — Покажи мне, где была.

Она целиком поместилась в его аккуратно сжатой ладони. Ее сердцебиение, частое и дробное в такой крошечной груди, ускоряло бег его ци. Ее память об увиденном проникала в его сознание, и от волнения вновь захватывало дух, хотя страха он уже не испытывал.

А вот тогда, в самый первый раз — даже и вспомнить было неловко. Не Хуайсан испугался чуть не до икоты: едва он успел поймать взглядом взгляд круглых птичьих глаз, как мир вокруг него закувыркался. Его швырнуло на головокружительную высоту. Зрение стало острее, быстрее улавливало перемену обстановки, но как-то урывками: его крутило между прошлым и настоящим, между птицей и собой. Стараясь ухватиться хоть за что-нибудь, разумом он цеплялся то за один образ, то за другой, но соскальзывал, ни один не мог удержать в себе.

Когда все выровнялось, он наконец рассмотрел, что видела птица над и под собой. В небе над ней бежали облака. По земле тот бег повторяли их тени. Весенняя земля уже курилась паром под ногами выбравшегося из зимних нор зверья. По траве, высоко вскидывая задние лапы, удирал от лисицы кролик — где-то внизу, так далеко, что обыкновенному заклинателю, думалось Не Хуайсану, не увидеть такого, даже поднявшись на мече.

Теперь же силуэты холмов Цинхэ, какими их запечатлел птичий взор, стали привычными. Быстрая гонка в небе мигом избавила от сонливости, принесла ему странное, нечеловеческое удовлетворение. Хоть летел не он сам, земля больше не держала его при себе. Не Хуайсан жалел, что лишь видит и слышит то же, что птица, не ощущая остального — как хорошо было бы чувствовать тепло солнечного света на перьях, падения и подъемы в воздушных струях. Порой он завидовал своему маленькому слуге, размышлял: «Нет, подсматривать ее глазами — мне этого мало». Есть ведь истории о тысячелетних лисах, ставших людьми? Почему бы заклинателю в самом деле не научиться летать.

Ветер в воспоминании птицы трепал перья, упрямо относил в сторону, но усилием темных крыльев она выбралась из пронзительно-холодного потока, начала понемногу снижаться, и разум Не Хуайсана последовал за ней.

Недалеко промелькнула и осталась позади сырая крепостная стена. Плеснуло полотнище флага с фамильным Зверем. На тысячу голосов — громких и тихих, шепелявых и визгливых, веселых и печальных — загудела Нечистая Юдоль. Все ближе было до места, куда он посылал птицу, разрешив сперва как следует расправить перья над Цинхэ.

Показался нужный дом. В саду при нем, хотя для них еще было рано, цвели, подпитываясь заклинаниями, персиковые деревья. Под тяжелыми ветвями птица проскользнула незамеченной к маленькой беседке, беззвучно пристроилась на резной балке под крышей и уставилась вниз, на людей.

Один похож на кабана: подбородок покрывала редкая и жесткая на вид щетина, щеки толстые, складки шеи лежали поверх ворота многослойных одежд. Второй — сухонький и аккуратный: тонкий нос, тонкие губы, и брови тоже тонкие. В движениях второго было что-то от болотной рыси.

«Цзя Синь и У Цзытао», — ухмыльнулся Не Хуайсан. Старейшины настолько важные, что уважение к ним проявлял еще отец. Оба были хорошо известны каждому в Нечистой Юдоли. Оба будто торопили смерть Не Минцзюэ. Это они, они, прежде не замечавшие вовсе, либо ругавшие Не Хуайсана за беспечность, в последние дни стали к нему вдруг подчеркнуто внимательны и ласковы. Второму молодому господину Не, мол, стоит лишь попросить чего-нибудь, и все тут же исполнится. От того, как низко они кланялись, Не Хуайсану становилось особенно тошно, хотелось прикрикнуть: «Как вы смеете обращаться ко мне с подобным? Брат еще жив, так почему вы стелитесь передо мной, а не перед ним».

— Слышал, вы недавно купили лес неподалеку от Гусу. А что, если, господин мой, я тоже предложу вам что-нибудь стоящее? — говорил тем временем У Цзытао своим резковатым голосом, пока безмолвная служанка с подкрашенными губами подливала ему вина. — Одна коричная плантация южнее Ланьлина, что принадлежит моему свояку, уже давно причиняет ему беспокойство: никак не доходят руки ею заняться, так все и хиреет без твердой руки хозяина. Зная ваши способности, я уверен: вы превратите ее в такое место, что даже святые позавидуют райским ароматам и видам. Про пользу, которую деловой человек смог бы извлечь из нее, говорить нет нужды, вы представляете лучше меня.
— Нет-нет, уважаемый, — отвечал, тяжело отдуваясь и обмахиваясь дорогим веером, Цзя Синь. — В моих сундуках после покупки леса осталось так мало серебра, что, назови я вам количество слитков, оскорбил бы ваш слух. Я не сумею дать вам достойную цену. Да и не справиться мне с таким делом — целая плантация! Ею ведь надо управлять, разве я смогу?
— Что вы! Не позволю говорить вам о себе уничижительно. Всем известно, какой мудрый вы человек. А о стоимости не беспокойтесь. Коричную плантацию я подарю вам от лица свояка просто так. Сделать уважаемому господину дар — мой долг.
— Ну что вы, что вы, как можно отдавать подобное сокровище даром?
— Можно, если речь о вас. Клянусь перед предками: никому другому свояк бы ее не отдал, только вам!
— Ну а чего же вы хотите? На подарок не соглашусь ни за что, лишь на честный обмен.
— Положим, есть одно дельце. Вы только окажите мне маленькую услугу, как брат брату. Видите ли, у меня внучатая племянница, а у вас племянник...

Не Хуайсан раздраженно выдохнул: вот болтуны! Снова хвалят друг друга, торгуются всем, что имеют — выменяют даже ребенка, едва отнятого от груди, — да попивают вино. В том, что с двумя этими подлецами лучше держать уши востро, он был уверен, но пока так и не смог их ни на чем подловить. Птица, не замеченная ни старыми хитрецами, ни служанкой, снялась с балки и в считаные мгновения покинула сад, взяв путь на восток.

Посмотрев ее глазами, послушав ее ушами еще, Не Хуайсан стал чувствовать, как усталость наливается по краям его сознания. Все из-за недостатка сна. Едва воспоминания птицы кончатся, он наверняка очнется с одной из тех болей, от которых в висках так и вертятся раскаленные иглы, а излечиться нет никакой возможности, разве что расстаться с головой совсем. Однако полезного он узнал немало; заклинатели, хоть и кичились своими умениями, жили теми же низменными страстями, что и обычный люд.

У одного старейшины, древнего настолько, что он, должно быть, водил личное знакомство еще с Хуан Ди, завелся юный любовник с огненным нравом, и все его жены, наложники и наложницы, оскорбленные тем, что на них теперь времени не хватает, вели с ним непримиримую войну.

У другого в роскошном доме за дверями из ароматного темного дерева было хоть шаром покати: сын-запойный игрок выносил драгоценные вазы, шелковые ширмы и серебряные зеркала, а старейшина ему во всем потакал.

У третьего младшая дочь, красивая настолько, что, засмотревшись на нее, утонули бы все рыбы в прудах Цинхэ, спуталась с даосским монахом, и живот у нее рос с каждой луной. От замужества она отказывалась: угрожала, что лучше полезет в петлю, чем пойдет за никудышного жениха, которого сумел уговорить на свадьбу отец.

Напоследок птица, осторожничая пуще прежнего, пробралась в главный зал Нечистой Юдоли и примостилась за занавесом, не решаясь садиться на открытом месте. Не Минцзюэ, сейчас распекавший своих заклинателей в голос, обыкновенно чуял любые уловки младшего брата, мог заметить и ее. Не для того Не Хуайсан так долго дышал спертым запахом самых дальних комнат библиотеки, разыскивая свиток о том, как сотворить себе птицу, чтобы брат в гневе разрубил ее надвое.

Он с привычным отчаянием подмечал, какими больными стали глаза Не Минцзюэ: покрасневшие белки, мутные радужки, припухлость набрякших век. Спал тот мало, если спал вообще. В последние дни завел привычку сидеть по ночам во дворе в одиночестве, не подсвечивая темноту даже фонарем — должно быть, страшно было случайно набрести на него такого. Даже слуги ночами старались обходить его стороной.

Не Хуайсан больше смотрел на лицо брата, однако, как только из его уст прозвучало имя Лань Сичэня, прислушался. Говорили, тот обещал заглянуть, но прежде него повидаться собирался Цзинь Гуанъяо. Раньше Не Хуайсан бы порадовался прибытию гостей: оба непременно привезут ему какие-нибудь диковинки, своим присутствием развлекут Не Минцзюэ. Но теперь думалось лишь о другом, неприятном: оба гостя зачастили в Нечистую Юдоль, торопясь провести с Не Минцзюэ столько времени, сколько возможно. Попрощаться, прежде чем искажение ци окончательно его поглотит. Да и отношения у них троих были уже не те.

«Довольно», — не голосом, лишь тенью мысли Не Хуайсан заставил память птицы оставить зал мечей, вернуться из прошлого в настоящее, к нему.

В его покоях за время, пока он стоял посреди них с маленьким слугой, зажатым руке, ничего не переменилось. Время в воспоминаниях и вне их текло по-разному: там он мог провести несколько часов, а тут проходила едва ли минута.

Пора было отпустить птицу отдохнуть. Она покорно подождала, пока Не Хуайсан достал из рукава и раскрыл веер, впорхнула на него и, бледнея и теряя телесность прямо в воздухе, обернулась черно-серым росчерком толстой кисти на бумаге. Только яркий клюв по-прежнему выделялся среди белизны — маленький слуга наконец стал тем, кем был в самом деле.

Сложив веер, Не Хуайсан спрятал его в рукаве, раздумывая. Меньше одной луны назад он пробудил рисунок птицы при помощи своей ци — отчасти от скуки, отчасти оттого, что это казалось забавным делом: у каждого старейшины их рода есть соглядатай, докладывающий о чужих тайнах, почему бы и ему не завести своего? Отчасти для того, чтобы отвлечь себя от смерти, крепко державшей Не Минцзюэ за горло. Отчасти для того, чтобы быть с ним хоть тайно, даже тогда, когда он не дозволяет, даже в самые дурные полночные часы.

Пожалуй, стоило проверить, как далеко птица способна добраться. До границ Цинхэ? А дальше? Хватит ли ее сил, чтобы посмотреть, чем занят Цзинь Гуанъяо в Ланьлине? Или чем живет Цзян Чэн в Пристани Лотоса? Впрочем, о втором Не Хуайсан догадывался и так — половину года тот проводил, пытаясь управиться с подрастающим сыном сестры. Цзинь Лин был как раз в тех летах, когда начинает формироваться золотое ядро. Себя маленького Не Хуайсан не помнил, однако, если верить брату, в этом возрасте за ним было особенно тяжело уследить.

— Второй молодой господин? — За дверью коротко кашлянул слуга, не осмеливаясь войти без спроса.
— Что такое?
— Глава ордена зовет. Ляньфан-цзунь вот-вот прибудет с визитом.

Переодевшись, Не Хуайсан встретил гостя как подобает, стоя на шаг позади Не Минцзюэ. Выпил с ними чаю, а затем удалился к себе — не хотелось присутствовать при очередной ссоре. В том, что ссора непременно случится, сомнений не было. Хоть Цзинь Гуанъяо и старался во всем помогать, брат охладел к нему и, не выбирая выражений и не называя причин, просил Не Хуайсана не доверять тому, кому прежде они оба бывали так рады.

«Проснись, — спустя некоторое время повелел Не Хуайсан птице, и та слетела с веера, вновь заняла место на его руке. — Посмотри, все ли мирно у моего брата и его гостя. Потом лети сюда».

Вернувшись, птица показала ему, как Цзинь Гуанъяо перебирает струны гуциня с умением, удивительным для того, кто родился вне Гусу, а брат вначале слушает его спокойно, однако затем вдруг выходит из себя. На этом Не Хуайсан, сглатывая горечь стыда за грубость брата, остановил воспоминание, решив, что непременно попросит прощения у Цзинь Гуанъяо — но не сейчас, утром. После путешествия и такой встречи тому наверняка захочется отдохнуть.

Перед сном, прежде чем расплести волосы, Не Хуайсан наказал маленькому слуге: «Будь с братом. Сообщи мне, если ему станет хуже». В отличие от обычных слуг, птица не нуждалась в пище, воде и сне, не испытывала усталости от того, как часто ей приходилось исполнять приказы — он приоткрыл окно, и темные перья надежно скрыли ее в ночи.

Наверняка Не Минцзюэ опять коротал стражи во дворе: сгорбив плечи и склонив голову, тяжело прижавшись плечом к опоре беседки — как накануне, как за день до того.

У Не Хуайсана ныло сердце: не трогаясь с места, ночами душа Не Минцзюэ все дальше уходила туда, куда путь был заказан даже ему.

2. Вещий гость


Под утро ему показалось, что левую руку то щиплет, то колет, и, отняв лицо от скрутившегося жгутом одеяла, Не Хуайсан обнаружил, что лежит поперек кровати, а покрасневшее предплечье ему клюет птица, и под ее безжалостным клювом уже проступает кровь. «Что еще?» — отдернув руку, он натянул широкий рукав до на запястья, сощурился, пробуя сообразить, который час.

Еще не светало, и под окнами не было слышно поющих живых птиц — третья стража или вот-вот начнется, или недавно началась. Маленький слуга, отчаявшись добраться до предплечья снова, взялся теперь за ткань его ночных одежд, мало заботясь о том, что клюв одним движением может прорвать нежный шелк. «Иду, иду», — вспоминая, как накануне, проводив Цзинь Гуанъяо, он отослал птицу присматривать за братом, заторопился Не Хуайсан, отчаянно надеясь, что как можно скорее найдет Не Минцзюэ, и больше при нем никого не будет.

После некрополя мечей в самом его страшном кошмаре брат бывал совершенно невредим, но весь покрыт кровью, у ног его неподвижно лежали заклинатели, а Не Хуайсан, как ни старался, больше не мог ему лгать, будто те погибли не от его руки. О том, чтобы поберечься самому, у Не Хуайсана и мысли не возникало — Не Минцзюэ боялся причинить ему вред за двоих.

Фонарь Не Хуайсан с собой не взял, чтобы чересчур яркий свет не выдал его присутствия раньше времени. Во мраке он пробирался по саду почти уверенно. Здесь много лет назад он содрал кожу на коленях, когда тайком решил сам встать на саблю, без присмотра строгих брата и отца. Здесь же — высмотрел на дне колодца дракона. Здесь же спрятался, когда Не Минцзюэ впервые поймал его с пылающими ушами, с весенними картинками во влажных ладонях, спрятанных за спиной.

«Дагэ», — не повышая голоса, он обратился к темноте, в которой блуждал Не Минцзюэ.

Нарочито неспешно он разжег талисман, вытянул вперед на ладони, жалея, что он лишь светит, не грея: вторая луна года кончалась, но на ночном весеннем воздухе было зябко. Наконец навстречу ступил Не Минцзюэ. Прежде зрение у него было не хуже орлиного днем, не хуже совиного ночью, а сейчас глаза моргали подслеповато и медленно, сонно. Гнев отнимал много сил. «Только бы не упал», — подумал Не Хуайсан: поднять его в одиночку не удастся, придется звать слуг, а проявлять при чужих слабость брат бы точно не захотел.

Не Хуайсан, освещая путь талисманом, повел брата за собой. Вопреки опасениям, до своих покоев, хоть и путаясь в ногах, Не Минцзюэ все же дошагал и рухнул на постель. Не слушая невнятных возражений, Не Хуайсан стянул с него сапоги, погасил почти выгоревший талисман и, нависнув над изголовьем, двумя пальцами коснулся точки между нахмуренными бровями уснувшего, делясь своей ци. Толку от нее было немного, а все-таки он надеялся, что это помогало — не переломить хребет болезни, но хотя бы на час-другой замедлить ее ход.

Вместо того, чтобы ложиться, вернувшись к себе, Не Хуайсан, поморщившись от звука, с которым острые коготки царапали по бумаге, подозвал к себе переминавшегося на стопке свитков маленького слугу: «Пропой-ка мне песнь очищения снова».

Как усердно птица ни повторяла услышанный от Цзинь Гуанъяо мотив, ему никак не удавалось ухватить его до конца. Не Хуайсан пробовал исполнять песнь брату, но целебный эффект от музыки длился недолго, а затем искажение ци вновь брало верх.

Птица не замолкала, ведь приказа остановиться не было. Не Хуайсан, в унынии подперев одной рукой щеку, почти не вслушиваясь, пальцами другой стал перекатывать по столу свитки. Бесполезные, никчемные! Какого труда стоило найти их, какого труда — прочитать и понять, ведь писаны они были древними письменами едва ли не раньше, чем первый из рода Не стал мясником. И в этих-то древних и мудрых словах — ни толики пользы! Один трактат учил, как вылечить душевные раны, другой — как исполнить самое заветное желание возлюбленного, третий — как сварить для того, кто мучается страшными бессонницами, снотворное столь сильное, что сон будет похож на смерть. Ни один не дал совета, как исцелить искажение ци. С тем же успехом можно было бросить всю охапку в жаровню, так бы от них был хоть какой прок. «Впрочем, — тут же возразил себе Не Хуайсан с еще большим унынием, — а чего другого я, наивный, ожидал?» Будь эта хворь обратимой, будь рецепт снадобья от нее прост, в роду у них не было бы столько мертвецов, не доживших до сорока лет.

Оставив свитки в покое, его пальцы сами потянулись к тайнику с крепленым вином, и спустя время, захмелев, Не Хуайсан уже не сознавал, спит ли, бодрствует, или настолько пьян, что не чует разницы между первым и вторым.

От луны остался тонкий желтоватый полумесяц. У него больше не было крыши над головой.

Через заросли осоки, через заросли камыша, под громкое кваканье лягушек и по бедро в омерзительной грязи, он пробирался куда-то, пока не вышел к мелкой речушке, воды которой слегка разбавляли болотную слякоть. Упал прямо в нее коленями, стал плескать себе в лицо и на волосы, чтобы смыть запах подгнивших стеблей. Как и бывает во снах, вопроса, как он здесь очутился, Не Хуайсан себе не задавал, только стремился убраться подальше от духоты и безжалостных москитов, которые вились над водой.

Послушная маленькая птица не откликалась на зов. Людей кругом не было, даже утопленников, которых он боялся с детства, не привлек его голос, точно место это было настолько мертво, что им брезговали даже жадные до человечины мертвецы, — все равно тут не сыскать живых.

«Что делать?» — вслух просипел Не Хуайсан и вновь припал губами к речушке, чтобы промочить горло хоть так. Во время подростковых проказ, случалось, он забредал куда не следовало, но всегда знал: где-то оставался его родной брат и названые старшие братья, и Цзян-сюн с Вэй-сюном, а значит, его найдут. Теперь же никого не осталось. «Во что ты встрял?» — проговорил он сам себе, радуясь хоть этому человеческому звуку, но ответа взять было негде. Полумесяц стал играть с ним в прятки, то и дело оставляя его в полной темноте.

— Хуайсан, — вдруг выговорила негромко та темнота голосом Лань Сичэня. — Хуайсан? Что это у тебя здесь? Какая искусная птица. Однако откуда бы ей знать песнь очищения сердца?

Второй брат?

Дернувшись, Не Хуайсан больно стукнулся локтем, почувствовал немоту в левой щеке — должно быть, так и уснул головой на столе, а птица все пела и пела. А теперь Лань Сичэнь здесь — откуда? Наверное, Не Хуайсан перепутал дни, потерялся во времени и совсем забыл, что тот обещал явиться в гости.

Лань Сичэнь придержал его повыше ушибленного локтя, оборвал поклон. Стараясь придать лицу вид хоть сколько-нибудь безмятежный, Не Хуайсан размышлял: второй брат, разумеется, все увидел и услышал. Наверняка понял сразу, что птица у него не из тех, которых так просто поймать в поле или лесу. Лгать глупо, придется признаться, только вот как бы рассказать эту историю половчее? Нельзя же напрямую: «Птицу я создал для того, чтобы присматривать за некоторыми старыми лжецами, а еще — чтобы быть уверенным, что брат еще живой и со мной».

— Видишь ли, второй брат, — вдохновенно сочиняя, начал он, — не так давно я прогуливался в саду у библиотеки. Слуга, выносивший древние свитки на просушку, случайно обронил один, а я его поднял и стал от скуки читать. Не Минцзюэ хотел бы, чтобы я занимался самосовершенствованием чаще. Вот я и решил поупражняться хоть в чем-то интересном. Птичка — я и не заметил — возникла сама собой. А чтобы проверить, насколько она умна, я приказал ей запоминать все услышанное. Вот она и поет теперь песню, которую играет для Не Минцзюэ третий брат.

Врать Лань Сичэню было не так легко, слишком уж честным тот был. Наверное, в такой момент совесть молчала бы лишь у самого отпетого лжеца или человека с каменным сердцем — ни тем, ни другим Не Хуайсан не был. Так и хотелось спрятать глаза, но он постарался выдержать на себе прямой взгляд Лань Сичэня.

— Ну что ж, — ответил Лань Сичэнь мягко, явно подозревая, что причиной всему очередное баловство, и Не Хуайсан про себя выдохнул: пусть лучше так. — Твоя птица удалась на славу, она очень умна — вот только мелодию запомнила неверно. С песнью очищения сердца нужно быть особенно осторожным: неверно возьмешь пару нот, и целебное воздействие исчезнет. А то и наоборот, вместо пользы выйдет вред. Как ты себя чувствуешь? Ты спал беспокойно, что-то говорил во сне, потому я и осмелился зайти без приглашения. Позволь измерить твой пульс.

Не Хуайсан послушно протянул руку. Пальцы Лань Сичэня прижались последовательно к нескольким точкам на его запястье.

— Ничего страшного, стоит как следует поесть и поспать, и все пройдет. Однако эту песню птица пусть больше не поет, не случилось бы беды.
— Но ведь она лишь повторяет то, что исполнил Цзинь Гуанъяо.
— Невозможно, — покачал головой Лань Сичэнь. — Он просил меня научить его, и я научил его хорошо, готов поручиться. Ошибки он бы не допустил.

Как Лань Сичэнь был уверен в Цзинь Гуанъяо, так же и Не Хуайсан верил своему маленькому слуге.

— Не мог бы ты, — все еще не понимая, как это вышло, сказал он, — дозволить и мне собственными глазами взглянуть на записи о песне? Цзинь Гуанъяо оставлял мне их, переписанные собственноручно, но недавно они куда-то исчезли. — Он поспешил добавить: — Только, прошу тебя, не сообщай ему, что я опять потерял листок. Мне и так перед ним стыдно, столько сил он тратит, чтобы помочь, а Не Минцзюэ...
— Это можно устроить, — Лань Сичэнь кивнул. — А сейчас не проводишь меня к старшему брату? Мы давно не виделись, и я... Признаться, я опасаюсь того, каким его застану.

Ах, как хотелось ответить: «Мы с ним не виделись лишь несколько часов, но я опасаюсь этого тоже. Всякий раз» — однако Не Хуайсан прикусил язык.

Незаметно подослать птицу на встречу Лань Сичэня и брата он уже не мог, а потому чуть позже отвел в сторону служанку, и та заверила: глава ордена Не, мол, весьма рад другу, даже с удовольствием отведал пару чаш вина. Когда Не Хуайсана позвали выпить с гостем чаю, он убедился и сам: ладони Не Минцзюэ лежали на коленях раскрытыми, а не в кулаках. На губах порой мелькала тень улыбки, и Бася, заключенная в оковы своей подставки, ни разу не напомнила о себе. Прощаясь с Лань Сичэнем, Не Хуайсан сожалел, что тот не остается в Нечистой Юдоли подольше.

Записи о песни очищения ему передали в тот же день со слугой. Бросив кисти и тушь, Не Хуайсан тщательно омыл руки и взялся за них: казалось, в ордене Ланей любой предмет содержится в такой непревзойденной чистоте, что другому человеку боязно даже касаться — не замарать бы ненароком.

Погрузившись в чтение, сожалел он и о том, что не просил у Лань Сичэня наставничества в заклинательской музыке еще прежде, в Гусу. Но кто же знал? Когда брат был здоров, в том не было нужды. Мысль о том, чтобы просиживать часы напролет, мозоля пальцы струнами гуциня или зажимая отверстия флейты, навевала тоску. Было так много занятий поинтересней: распивать тайком добытое Вэй Усянем вино, дремать на солнце, прикрываясь веером, и листать купленные в ближайшем городке тетради с рисунками, взглянув на которые, достопочтенный Лань Цижэнь наверняка стал бы алее спелых персиков по весне.

И все же разбирать музыкальные символы Не Хуайсан мог, хоть и тратил на это несоизмеримо больше времени, чем любой умелый музыкант. Кое в чем он удостоверился уже к вечеру. В остальном повторяя тот же рисунок, что сплетал из звуков Цзинь Гуанъяо, мелодия из записей Лань Сичэня, однако, порой отклонялась: медленный подъем вместо едва слышимого спуска в одном месте, смена тон на иной, хоть и близкий, — в другом. Заметить сразу смог бы разве что тот, кто долгое время исполнял песнь очищения сердца сам, или заклинатель, обладавший от рождения чутким слухом. Не Хуайсан не мог похвастать ни тем, ни другим, но, разглядев различия, забыть о них уже не мог.

Учителем Лань Сичэнь был превосходным. Если он утверждал, что обучил Цзинь Гуанъяо как следует, значит, так и было. Мог ли тот, играя при Лань Сичэне правильно, случайно ошибаться, исполняя песнь очищения для Не Минцзюэ? Да еще и записать неверно для Не Хуайсана? Он ведь был умен и талантлив, пусть и не бахвалился этим. До того умен, что Не Хуайсан иногда по сравнению с ним чувствовал себя простаком.

За ужином он молчал, без охоты ковыряя рис. Не Минцзюэ, обычно не любивший, когда за трапезой болтают попусту, тяжко вздохнув, спросил, отчего он сам не свой.

— Третий брат, — отвечая, Не Хуайсан подбирал слова с осторожностью, — в последние месяцы так занят в Ланьлине, однако всегда уделяет время, чтобы проведать нас, но ты ему не очень-то рад. Отчего так?

Стоило произнести «третий брат», и чаша, которую держал Не Минцзюэ, полетела в сторону. Закаленная заклинанием, она не разбилась, однако ударилась о пол особенно звонко и прокатилась по каменным ступеням прочь. Надеясь, что Не Минцзюэ сдержит свой гнев, Не Хуайсан продолжал:

— Он ведь преданный человек. Столько раз выручал меня, да и тебе служил с достоинством. Какой разлад произошел между вами? Я хотел бы попросить его наставничества, помощи, если... Если что-нибудь случится с тобой.
— Вот что, — оборвал брат, — доверять можешь Сичэню и главе ордена Цзян, если придет нужда. Хоть тот несдержан, не станет таить кинжал за спиной. А Мэн Яо верить нельзя. — Не скрывая презрения, Не Минцзюэ вновь звал его по-старому, как во времена, когда тот был слугой. — Сичэнь говорит, я к нему несправедлив и отравляю недоверием еще и твою душу, но вот тебе мой совет.

Только теперь Не Хуайсан задумался как следует: что старший брат не в себе, видит недоброе там, где его нет, не верит даже себе, что уж говорить о других. Он ссорился с Цзинь Гуанъяо и до болезни, но Лань Сичэнь их всегда мирил. Однако тут дело было, похоже, серьезнее: готовясь к смерти, разве стал бы Не Минцзюэ наговаривать на друга от одной лишь застарелой обиды? Скорее уж оставил бы прошлое в прошлом — если только случившееся между ними не было таким важным, что простить никак нельзя.

Голова, еще тяжелая после кошмара о болотах, все не проходила. В висках стучало, будто над ухом у Не Хуайсана стоял надоедливый монах с деревянной колотушкой. С такой силой его прежде никогда не мутило от вина. Если задуматься, он ведь несколько часов подряд, пока его не разбудил Лань Сичэнь, слушал неправильно исполненную песнь очищения? Невольно он понемногу начинал верить: тут что-то не то. Раз ему, здоровому, от нее снятся подобные морочные дремы, что удивляться тому, как нехорошо после бывает Не Минцзюэ. Неужто Цзинь Гуанъяо в самом деле исполняет песню не так? Чего он желает этим достичь?

Как бы выведать, что между ними произошло? Прямо спрашивать у брата бесполезно, тот сказал столько, сколько хотел, а на остальные расспросы не ответит. Лань Сичэнь наверняка молча покачает головой: в дела между двумя, мол, вмешиваться не след, и рассказывать о них третий тоже не должен. Ну а к самому Цзинь Гуанъяо Не Хуайсан идти не был готов. Если тот не виновен — выйдет неприятно и неловко. А если наоборот?

В детские годы Не Хуайсан принимал за истину всякое слово: стоило молоденькой няньке, любившей помечтать, сказать ему, что ночью в их сад спускается с небес покровительница влюбленных — Ткачиха, и он отказывался укладываться в постель, пока не увидит ее сам. Стоило брату пошутить, что отец подумывает поменять его на другого младшего сына с нравом куда спокойнее, — заливался слезами, и Не Минцзюэ приходилось извиняться, утешая его несколько часов подряд. Ему и теперь порой хотелось вернуться к той наивности. Думать лишь о хорошем, видеть только чистое, не слышать ничего, кроме добрых слов — как просто было бы тогда жить!

«А ведь можно и не спрашивать, — сказал он себе. — Ведь не зря же в моем рукаве припрятано кое-что. Я давно собирался испытать своего маленького слугу — почему бы не отправить его в Ланьлин прямо сейчас? Пускай присмотрится к третьему брату. Если тому скрывать нечего, беды не случится. Ох и стыдно мне будет за свои подозрения, когда они не подтвердятся, — но это лучше сомнений».

Поделившись ци со своей птицей, чтобы сил ей хватило на долгий перелет, он почувствовал, что сильно утомился. Несмотря на ранний час, прилег и уснул до следующего утра — а когда открыл глаза, головная боль и трескотня в ушах совсем ушли.

3. Досточтимый мастер


К началу третьей луны весна взялась за Цинхэ как следует. В горах ее поступь медленнее, чем в Нечистой Юдоли: на подсыхавших тропах уже зазеленела трава, но в тени, в расселинах между валунами, еще лежал, не думая таять, осевший и уплотнившийся снег. В глаза било солнце; если бы Не Хуайсан знал, что прогулка будет такой долгой, что лезть придется так высоко, попробовал бы всеми правдами и неправдами уболтать брата не брать его с собой. Однако тот не предупредил заранее и в дороге был все таким же невыносимо молчаливым: не признавался, куда собрался, почему не взял с собой обычную свиту и зачем ему понадобился Не Хуайсан.

Поднялись уже к тому перевалу, где обычно оставляли коней. Дальше тропы становились такими коварными, что стоило поберечь животных. Беспечные хозяева, кто решался продолжить путь верхом, потеряли здесь не один десяток добрых лошадей — только зацепится за камень или угодит в трещину копыто, и сломанную ногу уже не исцелить, да и сам неудачливый всадник, упав, рискует свернуть себе шею.

Кое-где, прикрытые растениями, едва виднеясь из земли, белели звериные кости, но ничего дурного Не Хуайсан тут не чувствовал. В иной момент он, быть может, даже смотрел бы по сторонам с удовольствием — брат сам пожелал проехаться, позвал с собой только его, все свое внимание отдает лишь ему, когда еще такое было? Но было жарко, хотелось пить, а еще — сменить плотные одежды на что-то полегче. Воротник лип к горлу, ноги взопрели в сапогах. И кое-что еще мучило его: он не первый день не мог дождаться птицу из Ланьлина.

Не Минцзюэ протянул руку, чтобы помочь спешиться, и Не Хуайсан, не отказываясь от помощи, высказал все, что думал.

— И куда дальше? — Веер приносил лишь небольшое облегчение, к тому же всякий раз взгляд притягивала пустота на том месте, где должен был сидеть маленький слуга. — Молю, скажи, иначе дальше не пойду, — как можно жалобнее проговорил он. — Сяду тут, не сдвинусь с места, пока голод и жажда меня не прикончат, а дождь не смоет плоть с костей.

Брат испустил тяжкий долготерпящий вздох и протянул ему бутыль с водой, сделанную из тыквы-горлянки.

— К одному мастеру. Отец рассказывал о нем.
— Не помню, чтоб отец рассказывал о ком-то в горах.
— Ты был мал, чтобы помнить. В своем деле он хорош.
— И что же это за дело такое? Какой-нибудь отшельник, а то и святой? Не видно, чтобы к нему ходили часто. Тропа почти заросла, как нам пробраться дальше? — Он указал вперед, где сухие старые ветви преграждали дорогу.
— Бася поможет.
— Так нам теперь еще и лететь на сабле?

Не Хуайсан и раньше не любил лишний раз доверять свою жизнь саблям, а после некрополя мечей и вовсе старался держаться от них подальше. Тогда Бася его спасла, но как знать, поможет ли теперь? Желание пролить чужую кровь, которое терзало Не Минцзюэ, исходило именно от нее.

Вместо ответа брат обхватил его поперек пояса, крепко взялся за Бася, и, пока Не Хуайсан цеплялся за державшую его руку, опасаясь даже рот открыть, они перенеслись на несколько ли выше в горы.

— Минцзюэ, — начал он в непритворном гневе. — Что за выходки? Или ты решил погубить раньше времени себя и меня?
— Вот это место. Я боялся, спустя столько лет не вспомню, как сюда попасть, — проговорил тот невпопад, то ли ему, то ли себе.

Распалившись еще сильнее — его совсем не слушали, — Не Хуайсан сжал в ладонях веер так сильно, что тот затрещал, окинул взглядом поросший лесом склон. Здесь он был пологим, но ниже шел так круто, что, пожалуй, без сабли или меча сюда и правда не добраться. Жилье — невысокий дом, одной из стен которому служила сама гора, — он приметил не сразу, обманутый густым плетением лозы. Лишь полоса тонкого светло-зеленого шелкового занавеса закрывала вход, должно быть, от кровососущих насекомых, хотя за все время путешествия они еще не видели москитов.

Не Хуайсан только занес ногу, чтобы ступить в сторону жилья, как Не Минцзюэ его остановил: сперва, мол, нужно предупредить хозяина. «И как сделать это?» — хотел спросить он, но брат опередил: вновь поднял Бася и пустил ее вперед, гораздо медленнее, чем делал это в бою или на тренировках. Сабля ровно, не колеблясь, долетела до занавеса, и он открылся сам собой — Не Хуайсан смотрел на это удивленно, но с облегчением: жаль было бы повредить струящееся полотно.

Человек, появившийся на пороге , не был похож ни на отшельника, ни на святого. Да и на мастера тоже: невзрачный мужчина, ни молод, ни стар. Загорел дотемна, как пастух, много времени проводящий со скотиной на выпасе. Опрятен, но и только — одежда простая, из крашеной грубоватой ткани. На себя надевает что подешевле, а на вход вешает дорогой шелк? Приходу гостей он, видно, не удивился, сделал причитающийся поклон не глубже, чем требуется, и, обнажив крепкие желтоватые зубы, пригласил внутрь. Не Хуайсан не смог удержаться от того, чтобы походя тронуть занавес ладонью вскользь, а мастер, заметив это, ухмыльнулся с неловкой нежностью:

— Верно, господин, у моей жены бесценные руки! Такого шелка не ткали и при дворе Хуан Ди.

Внутри было просторнее, чем можно было ожидать от дома, зажатого между лесом и скалой. На столе, за который собирался усадить их мастер, стояла искусная курильница в виде длиннорогой козы. Ни жена, ни слуги, если они здесь были, не показались на глаза.

— Время подходит. Этот недостойный пришел просить вас вновь проявить свое мастерство, — неожиданно проговорил Не Минцзюэ, склоняя голову.

Не Хуайсан уставился на него, ничего не понимая, а от того, что он услышал дальше, сердце его сжало:

— Нужны два гроба, самых крепких. Чтоб удержали меня и ее.

Только тут Не Хуайсан вспомнил про саблю — она лежала поодаль, но вернулась к брату, стоило тому повернуть особым движением кисть. Так вот, значит, куда затащил его Не Минцзюэ. Вот о чем молчал, вот в чем не хотел признаваться. Не Хуайсану, конечно, было известно: всякий человек, которому позволяют средства, должен позаботиться о том, чтобы день похорон его тело было во что класть. Да и в сказаниях о прежних главах Цинхэ Не он читал, как предводители ордена, смирившись с неминуемой ранней смертью, заранее готовили для себя место в семейной усыпальнице, однако никогда, никогда он не дозволял себе думать, что такой день наступит для Не Минцзюэ. Сама мысль была ядовитой: явившись к нему непрошенной, она тут же захватила его целиком, вызвала в сознании страшные картины. Как брат покинет его, как Не Хуайсана обрядят в ненавистное белое. Дни и ночи напролет будет он беспомощно сидеть у гроба в храме предков, а в гробу том — тот, кого ближе для него нет.

Представляемое в воображении было настолько сильно, что он едва слышал, как договариваются между собой мастер и Не Минцзюэ. Ничто в этом доме прежде не говорило, что в нем обитает гробовщик — но теперь Не Хуайсан видел знаки в каждой мелочи, даже в том, какие полотенца подал мастер, чтобы гости могли омыть руки, прежде чем браться за пиалы с чаем: светлые-светлые, почти белые, почти как...

— Хуайсан?

Чай остыл. Мастер, похоже, согласился делать гробы. Голос брата звучал обеспокоенно, и Не Хуайсану непросто было удержаться, не дать волю своей обиде: что, теперь ты взволновался? Забеспокоился обо мне? Отчего же раньше не подумал предупредить меня, кого мы будем искать сегодня в горах?

На прощание, не отходя от дома далеко, мастер напутствовал их: «Если зайти за скалу позади моего жилища, в паре десятков чжанов увидите большую мертвую сосну. От нее начнется тропа, по которой можно спуститься с горы и подняться на гору даже без сабли. Для коня узковато, но можно проехать на осле».

Не Минцзюэ вновь поклонился, а за ним — больше по привычке — склонился и Не Хуайсан.

— Обращайтесь ко мне и вы, если будет нужда, молодой господин. — Очевидно, взгляд Не Хуайсана был красноречив, поскольку мастер смущенно добавил: — Да ведь я делаю не только гробы. Выучил кое-что о местных травах за столько-то лет, хотя целителем себя не считаю — другое дело моя жена, чего только не умеет! Хотя застать ее бывает непросто.

До самой Нечистой Юдоли Не Хуайсан, пропитываясь гневом и горем, как ткань — водой под дождем, молчал, а потом не вытерпел, без спроса, поправ все приличия, зашел в покои брата, пока тот переодевался в свежее, и остался стоять. Слуги, скосив на него испуганные глаза, поспешили вон.

— Вот, значит, что у нас была за прогулка, — негромко, чтобы не вскипеть сразу, упрекнул он Не Минцзюэ. Что бы ни думал тот о себе, ярость в их роду была знакома не ему одному. — И когда же мастер обещал вытесать гробы? В какой, умоляю тебя сказать, срок?
— Я должен, — как всегда, выделяя это слово, отвечал брат, — подготовить все заранее. У иных моих предшественников приготовлениями ведали старейшины, но отец хотел подобрать себе гроб сам, и я хочу того же. Вдруг искажение ци извратило мою душу настолько, что покой не наступит и после смерти? Что, если обычному гробу меня не удержать? Это небезопасно ни для тебя, ни для людей. А этот мастер делает самые крепкие гробы во всей Поднебесной, только просить нужно самому, на рынке его товар не купишь. Откуда о нем узнал в свое время отец, мне невдомек, но теперь...
— И теперь ты решил, что я захочу слушать, какое дерево подойдет лучше, чтобы это тело как можно дольше не трогала гниль? — Не Хуайсан приблизился, с силой вжал ладонь ему в грудь, там, где сердце брата билось слишком быстро и отчего-то неровно. Повторил: — Вот это тело?

Слова вышли сиплыми. Это тело, дорогое, знакомое, стало неподвижным. В жилах Не Хуайсана быстрее потекла кровь, в меридианах заструилась ци.

— На войне случается всякое, хоть самому мне и неоткуда об этом знать. Пока ты сражался с Вэнями, ты тоже... готовился? Но не сообщил мне?

Брат покачал головой:

— Тогда все гадатели как один говорили мне, что ничего не случится.
— А что говорят теперь? — Не Хуайсан сглотнул.
— Теперь и спрашивать незачем. Сегодня, мне сказали, счастливый день, чтобы позаботиться о грядущем. Будто бы боги обещают, что именно сегодня решится моя судьба. Я хотел разделить это с тобой.
— Разве можно назвать такой день счастливым? — Не Хуайсан медленно скользнул взглядом по лицу брата: запавшие щеки, бледные губы, измученные глаза. Облик столь любимый, что Не Хуайсан надеялся увидеть, как брат обретет бессмертие, даже если бессмертия ни за что не достичь ему самому. — Для меня хуже его нет.

Ладонь, которую он хотел было отнять от груди Не Минцзюэ, тот поймал между своими, поднес щеке, склоняясь, коснулся горячим лбом. Через ноздри резко втянул в себя воздух, точно от руки шел необыкновенный аромат. Отстраняться от него расхотелось: часто ли в последние месяцы Не Минзцюэ, если только ему не было совсем дурно, подпускал к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Может, пару раз, и то по недосмотру — боялся не так тронуть. Теперь в этой странной, отчего-то опасной близости Не Хуайсан представлял себя привязчивым ребенком: стоит старшему брату мимоходом погладить его по голове, и он уже готов вцепиться в него руками и ногами — будь рядом со мной, всегда!

Впрочем, в детстве он не был настолько жадным и непреклонным в своем желании удержать Не Минцзюэ. «Если Небо каким-то чудом исцелит его, — сказал себе Не Хуайсан и даже не испугался этой мысли, — я не отпущу его от себя, кто бы ни пытался его отобрать. Будь это хоть человек, хоть бес, хоть сама смерть».

— Поздно, — задевая губами центр его ладони, слегка царапая Не Хуайсану пальцы щетинистым подбородком, пробормотал Не Минцзюэ, наконец отстраняясь. — Иди к себе, — и разве что в спину не подтолкнул.

После такого дня, погрузившись в невыразимое чувство, в котором было понемногу ото всех других известных ему чувств, Не Хуайсан едва не пропустил появление маленького слуги. Просунувшись в крохотную щель в окне, в которую не пролезла бы ни одна обычная птица, тот издал тихий вопросительный звук. Наконец-то! Не Хуайсан ждал этого слишком давно.

«Покажи, где был», — проговорив заветную фразу, он сжал птицу в ладони, впервые за несколько дней посмотрел ее глазами — и, сжав зубы, смотрел до тех пор, пока сквозь мутноватое птичье сознание не ощутил, как из глаз текут слезы злости. Увиденное напитало его ненавистью и обидой столь полноводными, что Не Хуайсан мог бы утопить в них не только Нечистую Юдоль с остальными землями Цинхэ, но и Ланьлин.

Значит, вот как все было?Пока Не Минцзюэ, страдавший от искажения ци, подбирал себе гроб, пока Не Хуайсан, отказываясь принимать неминуемое, глодал самого себя, в Ланьлине преспокойно жил вероломный человек. Он называл себя другом, притворялся братом, но при этом, уверенный в своем праве, вздумал забрать у Не Минцзюэ жизнь.

Не Хуайсан не собирался спускать ему предательство или оставлять все на усмотрение богов. Ночь тянулась долго, и к часу, когда утреннее солнце обыкновенно показывалось над Цинхэ, он уже знал, как поступит.

4. Неверный друг


В первые дни Цзинь Гуанъяо мало чем отличался от других заклинателей под началом Не Минцзюэ: почтительный, исполнительный, незаметный — в Цинхэ таких было немало, каждого и не вспомнишь. Судьба сталкивала Не Хуайсана с ним вновь и вновь. В короткий срок из обычного слуги Цзинь Гуанъяо стал писарем, затем стал ведать почтой, затем поднялся еще выше, обрел доверие, исполняя и простые, и сложные дела: Не Минцзюэ мог взять его с собой на совет с военачальниками, а мог поручить удостовериться, что Не Хуайсан не отлынивает от занятий.

«Брат послал тебя за мной следить?» — поджимая губы, Не Хуайсан раз за разом находил причину отложить урок: от потерянной сабли до головной боли, от ночного вора, укравшего у него любимую кисть, до хитроумного талисмана, от которого из носа начинало течь так сильно, что любой целитель признавал его больным. Цзинь Гуанъяо, впрочем, также не сдавался: нашел и саблю на дне глубокого колодца, и кисть — как жаль, ведь Не Хуайсану большого труда стоило закинуть ее в журавлиное гнездо в запущенном саду. Выдуманное нездоровье он излечил, потчуя Не Хуайсана снадобьем настолько мерзким, что от одного вкуса в самом деле отступила бы любая хворь.

«Глава ордена всего лишь тревожится за вас. Вам необходимо самосовершенствоваться, молодой господин, чтобы уметь себя защищать. Как знать, всегда ли брат будет рядом с вами?» — вкрадчиво повторял Цзинь Гуанъяо в ответ на любые капризы. Что бы ни вытворял Не Хуайсан, другим он не жаловался, и мало-помалу Не Хуайсана разобрало любопытство: чем он живет, о чем думает? Откуда родом? Почему так верен, упорен и терпелив?

О прошлом своей матери Цзинь Гуанъяо рассказал прямо, без обиняков, и этим, да еще парой вееров, которые он собственноручно выбрал для Не Хуайсана, подкупил того окончательно. «Невысока же была моя цена, — с запоздалым стыдом думал Не Хуайсан теперь. — Всего-то прикинулся моим другом и молчаливым сообщником, который, если даже не одобрит очередную шалость, ни за что не расскажет Не Минцзюэ».

Был ли Цзинь Гуанъяо ему другом? А старшему брату? А хоть кому-нибудь? Или всегда собирался закончить все именно так: исподволь, неправильной песней усугубить болезнь Не Минцзюэ, приблизить его смерть, оставить Не Хуайсана в одиночестве, лгать ему до самого конца?

Не Хуайсан безоговорочно верил своему маленькому слуге, ведь птица, вскормленная его собственной ци, просто не была способна обмануть. Вновь и вновь он вспоминал все, что узнал от нее.

В первые дни, что птица за ним следила, Цзинь Гуанъяо оставался безупречно-почтительным и деятельным, даже когда отец обращался с ним как с последним попрошайкой. Затем Цзинь Гуаншань устроил очередной пир: вино лилось рекой, посреди парадного зала под захмелевшими взглядами гостей извивались танцовщицы. Слаще цветочного меда — голоса певиц. Известный распутник Цзинь Гуаншань вряд ли спохватился бы, даже если за пределами зала весь мир горел бы огнем, и Цзинь Гуанъяо спокойно выскользнул вон.

В его личных покоях света было немного. Вместо того, чтобы разжечь еще свечей, он прошел к отделенной ширмами постели, подступил вплотную к медному зеркалу, с виду обычному, но очень уж большому. «Странно», — подумал Не Хуайсан. Он знавал мужчин, тщеславных настолько, что в самолюбовании они опередили бы любую красавицу; кое-кто мог бы назвать самолюбивым и его самого, но третий брат прежде не был таким.

Пока он размышлял над этим, поблескивающая медь зеркала разомкнулась, пропуская Цзинь Гуанъяо на другую сторону. Птица, которую не отвлекали лишние мысли, успела пролететь в открывшийся проход вслед за ним.

В комнате, представшем перед ней, большую часть пространства занимали полки. Потайные комнаты, сокровищницы и тайники — все это имелось и в других заклинательских домах. В Цинхэ также не обходилось без секретов, которые предпочитали держать под замком. Однако вряд ли кто еще из четырех великих орденов после падения Вэней рискнул бы собрать в одном месте столько предметов, от которых так и разило темнотой.

Может, Не Хуайсан и не почуял бы дурную энергию сам — слишком часто он спал на уроках в Гусу и слишком редко ходил на ночную охоту, а в Нечистой Юдоли его чувство опасности постепенно притупилось: там его защищали сами стены, и заклинатели брата, и брат. Но птица, сотворенная из человеческой ци и росчерка туши, ощутила неладное сразу. Зрение ее стало тусклым, взгляд тревожно заметался между полками из бамбука, подмечая плотно опечатанные, оклеенные талисманами шкатулки из камня, дерева и металла. Несмотря на печати, из-под крышек просачивалась энергия настолько злобная, что птице было тяжело выносить ее гнет.

Вскорости Цзинь Гуанъяо, забрав нужную ему вещицу, покинул тайник. В его отсутствие, больше не прячась, птица вспорхнула на высокий столик, стала разглядывать предметы, лежавшие на нем. Обыкновенный чернильный камень. Обыкновенные кисти. Бумага в свитках и отдельные небольшие листы — все в том порядке, который понятен лишь хозяину комнаты. Не мешало бы уделить внимание каждому свитку, каждому листку.

Перетаскивать их клювом один за другим было, наверное, неудобно; еще больших усилий птице стоило возвращать их на место, чтобы не оставлять следов. Наконец ей повезло: небольшая книжица с печатью Ланей, ничем не примечательная внешне, скрывала в себе музыкальные записи. Перепрыгивая со страницы на страницу, птица запоминала каждый знак.

Всмотревшись ее глазами пристальнее, Не Хуайсан обмер: тут было, кажется, все, в том числе песня, исполнение которой приводило к разрушению души того, кто ее слушает. О таком Лани не говорили своим ученикам. Да и Лани ли придумали это? Заклинатели, воспитанные в Гусу, — такие праведники, что могли бы соперничать со святыми. Не Хуайсану не хотелось верить, что они стали бы творить подобное волшебство. Впрочем, ведь была у них техника убиения струнами? Ни один другой орден не был настолько хорош сразу и в музыке, и в заклинательстве, чтобы это изобрести.

Песнь смятения была в чем-то похожа на песнь очищения, и, перечитав музыкальные символы еще раз, он узнал ее мгновенно. Именно эти фрагменты исполнял Цзинь Гуанъяо при брате, именно их запомнила птица, именно их назвал неправильными Лань Сичэнь. Наверное, вот как это было, продолжил размышлять Не Хуайсан, когда смог отделить себя от воспоминаний маленького слуги: Цзинь Гуанъяо каким-то образом добыл запретные записи из библиотеки в Гусу. Затем из двух песен, по замыслу противоположных друг другу, сумел составить одну, действовавшую на Не Минцзюэ как медленный яд.

Зачем ему понадобилось губить старшего брата — вопрос другой, но и тут у Не Хуайсана была догадка.

В одну из ночей птица проследовала за Цзинь Гуанъяо до неказистой харчевни у пределов Ланьлина, где тот попивал вино с заклинателем в черном капюшоне. Они болтали о всякой всячине, но больше всего — о крохотных орденах, в которых в последнее время творились странные дела. Второй заклинатель так и не снял капюшон, однако один раз свет упал так, что стала видна часть лица. Не Хуайсан видел его лишь однажды, со слов Не Минцзюэ считал его пропавшим без вести: Сюэ Ян, жестокий убийца, еще при Вэнь Жохане вырезавший по собственной прихоти целые семьи. Если третий брат водит дружбу с подобными людьми, что ему стоит предать друга? И как тогда совладать с ним?

Первой своей мысли Не Хуайсан даже испугался: жажда крови, какой прежде не знал, видно, давно в нем спала. Стоило потревожить ее, и она тут же подняла голову, зашептала горячечно: «Убить предателя, убить того, кто способен на такое вероломство. Убить за то, что осмелился покуситься на жизнь Не Минцзюэ». Прежде чем заставить ее молчать, на мгновение он представил, как хорошо, должно быть, это бывает: омыть руки в крови врага.

И все-таки убивать было бы неразумно. Собственными силами ему с Цзинь Гуанъяо не справиться. Лань Сичэнь ни за что не поверит ему на слово. Цзян Чэн, быть может, поверит — любви к Цзинь Гуанъяо он не питает, — а толку? Среди верховных заклинателей он самый молодой, Пристань Лотоса, разрушенная Вэнями под корень, только недавно начала принимать новых людей, его положение восстановилось еще не до конца — без доказательств против других орденов он не пойдет. Говорить Не Минцзюэ нельзя точно. Уж он-то поверит сразу, но в спешке и в гневе сделает хуже. Нет, самое надежное — заманить Цзинь Гуанъяо в ловушку, в которую тот охотно пойдет сам.

Чтобы заставить его позабыть о Не Минцзюэ, нужно дать ему нового врага — кого-то, от кого Цзинь Гуанъяо этого совсем не ожидает. Сбить с толку; вынудить действовать опрометчиво и испачкаться в крови, заметая следы. Так, пытаясь угнаться за новым противником, он угодит в западню и покажет свою лисью морду всему миру.

Дни уже поворачивали к лету. В один из поздних вечеров в предгрозовой духоте мысли Не Хуайсана плыли особенно медленно и устало, в кувшинах на столе не осталось вина, и даже вода в серебряном тазу для умывания стала слишком теплой. Чтобы немного остудить ею горящее лицо, пришлось доставать талисман. От переживаний и бессонницы Не Хуайсан был все равно что пьян. Наверное, потому он и решил с такой легкостью и быстротой: по воле Небес ему открылась правда — это ли не знак? Теперь от него требуется лишь разыграть представление. В ходе спектакля из друга Не Хуайсан станет для Цзинь Гуанъяо врагом, вызовет его ненависть на себя.

Пить хотелось невыносимо. Увидев молодого господина в неположенный час на кухне, ночной слуга всполошился, но Не Хуайсан только махнул рукавом: «Воды».

Как только Цзинь Гуанъяо поймет, что его подозревают, в попытке спастись он, конечно, пойдет на что угодно, наверняка даже попытается убить. И на этом и попадется. Если получится раскрыть всем его преступления, Не Хуайсан готов рискнуть собой, разыграть собственную смерть. Любовь к брату делала его настолько смелым, хотя раньше он не смог бы себе этого даже вообразить.

Мелкими глотками отпивая из поднесенной ему чаши, про себя он подумал кое о чем еще: что, если правы эти пройдохи-буддийские монахи? Если люди живут на земле, под небесами, не одну-единственную жизнь, а бесчисленную череду? Если они с Не Минцзюэ уже встречались прежде: как сейчас, двумя братьями? Или побратимами-кочевниками, которые делят один бурдюк и одну степь на двоих? Или двумя звездами в небе? Буйволом и крестьянином? Стрелой и тетивой? Драгоценным камнем и оправой для него? Струной и смычком — или двумя струнами эрху? Двумя гроздьями ягод на одной ветви? Злаком и сорной травой, что обвивает его в полях? В этой жизни они были связаны так плотно, что невозможно было представить, чтобы в другой существовал бы только один. Не Минцзюэ всю жизнь был ему, Не Хуайсану, защитником, пора отплатить ему тем же. Деяние, угодное и Небу, и людям: защитить честного человека, обмануть лжеца. Оставалось продумать, как именно это провернуть, и в ночи у него родилась пара идей.

Во-первых, теперь он наказал птице следить за Цзинь Гуанъяо непрестанно и в случае чего немедленно лететь к нему.

Во-вторых, ожидая нового появления Цзинь Гуанъяо в Нечистой Юдоли, Не Хуайсан не спал два дня. Чтобы выглядеть бледнее, он ел вдвое меньше и натер особой травой кожу вокруг глаз, чтобы казались воспаленными.

— Что с тобой? — Цзинь Гуанъяо при встрече аккуратно взял его под руку. — Давай-ка сперва прогуляемся? Если что-то тебя беспокоит, всегда можешь сказать мне.
— Ах, третий брат, — голосом слабым и тоскливым затянул Не Хуайсан. — Совсем не могу спать, уже которую ночь. Старший брат грозит наказаниями за любую мелочь, сил нет терпеть! Пока тебя нет рядом, мне очень тревожно. Знаю, знаю, он бы не тронул меня — но ведь есть и другие люди. Что мне делать, если в припадке он перерубит слугу напополам?
— Не думаю, что Минцзюэ так плох.
— Ты не видел его позавчера, — шепотом ответил Не Хуайсан.

Он торопливо прикрыл рот, точно даже вслух сказать, что именно случилось, было страшно. Пусть Цзинь Гуанъяо додумывает сам. Интересно, какие жуткие картины способен вообразить его изворотливый ледяной ум?

— Десять тысяч раз я пожалел, что не слушался тебя. Ведь ты сам предлагал мне выучить песнь очищения сердца, исполнять ее брату, пока ты в своем ордене, чтоб замедлить болезнь. А я, глупый, не был достаточно прилежен! А теперь уж поздно! — запричитал Не Хуайсан еще горестнее, и Цзинь Гуанъяо его не разочаровал, мягко пожал пальцами его локоть.
— Еще не поздно. Если готов учиться, я подскажу. Конечно, лучше всего было бы обратиться с этим к Сичэню, но у того, сам знаешь, с тех пор, как Лань Ванцзи ушел в затвор, слишком много забот.
— Прошу, скажи, с чего начать? — Не оставляя собеседнику времени на размышления, Не Хуайсан тут же выпалил: — Придумал! Сегодня же и в каждый новый раз я буду при вас, когда ты играешь песнь. А как уедешь, буду прилежно повторять все по твоим записям. Ну, как считаешь? Получится у меня?
— Уверен, что получится, ты так стремишься помочь брату, — улыбался в ответ Цзинь Гуанъяо, обнажая белые зубы. О, как ненавидел его в это мгновение Не Хуайсан! — А флейта, которую я дал, она при тебе?
— Лежит в шкатулке, велю слуге найти.

Цзинь Гуанъяо ничем не показал, что удивлен его рвением, и уже скоро они оказались в пустом от слуг и других заклинателей зале втроем. Флейта была у Не Хуайсана с собой, хоть он и не доставал ее из рукава. Пальцы Цзинь Гуанъяо замерли невысоко над гуцинем. Смерив его взглядом, уселся и Не Минцзюэ. Вид у него был хмурый, но возражать против присутствия младшего брата он не стал.

Даже теперь, зная, что за уродливый лик спрятан за маской друга, Не Хуайсан не мог не восхищаться тем, как затрепетали под руками Цзинь Гуанъяо струны. Тот был поистине умен и талантлив, раз добился подобного мастерства. Но вот ухо уловило то, чего Не Хуайсан ждал: спуск там, где задуман подъем — и мелодия, которая только что была легка и чиста, как вода в горном ручье, обрела вдруг странный вес.

— Третий брат! — поспешно вскочив с места, воскликнул он. — До чего хорошо у тебя выходит. Нельзя ли попробовать и мне? Прямо сейчас?

К тому, что настроение у него порой меняется быстрее, чем в ветреный день бегут облака над Цинхэ, все, кто знал его, давно привыкли. Его просьба не должна была казаться слишком внезапной.

— Может быть, позже?
— Боюсь, позже у тебя не будет времени. И ведь я готов: флейта уже тут.

Даже не пытаясь прилагать усилия, чтобы его мелодия хоть сколько-нибудь повторяла то, что выходило у Цзинь Гуанъяо, Не Хуайсан, однако, постарался извлечь из флейты звук как можно громче. Не Минцзюэ хмурил брови все сильнее, и улыбка Цзинь Гуанъяо становился все более вымученной, хоть на словах он и пытался подбодрить: всему, мол, свое время, и стоит повторять урок каждый день на протяжении многих недель, чтобы обрести уверенность в себе.

Как долго это длилось, Не Хуайсан не мог бы сказать: в груди горело от тщательно сдерживаемой злости, в горле першило, пальцы зудели от силы, с которой он зажимал отверстия на флейте, и единственное, о чем он думал, — только бы не позволить брату слушать песню, которая причинит вред. Прервавшего их слугу Не Хуайсан от облегчения готов был одарить серебром и золотом за передышку: нашептав Не Минцзюэ на ухо что-то важное, тот увел его за собой.

— Послушаешь еще? — вновь поднося флейту к губам, спросил Не Хуайсан умоляющим тоном.
— В следующий раз, хорошо? Боюсь, сегодня не смогу задержаться, — поторопился извиниться Цзинь Гуанъяо.

Сложно было его винить. Не Хуайсан чувствовал, как от такой игры голова разнылась и у него самого.

Ко второй встрече он готовился так же усердно: не спал и морил себя голодом еще дольше и, будто бы случайно проговорившись в беседе с одним богатым сплетником, пустил по Цинхэ слух о себе. Второй молодой господин Не, мол, становится невыносимым, совсем как старший брат: то приглашает к себе, то гонит взашеи лекарей, но ни одно их снадобье не способно подарить ему крепкий сон. Ест мало, чересчур налегает на вино, в чем-то дурном подозревает слуг — и всему виной его волнение о Не Минцзюэ.

— Я просиживаю круглые сутки над твоими записями, — при новой встрече жаловался он, опираясь на руку Цзинь Гуанъяо так, чтобы на его запястье приходился серьезный вес. Тот лишь морщился едва заметно и пока терпел. — Ничего не выходит! Брат прав во всем, орден Цинхэ Не еще не порождал на свет таких неумех, как я. Но представь, каково мне из-за его болезни? — разбавляя ложь правдой, продолжил он. — Не Минцзюэ уже никому не доверяет, даже самым близким. Да и я рядом с ним не знаю, можно ли верить хоть кому-то.

Покачав головой, Цзинь Гуанъяо повел себя еще заботливее, чем прежде: сосчитал ему пульс, будто бы обеспокоился, почувствовав жар, и Не Хуайсан в мыслях улыбнулся: наконец-то! Не зря он уже который час потел в теплых осенних одеждах, на изнанке которых был спрятан прогревающий талисман. Цзинь Гуанъяо тем временем стал его увещевать:

— Так нельзя, того гляди и сам заболеешь. Не Минцзюэ бы этого не хотел. Нужно ведь отдыхать хоть немного. Тревогами ты делу не поможешь. Лучше иди к себе, о твоем брате я позабочусь, да и слуги...
— О, эти слуги, — придавая своему лицу выражение еще большего волнения, оборвал его Не Хуайсан. — Позаботятся ли они о нем или сделают лишь хуже? Знаешь, я должен признаться, — он перешел на шепот, — думаю, не все в Нечистой Юдоли желают брату добра. Не так давно в Цинхэ заходил один монах, державший путь дальше на север. Мы с ним столкнулись на рынке случайно, я как раз выбирал веер. Увидев меня впервые, он сразу сказал, что боги желают, чтобы я всегда был настороже, ведь враг моего брата близок и жесток. Больше монах ничего не сказал, но что, если это предостережение Небес? Не Минцзюэ — несдержанный, резкий по нраву. Не все его любят. Кто-нибудь, задумавший дурное, вполне мог бы причинить ему зло, поторопить его смерть. Эти старейшины — видел ли ты их, третий брат? — только и умеют что выгадывать, как бы прибрать к рукам побольше богатств. Разве есть у них представление о чести? Да и в других орденах кто-то мог бы обрадоваться, если не станет такого соседа как Не Минцзюэ.

Пальцы Цзинь Гуанъяо, лежавшие у Не Хуайсана на плече, не дрогнули; глаза смотрели все так же ласково.

— Что за мрачные мысли, — не утратив благостного тона, принялся успокаивать он. — Этот монах наверняка хотел получить от тебя плату за какую-нибудь выдумку-фальшивку, вроде талисмана, который помог бы распознать врага. Тебе повстречался незнакомец, а ты ему тут же поверил, ну куда это годится?
— Не только он предупреждал меня, — еще горячее зашептал Не Хуайсан. Я скажу тебе еще одну вещь — но только тебе! Пообещай молчать.
— Само собой.
— На днях мне принесли записку. Ни имени, ни места указано не было, лишь несколько слов странной шарады. Только сегодня, просидев над ней до пятой стражи, я смог разобраться, что в ней говорилось о некоем злодее, который еще совсем юным прославился как безжалостный убийца. Ты и я — мы встречали его однажды, помнишь? Он был здесь незадолго до войны с Вэнями. Брат его чуть не казнил, но он сбежал. Звали его Сюэ Ян, и куда он пропал после, мне было неизвестно, я думал, он мертв, но сейчас... В записке утверждалось, будто его видели с другим заклинателем недалеко от Нечистой Юдоли. Если так и есть — представь, как это опасно! Особенно если ему удастся заключить союз с кем-нибудь еще.
— А осталась ли у тебя записка? — как будто задумчиво, внезапно посерьезнев, уточнил Цзинь Гуанъяо. — Говорил ли ты об этом Не Минцзюэ?
— Как только я прочитал ее, она воспламенилась сама собой. Брату не говорил: побоялся, что он не сможет держать себя в руках. Да и больше никому не говорил. Только тебе и могу доверять.
— Что ж, хорошо, что ты сказал мне. Я пошлю людей на поиски Сюэ Яна, попрошу помощи у Сичэня, если потребуется. Важно, чтобы ты ничего не предпринимал сам, обещай.

Так, за разговорами, они вошли в дом. Не Минцзюэ в зале не было, только двое слуг стояли, вытянувшись, у накрытого стола. Заклинатель, у которого Не Хуайсан осведомился о брате, с виноватым и растерянным видом сообщил, что тот не в духе — просит прощения у гостя и брата, заверяет, что в следующий раз окажется более радушным хозяином, а пока... Оглядев вино, фрукты и сладости, Не Хуайсан пригласил Цзинь Гуанъяо подкрепиться, а потом долго делал вид, что не желает его отпускать.

Когда тот все-таки ушел, он вздохнул свободнее и пошел проверить брата: Не Минцзюэ правда был у себя и не собирался выходить. Послушав его медленные шаги за дверями покоев, Не Хуайсан вздохнул, но стучаться не стал: было еще одно дело, решить которое он хотел бы сразу, пока рядом нет посторонних и тяжелый взгляд брата за ним не следит.

Ночь опускалась на Нечистую Юдоль тихо, быстро. Так же тихо, чтобы не разбудить стражников, опоенных вином, над которым он немного поколдовал, Не Хуайсан выбрался из дома и пустился в путь. Вначале верхом, затем пешком — по тропам, которые он хорошо запомнил прежде, когда был тут с Не Минцзюэ. Хорошо, что мастер показал ему потайную горную дорогу, взобраться по которой можно было без меча.

Ноги быстро устали, но он не позволил себе останавливаться. Пока стопы в тонких сапогах чувствительно кололо мелкими камнями сквозь подошвы, разум его вновь обратился к брату. Пару лет назад неотступный взгляд Не Минцзюэ раздражал его неимоверно, требовал от него слишком многого, заставлял чувствовать себя неумехой, родившимся в несчастливые день и час. Теперь Не Хуайсан радовался, если ощущал на своих плечах, шее, щеке его вес. Благодаря этому взгляду ему проще было поверить: брат еще жив. Если бы только можно было это продлить, он не пожалел бы ничего и никого.

Оказавшись у скалы, к которой прильнул дом мастера, он задумался: брат посылал саблю, чтобы предупредить хозяев, а у него при себе только короткий кинжал без каких-либо знаков рода и веер — что делать?

Другого не оставалось. При луне казалось, что веер замерцал, когда Не Хуайсан пустил его по воздуху впереди себя. Шелковый занавес на входе ночью выглядел таким темным, что нельзя было разобрать цвет. Но вот зажегся один, другой, третий бумажные фонари, роняя нежно-розовые пятна света: на порог вышли три девицы. Поравнявшись с ними, Не Хуайсан обнаружил, что все они невысокие, ему по плечо, пусть внушительным ростом он и сам не мог похвастать.

— Господин, — улыбнулась одна, а за ней повторили вторая и третья: — Господин, господин!
— Где ваш хозяин?
— Хозяин не ждал вас. Его никак нельзя беспокоить.

Все три закачали нарядно причесанными головами: в волосах позвякивали украшения, и было их так много — серебряных, золотых, медных, — что, оказавшись в доме, при ярких свечах, Не Хуайсан сперва зажмурил глаза. Красивыми, но странными, похожими друг на друга были лица девиц; еще более странными были их наряды: черно-белые, расшитые узорами, изображавшими птичье перо.

— Что же вы, господин, не предупредили?
— Вы прислуживаете мастеру? — вопросом на вопрос ответил он.
— Его жене и ему тоже. Если хотите, можете дождаться рассвета здесь, мастер рано встает, — потупив взгляд, предложила одна из дев, и ее пальцы скользнули ему в руку, однако возмутиться или отдернуться Не Хуайсан не успел, так как почувствовал в ладони вес: ничего непристойного, ему всего лишь вернули веер.
— Как вас зовут?
— Первая, Вторая и Третья. — Они поглядывали на него с любопытством. — А может, мы и сами поможем? Чего изволит господин?

Вместо ответа он, недолго поколебавшись, протянул свиток, тот самый, который в числе других отыскал, а затем вынес из потайной библиотеки Цинхэ Не: «Как сварить для того, кто мучается страшными бессонницами, снотворное столь сильное, что сон похож будет на смерть».

— Мне нужны травы для этого зелья. А также те, которые обратят вспять его действие, если оно получится слишком крепким.

Первая почему-то рассмеялась — голос у нее звучал чересчур резко, — а Третья, подхватив Вторую под руку, кивнула:

— Вовремя же вы пришли! Сейчас как раз самая пора. Наша госпожа советует собирать травы, пока солнце еще не сожгло их, дождь еще не прибил. Первая, займи-ка гостя, а мы все принесем.

В доме мастера, но без него самого рядом, Не Хуайсану было не по себе. Первая, ухаживавшая за ним, своим щебетанием и внимательностью вопреки всему порождала в нем ощущение, что ему не следует здесь быть. Она поднесла чаю и засахаренных фруктов, замерла у него за спиной.

— Лучше сядь напротив.

Теперь — уставилась ему в глаза своими, темными и круглыми, и принялась болтать какую-то чепуху: ее хозяйка, мол, через пару месяцев будет здесь, а хозяин так ее ждет! Но ждать приходится из года в год. Не Хуайсан слушал, хоть и не понимал, что за странную жизнь ведут эти заклинатели на вершине горы.

— По нраву ли господину чай? Он совсем особый.
— Вполне, — рассеянно отвечал он, делая новый глоток. — Что ж в нем особого?
— Его вырастила наша госпожа и запретила угощать обычных людей. Но ведь молодой господин — человек необычный, — проговорила Первая, зардевшись, — не испугавшись, вы пришли на гору в такой час.

Выпитое действительно было вкусным, не похожим ни на что, хотя за свою жизнь он испробовал немало чаев. Немного вязало язык и десны, от островатой свежести покалывало губы, и маленькая чашка все не кончалась и не кончалась, хотя Первая наполнила ее лишь раз. Сколько бы ни пил, хотелось еще, и холодок постоянной тревоги, которая в последние месяцы всегда была с Не Хуайсаном, постепенно отступал. Кровь разогревалась, приливала к щекам. Когда явились Вторая и Третья, умом он уже словно бы плыл вверх и вверх, к ночным облакам, среди которых отблескивали звезды. Воздух вокруг него был такой теплый и приятный, что кожа вспыхивала даже от невесомого дуновения.

— Что ты наделала, бесстыдница? — смеясь, наперебой заговорили Первой Вторая и Третья, указывая на него. — Разве можно было давать ему это? Но случившегося не изменишь. Придется его проводить, а то еще заблудится. Господин? Слышите нас? Вот травы, которые вы просили.

Прямо перед носом у него появился влажный от ночной росы, пахнущий одуряюще-пряно зеленый пучок.

— Само зелье готовьте, как указано в свитке, только не ошибитесь с тем, сколько чего положить. А вот с противодействующим снадобьем будет сложнее. Травы для него мы обвязали красной тесьмой. Разотрите их в следующую полную луну в ступке, смочите слюной и кровью, дайте настояться в дождевой воде, и спустя еще одну луну все будет готово.

В благодарность за травы Не Хуайсан пытался всунуть Третьей в ладонь крупный слиток серебра, а она все не принимала, и в конце концов Первая, глядя на его пояс, на котором покачивался резной нефритовый амулет, попросила отдать его. Хоть и жалко было расставаться с подарком брата, он послушно отцепил амулет и с поклоном передал ей.

— Погляди-ка, что у меня! — закружилась на месте она.
— Такая красота — а сколько силы! А мне дашь поносить?
— Как бы не так!
— Вот жадная! Ну-ка дай посмотреть!

Заспорив между собой, Первая и Вторая совсем позабыли о нем, а Третья подошла близко и без предупреждения подхватила его под локоть. В следующее мгновение он вдруг был уже на полпути к собственным покоям: в руках крепко зажат все тот же пучок трав, к которому что-то прилипло. Не Хуайсан бездумно смахнул черно-белое перо.

Отчего-то его совсем не удивило, с какой скоростью он вернулся в Нечистую Юдоль; приятное головокружение делало мир вокруг неуловимым, скользящим сквозь пальцы, как шелковые ленты на ветру. Ладонью он вытер шею и, отняв ее, увидел, что она влажная от пота. Затворив за собой двери, он завернул травы в чистое полотенце, избавился от верхних одежд, скинул сапоги, наслаждаясь тем, как босые ступни касаются мягкого ковра, прилег на кровать и едва не застонал: какая гладкая прохладная ткань! Чай, которым его опоили, видимо, и правда был совсем особый, но его беспокоило не это, а то, что больше у него нет ни капли. Тревоги, страх, злоба — от всего дурного он оказался так далеко, как если бы птицей парил в небе, опускаясь на землю лишь для того, чтобы поспать, выпить воды из реки, съесть жука или найти себе пару по весне. Какой легкой, хоть и быстротечной, была бы такая жизнь!

«Может, удастся выпросить у Первой, Второй и Третьей еще?» — думал он, пока воображаемые шелковые ленты на ветру становились из призрачных все более осязаемыми, сами просились, ласкаясь, в ладонь. Может, такой чай помог бы и Не Минцзюэ: убрал его ненависть и гнев, вернул бы ему широкие улыбки — когда-то брат умел улыбаться, он точно знал. Но вот как это выглядело, сколько ни старался, вспомнить уже не мог.

Брат больше не радовался ни пище, ни вину, пропускал пиры и празднества. Даже турниры его не забавляли: лук или саблю он брал в руки теперь лишь для убийства, на ночной охоте, но не для того, чтобы показать свое мастерство. Конечно, Не Минцзюэ и прежде не был сластолюбцем и чревоугодником, в отличие от многих других глав орденов. Невозможно было представить его таким, как, например, распутный Цзинь Гуаншань: на троне из золота, в одеждах, от которых так и разило драгоценными благовониями, с вечной чашей в руке и в окружении прелестных девиц, которые к третьей страже, потеряв всякие приличия, обнажали плечи и ноги, а к пятой, по слухам, бывало, оставались и вовсе без одежд, позволяя старому развратнику есть фрукты со своих бедер и пить вино со своих грудей.

Нет, нет, таким его брат не был, с неожиданным облегчением замотал головой Не Хуайсан. И все-таки он смирился бы с этим, если бы это делало Не Минцзюэ счастливым — жадные прикосновения красавиц, жадные объятия их белых рук, жадные взгляды их подведенных глаз. Для Цзинь Гуаншаня, как судачили сплетники, куртизанок приходилось подкупать золотом, мало кому хотелось становиться наложницей такого заклинателя, как он, несмотря на богатство. К Не Минцзюэ наложницы пошли бы сами — а кто бы не пошел? Брат умел быть щедрым к тем, кого любил; сами его внимание и щедрость — тоже дар, что уж говорить о его силе. С таким любовником никогда не будет нужды в других.

В списках самых завидных женихов заклинательского мира он прежде был всего лишь на шестом месте, однако Не Хуайсану всегда это казалось несправедливым. К чему кому-то непогрешимая красота обоих Ланей? К чему изысканные, но чересчур гордые черты Цзинь Цзысюаня? Лукавая усмешка покойного Вэй Усяня? Надменный взгляд Цзян Чэна? Брат был красивее их всех: высокий и посмуглевший от тренировок под солнцем, не сознающий своей красоты и нисколько о ней не заботящийся.

«О чем я только думаю», — сказал себе Не Хуайсан, но думать не переставал. Ему вдруг представились белесые шрамы, оставленные ночными тварями на загорелых боках брата, и шрамы свежие, неглубокие — оставленные в любовной горячке рукой, не желавшей Не Минцзюэ зла.

Особый чай словно окунул Не Хуайсана в лениво текущую реку, вода в которой была нежна, горяча и густа.

Не желавшая брату зла рука, представлявшаяся ему сперва тонкой и надушенной, становилась крупнее и шире, пока не превратилась в его собственную руку, лежавшую на быстро вздымавшейся груди Не Минцзюэ. Тот, если бы ему это было не по нраву, мог бы смять его пальцы в своей ладони, как сухоцвет. Однако брат лишь смотрел и смотрел, его легкие шумно выталкивали воздух, и, подгоняемый этим звуком, Не Хуайсан становился бы еще увереннее, усаживал бы брата так, как самому нужно, с восторгом замечая, каким сговорчивым тот стал.

Отголосок настоящего, а не навеянного выпитым ветра пробрался через зазор в приоткрытом окне, долетел его до голой ступни, и Не Хуайсан вспыхнул от внезапного стыда. В запретных книгах и в закрытых садах, в борделях для самых богатых заклинателей и в домах старейшин Цинхэ, знавших толк во всех мыслимых и немыслимых видах разврата, благодаря птице он видел разное, будь то хоть «страсть отрезанного рукава», хоть игры наложниц друг с другом, хоть представление, в котором участников было больше, чем можно было сосчитать, хоть суровый муж, предпочитавший наедине со своей супругой исполнять роль жены. Глядя на это с любопытством, но без осуждения, он привык к тому, что одни картины поджигали его кровь, а другие нет, и давно уже не краснел, какое бы зрелище ни разыгрывалось перед ним в памяти птицы. Однако, стоило на мгновение задуматься о том, что в спальне предпочитает брат, и его лицо, шея так и начинали гореть.

В увеселительные дома тот не заходил, иначе Не Хуайсан бы давно знал. Ни жен, ни наложниц, ни любимых куртизанок не имел. Есть лишь одно место, где Не Минцзюэ бывал часто, а Не Хуайсан — как можно реже: тренировочное поле и заклинательские казармы за ним. Возможно ли, что брат предпочитал общество своих воинов, именно им доверял достаточно, чтобы...

Во рту тут же возник едко-кислый привкус. Томное блаженство, делавшее Не Хуайсана бескостным, мало-помалу стало отступать. Тело, в котором еще не до конца прогорела янская энергия, по-прежнему требовало внимания к себе, но Не Хуайсан ему в этом отказал. Думать ни о чем, кроме брата, он все равно сейчас не мог, а думать о нем с рукой на члене было бы невыносимо — слишком хорошо, чтобы сделать это лишь раз и никогда не повторять.

Наутро, не выспавшись еще пуще, чем раньше, он сошел в оружейный зал поздороваться с Не Минцзюэ и еле заставил себя взглянуть тому в глаза. Слава Небесам, что вчерашние черно-белые служанки с горы не дали ему чая больше, чем на один раз.

Травы, которые пригодятся ему в будущем для мести Цзинь Гуанъяо, лежали в надежном тайнике. Только жаль было нефритового амулета, подаренного братом. То, как ему пришлось с ним расстаться, усиливало в Не Хуайсане чувство вины.

5. Названый брат


Наутро он ждал ужаса, стыда, но ни того, ни другого не почувствовал. На мысли о случившемся не было времени, потому, сторговавшись с собой, Не Хуайсан отложил их — до поры.

К празднику начала лета за пределами Нечистой Юдоли от засухи уже трескалась земля, внутри крепостных стен было немногим лучше; лишь заклинания уберегали сады от солнца. Не Минцзюэ не замечал зноя. На его плечах лежал подбитый мехом плащ, сами плечи мелко подрагивали — зуб не попадал на зуб, — однако о своем самочувствии этот упрямец говорить не желал, зато желал знать, хорошо ли спится младшему брату:

— Слуги донесли, ты посылал за лекарями, — напрягая горло, просипел он. — Почему ничего не сказал?

В прохладные дни он спал на каменной скамье в саду, чтобы избавиться от жара, а в самое пекло его вдруг бросило в холод: руки беспокойно подрагивали на коленях, точно ему до смерти хотелось погреть их под мышками. Не знай Не Хуайсан своего брата, которого годами не брали ни раны, ни хвори, способные свести в могилу заклинателя послабее, решил бы, что тот простудился. Однако какая может быть простуда, если от зноя плавится весь Цинхэ? В глубоких каменных подвалах, где прежде лед лежал нетающими огромными кубами все лето, и то стало чересчур тепло.

— И кто же тебе сказал? Кругом лишние глаза и уши, без них и шагу не ступить, — обмахиваясь веером, проговорил Не Хуайсан легко, в шутку, но брату шутка не понравилась.
— Я еще живой. До всего, что творится в Цинхэ, мне есть дело. Тем более до тебя.
— Не хотел тебя тревожить, так, пустяки, — отвечал Не Хуайсан, подсчитывая про себя.

Шестнадцать дней прошло с тех пор, как он впервые, изображая невероятные страдания, стал жаловаться слугам и лекарям на головные боли, от которых невозможно спать. Будь брат здоров, ему, конечно, доложили бы сразу, но теперь все вокруг старались оберегать его от любых дурных вестей. Плану это было на пользу, но Не Хуайсан все равно с огорчением думал: если хозяину сообщают о чем-то с таким опозданием, значит, в доме у того и правда беда.

— Если есть что-то, о чем мне следует знать?
— Ну что ты, — стараясь не замечать мурашек, пробежавших по спине от проницательности Не Минцзюэ, соврал Не Хуайсан. — Если я о чем-то не говорю — лишь потому, что эта мелочь недостойна твоего внимания. А пока не хочешь ли передохнуть? В доме лучше.
— В доме мне нечем дышать. Расскажи, чем был занят сегодня? На тренировочном поле я тебя не видел, — мрачно произнес Не Минцзюэ.

Значит, вот о чем он опять хотел говорить! А Не Хуайсан уж было решил, что день пройдет без ссор. О том, чтобы он занимался с саблей сам, речи больше не заходило, однако брат все равно требовал его присутствия, пока тренировались другие. Дескать, в скором времени ему придется встать во главе ордена, а глава должен ежечасно быть со своими людьми. Чтоб успокоить его, Не Хуайсан был готов к испытаниям пострашнее многочасовой пытки, в которую превращалось наблюдение за заклинателями в такую жару, но сейчас выполнить волю Не Минцзюэ он никак не мог. Кто знает, нет ли в Цинхэ тех, кто докладывает Цзинь Гуанъяо? Если шпионы есть, нужно, чтобы они донесли своему господину, что следует: старший брат, мол, одной ногой в могиле, а младший так опечален, что почти не покидает спальни — бедняга, конечно, еще не сошел с ума, однако с ним явно что-то неладно.

Не желая лгать вновь, Не Хуайсан упер руку в бок:

— Значит, сам ты там был сегодня? Сколько раз ты обещал, что перестанешь. Твои люди обо всем позаботятся. Для тебя это опасно. Изо дня в день смотреть на поединки — плохой способ укротить гнев.
— Не отчитывай меня, — предупреждающе рыкнул Не Минцзюэ, — если ты не согласен занять место главы, на поле, с людьми, должен быть хотя бы один Не. Пока я могу, я буду...

Жаль, нельзя было сказать как есть: «Все, что я делаю, и все, чего не делаю, — для тебя» — но после такого Не Минцзюэ бы требовал полного признания, а поведать о Цзинь Гуанъяо все еще было нельзя.

— А я не стану, — перебил Не Хуайсан. — Не стану молча терпеть, глядя на то, как ты раньше времени сводишь себя в могилу.
— Я не дитя!
— Мне ли не знать? — Накопившаяся усталость наматывала душу Не Хуайсана на кулак, и, хоть он и не собирался сердиться, начинал закипать. — Что прикажешь делать, чтобы заставить тебя поберечься? Запирать двери? Приковать цепью? Приставить охрану?
— Ты забываешься. В своем доме я все еще господин. — От того, с какой беспомощной горячностью это прозвучало, злость и усталость мигом улеглись; вместо них пришла щемящая, нежная жалость, и от нее захотелось спрятаться. — Хуайсан, куда?.. Мы не договорили.

Дать волю чувству при брате — он лишь оскорбится. Не доверяя своему голосу и лицу, Не Хуайсан предпочел поскорее удалиться, напоследок молча коснувшись ладонью плеча Не Минцзюэ через плотный плащ.

В следующие дни он не показывался брату, доверив следить за ним птице, обдумывал, как поступать дальше. А как только решил, отослал ее в Ланьлин Цзинь, наказав возвращаться с вестями раз в пару суток. На частые перелеты ей требовалось много сил, Не Хуайсан часто ее подкармливал. Ему даже не пришлось разыгрывать утомление, когда в Нечистую Юдоль вновь явился враг.

— Хуайсан, — с добротой, с какой лисица, должно быть, уговаривает кролика выглянуть на мгновение из норы, тот всматривался в его глаза. — Я беспокоюсь о тебе, да и не только я. Твой старший брат, даже старейшины.

Птица только вчера показывала Не Хуайсану, что Цзинь Гуанъяо и в самом деле принимал у себя двух старейшин: толстого Цзя Синя и этого странного У Цзытао, от которого по спине бежал холодок. Как видно, он был хорошо с ними знаком и давно начал совать нос в дела Цинхэ.

Изобразив печальную улыбку, Не Хуайсан опять принялся жаловаться, как тяжко ему приходится, какой неприятной вышла последняя размолвка со старшим братом, как лекари не соглашаются дать ему снадобья посильнее: слишком сильные, мол, способны навредить — а ведь он всего-то хочет каждую ночь хоть на один-два часа спокойно смыкать веки. Не помогал ему и чай, присланный Сичэнем, и старинный рецепт пряной юньмэнской сладости, которую нужно класть перед сном под язык...

Качая головой, Цзинь Гуанъяо терпеливо все выслушал, вновь подержал его за руку, считая сердечные удары, и обещал, что узнает у целителей Ланьлина, нет ли каких-нибудь тайных средств для борьбы с бессонницей. Подняться с места Не Хуайсан ему не дал даже после того, как унесли чайник. Принялся расспрашивать, не удалось ли найти Сюэ Яна. Ему даже показалось: как только прозвучало это имя, на самый краткий неуловимый миг у Цзинь Гуанъяо дернулся вниз правый уголок губ. Неужто тот рассчитывал, что Не Хуайсан забудет о подозрениях? Нет, он даже не думал выпускать добычу из зубов.

— Наверняка у негодяя в Цинхэ свои люди. Видят нас, слушают прямо сейчас. — Еле дыша во мнимом испуге, он ухватил Цзинь Гуанъяо за локоть: — Прошу, не откажи нам в защите. Если бы я знал — ах, если бы я знал, с какими заклинателями он якшается! Сам-то я, конечно, ничего не смог бы сделать, от меня никакого толку, но я тут же рассказал бы старшему брату обо всем, а уж он... Но пока ничего не известно наверняка, рассказывать ему я не смею, и ты не говори. Слишком боюсь, что в погоне за злодеем он станет совсем плох.

Этот визит Цзинь Гуанъяо вышел совсем недолгим. Не Хуайсан чуть не рассмеялся, пока золотистые фигуры третьего брата и его спутников таяли в небе: иногда даже кролик может обмануть лису. А может, зря он сравнивает себя с кроликом? Обманывать непросто, и нутро у него так и подрагивает при мысли, каким ужасом все обернется, если план провалится, но все-таки пока выходит как надо. Чтобы добиться успеха, нужно стараться и впредь. Подготовиться так, как не готовился еще ни один заклинатель, собираясь поохотиться на самую опасную нечистую тварь.

Для наглядности — и чтобы опустить на землю свои мысли, витавшие слишком высоко — в один вечер, поужинав пустым рисом и отказавшись от вина, он взял в руку кисть и начертал на бумаге несколько слов. «Почему?», «как?», «когда?», «где?», «кто?». Если он не хочет умереть от козней Цзинь Гуанъяо, необходимо обдумать каждый вопрос. А потом дать Цзинь Гуанъяо веские причины считать, что от Не Хуайсана непременно нужно избавиться.

С «почему?» было легче всего: всякий раз, оказавшись наедине с Цзинь Гуанъяо, Не Хуайсан заставлял того верить, что знает больше, чем следует, чудом, несмотря на свою беспомощность, подбирается к правде все ближе. В конце останется лишь немного подтолкнуть его к мысли, что больше медлить нельзя.

На «как?» также имелся ответ, хотя с ним и было посложнее. Своими руками Цзинь Гуанъяо убивать его не станет, не тот он человек. Слишком опрятный, слишком умный, чтобы надеяться списать подобную смерть на случайность или спрятать труп так, чтобы никто не нашел. Обставить все как самоубийство? Что ж, об этом стоило подумать, однако Не Хуайсан отмел и этот вариант. Если бы он прыгнул со скалы после смерти Не Минцзюэ, некоторые бы поверили — в семье Не случалось всякое; не каждый, потеряв близкого из-за искажения ци, мог оправиться. Но кто бы поверил, что он покончил с собой, пока брат еще жив?

«Не решит ли Цзинь Гуанъяо поскорее погубить Не Минцзюэ, а потом взяться за меня?» — подумал он, однако и у такого хода были бы изъяны. Хворь брата не только медленно подтачивала его душу, но и делала опасным противником. Не только отнимала силы после припадков, но и дарила неодолимую мощь во время них. Избавиться от него быстро — задача не из легких, тем более в короткий срок. Да и зачем Цзинь Гуанъяо на ходу менять планы? Как только он решит убить Не Хуайсана, то вполне сможет рассчитывать, что это погубит Не Минцзюэ вернее и быстрее, чем что-либо еще.

Цзинь Гуанъяо мог бы прийти к еще более извращенному способу — добыть двойную добычу одной стрелой: пробудить в Не Минцзюэ такой гнев, чтобы он сам убил бы младшего брата, а потом, ужаснувшись содеянному, оборвал и свою жизнь. Но вряд ли Цзинь Гуанъяо пойдет на это, Не Хуайсан был уверен. Уж скорее Не Минцзюэ приставит саблю к собственному горлу, чем в самом деле ему навредит. Цзинь Гуанъяо знает это — после случившегося в некрополе мечей.

Остается только несчастный случай: чтобы ни один заклинатель в Поднебесной не заподозрил ничего дурного. Старательно изображая полный упадок сил, Не Хуайсан уже целый месяц подспудно указывал Цзинь Гуанъяо на самый простой путь. Человек, долгое время мучимый бессонницами, будь он хоть заклинатель, хоть обычный крестьянин, не всегда отдает себе отчет в том, что творит. Одной случайной каплей крепкого зелья больше — и прервать сон не сможет уже никто. И все разведут руками, головами закачают: «Бедный, бедный Не Хуайсан! Ведь целители его предупреждали, что надо быть осторожным, но он не слушал!»

О рецепте выбранного им зелья Цзинь Гуанъяо еще не знал, но Не Хуайсан собирался ему подсказать как можно скорее, а пока в нетерпении посматривал, как настаивается противоядие, изготовленное им из пучка горных трав, добытых у девиц на горе.

Погладив по хохолку маленького слугу, который ненадолго оставил свой пост в Ланьлине, чтобы выменять новости на новую порцию ци, он перевел дух. Оставались еще три вопроса. «Где?» — самый простой: где же еще, как не в Нечистой Юдоли, в его собственных покоях, в собственной постели? Обыденная, нелепая и потому неприметная смерть, которая придет скоро — это ответ на вопрос «когда?» — однако не раньше, чем Не Хуайсан будет к тому готов.

И, разумеется, его убийцей станет не кто иной как сам Цзинь Гуанъяо. Так тому будет спокойнее. Он будет уверен, что дело сделано и сделано хорошо.

«Не смотри на меня так, — сказал Не Хуайсан птице, когда заметил ее взгляд. — Я не передумаю, а он — тем более. Придется тебе наблюдать как можно пристальнее, пока меня станут убивать, чтобы было чем доказать его двуличность. Не то все будет зря. А теперь лети обратно. Мне нужно подремать хоть немного. Завтра меня будут ждать два врага поменьше, не такие страшные, но опасны и они».

Следующим утром Не Хуайсан, обмахивая веером осунувшееся лицо, сидел в беседке посреди персикового сада, который прежде видел только в памяти маленького слуги. Цзя Синь усадил его на место почетного гостя, сам уселся, тяжело отдуваясь, на хозяйском, а подле него устроился У Цзытао, выглядевший на редкость свежо. Летняя истома, казалось, совсем его не брала.

После учтивой болтовни ни о чем и первого круга чая два подлеца взялись за него всерьез: притворяясь встревоженными его состоянием, старались вытянуть как можно больше. Не Хуайсан, помня, как часто Цзинь Гуанъяо получает от них письма, разочаровывать их не стал. То и дело промакивая бледный лоб шелковым платком с журавлями, плакался о своей нелегкой доле, а в конце даже уронил слезу, бесконечно извиняясь и утирая глаза. Кое-как утешив его, Цзя Синь предложил вина, и, когда вино закончилось, Не Хуайсан был уверен, что в следующих доносах эти два лиса изложат именно то, что ему было так необходимо. Цзинь Гуанъяо убедится: дела в Нечистой Юдоли все хуже.

Вечером дышать стало совсем нечем. В Цинхэ все, от крестьян до богачей, взмолились о дожде. Совсем скоро пик лета — вел счет дням Не Хуайсан. Чтобы настояться, противоядию осталось совсем немного. А что с остальным? Ему ведь придется ненадолго заставить брата поверить в свою смерть, и чтобы поверил не только он. Придется притвориться, что Цзинь Гуанъяо победил. Придется выждать и в момент, когда тот меньше всего этого ожидает, ударить в спину. Придется вернуться к Не Минцзюэ, просить у него прощения, смотреть ему в лицо и надеяться на чудо, ведь только чудо способно обратить искажение его ци вспять. Придется также смотреть болезни Не Минцзюэ в лицо до самого конца, когда чуда не произойдет — подобное случалось лишь в древности. Все святые кудесники, способные на такие исцеления, давно ушли на острова, плывущие среди облаков.

Придется также посмотреть в лицо себе и своему чувству, хотя это страшило меньше всего. Наедине с собой, поразмыслив, Не Хуайсан не сразу, но принял все как есть. Желать брата — далеко не худший грех из возможных, а еще у него есть настоящий враг, не до сражений с самим собой. И все-таки отчего это началось?

Уж точно не от волшебного чая. В ожидании скорой утраты его любовь к брату переродилась, стала искаженным, алчным подобием себя прежней. А может, она появилась на свет такой сразу — давно, больше двадцати лет назад, вместе с ним. Говорить об этом с Не Минцзюэ было бы немыслимо, и признаваться он не собирался. Впрочем, из двух его тайн эта была, пожалуй, менее опасной. Любовь даже сослужила ему службу, ежечасно подпитывая в нем ненависть, делала его упрямее и злей. В душе Не Хуайсана точно сдвинулась с места тяжелая плита, из-под нее наружу вырвалось многое, чему лучше было не видеть солнечного света, но он решил: так тому и быть.

«Как придет господин Цзинь, — наказывал он слуге пару дней спустя, — попросите его ко мне. Мне нездоровится, и брат также не сможет принять гостя как подобает. Буду уповать на доброту Цзинь Гуанъяо, он наверняка не осудит меня за непочтительность. Я бы отменил его визит, но мне хочется увидеться с ним, несмотря ни на что».

В час, когда слуги доложили, что заклинателей из Ланьлина заметили в потемневшем от туч небе над Цинхэ, в Нечистой Юдоли в пыль упали первые желанные капли дождя. К моменту, когда Цзинь Гуанъяо переступил порог, ливень с ветром уже бились об окна и двери. Не Хуайсан страстно жалел, что не может распахнуть свое окно и позволить дождевым потокам себя остудить.

— Не вставай, не вставай! — Цзинь Гуанъяо поспешил остановить его и присел на край кровати. Это было так похоже на прежние времена, что стало до смерти тоскливо: не окажись он предателем, Не Хуайсан считал бы, что ближе него, кроме Не Минцзюэ, нет никого.
— Как ты?
— Меня мучают дурные мысли, — ответил он, ни капли не солгав. — Прости, что встречаю в постели. Не смыкал глаз уже пять дней. Только никому не говори!
— О чем, Хуайсан?
— Мне все-таки удалось раздобыть рецепт зелья, которое поможет. Я даже его изготовил, правда, в первый раз оно вышло слабым, как видишь, я до сих пор не сплю. Там, — Не Хуайсан слабой рукой махнул в сторону, где за серо-жемчужными ширмами, отделяющими постель от места, где он читал, на столе были разложены свитки, — сам посмотри.

Слегка нахмурившись, Цзинь Гуанъяо читал внимательно, не отрывая взгляда от бумаги, пока не просмотрел свиток на несколько раз.

— Что ж, зелье, действенное, и, если верно его готовить, довольно безопасное. Но стоит ошибиться, и...
— Знаю, знаю, можешь не говорить. Я буду осторожен, обещаю. Я не тороплюсь пока встречаться с предками, — он улыбнулся, едва растягивая уголки рта, затем печально попросил: — Присядь рядом.
— Ты хотел обсудить со мной что-то? Мои заклинатели ищут Сюэ Яна, но пока безуспешно.
— Нет, нет, третий брат. Я лишь хотел с тобой увидеться. Твое присутствие успокаивает мою душу. Дарует веру, что еще не все дорогие мне люди покинули меня или вот-вот покинут.
— О Хуайсан.
— Лучше расскажи мне что-нибудь.
— О чем ты хочешь послушать?
— Нет разницы. О чем угодно расскажи.

Цзинь Гуанъяо умел убаюкивать недоверие одним тоном голоса. Он говорил, и сердце Не Хуайсана смягчалось против воли. Он говорил, и мысли Не Хуайсана о том, что он хотел бы сделать с предателем, будто теряли остроту. Шум дождя за окнами, сумерки, в которые погрузилась Нечистая Юдоль, только усиливали иллюзию. Оба они словно вдруг стали моложе — Цзинь Гуанъяо еще не в золотом, а в сером, носит фамилию матери, а не отца. Не Хуайсан — всего лишь непослушный мальчишка, которого то ругает, то защищает от чужой ругани полный сил старший брат. Вэни еще не повержены. Цзяны еще живы. Стены Гусу не тронуты огнем, и талисманы, заклинания, нечисть, ночная охота — все кажется Не Хуайсану и его ровесникам игрой, годящейся только для того, чтобы показать себя миру.

— В Ланьлине, — рассказывал меж тем Цзинь Гуанъяо, пальцами прослеживая тонкую вышивку на покрывале, — все по-прежнему: у главы ордена что ни день, то новая любимица-певичка...

У заклинателей довольно забот с расплодившейся нечистью. У маленького господина Цзинь Лина теперь свой питомец — духовный зверь, Цзинь Гуанъяо подобрал его сам. Непослушное, непоседливое, горделивое дитя, везде сопровождаемое щенком, весьма напоминает своего почившего отца.

— А что у других?

Подчиняясь его просьбе, Цзинь Гуанъяо заговорил и о других орденах. В Гусу, мол, Сичэнь отстроил все, что погибло от рук Вэней: те же дома, будто тут никогда не гулял пожар. Его младший брат по-прежнему горюет, и ни один Лань не понимает, отчего он так тяжко принял смерть Вэй Усяня, но ни с заклинателями прочих орденов, ни между собой они о том не говорят. В Юньмэн тоже вернулись старые порядки; там, где Цзян Чэну не помогают добиться уважения уговоры, происхождение и имя, ему помогает хлыст — время сделало его холоднее, но не укротило его нрав. О самом себе у Цзинь Гуанъяо тоже, как выяснилось, было что рассказать.

— Я скоро женюсь, — произнес он и в то мгновение выглядел искренне воодушевленным. — Мы познакомились довольно давно, и вот ее отец наконец дал добро. Я буду рад, если вы с Минцзюэ придете на свадьбу. Я бы желал делить с вами не только горе, но и счастливые дни.

В груди Не Хуайсана снова глухо и часто застучало. Он знал Цзинь Гуанъяо с тех пор, как сам был ребенком. Верил ему не меньше, чем родному брату. Любил его — нет, далеко не так, как родного брата, но все-таки любил. Мелькнула опасная мысль: может, вызвать его на разговор, расспросить о том, что заставило повести себя настолько неблагодарно? Этот человек был рядом с Не Хуайсаном, когда ему было страшно и больно. Возможно ли разом похоронить все добрые чувства к нему?

— Скажи мне: ты сообщил бы мне, если бы мне следовало о чем-нибудь знать? — ни на что не надеясь, в порыве тех самых добрых чувств он повторил вопрос, который не так давно задавал ему самому Не Минцзюэ.
— И старший брат, и ты видите кругом дурной умысел, так нельзя, — стал втолковывать Цзинь Гуанъяо, поправляя покрывало, которым укрывался Не Хуайсан. Его изящная рука показалась очень тяжелой. — Тебе стоит побольше отдыхать. Этот настой — надеюсь, он поможет. Если нужна будет моя помощь с приготовлением, дай лишь знать.

После этого Не Хуайсан задышал медленнее, прикрыл глаза, делая вид, что постепенно засыпает, и не открывал их, пока не услышал, как затворились двери.

Все безумные идеи о прощении истаяли, как пыль под ливнем. Остались злость и самые темные мысли: Не Минцзюэ умирает, что будет с Цзинь Гуанъяо, еще не решено. Не Хуайсан останется без них обоих. Только он и горе — один на один.

6. Честный враг


Два его врага встречались теперь реже, с большей осторожностью — в самых дешевых домах увеселений и на вонючих задворках старого рыбного рынка, в разрушенном храме бога войны, куда никто не заглядывал, не без оснований опасаясь нечистой силы. Благодаря птице Не Хуайсан слышал все равно что своими ушами, как и что говорили о нем между собой Цзинь Гуанъяо и Сюэ Ян. Первый, видно, еще колебался, стоит ли причинять Не Хуайсану вред.

— Мы ведь не знаем, кто ему присылает записки о тебе. Сам мальчишка нам совсем не страшен, поверь. Если его защитника не станет, опасности от него никакой.
— Мальчишка, говоришь, не страшен? Кому, мне? — Не называя имен, Сюэ Ян усмехался так высокомерно, что его хотелось придушить на месте. — Я бы проткнул его мечом, точно букашку, и посмотрел, как он дергается. Было бы забавно.
— Не делай ничего, не посоветовавшись со мной. Мы друг за друга в ответе.
— Знаю, знаю.

«Верят ли они друг другу, — думал Не Хуайсан, — или притворяются даже наедине?» Защищают ли они друг друга в самом деле или готовы вцепиться друг другу в глотку, как настанет подходящий момент? Из их бесед, осторожных и немногословных, он все-таки о многом узнал. Например, о том, что во владении у Цзинь Гуанъяо имелась какая-то вещица неописуемой ценности, которую тот берег как зеницу ока, лишний раз не показывая даже своему подельнику и соратнику по мерзким делам. Что это за вещица, понять сразу было невозможно, но Не Хуайсан был уверен, что выяснит правду рано или поздно, а пока просто запоминал, запоминал.

— Где и когда встретимся в следующий раз? — напоследок спросил Сюэ Ян, словно нетерпеливый любовник, только безо всякой страсти.
— Если все будет тихо, то в первый день следующей луны здесь же.

Как хорошо, мысленно потер руки Не Хуайсан. После этой встречи тайный помощник, которого он выдумал специально для Цзинь Гуанъяо, сможет отправить новую записку, рассказав, что Сюэ Яна видели в окрестностях старого храма. И Не Хуайсан, конечно, не промолчит — расскажет об этом Цзинь Гуанъяо, чтобы тот разволновался не на шутку: неужто кому-то удалось его выследить? Пусть сам подергается, как насекомое, насаженное на иглу.

У дверей вдруг прозвенел колокольчик, и птицу вместе с веером пришлось спешно спрятать в рукаве. Просить Не Хуайсана к брату в этот раз отправили Ли Юаня, мальчишку лет пятнадцати, приемного сына немолодой кухарки, которая недавно ушла на покой из-за болезни рук. Господ он побаивался, и золотое ядро у него было совсем слабым, но втайне от всех мальчик упражнялся с деревянной саблей — как-то раз птица мельком пролетала над крохотным двориком, где он жил с приемной матерью, и Не Хуайсан запомнил увиденное на всякий случай. Полезно знать что-нибудь о тех, кто носит и готовит тебе еду. Знал он и про то, как пару раз Ли Юань воровал с господского стола сладости, но ел их не сам — носил матери, чтобы порадовать, а та оба раза бранилась, заклиная больше ничего чужого не брать.

— Потом загляни ко мне, — попросил он Ли Юаня.

Мальчишка поклонился, сглотнул и оставил его у покоев Не Минцзюэ, не заходя внутрь. Не Хуайсан его не винил: изнутри доносился треск разрываемой бумаги, что-то с тяжелым стуком прокатилось к дверям.

— Ты звал меня?

Он поднял с пола тушечницу, с осторожностью, чтобы не замарать подол одежд, переступил через пятна. Брат сидел на своем месте очень прямо, выглядел собранным, только глаза были темными как никогда.

— Выпьем чаю, брат? Я попрошу слугу.
— Хуайсан, сядь. Нам надо поговорить о том, как все будет.

Со вздохом Не Хуайсан опустился на низкую кушетку, не глядя дотянулся до чаши с засахаренными фруктами. Брат их не любил, они стояли тут именно для него — и для редких гостей, которые удостаивались приглашения во внутренние покои.

Сегодня же ранним утром Не Хуайсан застал слуг, шепотом обсуждавших новость: в Нечистую Юдоль, дескать, доставили большой деревянный короб, и то, что он в себя вмещал, было тяжелым. Понадобилось шестеро носильщиков, чтобы внести короб в храм предков рода Не. Что еще там могло быть, если не гробы для Не Минцзюэ и его сабли? Однако вот что странно: ни стража, ни другие заклинатели не запомнили тех, кто привез гробы. Одна служанка утверждала, будто это были три хрупкие девы, но ей, разумеется, не поверили. Такой неподъемный груз — на плечах трех девиц?

Вспомнив об этом, Не Хуайсан разом стал мрачен, и сладкий вкус абрикоса во рту начал отдавать гнилью. Он твердо знал: Не Минцзюэ давно собирается завести разговор обо всем, что потребуется сделать до и после его похорон — и все-таки надеялся, что этого не произойдет. Как говорить об этом? Как брат может смиренно думать о кончине? Что угодно было способно вызвать в нем гнев — но не собственная смерть?

Хотелось зажать уши, по-детски затопать ногами, зажмуриться, но ужасные слова Не Минцзюэ звучали и звучали:

— Гадатель назначит день для похорон. Обо всем уже позаботились. Есть гроб, подготовлено место в храме. Куплены свечи, жертвенные животные и белое полотно, чтобы тебе не пришлось заниматься этим самому. Я не хочу, чтобы ты носил траур слишком долго. Ровно столько, сколько потребуют приличия, и больше ни дня.
— Я подложу под голову камень, буду спать на соломе, не сниму белое, пока белое не тронет мои волосы, — не поднимая взгляда на Не Минцзюэ, подхватил Не Хуайсан.

Перед взглядом так и стояло: Нечистая Юдоль посреди цветущего лета — вся в траурных полотнах, будто над Цинхэ прошел снежный ураган. Белые одежды, белые флаги, белые лица, куда ни глянь. И только один человек посреди белизны — в золотом. Цзинь Гуанъяо, в притворном сочувствии сжимающий на похоронах старшего брата Не Хуайсану плечо — так по его задумке все и должно было случиться? Сколько дней, месяцев, лет Не Хуайсан продолжал бы ему верить? Узнал бы он правду хоть когда-нибудь?

— Ты не слышал, что я только что сказал? — глухо переспросил Не Минцзюэ. — Я не хочу, чтобы ты...
— Разве будет не все равно, когда тебя не станет?
— Я забочусь о тебе.

Брат и правда о нем заботился, так долго и хорошо, как мог, и потому-то — осознал Не Хуайсан — он теперь и злится, как дитя, у которого отнимают дом и безопасность. А также осознал вот что: никакого права злиться на Не Минцзюэ он не имел. Только недавно он говорил, что ради брата никого не пощадит. Пришло время сдержать слово, и начать придется с себя. Брат желает обсудить свою смерть? Не Хуайсан будет обсуждать ее, даже если сердце у него горит и болит, будто он в самом деле насекомое, в котором проворачивают раскаленную иглу.

Медленно выдохнув, он сосчитал до десяти, сел, поправив одежды:

— Прости меня. Я сделаю все так, как попросишь. Я слушаю.

Договорив, они все же выпили чаю, и Не Минцзюэ, не иначе чтобы развлечь его, даже взял пару абрикосов для себя. Не Хуайсан смотрел, как он разжевывает засахаренные плоды, и растирал сахарную пыль, осевшую на пальцах. Думать о плохом больше не было сил, мыслям требовалось срочно придать другое направление, какое угодно, лишь бы не о смерти. Например...

Какой сейчас вкус у этих губ? Какой запах кроется в крутом изгибе этой шеи? Как широко распахнулись бы эти глаза, если бы Не Хуайсан позволил себе действовать так, как того желало сердце? Его брат так высок. Если бы он выпрямился во весь рост, Не Хуайсан смог бы дотянуться губами разве что до кадыка, но сейчас он сидел — вот удача. Насколько легко было бы устроиться рядом на подлокотнике, заставить его приподнять голову, касаясь подбородка. Собрать сахарную пыль от лакомства в уголках рта.

— Хуайсан?

Кровь шумела в ушах, но Не Хуайсан, моргнув, принудил себя отвечать обычным голосом:

— Прости меня еще раз. Хочу проверить, выполнил ли слуга мое поручение. Я просил его кое-что купить. Спи крепко, брат.

Ли Юань дожидался его, наблюдая за тучами, обещавшими ливень. Увидев Не Хуайсана, он учтиво согнулся в три погибели и замер:

— Жду ваших приказаний.
— Захвати зонт, прогуляемся.
— Но уже поздно, господин, ворота вот-вот закроют.
— Мы не станем отходить далеко, просто выйдем в сад.

Только они спустились со ступеней на дорожку, выложенную редким светлым камнем из Гусу, как начал накрапывать дождь. Ли Юань нес зонт над Не Хуайсаном, а сам держался чуть в стороне. Капли смачивали ему волосы, одежду, лицо. Рослый для своего возраста мальчик был лишь немногим ниже него. Не Хуайсан подтянул его за локоть к себе:

— Встань ближе, вот так, иначе мне неудобно говорить.

Рука, державшая над ним зонт, чуть подрагивала, и, смилостивившись, он не стал тянуть дольше. Сперва стоило припугнуть мальчишку.

— Знаешь ли ты, каков самый страшных грех слуги?
— Я ничтожен, господин мой, ничему не обучен.
— Но догадка у тебя ведь есть?
— Н-неповиновение, — запинаясь, пробормотал Ли Юань.
— Каким оно бывает?
— Мой господин! Если я вас прогневил...
— Лучше отвечай на вопрос.
— Если слуга не исполняет прямой приказ, или исполняет с леностью, или избегает исполнения под выдуманным предлогом, или...
— Или, скажем, ворует со стола у своего хозяина, не так ли? Иной жестокий господин за это содрал бы с виновника шкуру. Хотя таких суровых законов придерживаются, конечно, не везде. Бывают добрые господа, готовые простить грех, если он невелик.

Ли Юань споткнулся, трость дрогнула в его хватке, и капли с зонта упали Не Хуайсану на рукав, но он невозмутимо продолжил:

— Твоя матушка, я слышал, захворала? Столько лет она служила моей семье верой и правдой. Она, как я знаю, любит сладости, вот только монет у вас, чтобы их себе позволить, не хватает. В благодарность я хочу посылать ей по коробочке угощений каждую луну. У меня есть верный человек, который сможет их вам доставлять. С виду он чистой воды разбойник, за поясом всегда носит клинок, но в душе — сущее дитя, не обидит ни тебя, ни матушку. Что скажешь? Хорошее ли это вознаграждение за вашу преданность, твою и ее?

«Поймет ли он меня?» — с любопытством думал Не Хуайсан про себя. Пятнадцать лет — возраст достаточный, чтобы слуга усвоил, что некоторые приказы отдают не напрямую, однако кто знает, не окажется ли он последним в Нечистой Юдоли наивным дурачком. Впрочем, давно ли сам Не Хуайсан был таким же: наивным, глупым, беззаботным. Едва не проглядел под собственным носом предателя — проглядел бы, если бы не случай.

Дурачком Ли Юань, как выяснилось, все-таки не был:

— Этот недостойный слуга исполнит все, что пожелаете.
— Опасные слова. А если я прикажу что-то страшное или дурное? — В глазах мальчишки он увидел страх, но еще и юношескую готовность к безрассудству, гордость оттого, что господин заклинатель обращается именно к нему. Опасное сочетание, но сейчас Не Хуайсану весьма кстати придется помощник, в котором есть и то, и то.
— Ли Юань вверяет вам свою жизнь.

Он упал на колени, выронив зонт, и Не Хуайсан замахал ему ладонью.

— Довольно, довольно, подними-ка зонт, пока я не вымок. Многого просить не буду, обо всем расскажу позже. Будь подле меня. Лучше, чтобы твой рот всегда оставался на замке. Кажется, вас с матерью всего двое? Хотя я слышал что-то о твоей вдовой тетке. У нее во владении собственный дом, верно я говорю?

Ли Юань вздрогнул, но кивнул. Не Хуайсан постоял еще немного, наслаждаясь ароматами сада, которые под дождем раскрывались особенно ярко, и отправился спать, перед тем наскоро проверив травяной настой. До полной готовности противоядия оставалось три дня. Большинство людей, и обычных, и заклинателей, жили, не думая о том, когда умрут. Цзинь Гуанъяо, как только его загонят в угол, тянуть не станет, так что Не Хуайсан точно знал, ему оставалось недолго — впрочем, если смерть мнимая, она ведь не в счет.

Был ли у него иной путь? О, сколько угодно. Передумать и остановиться — но тогда предательство останется неотмщенным. Поступить проще и подлее, подсыпать яд самому предателю? Но тот проверяет всю еду и напитки на своем столе заговоренной серебряной иглой.

Все-таки рассказать брату? Без доказательств другие ордены их двоих слушать не станут, а доказательства, добытые Не Хуайсаном при помощи птицы, подслушивавшей и подсматривавшей за чужой жизнью, они без достаточных оснований не примут, скорее уж оскорбятся: если птица следила за Цзинь Гуанъяо, могла следить и за ними, узнать все-все их тайны. Так Не Хуайсан подставит брата под удар.

Сами доказательства также довольно слабы: лист тетради, исписанный музыкальными знаками, и тайная комната, увиденная птицей. От листа Цзинь Гуанъяо наверняка избавился, а если нет, то скажет, что по невнимательности захватил в библиотеке Ланей не то. Да и на другие обвинения ему найдется что ответить. В наличии тайника нет ничего странного. Темные предметы из него можно перепрятать. Песнь очищения сердца он, мол, играл с добрыми намерениями, а если где-то и ошибался, то лишь потому, что чересчур волновался за Не Минцзюэ. Из всех улик его обличали только встречи с Сюэ Яном и их разговоры, даже если в них почти не звучали другие имена. При желании Не Хуайсан мог бы обвинить Цзинь Гуанъяо именно в этой странной дружбе — ни один честный человек не станет якшаться по собственной воле с убийцей — но, по правде говоря, ему этого было мало. Сердце требовало довести дело до конца, изобличить негодяя не просто в кознях, но в готовности убить. На жестокость ответить жестокостью, пустить кровь, наказать. Не Минцзюэ был Не Хуайсану землей, небом и всеми светилами — как простить того, кто вознамерился их отобрать? Весь мир должен ясно узреть, что за человек Цзинь Гуанъяо: без сердца, благородства и признательности. В иных ночных тварях, должно быть, больше человеческого, чем в нем.

Пришло время Цзинь Гуанъяо собственными глазами увидеть новое письмо своего анонимного обвинителя.

Не Хуайсан вновь позвал к себе Ли Юаня, удостоверившись, что тот неплохо обучен писать. Его умений как раз хватило на незамысловатую записку. В ней безымянный господин, обращаясь ко второму молодому господину Не, будто бы торопился сообщить, что заклинатель, с которым имеет связи Сюэ Ян — приближенный самого Ляньфан-цзуня, а значит, весь дом Цзиней прогнил, и неспроста ходят все эти слухи, что при жизни его мать...

Никакого удовольствия, придумывая унижающие строки о мертвой матери Цзинь Гуанъяо, Не Хуайсан не получал — не все куртизанки продажны душой, и у хорошей женщины из чрева может выйти плохой ребенок, в этом не было ее вины. Но Цзинь Гуанъяо нужно было подтолкнуть еще сильнее. Мать была самым близким ему существом; если ее упоминание не разожжет в нем гнев, не поможет ничто.

Ли Юань то краснел, то белел над бумагой, и все-таки не посмел противиться странному поручению. Он еще не знал, сколько куда более странных приказов придется ему выполнить впредь. А пока в награду его ждал маленький короб со сладостями с господского стола. Не Хуайсан готов был поспорить: сам мальчишка к ним не притронется, все отдаст кухарке — еще один пример слепой сыновней любви. «Был бы и я таким же, — спрашивал он себя, — если бы моя мать не умерла в родах?» Без матери, без отца он тянулся к единственному, в ком текла та же кровь.

Чтобы не утратить решимости, показывая фальшивую записку Цзинь Гуанъяо, он представлял вместо его острых изящных черт другое лицо, ширококостное, с нахмуренными бровями. Заламывая руки и уверяя Цзинь Гуанъяо в том, что жаждет верить в его невиновность, думал о том, как давно не видел брата: слишком долго, уже несколько часов — достаточно, чтобы смертельно соскучиться. Пожимая пальцы Цзинь Гуанъяо, он витал в облаках, но не белоснежных и беззаботных, а тяжелых и темных. Таким он представлял себе самый верх Небес: грозным и величественным, под стать Не Минцзюэ.

Руки у его врага были белые и аккуратные, с чистыми, красивой формы ногтями. Уже и не скажешь, что когда-то они знавали тяжелый труд. «А ведь он мог бы задушить меня прямо сейчас», — мелькнуло и растаяло в голове.

Но в тот раз Цзинь Гуанъяо его не тронул и вновь расточал пустые обещания: все выяснить, добиться правды, изловить злодея Сюэ Яна, наказать предателя, если заклинатель, общавшийся с Сюэ Яном, в самом деле был из Ланьлина. Было оскорбительно понимать, насколько наивным он считает Не Хуайсана, но пришлось стерпеть, выслушать всю ложь и на прощание даже позволить себя обнять.

В тот же вечер птица донесла, что в Ланьлине Цзинь Гуанъяо в уединении своей тайной комнаты варит снотворное столь крепкое, что свалило бы даже буйвола. Значит, через пару дней все решится. Негодяй почти готов.

Оставшееся до той поры время Не Хуайсан намеревался потратить на чтение и последние указания для Ли Юаня и птицы, однако сердце его лежало к другому, душа оказалась слишком слаба.

Благодаря птице он знал, что брат уже спит. Слуг не было видно: старики разошлись, сочтя, что хозяева отдыхают, а молодые в летние ночи всегда отпрашивались и уходили подальше от господского дома, чтобы под звездами, никому не мешая, веселиться и попивать вино. Не Хуайсан беспрепятственно проник в покои брата. В поздних летних сумерках все казалось лилово-серым. Лучше, чем самыми дорогими благовониями, тянуло дурманящим жасмином из раскрытого окна. Полог от москитов был опущен — полупрозрачная пелена с жемчужным отливом. За ним неподвижно лежала фигура под тяжелым, не летним покрывалом.

«Я только посижу здесь рядом», — сказал себе Не Хуайсан, разуваясь, но руки уже поднимали полог, отводили его в сторону, затем опускали вновь.

Постель была большая, места на двоих хватало с лихвой. От погруженного в сон тела исходило тепло, и лицо у Не Хуайсана так и заполыхало. О чем он только думал, приближаясь к брату в такую ночь, когда опасные помыслы и желания особенно сильны? Сразу обо всем и ни о чем — и теперь ему не удалось бы успокоить свою совесть тем, что виноваты лишь неуловимые грезы, которые навеял странный чай.

Отчего именно сейчас? Отчего Не Минцзюэ? В любви, как и в мести, Не Хуайсан мог выбрать иной путь. Завести себе красавиц в одном из веселых домов, заглядывать то к одной, то к другой, благо, на суровой почве Цинхэ расцветали тысячи ароматных цветов, а серебра ему бы хватило на самые дивные из них. Нужно только знать меру и обставлять свои дела деликатно, чтобы не прославиться как второй Цзинь Гуаншань. Завести любовника — еще один незазорный исход. Деликатность, умеренность, умение держать все за закрытыми дверями — и никто слова поперек не скажет. Мало ли в Цинхэ доблестных воинов? Не меньше, чем цветов, в том числе и такие, кто с охотой делят ложе между собой. Наконец, иной человек, чем он, мог бы отказаться от мирского вовсе. Монахом можно жить и вне стен монастыря, но для этого в Не Хуайсане текла чересчур горячая кровь. От рождения слишком упрямый и своевольный, очевидно, он был обречен вести себя неподобающе во всем, оттого-то его душа и выбрала Не Минцзюэ.

Глаза быстро привыкали к темноте. Клыкастый зверь, вытканный на покрывале, пришел в движение, когда Не Минцзюэ пошевелился и тут же, молниеносно, вытянул откуда-то сбоку кинжал, но Не Хуайсан перехватил его руку:

— Это я.
— Что ты тут... Снова не спится?

Отшвырнув кинжал, брат сел, тыльной стороной утер потный лоб. От него пахло кислым. Не Хуайсан поднялся, не утруждая себя возней с сапогами, дошел до сундука с одеждой, вытянул чистое:

— Переоденься, — и, радуясь тому, что полумрак становился все гуще, отвернулся, хотя очень хотелось подсмотреть.

Когда брат застонал, голова все-таки дернулась в его сторону. Тот натянул лишь один рукав, а другую обнаженную руку держал прижатой к себе.

— Что такое?
— Вывихнул на поле. Только не сверкай глазами, — с тяжким раздраженным вздохом проговорил Не Минцзюэ. — Я помню, что ты говорил о тренировках.

Не теряя времени, Не Хуайсан зажег свечи, отвел шелк в сторону, чтобы как следует разглядеть. Плечо выглядело багряным, опухшим, но сустав был цел. В иные дни от вывиха уже спустя час не осталось бы следа.

— Целитель вправил и наложил мазь, но...
— И давно оно такое?
— Со вчера.
— И ты молчал? Иди сюда, я подлечу.
— Не стоит нам сейчас смешивать ци.
— Думаешь, хворь каким-то образом передастся мне? Если не дашь тебе помочь, мне точно грозит искажение ци. Сколько раз я просил... — стал ругать его Не Хуайсан, чтобы не дать хода другим размышлениям.

Что сказал бы Не Минцзюэ, если бы узнал, что он готов смешать не только ци, но и кровь, дыхание, семя? Вышвырнул бы из своей постели, дома, Нечистой Юдоли? Или принял бы, как неизбежно принимал его со всеми изъянами и капризами прежде? Брат, конечно, любил его крепче, чем можно было представить, но Не Хуайсан не хотел бы испытывать его великодушие подобным образом. Чтобы этого не допустить, от него требовалось скрепить свое сердце, не выдать себя ни словом, ни делом, и так он и собирался поступить. Но до чего же это было непросто. Язва на сердце становилась тем крупнее, чем больше он лгал.

Напитанная жасмином темнота, разгоняемая по углам неяркими свечами, была бархатистой. Плечо брата горело под ладонью, пока Не Хуайсан делился с ним ци. Ему казалось, внутри у него не убывает, а прибывает — высоким ночным приливом, качающим рыбацкие лодки и сети в Восточном море, о котором он читал. Одновременно он был и лодкой, и водой, и пеной, которую доносит до песка волна.

— Как теперь?

Брат отстранился, с осторожностью, на пробу, повел плечом. Убедившись, что к суставу вернулась подвижность, натянул шелк нижних одежд до конца, запахнулся, пряча тело. Как многого хотел бы Не Хуайсан: видеть его до конца своей жизни, такой долгой, что иной устал бы жить. Делить с ним подушку и сны, поить его вином из своих губ. Не Минцзюэ — а кем бы он был? Берегом, и сверкающими звездами, и другими, земными огнями, благодаря которым рыбаки издали видят, в какой стороне дом.

Влажная щека брата под губами дернулась; он успел всего-то коснуться ее на короткий миг. Плечи Не Минцзюэ напряглись, взгляд стал темным и смурным. Не Хуайсан был собственным худшим врагом. Скривившись, заверил:

— Проверил, нет ли жара. Не смею тревожить тебя больше.

Подхватив сапоги, он ушел в привычную замкнутость своих покоев.

Когда он взял птицу, та ущипнула его разок-другой, потом присмирела. «Пока меня не будет, присматривай за ним». Думать о расставании было невыносимо, спать не хотелось, и он не сомкнул глаз ни этой ночью, ни следующим днем. А новой ночью надел любимые одежды, проверил, при нем ли веер, и сел дожидаться рассвета и гостей.

Только первые розовые лучи сменились золотистым утренним светом, слуга пришел сообщить о Цзинь Гуанъяо. Не Хуайсан заторопил его: «Скорей, скорей! Ведите Ляньфан-цзуня ко мне».

У Цзинь Гуанъяо расширились глаза при виде того, как слаб он был.

«Ага, заглотил, значит, наживку?» — с мстительным удовлетворением подумал Не Хуайсан. Он приложил все силы, чтоб этого добиться: отказывал себе во сне, притрагивался к еде так редко, что прежние одежды стали просторными, пил и втирал в побледневшую, быстро сохнущую кожу вытяжки из трав и цветов, от которых кисти начинали подрагивать, а ступни стояли на земле некрепко. Но никогда он не забывал о том, что важно использовать лишь те снадобья, чье действие обратимо. Нельзя вредить себе слишком сильно, иначе кто будет позже заботиться о Не Минцзюэ?

Руки дернулись вверх, как крылья подбитой птицы. Голосом, в котором было столько беспомощности, сколько он смог изобразить, он запричитал:

— Третий брат! Третий брат! Сколько лет мы знаем друг друга, сколько лет я верил тебе больше, чем себе! Ну как же это — есть ли предел человеческой злобе и зависти? Или под луной не осталось ничего святого?
— Что такое, Хуайсан? — Встревоженный Цзинь Гуанъяо приобнял его за плечи.

Тревожился ли он в самом деле? Хотелось надеяться, что да, если не за Не Хуайсана, то хоть за самого себя.

Лицом ссутулившийся Не Хуайсан оказался вжат в его грудь, нос к носу с пионом. Золотые нити вышивки легонько царапнули лицо, ноздри забил запах благовоний, которые любили в Ланьлине. Прежде ему тоже нравился этот аромат, но теперь от него сводило желудок.

— Не могу произнести это вслух. — Чуть поумерив пыл, он отцепил пальцы, которыми схватился было за рукава Цзинь Гуанъяо, и с выражением глубочайшего горя вынул из шкатулки подготовленное заранее письмо. — Посмотри. Этот человек — о, теперь я знаю, что зря вначале принимал его за друга! Он вздумал рассорить меня с моим последним заступником, с моим названым братом. Погляди на эти строки. Как только у бесовского отродья не отсохла рука писать такую грязь о тебе! Как может он утверждать, что я не могу тебе доверять.

По мере чтения у Цзинь Гуанъяо выступила едва заметная испарина. Он все еще отлично владел собой: если бы Не Хуайсан не всматривался пристально, он бы даже не заметил, как взмокли волосы на висках.

— Не могу и представить, третий брат, кто только мог придумал эту непростительную, низкую ложь. Негодяй решил, что я поверю ему — ему, который даже не называет своего имени, а не тебе, который близок мне как родная кровь! — Даже язык покалывало: вот до чего мерзко было произносить подобные лживые слова. — Больше того, он своими подозрениями осмелился очернить благое, милосердное дело, которое ты делаешь для Не Минцзюэ. Утверждает, будто ты играешь ему на гуцине совсем не песнь очищения.

Не Хуайсан постарался не моргать, и его глаза, и без того воспаленные, быстро наполнились слезами.

— Да ведь Сичэнь учил тебя сам. Кроме него кто еще, если не ты, стал бы помогать моему несчастному старшему брату? Никто! Все целители Поднебесной сбегали, поджав хвосты, и только ты не боишься его, даже когда он забывает о благодарности. Только ты и заглядываешь нас проведать. Я потерял бы разум, если бы не твоя помощь. Вообразить, что все это время ты лгал мне? Нет, не могу!

Цзинь Гуанъяо вытащил из рукава платок из самого тонкого шелка, нежнее которого был лишь тон его голоса, когда он предлагал:

— Утри слезы, Хуайсан. Злые языки клевещут, злые люди творят злые дела — что в этом нового? Ты молод, еще не привык к тому, как это бывает. Многие хотели бы поссорить меня с твоим братом, меня с тобой. Не стоит так убиваться из-за какого-то письма.
— Да ведь этот негодяй, будь проклята его душа на десять тысяч лет, пишет мне не в первый раз. Притворялся доброжелателем, чтобы я поверил его россказням о Сюэ Яне, которого, наверное, и на свете нет, раз твои люди не смогли его поймать. А теперь возводит напраслину на тебя. Как можно простить такое?
— Я не прошу простить ему ложь, но...
— Нет, нет! Ни за что! Третий брат, я придумал, послушай!

Делая паузу, чтобы отдышаться, Не Хуайсан утер слезы шелковым платком и, надеясь, что глаза у него все еще блестят, как у безумца, поймал ладонь Цзинь Гуанъяо своей.

— Мы непременно изловим этого подлеца! Видишь ли, я прежде не говорил, но он всякий раз оставляет письмо прямо на моем столе, значит, имеет доступ в дом. Это не слуги — слуг я проверил, будь покоен, — и все-таки он где-то здесь. Чтобы поймать его, нужно пойти к брату. В последние дни Минцзюэ как будто легче, болезнь замедлилась, и я молю Небеса, чтобы это было так. Он выслушает. Я был неправ, когда не хотел говорить ему. Нужно было сразу все рассказать, тогда мы бы нашли писавшего сразу, и... О, как же я не подумал? У меня ведь есть твои записи, а также запись песни очищения прямиком из Гусу. С дозволения Сичэня мы могли бы показать их вместе хоть брату, хоть самым умудренным в музыке заклинателям, чтобы весь мир удостоверился, что ты исполняешь все в точности. Непростительно обвинять тебя в дурном умысле!
— Сичэнь прислал тебе запись? — переспросил Цзинь Гуанъяо, цепко вычленив из возбужденной болтовни Не Хуайсана суть.
— Прислал, третий брат. Еще давно, я просил сам — думал, быть может, в Гусу у этой песни есть способ игры попроще, для учеников. Однако я до сих пор в ней не разобрался. Сам знаешь, я в этом совсем не хорош. Но это неважно. Важно, что старший брат, конечно, поверит мне и тебе. Он найдет негодяя, посмевшего чернить твое имя, хоть под землей. Идем, идем к нему прямо сейчас!

Приятно было посмотреть, как Цзинь Гуанъяо изменился в лице. Других заклинателей он бы легко обвел вокруг пальца, но как бы он справился, узнай обо всем Не Минцзюэ? Искажение ци сделало брата беспощадным, он мог зарубить предателя на месте.

Не Хуайсан стал тянуть Цзинь Гуанъяо к порогу, но тот, ловко перевернув их ладони так, что теперь он держал руку Не Хуайсана в своей, а не наоборот, стал просить:

— Погоди немного с этим. Давай присядем? Вот так, сюда. Думаю, ты был прав: нельзя беспокоить старшего брата сейчас, тем более если ему стало лучше. Не станет ли ему плохо, если мы заявим, что в Цинхэ есть человек, задумавший недоброе против вас обоих и меня?
— Но сколько еще мне терпеть оскорбления, которые безымянный подлец смеет наносить тебе в своих письмах? А я, глупый, ведь был близок к тому, чтобы ему поверить, когда он намекал, что мне и брату стоит бояться кого-то из твоей родни. И только теперь у меня открылись глаза. Он задумал сделать нас врагами. Для этого-то он все и делает.
— Боюсь, все хуже. Если мы рассоримся, если ты решишь, что я твой враг, я больше не смогу помогать Минцзюэ. Понимаешь, к чему я веду?

Цзинь Гуанъяо сжал его пальцы еще крепче, поднес к своей груди, как если бы клялся на сердце. «Врешь, — подумал Не Хуайсан. — Меж твоими ребрами или пусто, или сидит ненасытный паук».

— Он хочет, — медленно, точно ему не хотелось в это верить, проговорил Не Хуайсан, — через нашу ссору подобраться к старшему брату? Сделать ему хуже, лишить помощи? Свести в гроб?

Цзинь Гуанъяо кивнул, и глаза у него были такие ясные, что лишь сумасшедший стал бы подозревать его в чем-то. К его несчастью, Не Хуайсан стал все равно что безумен. Будь его разум в порядке, он вряд ли вынес бы тяжесть предательства. Однако подумать об этом стоило в иной момент, пока ему нужно было еще раз выставить себя наивным глупцом.

Повалившись набок, на плечо Цзинь Гуанъяо, Не Хуайсан залился слезами и рыдал самозабвенно. Чтобы выходило правдоподобней, представлял себе два гроба: свой и брата — и Цзинь Гуанъяо, лицемерно воздающего почести почившим, как если бы он уже победил.

— Ну будет, будет, — утешал тот, словно перед ним было дитя, и гладил по волосам. — Нельзя так волноваться. Мы все решим: я и ты — и старшему брату даже не придется...
— Нет, нет, мы обязаны ему сказать! Обещай!
— Хорошо, но сперва тебе надо успокоиться.

Не Хуайсан не затихал и от плача стал задыхаться, всем видом показывая, что остановиться не может. «Интересно, — думал он между тем, — где негодяй прячет снотворное зелье? Ведь наверняка захватил его с собой на всякий случай, и вот этот случай наступил. Сюэ Яну Цзинь Гуанъяо говорил не спешить. Говорил, будто не желает причинять мне вред. Говорил также, что я не опасен. Однако все его мысли уже давно лишь о том, как бы заставить меня молчать. Каким же дураком я выгляжу для него! Ну и ладно, мне есть ради чего терпеть».

— Дыши, Хуайсан. Где у тебя снадобья? Есть что-нибудь, что помогло бы? Должно ведь быть.

Вялой, обессилевшей рукой Не Хуайсан махнул в сторону небольшого сундучка, стоявшего у изголовья кровати, и прикрыл глаза, но из-под ресниц продолжал следить, что делает Цзинь Гуанъяо.

Тот доставал то одну бутылочку, то другую, нюхал содержимое, пока не нашел успокаивающую настойку и, взболтав, капнул, сколько было нужно, в чашку с чистой водой. Не Хуайсан выпил без всяких возражений, и понемногу слезы высохли, а дыхание восстановилось. Он прилег на постель поверх одеяла, и Цзинь Гуанъяо раскрыл веер, чтобы собственноручно обмахивать его.

— Когда мы пойдем к нему?
— Позже. Разве не видишь, тебе нужно отдохнуть.
— Нет, нет. — Вновь садясь на постели, он тщательно вытер лицо, выпил еще воды, как если бы почти пришел в себя. — Лучше пойти прямо сейчас. Ах, зачем мы столько тянули? Видишь, до чего дошло? Нас пытаются стравить. Сейчас я найду те записи из Гусу, и мы с тобой... Пусть брат немедленно зовет Сичэня и всех, кто смыслит в музицировании на гуцине побольше моего. Пусть они подтвердят, что твоя игра безупречна, что абсурдно обвинять тебя.
— Прошу, — взмолился Цзинь Гуанъяо, — сейчас ты заговариваешься, мыслишь нетрезво. Разве можно показываться в таком состоянии Минцзюэ? Он станет волноваться. Хотя бы поспи пару часов, а как выспишься, мы все решим.

Он с твердостью нажал Не Хуайсану на плечи, убеждая вновь прилечь.

— Должно быть, ты как всегда прав. Но после такого мне не уснуть, — вздохнув, жалобно произнес Не Хуайсан, — мне бы только глоток моего зелья. Вот оно, с красной ниткой на горлышке. Одна чаша, и я, быть может, смежу веки хоть ненадолго. Устал, так устал! Чувствую вес каждой косточки. Как я тебе благодарен. Если бы не ты...

Ладонь, опустившаяся на лоб, заставила его замолчать. Цзинь Гуанъяо нахмурился:

— Ты совсем ослаб. Сможешь ли отмерить верное количество зелья?
— Не знаю, третий брат. А ты не поможешь? — стараясь даже дыханием не выдать волнения, с замирающим сердцем предложил Не Хуайсан.
— Значит, бутылочка с красной нитью?
— Она, она.

Мельком Не Хуайсан бросил взгляд вверх: под тонким пологом, темно-зеленым, затканным серебряным узором со стеблями бамбука, притаился его верный маленький слуга и внимательно смотрел вниз. Птица видела, как Цзинь Гуанъяо перебирает настойки, снадобья и притирки в сундучке, видела, как красную нить он перевязал на ту бутылочку, которую потихоньку вынул из рукава, и подменил ею другой флакон. «Интересно, — думал Не Хуайсан, — в какой же момент он решился? Только что, а бутылочку захватил на всякий случай? Или прибыл сюда, уже зная, что скорее всего меня нужно будет убить?»

— Вот твое зелье. — Голос и руки Цзинь Гуанъяо не дрожали, когда он протягивал яд.

Перед Не Хуайсаном оказалась чаша, полная на три части из четырех. Пахло так же, как обычно, разве что запах чуть острее — и неудивительно, ведь жидкость в чаше была такой крепкой, что обычному человеку пить никак нельзя. Еще раз взглянув вверх, он выпил до дна. Подействует скоро, но у него еще есть время, которое можно потратить на полезное дело: нужно вынудить Цзинь Гуанъяо сказать самое важное вслух.

— Третий брат, не мог бы ты сыграть и мне? Только сегодня, чтобы лучше спалось. Моя душа мечется, не знает покоя, и песнь очищения, быть может, окажет благое воздействие.
— Мне не хотелось бы будоражить тебя музыкой, ты и без того расстроен.
— Пожалуйста!
— Ну хорошо.

Не Хуайсан устроился поудобнее. Цзинь Гуанъяо достал гуцинь из заговоренного мешочка, в котором помещалось больше, чем можно было предположить, и заиграл. Сегодня от его игры пробирала дрожь. Будто дух слушателя устремлялся вверх, набирал высоту, паря над землей, и ровно в тот момент, когда до чудесных чертогов небожителей, день-деньской пирующих среди облаков, было рукой подать, неведомая сила вдруг тянула вниз, как груз, подвешенный к шее утопленника. Грозила вдребезги разбить о камни, как самый хрупкий фарфор.

— Постой, что-то мне нехорошо, — обхватив гудевшую голову, проговорил Не Хуайсан. Зелье начинало брать над ним верх, сопротивляться гнетущей музыке становилось все тяжелее. — Погоди!

Цзинь Гуанъяо не остановился; песня лилась, как обманчивый речной поток: сверху ласковый, прогретый солнцем, но скрывающий ледяные ключи на глубине. Струны вдруг умолкли. Теперь Цзинь Гуанъяо не отводил от него глаз.

— Почему ты так смотришь?
— Мне очень жаль. Это идет от чистого сердца, — начал он, и Не Хуайсан поверил ему впервые за долгое время. Таким он был, этот человек: притворяясь другом и братом, умел обмануть даже самого себя. — Я не хотел, чтобы для тебя все кончилось этим, и все же.
— О чем ты? — Язык ворочался с трудом.
— Минцзюэ так упрям! Я надеялся, что со временем он примет меня, но этого не произошло. Он думал худшее, даже когда за меня попросил Сичэнь. А теперь ты и эти письма. Я желал тебе лишь добра, и если бы ты не лез куда не следовало... А теперь поздно. Ты не сможешь молчать, даже если поклянешься, и сам ведь знаешь? Родной брат тебе дороже названого. Мне приходится заботиться о себе. Я столького достиг, стольким помог. Если сейчас вся работа пойдет прахом, кому будет от этого хорошо? При мне род Цзиней расцветет вновь. Я мог бы не говорить тебе этого, но мне важно, чтобы ты понимал, почему я...

В голову Не Хуайсану точно напустили дыму, но ему больше не было нужды оставаться в трезвом рассудке. Все нужное запомнит за него птица, а для остального есть Ли Юань; как только Цзинь Гуанъяо уйдет, мальчишка вольет ему в рот противоядие. Спустя некоторое время ядовитая пелена рассеется, в грудь вернется дыхание, а щекам — цвет. «Это будет очень крепкий, но короткий сон, и после него я непременно проснусь, иначе и быть не может», — сказал он себе, приготовился закрыть глаза, но его лицо нежданно оказалось в чужих ладонях.

— Обещай, что будешь спать спокойно.

Мягкие губы коснулись его покрытого испариной лба, от них его пробрало новой волной дрожи. Тело не хотело умирать: конечности затряслись, мышцы напряглись, сердце застучало скорее — крепкий, как смерть, сон его все-таки пугал. Но кровь уже разносила по жилам зелье, золотое ядро не справлялось с отравой, проникшей так глубоко. Страх и отчаяние вцепились в него, как псы.

Вдруг он в чем-то ошибся и умрет в самом деле? Что станет с Не Минцзюэ? Если с братом случится дурное, его душе не познать радости, не обрести никогда покоя. Он себе не простит.

Воздух замер в его подрагивающем горле, свет и цвет перед глазами померкли. Не Хуайсан никогда не знал настоящей смерти, однако смерть мнимая, как мерещилось ему, была ее близнецом: тяжелый груз, навалившийся на каждый цунь его существа, и странное облегчение, пришедшее вслед за тем.

7. Бесплотный дух


Бамбуковые рощи и пышные заросли багульника, душистые арки глициний, ряды стройных ив и леса медноствольных сосен — у всех трав и цветов, у всех деревьев есть голоса. Втайне от людей, в летние дни и ночи, они сплетничают друг с другом обо всем, что только есть под луной.

«Вот послушайте, послушайте, — шелестит на ветру осока камышу. — Не зря ведь говорят: все, что по природе своей принадлежит Небу, — не чета той пыли, которая называется земной жизнью внизу. Согласны, братья? И святые, вознесшиеся над мирским, куда как благороднее и добрее обычных людей — те без милосердия мнут нас бортами своих лодок, ломают веслами, топчут подошвами башмаков, рвут и жгут. Нет, не сравниться смертным с небожителями! Те так ступают, что и былинки не колыхнется, не причинят зла даже самому ничтожному существу. Как жаль, что из всех земных тварей только птицы способны приблизиться к облакам, а нам, бедным, до благословенных Небес никак не достать».

«Вот послушайте, послушайте, — спрашивает один нежный цветок гибискуса у другого. — Стань моя душа легче перышка, как высоко бы она вознеслась? Что увидела бы, воспарив над горами и реками? Повидала бы госпожу-матушку Запада в ее персиковом саду, где каждый плод сулит вечную жизнь? Или бессмертную красавицу Чанъэ, одинокую в своих лунных покоях? Или Нефритового владыку, которому подчиняется все на свете? Или сонм небесных дев, прекрасных, как яшмовые изваяния? Или их сестру-Ткачиху, влюбленную в земного пастуха? Ах, как хотел бы я подняться вместе с птицами в небеса!»

«Вот послушайте, послушайте, — шепчет почти иссохшая ветвь жасмина молодым ветвям. — Что нам до дел небесных? Не знаю, как вам, а мне интереснее то, что творится на земле. Если бы одна из тех птиц, что ночуют под нашей сенью, пролетела бы над страной до Восточного моря, о чем бы она рассказала, вернувшись? Какие картины простерлись бы перед ней? Какие приглянулись бы ей больше всего? Изогнутые и острые, как драконий позвоночник, хребты и отроги? Равнина, затканная диковинными цветами покрасивее наших, от ароматов которых в воздухе разливается благоухание? Темные и прохладные низины, где копится влага, к которой в дни зноя так и хочется прильнуть? Или места поближе к нам? А может, больше других ей понравилась бы наша Нечистая Юдоль и этот сад, где творилось много дурного и доброго? Или тихие покои нашего почившего молодого господина, которого свело на тот свет злое зелье? Помните ли вы его имя, сестры? Бедный, бедный Не Хуайсан! Он был к нам так добр, не позволял слугам рвать наши цветы и ломать ветви почем зря».

При полной луне голоса деревьев и цветов были особенно звучны, он слышал их как наяву, но при этом будто бы плыл куда-то. «Говорят обо мне», — думал Не Хуайсан с равнодушием, и ничто больше не было способно его увлечь. Он не удивлялся тому, что слышит, не задавался вопросами, как это вышло, не гадал, чем стал. Пером в крыле дикого гуся, каплей на листе кувшинки, дорожной пылью на ветру, бесплотным духом? Не все ли равно.

Луна сменяла тучи; тучи сменяли луну. Звезды, любившие сплетни не меньше, чем травы и деревья, тоже перемигивались между собой о делах, творившихся внизу. Не Хуайсан одновременно был и с ними, и сам по себе, позабыв обо всех своих планах. Чего он желал раньше? Все быстротечно. Между небом и землей век, должно быть, пролетает как день.

Порой он почти мог вспомнить, и чувства, казалось, возвращались его человеческому телу — ощущением холодка на вспотевшей шее, покачиванием опоры, на которой он лежал, — но потом ускользали вновь.

Мало что трогало его в те странные часы. Кто знает, сколько еще это бы продолжалось, не услышь он, как ночные сверчки, стрекотавшие в зарослях папоротника, ведут беседу о том, что услышали от цикад.

— Нам, — говорил один, — теперь живется спокойнее.
— Верно, верно! — подхватывали другие. — Раньше-то, бывало, только облюбуешь для себя какой-нибудь куст, а заклинатели тут как тут: топочут круглые сутки, туда-сюда гоняют коней. Попадешься им на пути — прихлопнут не глядя.
— Зато теперь — какое раздолье!
— А знаете, братцы, почему так? Причина-то безрадостная. Господин наших земель дни и ночи проводит рядом с гробом младшего брата. На днях тот почил совсем молодым.
— Неужто?
— Так и есть. Даже человеческой гомон в Цинхэ почти стих, слышите? Люди как языки проглотили.
— И долго это продлится, не знаешь?
— Как знать? Слыхал от приятельницы-стрекозы, будто недавно звали геоманта, чтобы выбрал день для погребения младшего господина Не, да только старший его прогнал, не позволю, говорит, хоронить.
— Ох, братья! Ну и дела! Однажды я видел Не Минцзюэ, он был суров...

У прозвучавшего имени был особый звук, особый вес. Оно подействовало подобно заклинанию, и Не Хуайсан встрепенулся. Его разуму, так долго плывшему в пространстве без попыток ухватиться хоть за что-нибудь, понемногу стали возвращаться прежние острота и цепкость. «Где я? — спрашивал он у себя, — и где мне следует быть? Мне бы только вспомнить, только бы понять». Удерживая драгоценное имя в памяти — Не Минцзюэ, кем же он был? — он постепенно разыскивал воспоминания, связанные с ним, собирал их одно за другим, пока в его руках не оказалась достаточно длинная нить.

Младенцем на руках первой жены отца — помнил ли об этом он сам или ему кто-то рассказывал? — Не Хуайсан все тянулся к кисти и тушечнице, порывался пробовать тушь на вкус, хоть отец и надеялся, что младший наследник вслед за старшим станет играть с крохотным деревянным мечом. Рядом с ним частенько бывал кто-то еще: протягивал ему то ароматную абрикосовую ветвь, то погремушку, то пойманную стрекозу. Его имя — «Не Минцзюэ» — Не Хуайсан еще не умел выговорить, но уже знал его лицо.

Ребенком, державшимся за кормилицу, он то и дело с любопытством поглядывал из-за ее юбки, как юные заклинатели под началом отца овладевают воинским искусством. Сами тренировки с саблей его не интересовали, однако интересовало все, чем бы ни занимался этот высокий, почти взрослый мальчик — его старший брат Не Минцзюэ.

Ребенком постарше, которому хвататься за кормилицу уже не пристало, он безо всякого стыда держался за Не Минцзюэ, не давая тому и шагу ступить. В комнате для занятий с учителем, на тренировочном поле, в парадном зале, в спальне — везде, куда бы он ни шел, за ним правдой или неправдой пробирался и Не Хуайсан. Уже не было ни первой жены отца, ни самого отца; теперь брат превратился в единственную путеводную звезду. Таким же, как он, Не Хуайсан не был, но очень старался стать.

Едва оперившимся подростком он вдруг начал стремиться к обратному: если Не Минцзюэ вставал и ложился рано, он отправлялся в постель, когда светало, а поднимался далеко за полдень. Если Не Минцзюэ усердно упражнялся в воинском искусстве и тренировал своих людей, он проводил время в беспечности, сбегая с занятий и валяясь с веером в тени старого платана. Если Не Минцзюэ говорил мало и действовал быстро, он изводил брата и слуг болтовней, а к делам приступал, только почуяв, что иначе ему грозит порка. Если Не Минцзюэ был безразличен к еде, вину и плотским усладам, он пил, пока голова не шла кругом, перепробовал все сладости, которые можно было достать в землях пяти орденов, выменял у одной куртизанки весенние картинки и изучил каждую, испробовав все, для чего не нужны были любовник или любовница, на самом себе.

Так, в беззаботности, утекли все хорошие годы. Взрослым он стал позже, чем выросло его тело, тогда же, как посреди тренировки у Не Минцзюэ впервые пошла носом кровь от искажения ци, а рука на рукояти Бася стала дрожать, едва сдерживая гнев сабли.

Брат, брат, брат — это слово вмещало в себя многое, но далеко не все, кем был ему Не Минцзюэ.

Не Хуайсан сел рывком, покачнулся и чуть не свалился от резкого движения вниз. Под ним тряслась грубая деревянная повозка — вот из-за чего его мотнуло в сторону. Тащил ее осел, а рядом вышагивал с фонарем Ли Юань, сейчас вставший как вкопанный, будто увидел злого духа.

— Как я здесь...

Отмерший Ли Юань поставил фонарь на тропу, упал, утыкаясь в землю лбом:

— Прошу вас простить ничтожного слугу, мой господин. Я уж не думал, что вы очнетесь! Не знал, что еще делать, если ваш гроб запрут, пока вы без чувств будете внутри.

Ночь еще не кончилась; кругом было ни души. Значит, живой? Он все-таки живой!

— И куда ты меня везешь?
— В дом моей приемной тетки, как вы приказывали. Помните?

Вспоминать было тяжело. Не Хуайсан сглотнул, морщась от того, как царапало в горле.

— Есть что попить?

Теплая, но вкусная вода из фляги смочила глотку, прохладный воздух охладил легкие, и мыслить стало легче. Да, в самом деле, прежде чем встретиться с Цзинь Гуанъяо в последний раз, Не Хуайсан наказывал Ли Юаню, как поступить, когда все убедятся, что дыхание больше не поднимает его грудь. Вначале следовало дождаться, пока тело на второй-третий день переоденут и уложат в гроб. Затем проверять, не выветрилось ли зелье, раз в несколько часов. Далее у Не Хуайсана была заготовлена особая кукла, которая должна была его подменить, а самого себя он повелел отвезти подальше от Нечистой Юдоли, туда, где его не узнают.

— Что ты написал тетке?
— Что вы такой же слуга, как я. Провинились перед господином, он отходил вас палками и вышвырнул вон, а потому вам негде остановиться. Родились вы на самом юге Юньмэна, но идти туда сразу после побоев трудно, сперва надо отдохнуть.
— Ладно, ладно, ты все сказал верно, больше ничего никому не говори. Одного не пойму, — не расставаясь с флягой, он зажмурился и с удовольствием отпил еще. — Как так случилось: твоя мать всю жизнь проработала кухаркой, а у ее сестры собственный дом.
— Моя мать самая старшая, а тетка — младшая из семерых детей. Прокормить всех было нельзя, их отец совсем разорился и продал дочерей в услужение в разные дома. Приглянувшись хозяину, тетка стала ему сперва наложницей, а потом и женой. Муж умер давно. Ни детей, ни других наследников. Старшая жена тоже померла. Все перешло моей тетке, а замуж она решила больше не выходить. С матушкой они не ладят. Тетка посылает деньги, но матушка их никогда не берет, запрещает и мне, только я все равно брал — на лекарства. Однако теперь...

Ли Юань, разволновавшись, болтал дальше о матери и тетке. Должно быть, ему было до крайности не по себе: глубокой ночью выбраться из Нечистой Юдоли с ослом, скрипучей повозкой и тайным грузом непросто даже тому, кто хорошо знает, где расставлена стража, и может обойти стороной все посты.

— Ну хватит про тетку. Расскажи-ка лучше, что дома, да покороче. Многое ли случилось? Вряд ли я спал очень долго, самое большое — два-три дня.
— Два-три? — вытаращился Ли Юань. — Господин, вы были все равно что мертвы почти пять дней.
— Пять дней? — с ужасом повторил Не Хуайсан.

По его подсчетам, противоядие должно было свести действие зелья на нет гораздо быстрее. Что случилось? Быть может, он слишком много ци вливал в птицу, и потому у тела ушло столько времени, чтобы восстановиться? Пять дней! Трудно было представить, как их вынес старший брат. Сердце омыла кровь, холодная от тревоги. Он не собирался скрываться долго, лишь столько, чтобы застать Цзинь Гуанъяо врасплох.

— Что мой брат? Хватят мямлить, отвечай.
— Глава ордена едва не тронулся умом от горя. Не хотел верить в вашу смерть. Раскидал слуг, все тряс вас за плечи, пытался будить. Поверил не раньше, чем ему все подтвердили целители из пяти орденов. Потом не отходил от вашей постели, не позволял класть в гроб. А когда вас уложили, не покидал ни на час, не позволял его закрывать. Только сегодня мне удалось улучить момент перед тем, как крышку все-таки опустили, когда он заснул, и я...
— Все сделал как велено на случай, если гроб вдруг станут отворять?
— В точности, мой господин. Взял соломенную куклу, которую вы мне дали, надрезал вам палец, капнул на нее крови и приклеил ко лбу куклы тот талисман. Откуда он у вас? Я прежде таких не видал.
— А ты у нас теперь, значит, знаток?
— Не серчайте!

Пока он не начал снова бить поклоны, Не Хуайсан его остановил.

— В твоем возрасте у меня был один друг, в искусстве изготовления талисманов ему не было равных, — с печалью вспоминая Вэй Усяня, произнес он. — Однажды он придумал талисман, удобный, если хочешь уйти ночью из дому так, чтобы никто не узнал. Делаешь куклу, делишься с ней кровью, следишь, чтобы листок бумаги с письменами как можно крепче держался на соломенном лбу, и можно гулять хоть всю ночь — оставь куклу вместо себя в спальне, и никто не заметит подмены, даже если станет смотреть в упор. Значит, в гробу теперь лежит соломенное чучело, а крышка опущена, и мой брат...

Не осмеливаясь отвечать, Ли Юань потупился и хлестнул по боку осла. Когда луна стала блекнуть, а в небе вместо черноты разлилась предрассветная синева, мальчишка помог Не Хуайсану сменить платье. Только тогда он заметил, в каких одеждах оказался: тонкий серебристый шелк, расшитый фамильным узором. Парадный — погребальный — наряд. Не терпелось снять его с себя. Переодевшись в простые серые куртку и штаны, он стал больше похож на слугу, которым ему и предстояло притворяться при тетке Ли Юаня.

— Господин.
— Что такое?

Знаком тот показал ему вынуть дорогое украшение из волос, помог закрутить пряди в простой узел.

— При тетке тоже станешь звать меня господином? Так дело не пойдет.

К небольшой усадьбе подошли, когда уже посветлело. Главный дом был не беден, но и не богат, стоял близ у реки. Простые и крепкие темные ворота раскрылись вскоре после того, как они постучали. Служанка провела их обоих в парадный зал, туда же явилась и тетка. На первый взгляд она была не юна, наверняка видела больше трех десятков весен, но кожа ее сохраняла свежесть, глаза были яркими, на щеках — легкий румянец. Не из тех дивных красавиц, что одним взором разрушают государства, но из тех, от которых часто теряют головы хозяева подобных мест. Ли Юань склонился перед ней, и Не Хуайсан повторил за ним.

— Племянник, — любопытным взглядом окидывая скорее Не Хуайсана, проговорила она. — В моем доме не так много места, но гостю будет где переночевать. Я вас отмою и попотчую с дороги. Давно не виделись! Надеюсь, матушке лучше? Ты что-то перестал заходить.

За столом они говорили вдвоем, обмениваясь новостями, а Не Хуайсан, с голода готовый глодать палочки, только ел, не вставив ни слова, чтобы не выдавать себя чересчур правильным говором. Правда, по тому, как тетка внимательно посмотрела на его лишенные мозолей руки, она и так догадывалась о чем-то. Да и бес с ней. У него найдется способ убедить ее не болтать.

Отдыхать его повели в отдельно стоявший прохладный гостевой дом с парой комнат, принесли воды умыться. Наедине Ли Юань попросил отпустить его, пока в Нечистой Юдоли все еще спят. Не хотелось бы, чтобы слугу заподозрили в чем-нибудь дурном.

— Тяжело было тянуть меня на себе?

Мальчишка смутился:

— Вовсе нет.
— А по правде?
— Тяжело, господин.
— За добро я отплачу добром, можешь не сомневаться. Ну, чего встал? Иди, пока не хватились, и не забывай обо мне. Иди, иди! Да не попадайся Ляньфан-цзуню на глаза лишний раз. — Обо всех кознях Цзинь Гуанъяо он Ли Юаню, конечно, не сообщал, но кое о каких подозрениях рассказал, чтобы тот был начеку.

Только ушел один маленький слуга, а уже явился другой: птица нашла Не Хуайсана и здесь, ведь они были связаны ци. Она пробралась в приоткрытое окно, нырнула в протянутую руку, прильнула к ладони, точно соскучилась в разлуке.

— Покажи, где была.

Как бы ни хотелось Не Хуайсану знать, что было с ним и вокруг него в эти дни, птица ему помочь с этим не могла: даже она не умела присутствовать в двух местах одновременно. Перед своей мнимой смертью он приказывал ей неотступно следовать за Цзинь Гуанъяо. За пять дней птица успела проголодаться; Не Хуайсан кормил ее ци и одновременно с тем сам жадно поглощал воспоминания.

Вот Цзинь Гуанъяо на обратном пути из Нечистой Юдоли в Ланьлин пять дней назад, сразу после их расставания: пролетая на мече над озером, тот будто бы случайно роняет в глубокие воды пузырек с безопасным снотворным снадобьем, которое подменил своим. Затем, долетев и спешившись, как ни в чем не бывало ведет дела у себя дома. Говорит с отцом и подчиненными, приветливо улыбается племяннику, принимает гостей.

Вот Цзинь Гуанъяо в своих покоях, четыре дня назад: получив вести о смерти младшего Не из Цинхэ, он бледнеет так быстро, что лицо становится траурной маской. «Как же такое может быть? Принял слишком крепкое зелье и умер? Я не верю, я не желаю верить. Хуайсан, Хуайсан!» — восклицает он, рвется из рук слуг обратно, чтобы быть в час горя с Не Минцзюэ. В своем спектакле он безупречен, убит горем едва ли не сильнее, чем родной брат почившего. Готов в своей скорби снести что угодно — любое оскорбление, любой удар. Не Минцзюэ встречает его оплеухой, рычит сквозь слезы: «Ты был вчера у него, знал, что он пьет эту дрянь! Почему не сказал мне?» — а он, покачнувшись, только льет слезы. На белой щеке — багряный отпечаток ладони. Лишь вмешательство Лань Сичэня спасает его от следующего удара. «Молю, успокойся, старший брат. Если бы я мог, я бы тотчас же поменялся с Не Хуайсаном местами. Лучше бы умер я, я! Разве я догадывался, что он не сможет соблюсти состав верно? Он ведь всегда хорошо готовил снадобья и притирки, гораздо лучше меня. Но я так виноват перед тобой! Не понял, не уследил, не успел».

Вот Цзинь Гуанъяо в Гусу, три дня назад, и синяк от пощечины так до конца и не побледнел: крепко же бил Не Минцзюэ. Лань Сичэнь на хозяйском месте — больше нефритовое изваяние, нежели человек, он погружен в мысли так глубоко, что гость наливает ему чай, а не наоборот. Разговор между ними ведется медленно.

— Не Хуайсан бывает... бывал, — запинаясь, поправляет себя Лань Сичэнь, — неосмотрителен. Но такая смерть...
— Кто-то мог желать ему зла?
— Признаю, он и вся их троица некогда доставляла немало хлопот, но чтобы так? Нет, нет. Слуги, старший брат, чуть ли не каждый в Нечистой Юдоли в один голос подтверждают: он долго мучился бессонницей, перепробовал все, что мог. Да и ты тоже видел, А-Яо, сам вместе со мной проверял. Тело не тронуто насилием или проклятием. Дыхания, сердцебиения нет. Ци больше не течет по меридианам, в венах разлит этот яд, но выглядит он...
— Как живой? Да, я тоже заметил. Нет, что же я говорю. Прости, второй брат не хотел причинить тебе боль неосторожным словом.
— Что ты, А-Яо. Хуайсан ведь был как родной и тебе.
— И все же родным он был лишь Минцзюэ — единственной родной душой. Я и не представляю, как тот сейчас.
— Как и я. Нельзя оставлять Минцзюэ одного, нам следует поочередно дежурить подле него на всякий случай.
— Сам знаешь, меня он не принимает.
— Извини его, ведь он не со зла.
— Конечно, Сичэнь.

Вот Цзинь Гуанъяо в крохотной деревне, названия которой Не Хуайсан никогда не слыхал, два дня назад. Собранный и аккуратный, в светло-зеленом одеянии заклинателя из крохотного ордена, с холодным взглядом. Собутыльник его, напротив, почти весел. Улыбка поразительным образом делает его лицо менее красивым — Сюэ Яну не идет то, как острые зубы показываются между хищных темных губ.

— Говорили мне ничего не делать, а сами-то, мой почтенный Ляньфан-цзунь. Вы скоры на расправу.
— Мне пришлось. Не Хуайсан узнал то, чего ему знать не следовало.
— Ах, ну если пришлось! Ну и поделом. Теперь и старший братец не задержится на свете, а мы с тобой... К слову, нашел ли ты писавшего те записки?
— Пока нет. Мой соглядатай из Цинхэ божится, что знать не знает никого в ордене, кто желал бы мне зла, но я ему не слишком доверяю. Нужно проверить самому.
— Ну хорошо. А драгоценная вещица, которая хранится пока у тебя...
— Что с ней?
— Думаю, она пригодится в самом скором времени. Ты ведь умный, такой умный, что я готов преклонить перед тобой колени как перед учителем! Неужто ты не думал кое о чем еще? Гляди-ка: младший Не мертв, старший вот-вот с ним воссоединится. Иных наследников нет. Почему бы остальным заклинателям не поделить их земли между собой, чтобы было спокойнее? Пусть назовут это как-нибудь иначе, назначат наместника ради всеобщего блага.
— Хм-м. Мой отец и правда давно хочет себе больше славы и земли. Но Юньмэн Цзян и Гусу Лань — нет, не такие это ордены. Эти не согласятся.

Сюэ Ян кривится:

— А, опять праведники в белом и южные гордецы. Однако разве такой мудрый господин, как ты, не найдет нужных слов, чтобы их переубедить? Каждому что-нибудь нужно. Пусть верят, что совершают благое дело, что оставлять земли без повелителей нельзя. А там и нам будет польза. Если Цинхэ разделят натрое, к Ланьлин Цзиню может отойти запад, к которому примыкают земли Вэней. Дурная гористая почва, место сотен боев и тысяч неупокоенных душ — хорошие люди туда не забредают, а тех, кто все-таки осмеливается, потом никто не станет искать. Лучшее место для нашей вещицы. В твоем тайнике ей тесно, она требует свободы, и я хотел бы продолжить с ней заниматься. Узнать, на что еще способна печать. Жалко только, что тело Вэй Усяня найти не удалось. Он был так полезен нам тогда. Представь, какая сила оказалась бы у нас в руках, если бы подобный ему мертвец подчинялся нашей воле. Куда там всем праведникам и гордецам!

Не Хуайсан едва верил птице и собственным ушам: Вэй Усянь и «наша вещица»? Что ж, теперь понятно: это уцелевшая неизвестным образом Тигриная печать. Но откуда печать у Сюэ Яна и Цзинь Гуанъяо? И когда это им был полезен Вэй Усянь? Неужто эти трое были заодно? Вряд ли. Вэй Усянь, хоть перед гибелью он и изменился, не стал бы водиться с такими шакалами. Нужно было разузнать обо всем подробнее, прежде чем возвращаться в мир живых. Цзинь Гуанъяо как раз списал его со счетов, пошел по ложному следу. Самым удачным будет поймать его на горячем, чтобы на чашу весов с его с его виной в попытке убийства и сговоре добавилось что-нибудь еще.

В последний день Цзинь Гуанъяо, к печали, ничем интересным не занимался. Разочарованный Не Хуайсан сперва собирался отослать птицу обратно продолжать слежку в Ланьлине, но что-то толкало его под руку, в спину, в сердце. Сдаваясь, он приказал: «Лети к моему брату и возвращайся сегодня же дотемна. Мне нужно знать, как он».

Коротая время до ее возвращения, он обошел гостевой дом, уселся в павильоне у реки с миской орехов и, поколебавшись, посмотрел по сторонам. Никого; сад затягивало плотным и промозглым утренним туманом. Вытянув из рукава вместительный мешочек, он достал свитки, оставленные ему Ли Юанем.

Пахло тиной. Чтобы читать было светлее, Не Хуайсан зажег фонарь, углубился в непривычные, начертанные в соответствии с древним стилем письмена. Вдруг найдется нечто такое, что позволит обратить вспять искажение ци? Над этой задачей безуспешно бились заклинатели рода задолго до него. Все трактаты о ци он уже изучил и теперь, отказываясь признать поражение, один за другим проглатывал трактаты о золотом ядре, погодном волшебстве, приворотах, рассуждая так: «Предки были умны, перепробовали и перепроверили все, что казалось здравым. Тогда мне нужно обратить внимание на остальное. Буду просматривать самое безумное, что только было написано. Мне ведь нужно чудо, а чудо и безумство идут бок о бок».

«Как оседлать облако, которое отнесет тебя к волшебным вершинам небожителей» — не то. «Как поймать и влюбить в себя небесную деву» — тоже не подходит. «Как исполнить самое заветное желание возлюбленного» — всего-то и нужно заручиться поддержкой бессмертной Ткачихи, застав ее ровно в седьмой день седьмой луны. Не Хуайсан прочитал внимательно и безрадостно рассмеялся над самим собой. Ради последнего заветного желания брата он бы отрубил себе руку, не то что поклонился Ткачихе. Только вряд ли это подействует. Во-первых, как ее найти обычному смертному? Во-вторых, старые ритуалы коварны, в них особый смысл обретает каждое слово, каждый знак. В свитке написано: «возлюбленный» — и значит, все без толку. Небеса знают, кем на самом деле приходится ему Не Минцзюэ. Кровосмесительное чувство они не примут. Их не обмануть.

Сам не зная, как, он постепенно начал погружаться в дрему, хотя перед этим беспробудно спал несколько дней.

Тихое покашливание его разбудило. На него с любопытством смотрела тетка Ли. Свет фонаря падал на ее темные одежды, на темные и гладкие волосы, уложенные в аккуратную прическу с длинной шпилькой, украшенной золотым фениксом на конце. Ее лицо ему, пожалуй, нравилось, такое интересно было бы рисовать. Сомнения вызывал тонкогубый яркий рот, из-за него она выглядела жестокой. Трудно было представить, чтобы подобный рот произносил добрые слова.

— Племянник не сказал мне твоего имени.
— Раньше все звали меня Яном Вторым, госпожа.
— Дома тебя ждут?
— Вряд ли. У меня никого нет, — повторяя заранее выдуманную историю, признался он. — Только замужняя двоюродная сестра.
— Тогда зачем тебе домой?
— Не зря ведь говорят: листья, опадая, ложатся к корням. Так и моя недостойная душа тянется к краю предков.
— Говоришь ты складно, держишься учтиво. Так в чем же провинился перед своим хозяином?
— Был ленив.
— Мой племянник не стал бы просить меня приютить лентяя.
— Лентяем меня считал хозяин.
— Он бил тебя?
— Не единожды. Надеялся меня исправить, но я, ничтожный, для этого слишком глуп.
— Наука, которую вбивают палками, — задумчиво проговорила тетка Ли. — Я помню, как доставалось и мне.
— Госпожа?

Она не стала объяснять свои слова, вместо этого спросила:

— Чем займешься, когда вернешься к родне?
— Думаю наняться в богатый дом снова.
— Лучше иди рыбаком или старьевщиком, охотником или разносчиком лепешек. Раз удалось уйти от хозяина живым, не продавай себя вновь. Посмотри хоть на меня, — тут она улыбнулась своим жестоким ртом. — Драгоценный супруг покинул меня невыносимо рано, но я не стала искать себе другого. Скромный дом, оставленный им, — единственная услада для безутешной вдовы.

Не отвечая на ее пристальный взгляд, Не Хуайсан почтительно склонился, поблагодарил за мудрый совет. Уходя, тетка напомнила, что ужинать подают до второй ночной стражи, а потом служанки ложатся спать. Он проводил глазами ее прямую спину.

Туман из молочного становился сизым: дело, очевидно, уже повернуло к вечеру, и ему не терпелось получить от птицы новую весть.

Черные крылья захлопали совсем рядом, взметнули выбившиеся из узла пряди, упавшие на лоб. «Я ждал тебя». Птица в знак благосклонности слегка прихватила желтым клювом кожу на запястье, будто ответила: «Знаю, вот и я».

Не Хуайсан умолял свое сердце не стучать слишком быстро, однако добился лишь того, что от волнения оно пошло вскачь. Сможет ли он вынести вид убитого горем брата? Ему придется, ведь сам же в этом и виноват — иначе он будет самый последний презренный трус.

Воспоминание птицы тяжелым молотом с размаху ударило его в грудь. Блеском свечей хлестнуло по глазам, запахом благовоний закупорило горло. Он узнал гроб на постаменте — темный, с тяжелой крышкой, с оскалившимся Зверем на резьбе, что брат заказывал для себя. Именно туда положили его бесчувственное тело, а позже — соломенную куклу?

Узнать самого Не Минцзюэ он едва смог.

Белое ему не шло. Он был как каменный обломок, усыпанный снегом, у подножия скалы: одинокий, отколовшийся от вершины, под ледяной коркой весь изъязвленный временем, ветром и дождем. Не меняя позы, он сидел с закрытыми глазами. Порой подходили заклинатели, старавшиеся уговорить его в горе не забывать о болезни, не подтачивать свое здоровье голодом, бессонницей и жаждой. Взгляд, которым он их одаривал, был мутнее болотной воды, и его оставляли в покое.

Тень от гроба была глубокой и резко очерченной. Медные колокольчики у входа издавали негромкий перезвон, и Не Хуайсан решил: если он когда-либо соберется умирать в самом деле, то возьмет со слуг слово, чтобы они все обставили иначе. Без этой безбрежной белоснежной тоски пышных лент и шелковых полотнищ.

Восковое лицо Не Минцзюэ было всего страшней — точно смерть уже простерла к нему руку, кончиками пальцев была готова дотронуться до широких скул, высокого лба. Не Хуайсан бездумно потянулся отогнать ее ладонь, совершенно забыв о том, что внутри воспоминания у него в распоряжении нет ни рук, ни ног, лишь птичьи крылья, да и те скованы приказом ничего не касаться. Будь он там же, где брат, точно бы не вытерпел и упал перед ним на колени, однако их разделяли ложь, десятки ли и несколько часов.

Он смотрел и смотрел: вот лицо человека, который любил его и теперь верит, что навсегда потерял.

В своей ненависти и жажде мести Не Хуайсан подумал обо всем, кроме главного: как можно обманывать близкого, уверяя в своей гибели? Разве можно причинять такую боль? Он так стремился одержать верх над обманщиком Цзинь Гуанъяо — и не заметил, как превратился в кого-то ему под стать. Всю жизнь он считал, что будет умнее, хитрее предков, клялся, что не притронется к сабле, не даст жажде крови себя ослепить. Но даже без сабли судьба его настигла.

На подсвечники в храме предков капал растаявший воск. Уголь почти потух в жаровнях. Некий заклинатель осмелился вновь побеспокоить Не Минцзюэ, протягивая ему записку с боязливым поклоном до самой земли. Прочитав, тот скомкал ее и бросил в огонь, не говоря ни слова, и молчал до тех пор, пока не стихли шаги. Затем протяжно выдохнул — словно не легкие выпустили воздух, а наружу вырвалась его душа.

— Говорят, я им нужен, — скрипуче выдавил он. — Будто между нами и Ланьлином все больше нечисти, но какое мне дело? Когда мне донесли, что ты умер, я не верил, был готов спалить всю землю, а потом пеплом подняться наверх и спалить еще и Небеса. Но мне тебя показали, дали дотронуться — кто это, если не ты? Такой холодный, ни дыхания, ни сердцебиения. Твоя ци не отозвалась, сколько я ни будил ее своей. Раньше я думал, что готов к смерти, но она обманула меня, забрала моего брата. Застала врасплох. — Его голос сорвался. Привстав на коленях, брат надавил на крышку гроба; Не Хуайсан не удивился бы, пойди камень трещинами под его пальцами. — Долгие речи даются мне тяжко. Какое право я имею к тебе обращаться? Я один за все в ответе. Меня мало подвесить на крюках над бездной, затоптать конскими копытами, сжечь заживо, разорвать на куски, смолотить в муку. Отец и десять колен предков откажутся меня признавать. Мать меня проклянет, и ты — если бы я мог передать, как мне жаль, что я довел тебя до такого отчаяния, Хуайсан.

Не Хуайсан сидел не живой и не мертвый. Каждое слово вбивало клин между ребер, заставляло сердце кровоточить. Пока он, целый и невредимый, находится в гостях у тетки Ли, брат говорит с гробом, в котором лишь чучело с талисманом. Какая нелепая и страшная пьеса для двух актеров разворачивается по его вине. Хуже и быть не могло.

Стоило ему так подумать, и Не Минцзюэ убрал ладонь подальше от темных резных завитков, шедших у Зверя левее рога, обессиленно уселся на пятки, сгорбившись сильнее, словно его больше не заботило, соблюдается ли установленный предками порядок скорбного бдения у тела.

— Пока я ждал собственную смерть, больше всего боялся, что без меня у тебя не останется защитника. Но совсем не подумал, что защита нужна тебе от меня. Сколько страданий и страхов я тебе принес, скольким вынудил пожертвовать. Рад лишь одному: я не опустился еще ниже. Не просил у тебя все, что вздумается, невзирая на небесные и людские законы. Хотя, видит Небо, были вещи, которых я желал, даже если знал, что они предназначены не для меня.

Он спрятал лицо в ладонях, будто не хотел, чтобы кто-нибудь на него смотрел, и Не Хуайсану начало мерещиться: брат чувствует на себе взгляд, говорит напрямую именно с ним. Покачиваясь, как пьяный, Не Минцзюэ тыльной стороной ладони утер щеки и подбородок, но слез не было, ладонь осталась сухой. А вот Не Хуайсан ощутил воображаемый привкус соленого на губах.

— Я не замечал, пока ты был рядом. Не понял, чем это было, даже отправив тебя в Гусу. Но вот когда Вэнь Жохань потребовал выдать ему по наследнику от каждого ордена... Уж лучше бы наш отец имел, подобно Цзинь Гуаншаню, по сыну или дочери в каждой деревне. Я бы отдал кого угодно, кроме тебя. Эти псы смотрели на тебя так, что я готов был пустить кровь каждому. Но что я тогда мог? Цинхэ Не бы не выстоял, начни я войну с Вэнями один на один. Какой тусклой стала Нечистая Юдоль без тебя. Даже Бася чувствовала мою тоску, вместе со мной потеряла покой. Еда утратила вкус и запах, каждая комната оставалась пустой, даже когда в доме было не протолкнуться от слуг и гостей. Те благовония из Юньмэна — ты обожал их, а я терпеть не мог, — я повелел жечь каждую ночь, но их крепкий чад не помогал. Думал только об одном: кого бы убить, кого подкупить, кому продать душу, чтобы вернуть тебя? Но в таких делах я несведущ. Знаю, как побеждать на поле боя, но теряюсь, когда действовать нужно исподволь, в темноте. Посмотри на меня хоть сейчас. Войну с Вэнями мы выиграли, Нечистая Юдоль богаче, чем прежде, но все драгоценное я растерял. Тогда я считал, худшее позади — глупец, глупец! Хорошо, ты не увидел, каким я был.

Уставившись на гроб, точно силился сквозь его толстые стенки разглядеть тело, Не Минцзюэ кулаками уперся в колени.

— Ты мерещился мне повсюду: во снах, в отражениях, в лицах слуг. Человек благочестивее меня унес бы это с собой в могилу, но благочестивым я перестал быть именно тогда. В день твоего рождения, пока ты был в Цишане, я выпил столько вина, что хватило бы на полвойска. Представь себе, упился впервые в жизни! Отправился трезветь на ветер, но заблудился, уснул в чьем-то саду. Проснулся от смеха — один слуга смеялся над шуткой другого. Наверное, та пара хотела уединиться, но мне вдруг почудилось, что один из двоих — ты. Что все это время ты был рядом, а я не знал; что ты чудом сбежал от Вэней, но не захотел идти ко мне, предпочитая скрываться. Что ты позволяешь незнакомцу смешить себя, целовать себя — ему, чужому, а не мне! От гнусной пьяной ревности я чуть не ослеп, потому, должно быть, никого и не тронул. А убравшись подальше от них, все осознав, едва не снес голову себе. Как Небеса дозволяют мне дышать? По справедливости меня стоило сразить на том же месте. От колыбели до могилы я должен был тебя защищать, но вместо того возжаждал для себя. Но ты вернулся, и я дал себе обет: прежде реки вскипят кровью, ветви деревьев выпустят из почек наконечники копий и стрел, чем я причиню тебе вред. Беречь тебя как зеницу ока — еще не грех, а остальное я запер в своем сердце на десять тысяч замков.

Мягкий войлок птичьего ума давил на разум Не Хуайсана со всех сторон, за ребрами клокотало. Мир, каким он его знал, вновь висел на тонкой паутине над острием меча, и нельзя было позволить ему сорваться вниз. Что станет, если он поверит услышанному? Сможет ли он оставаться в здравом уме? Как после такого держаться от брата в стороне?

«Брат не может говорить это, — пытался убедить себя он, — а я не могу это слышать. Птица еще не прилетала ко мне. Я соскучился по брату так сильно, что брежу наяву».

— Если твой дух еще витает над моей головой, можешь проклинать меня последними словами, — Не Минцзюэ вновь уронил голову на грудь, — я заслужил. Зачем мне теперь жить?

Со дна сердца у Не Хуайсана поднялась удушливая взвесь из надежды, отчаяния и любви: «Нет, мне не вынести. Я довел его до такого, причинил страшную боль, а сам исчез. И чем я лучше Цзинь Гуанъяо? Такой же обманщик. Из-за меня вина и горе подкосят брата, а козни предателя и искажение ци довершат начатое. Нельзя это допустить. Пусть все горит пламенем, пусть он осудит, изгонит и возненавидит меня, узнав правду, лишь бы не себя. Будь что будет. Я обязан ему сообщить».

Вырвавшись из тесной клетки птичьей памяти, он вдохнул полной грудью, закашлялся: ощутимо похолодало, туман стал гуще. Река негромко плескалась в своем узком русле, скованная каменистыми берегами, а над тропой, ведущей к усадьбе тетки Ли, разожгли огни. Не Хуайсан поспешил вернуться в гостевой дом, затворил за собой двери и подрагивающими замерзшими пальцами натянул всю одежду, которой его великодушно одарили.

Явиться к Не Минцзюэ лично? Нет, так не пойдет — пробраться в Нечистую Юдоль незаметно вряд ли удастся, а раскрывать себя еще рано. Слух о неожиданном воскрешении непременно дойдет до Ланьлина. Цзинь Гуанъяо не должен узнать о нем раньше, чем сам Не Хуайсан узнает все о Цзинь Гуанъяо и его темных делах. Тогда есть два других пути.

Через птицу или через Ли Юаня — кого же выбрать? Два его незаметных маленьких помощника; думал ли он раньше, что однажды ему придется полагаться лишь на них?

Пожалуй, лучше пусть первым попробует Ли Юань. Не следует так сразу признаваться брату в использовании магической птицы для слежки, Не Хуайсан и без того задолжал ему столько объяснений, что начинать признания стоит потихоньку. Да и птица нужна в другом месте, в Ланьлин способна подкрасться без шума и следа лишь она. Значит, решено.

Сперва он ждал Ли Юаня к предрассветному часу. Потом к обеду, потом — к новому вечеру, но все безуспешно. Того все не было, и, судя по взглядам, которые бросала на Не Хуайсана тетка, позвавшая его отужинать вместе, от нее не укрылось, что он тревожится, хоть она и не понимала, отчего.

А у Не Хуайсана было немало поводов для волнения и без Ли Юаня. Во-первых, птице никак не разорваться пополам, а значит, каждый час, который она проводит в Ланьлине, без ее присмотра остается способный на любую мерзость Сюэ Ян. Успокаивало одно: значительно больше, чем кто-либо еще, его сейчас занимали два заклинателя, Сун Лань и Сяо Синчэнь. Тенью он следовал за ними, вечно отставая на два шага, а те в ответ не меньше усердий прикладывали, чтобы его достать. Убедившись в этом, Не Хуайсан немного успокоился. Можно позволить птице сосредоточиться на главном враге.

Во-вторых, куда же Цзинь Гуанъяо поместил Тигриную печать? Где хранит, не боясь, что ее обнаружат? В его тайной комнате печати не было, так где же она, где? Не зная этого, нельзя и подумать о том, чтобы его победить.

За размышлениями прошла половина ночных страж. Почти опустел кувшин с вином, и тоска взялась за Не Хуайсана вновь. При свечах возвращалось все, о чем он старался не думать при свете дня.

Положим, своего недруга он одолеет. Положим, брат его примет и простит. Положим, Не Хуайсан сговорится с собственным сердцем, примирит с ним свою совесть, что еще важнее — неизвестно какими посулами примирит между собой совесть и сердце Не Минцзюэ. Положим, свершится невероятное: вместо того, чтобы ночами подсылать к брату крылатого соглядатая, он сможет быть рядом, спать с ним под одним пологом, отгонять от него кошмары и закрывать от всего дурного собой. Но какой ложью, какой лестью или взятками задобрить смерть, которая уже давно идет за Не Минцзюэ? Не помогут ни слезы, ни золото. Даже если от прочих врагов удастся избавиться, этого ему не победить.

Вино загорчило, эти мысли вывели его из себя. Ждать Ли Юаня больше нельзя.

Явившейся с новостями птице он приказал: «Сядь у окна и жди. Сейчас, сейчас, я уже дописываю. Вот, готово. Бери это письмо. Отдать его разрешаю лишь моему старшему брату, никому другому. Да погляди, куда запропастился этот мальчишка». Он так торопился поскорей отправить письмо с птицей, что даже забыл напоить ее ци.

Не Хуайсан чувствовал, как тяжелеют веки — утомленное тело требовало отдыха, но отдохнуть не удавалось и во сне. Из одного кошмара его швыряло в другой, и в каждом преследовала бесовщина: то мерещилось, что черно-белые птицы поднимают его в небо и сбрасывают наземь, то чудилось, будто он ступает по полю, на котором вместо трав ввысь тянутся лезвия ножей, а то являлся вдруг гигантский зверь, подобный тигру и, порыкивая, кружил рядом с ним на мягких лапах, примериваясь к броску.

Очнувшись полностью разбитым, он все-таки убедил себя одеться, поправил волосы в пучке, выпил воды, и тут снаружи на дощатом крыльце раздались поспешные шаги.

Распахнув двери, Ли Юань схватился за его рукав:

— Господин, пощадите! Спасите меня! Ляньфан-цзунь раскрыл меня, точно раскрыл! И ваша птица...
— Где она? — перебил Не Хуайсан.

Ли Юань молча раскрыл ладонь — птица лежала в ней, побледневшая, как выцветшая тушь на бумаге.

— Что с ней стало? — осторожно забирая маленького слугу, спросил Не Хуайсан. — Совсем ослабла. Я забыл покормить ее, но так быть все равно не должно. Не чувствую в ней ни малейшего отклика ци.
— В точности не знаю, но Ланфань-цзунь, кажется, сотворил какие-то чары, из-за которых она не смогла проникнуть в дом, господин. Я нашел ее снаружи, под окнами ваших покоев. А потом он, то есть Ляньфан-цзунь...
— Успокойся и расскажи обо всем сначала. Но сперва испей воды.

Опрокинув в себя сразу всю чашу, Ли Юань, дыша все так же загнанно, присел на пятки и, явно не отдавая себе в этом отчета, бесцеремонно утер рот рукавом.

В Нечистой Юдоли, рассказывал он, в предыдущие ночи присмотреть за Не Минцзюэ оставался Лань Сичэнь, но тут ему пришлось срочно отлучиться. Вместо себя он оставил Цзинь Гуанъяо, а Не Минцзюэ, измотанный горем, даже не возразил.

— Ваш брат так и не отходил от гроба, совсем перестал кому-либо отвечать. Прошлой ночью господин Цзинь первым делом повелел расклеить по всему дому талисманы — уж не знаю, что это было за колдовство, но никто и не посмел ему возразить. Он сказал, мол, для того, чтобы вашей душе, если на земле ее что-то держит, ничто не мешало сразу устремиться вверх, а вашего брата не мучили следы вашей ци. Пока господин был рядом, я не рисковал уходить, потому-то меня и не было так долго.
— Вот нечестивец, — заскрежетал зубами Не Хуайсан, ударив кулаком по бедру. — Потому-то и моя птица не смогла пробраться внутрь! Ее остановили талисманы, почувствовав мою ци. Цзинь Гуанъяо что же, боится, что мой неупокоенный дух явится в Нечистую Юдоль, чтобы раскрыть брату глаза на обстоятельства моей смерти? А ведь подлец не так уж и не прав. Продолжай, продолжай!

Ли Юань залпом проглотил еще воды.

— А потом господин Цзинь остался в гостевых покоях, просил вина и закусок то у одного слуги, то у другого. Позже я услышал, как служанки шептались: зачем, мол, Ляньфан-цзуню, который является превосходным каллиграфом, наши кривые строчки? Если бы не рана на руке, он мог бы написать письма сам. Так я и узнал: он говорит всем, будто повредил руку, и просит начертать вместо него несколько фраз. Рука у него и правда замотана шелковой повязкой, только я вовсе не уверен в том, что было какое-то увечье. Что, если так он сличает почерки всех служанок и слуг в Нечистой Юдоли? Ищет, кто бы в Цинхэ мог написать то письмо, что вы повелели мне...

Не Хуайсан кивнул:

— Ты наверняка прав.

Мальчишка не глуп и осмотрителен, как верно он выбрал себе помощника. Правда, теперь тот попал в передрягу по его вине.

— И что ты сделал?
— Сказал, будто не умею писать. Не думаю, что господин Цзинь купился.
— И много в доме таких, кто не умеет?
— С дюжину человек.
— Хорошо, значит, подозревать будут не одного тебя. Вот что: тебе нужно вернуться в Нечистую Юдоль как можно скорее и никуда не уходить. Сколько времени ты отсутствовал, пару часов? Скажи полуправду: ходил, мол, к тетке, просить денег на больную мать. Иначе побег станет доказательством вины. Этот человек по-настоящему опасен, тебе с ним не справиться. Позабудь обо мне на время. Позабудь обо всем, о чем я тебя просил.
— А как же вы?
— Я и так злоупотребляю гостеприимством твоей тетки. Найду другое место и что-нибудь придумаю.
— А птица?

Не Хуайсан задумчиво провел указательным пальцем по перьям на некогда иссиня-черной, а теперь серой грудке, погладил потускневший желтый клюв:

— Надеюсь, она очнется. Без нее мне не обойтись. Но это дело не твоего ума. Собирайся в дорогу, да возьми с собой серебра у тетки, не то выйдет странно: ходил за деньгами, но ничего не принес.
— А тетка?
— В деньгах она тебе не откажет, а об остальном я с ней перемолвлюсь.
— Благодарю, господин!

Не Хуайсан вздохнул:

— Не за что меня благодарить. Скажи-ка, Ли Юань, — он впервые назвал мальчика по имени вслух, и тот взглянул удивленно: — Почему ты мне помогаешь? Пока жив мой брат, все слуги в Нечистой Юдоли — его слуги. Не мои. Ты мог бы пойти к нему и рассказать, какими странными делами вынужден заниматься по моей прихоти.
— Я верю, что помыслы у вас хорошие.
— А если начистоту?

Закусив губу, Ли Юань раздумывал несколько мгновений и все-таки признался:

— Глава Не, простите мне эти слова, — уже давно нездоров. После него главой Цинхэ станете вы. Как бы я осмелился вам перечить? И что будет со мной впредь? Мать больна, нам нужны деньги. К тетке она не захочет, а больше нам некуда идти.

Не Хуайсана так и ошпарило мыслью: кем же он стал, что так использует этого мальчишку? Птица — его собственное творение, у нее нет ни истинных желаний, ни привязанностей, но вся вина Ли Юаня лишь в том, что он слишком почтительный сын. Из-за Не Хуайсана ему грозит беда.

— Я виноват перед тобой.
— Мой господин? — У Ли Юаня даже рот приоткрылся.

Не вдаваясь в долгую покаянную речь, он сказал просто:

— Как обещал, я тебе отплачу. Только дай мне время. А пока хватай серебро, седлай теткину лошадь и уходи. На все вопросы Цзинь Гуанъяо и других отвечай одинаково: ничего не знаю, писать не умею, часто бываю у тетки, потому что мы с матерью едва сводим конца с концами. И вот тебе талисман защиты, раньше я носил его, не снимая. Он отведет большую беду. Все понял? В добрый путь.

По правде говоря, раньше Не Хуайсан надеялся, что сможет оставаться тут дольше, но приходилось отказаться от этой затеи. Как только мальчик скажет Цзинь Гуанъяо про свою тетку, тот непременно станет проверять, правда ли он был здесь. Не ровен час, нагрянет к тетке Ли сам — или, что вероятнее, пошлет одного из своих людей. К этому моменту Не Хуайсану следовало исчезнуть без следа.

Служанка, провожавшая его к тетке Ли, смерила недовольным взглядом, очевидно, считая нищим нахлебником, а вот сама тетка любезно попросила ограничиться одним поклоном, предложила мед с орехами и чай со своего стола. Не Хуайсан сразу сказал, что уйдет с рассветом, а она и бровью не повела, только расправила бахрому на шелковом рукаве.

— Дам тебе в дорогу еды, воды и старого осла. Где бы ты его ни оставил, он потом сам вернется домой. Серебра, наверное, не нужно?
— Вы милосерднее самой Гуанинь, госпожа. В серебре не нуждаюсь. Только об одном попрошу: если к вам явятся люди и станут спрашивать, кого вы видели в последние дни...
— О, это очень легкий вопрос, — она чуть улыбнулась. — Только племянника и своих служанок.
— А если вас попросят ответить, не было ли кого еще?
— Кто еще станет заглядывать в глушь к бедной вдове? Ко мне и угощением никого не заманишь.

Осла навьючили мешками лепешек и риса; к поясу Не Хуайсан подвязал бутыль с водой и стал прощаться. Кости ломило в предвкушении малоприятной дороги. За несколько дней он путешествовал больше, чем за всю прошлую жизнь.

— Не знаю, какого заклинателя привел в мой дом племянник, — негромко произнесла тетка Ли, наблюдая за его скованными движениями, пока он устраивался в седле. — Твое имя я узнать не пытаюсь и не хочу знать, от кого ты бежишь. Но, как чудится этой глупой вдове, ты человек непростой. Если однажды решишь вознаградить своих помощников...
— Вам воздастся за вашу доброту, госпожа.

Длинные золотые серьги с алыми цветками-рубинами у нее в ушах пришли в движение — она покачала аккуратно причесанной головой:

— Лучше позаботься о Ли Юане и его матери. Для собственного блага он чересчур наивен, а она — горда.

На том они и расстались.

Осел оказался несговорчивым спутником. С ним Не Хуайсану было сложнее, чем с кобылой, которую некогда подарил брат: животное было в том почтенном возрасте, когда уже не действуют ни крики, ни удары пятками, ни хворостина. Двигались медленнее, чем хотелось. Под безжалостным солнцем пот лил с них обоих. Соломенная шляпа защищала от лучей затылок, но в остальном толку от нее было немного. Не Хуайсан часто прикладывался к бутыли и уже подумывал сделать остановку, чтобы наполнить ее в ручье.

По примерным подсчетам, путь к мастеру-гробовщику и трем его странным служанкам должен был занять от одного до двух дней — дольше, чем из Нечистой Юдоли, ведь дом тетки Ли располагался в нескольких десятках ли западнее. Не Хуайсан не мог знать точно, но отчего-то был уверен: на горе его примут, не могут не принять.

А что потом?

Пока действуют талисманы Цзинь Гуанъяо, птице не подобраться к Не Минцзюэ, а Ли Юань и так ходит по лезвию ножа. Если он приблизится к главе ордена, это заметят. О том, чтобы явиться в Нечистую Юдоль лично, и речи быть не может. Как же быть?

Не Хуайсан все думал и думал, так напряженно, что перестал замечать жажду и жару, раздражаться из-за неспешности осла. Единственное, до чего додумался, — найти кого-нибудь, кому можно доверять. Как убежден он был поначалу, что справится со всем самостоятельно! Как в гордыне своей заранее отмел любую мысль о помощи — и вот ему все-таки приходилось снова об этом задуматься. Судьба сбила с него спесь.

Для начала он собирался обратиться к мастеру и его прислужницам: к ним прежде приходил отец, им доверял брат. Они исполнили его просьбу, нашли нужные травы без уточнений, для чего это нужно. Может, помогут и теперь?

А другие союзники — где их найти? Из двух его старших названых братьев один оказался волком в овечьей шкуре, а второй был слишком добр. Из двух его друзей один сгинул в бездне, а второй похолодел и стал чужим. Как понять, кому можно доверять?

Осел шагал неровно, спотыкаясь. Кругом все цвело, искрилось разными красками, испускало ароматы, но Не Хуайсана это не радовало. В самых живописных уголках, где он непременно остановился бы прежде, он лишь понукал осла: «Скорее, скорей!»

Крупных селений он избегал, выбирая путь так, чтобы даже крохотные деревушки попадались как можно реже. Дорога становилась то уже, то шире; то бежала вперед лентой мягкого темно-серого песка, то бугрилась крупными булыжниками, пока, наконец, не превратилась в горную тропу, по которой проезжали, видимо, не чаще пары раз в месяц.

У небольшого водопада, срывавшегося со скалы тысячами алмазных брызг, удалось пополнить запас воды. Осел пошел веселее, а Не Хуайсан делался мрачнее час от часу.

Даже подкрепившись ци, птица оставалась такой слабой, что никак не могла подняться в воздух. Дыхание почти не вздымало ее грудь, клюв оставался блеклым. Вернуться к своему вееру птица тоже не могла, так и лежала у него за пазухой — маленький бессильный комок перьев, который ему вдруг стало до ужаса жаль.

А еще, конечно, беспокоил Цзинь Гуанъяо. Что он успел натворить в Нечистой Юдоли? В порядке ли Ли Юань? Что важнее, в порядке ли брат? Впрочем, о каком порядке может идти речь? Не Хуайсан его оставил. Лань Сичэнь рядом с ним не знает правды. Цзинь Гуанъяо обнаглел достаточно, чтобы расклеивать талисманы в чужом доме. Не Минцзюэ, должно быть, потерял всякую волю к жизни, иначе ни за что этого бы не допустил.

Темнота опускалась на предгорье, заливала тропу, понемногу проникала и в сердце Не Хуайсана. Он не боялся нечисти — по какой-то причине в этих местах ее не водилось, — но страшился остаться во мраке наедине со своими мыслями.

На ночевку он забился в маленькую пещерку, образованную каменными плитами, навалившимися друг на друга, будто так их сложил некий древний исполин. Осел воспринял остановку равнодушно и, привязанный, продолжал сонно жевать траву. Вспыхнул воспламененный талисманом хворост. Теперь темноту рассеивал хотя бы этот свет. То и дело поминая святых и бесов, Не Хуайсан не без сложностей неумело сварил себе пресный рис, заполучив в довесок пару ожогов, быстро побледневших благодаря золотому ядру.

Все тело ныло и просило пощады, но спать не хотелось. В каком-то смысле он чувствовал себя полным сил. Обстоятельства вынуждали его ум на ходу подстраиваться под изворотливого противника. Нельзя было позвать на помощь брата, не было слуг, чтобы попросить их приготовить еды и подогреть вина — это заставляло позабыть о лени и скуке, которые, бывало, одолевали его раньше. Проглотив слипшийся рис, он покрепче укутался в плащ из грубой серо-черной холстины и уставился в огонь.

Недавно, лежа в повозке, он видел поразительно яркие, не предназначенные для человеческих глаз сны, слышал удивительные, не предназначенные для человеческих ушей вещи. Словно травы, цветы, деревья, насекомые, птицы, — все на свете пело, шептало, звучало на разные голоса. Словно одна былинка толковала с другой, один колосок советовался с прочими; когда они не беседовали о небесах и земле, их весьма занимала людская жизнь. Пусть век заклинателя долог, пусть иные тешат себя надеждой достичь бессмертия, Не Хуайсан к ним не принадлежал. Однажды и его дух отправится на запад. Когда он в самом деле ляжет в гроб, что будут говорить о нем травы, цветы и деревья, насекомые и птицы, а также заклинатели, знавшие его или никогда не встречавшиеся с ним? Снискает ли он славу как победитель злодея или сам предстанет злодеем для грядущих поколений? Будут ли они, эти грядущие поколения? Вспомнят ли о нем вообще? Другой бы на его месте тревожился. А он заботился лишь о том, каким предстанет в глазах Не Минцзюэ.

Костер быстро выгорел. Не дожидаясь восхода, он двинулся в путь вновь и ехал до сумерек. На вновь душе стало черным-черно. Заскорузлая после вчерашней жары одежда опять пропиталась потом, осел был все так же медлителен, а утренняя черствая лепешка отзывалась в желудке изжогой, и по знакомым местам он проезжал, почти не глядя по сторонам.

Когда осел немного взбодрился — наверняка почуял запахи человеческого жилья, — они уже стояли перед домом гробовщика.

Под розовым фонарем плеснул, надуваясь парусом от ночного ветра, светло-зеленый шелк. Встречать гостя на порог вышла Первая все в том же черно-белом одеянии. В руках она вертела веер, которым Не Хуайсан только что предупредил ее о своем прибытии. Первая тут же, без церемоний, стала болтать, точно с давним другом:

— А где же птица? В прошлый раз она была здесь, такая славная! Неужто вы ее потеряли?

Покачав головой, он вынул маленького слугу из-за пазухи, поднес ей, и Первая всплеснула ладонями:

— Как же так! Но это ничего, дело поправимое. Сестрица поможет. Третья, эй, Третья? Где ты ходишь? К нам пожаловал молодой господин Не, а вас обеих не дозовешься. Грей воду, неси сласти, если есть! Хозяин ведь велел пополнить запасы еще в прошлую седмицу, а вы, лентяйки, так и не исполнили. Впрочем, нет, господин с дороги и голоден, так что давайте-ка сразу мясо, овощи, рис. Что еще у нас есть из их еды?

Это «их» она произнесла так, будто не ела ничего из перечисленного, и Не Хуайсан взглянул на нее и подошедших Вторую и Третью пристальнее. Они мало чем отличались от любых других девиц под луной — и в то же время напоминали ему... Что ж, кое-чем — взглядом темных глаз, манерой склонять голову — они напоминали птиц, но птиц явно не того рода, что его маленький слуга. Вряд ли кому-то под силу создать из собственной ци сразу трех подобных дев.

Третья тем временем с нежностью переняла маленького слугу из его ладоней, спрятала в своих, зашептала над ним, и прошло совсем немного времени, прежде чем тот встрепенулся, вскочил на ноги, на пробу дернул крылом, а затем перепорхнул к Не Хуайсану на плечо.

— Не знаю, как благодарить вас. — Он был сбит с толку, а Третья замахала белоснежной изящной рукой.
— Что вы, что вы, господин! Мы и так вам должны. В прошлый раз мы взяли с вас слишком много, и хозяин нас отругал.
— Взяли слишком много? — не понимая, повторил он.
— Нефритовый амулет. Мы с сестрами, признаться, падки на такое.
— Если пожелаете, в знак признательности я одарю вас чем-нибудь еще. Отплачу золотыми шпильками, серебряными кольцами, бирюзовыми серьгами.
— Нет-нет! Побрякушки нам не нужны. Мы любим вещицы с особой силой.
— Насколько я знаю, — удивляясь, заметил Не Хуайсан, — амулет был самый обычный. Резной камень, пусть красивый и с парой охранных заклятий, но не более того.
— Похоже, вы и сами не знаете, а ведь ему цены нет, — засмеялась Третья, и сестры ей завторили. — Нефрит и правда хорош, тонкая резьба говорит о мастерстве ювелира, но главное не в том, а в особом дуновении, которое исходит от амулета. Так дышит драгоценный камень, врученный по большой любви.

Про себя Не Хуайсан порадовался: при свечах сестрам должно было быть не так заметно, что к его щекам прилила кровь. Амулет подарил ему Не Минцзюэ на прошлый день рождения. Не Хуайсан им, конечно, дорожил и много раз жалел, что отдал по глупости, но и подумать не мог, что камень обладает аурой, заметной для других.

Первая, Вторая и Третья меж тем продолжили оживленно болтать. Он видел их только второй раз, но что-то подсказывало: эти девицы, любопытные и прямые, не склонны испытывать смущение сами и потому не обращают внимания, если его испытывает кто-то еще.

Клейкий рис, поданный ему в деревянной посуде, был ароматным и сытным, свинина оставила терпкое кисло-сладкое послевкусие на языке, и он попросил добавки. Доев, прополоскал рот чаем, предварительно убедившись, что этот чай пахнет совсем не так, как тот, которым его потчевали в прошлый раз. Поинтересовался:

— А хозяин снова спит?
— Он рано ложится и рано встает, господин, а вы приходите к ночи. Придется и вам прилечь, а уж утром поговорите.
— У меня срочное дело, совсем не ждет.
— Тогда можете пока рассказать про свое горе нам, — предложила Вторая, самая тихая из трех, и подперла подрумяненную щеку кулачком. — Поверьте, никому не сболтнем!
— Откуда вы знаете, что у меня горе?
— Ну а отчего ж еще такой прекрасной ночью вы тут, а не там, где хотите быть больше всего?

Для служанок они вели себя чересчур вольно, но Не Хуайсан уже понял: обычной прислуге эта троица совсем не чета.

— Знали бы вы, — принялась увещевать Первая, видя его колебания, — какие истории мы порой слышим. А какими делами приходится заниматься нашим хозяину и хозяйке. Этого и описать нельзя! Особенно с первой по третью луну, когда люди пьяны от весны.

«Уж не перед небожительницами ли я собираюсь излить душу», — подумал Не Хуайсан и тут же забыл про Небо, но удивился: излить душу? Он правда собирался рассказывать им о том, что не решился доверить больше никому? На собственный вопрос он смог ответить тут же: да, да, собирался. А какой еще у него выход. Ему нужна помощь. К тому же, сидя напротив Первой, Второй и Третьей, он почему-то чувствовал себя так спокойно, точно дух его стал легче персикового лепестка.

Третья поднесла вина, налила не только ему, но и сестрам. Первые несколько чарок он пил молча, одну за одной. В голове стало тише — примолк голос, напоминавший о том, как он виноват перед братом. Поле зрения словно бы сузилось, боль от язвы в сердце перестала сводить его с ума.

— Говорите, господин, — мягко повелела Третья, и он послушался с готовностью, точно ему отдали приказ.

Как долго он молчал! Тем слаще было признаваться в своих и чужих грехах. Он не утаил ничего. Рассказал, каким беспечным был и как за то поплатился; рассказал, как тяжко наблюдать за угасанием брата и как странно подсматривать и подслушивать, чем живет заклинательский мир. Поведал, как еще тяжелее стало, когда узнал про Цзинь Гуанъяо, и признался, как задумал свою месть. Рассказал, как ослеп в своей мести, как много позже открыл глаза, посмотрел на себя и других — и обнаружил много такого, о чем никому нельзя говорить.

— А вы все-таки откройте душу, — сочувственно протянула Первая, — нам-то можно!

Он вновь не отказался, выложил как есть.

Первая, добыв откуда-то миску орехов — не из воздуха ведь она их взяла? — ловко и быстро колола их, безо всяких усилий сжимая крепкую скорлупу тонкими пальцами. Третья, еще недавно сидевшая прямо, прилегла головой на колени Второй, а та задумчиво перебирала траурно-белые и нежно-розовые ленты, которыми была украшена прическа сестры.

Когда он замолчал, уткнувшись взглядом в пустую чарку, Третья вымолвила:

— Мы с сестрицами живем на свете не так долго, но слышали разное, а уж вечные Небеса и подавно ничем не удивишь.
— Что, слыхали даже, чтобы брат с братом? — горько усмехнулся Не Хуайсан, беспокойной рукой принялся катать чарку по столу. — Не поверю. Он мне от рождения вместо всего и всех. В его и моих жилах одна кровь, как мы можем...
— Бывает и не то, — уклончиво отвечала Третья, теперь играя с подрагивавшим пламенем свечи. — Лунный старец никому не объясняет, почему один конец красной нити выбирает себе другой. Если уж суждено, даже небесным жителям — и тем не избежать своей судьбы. Благодарите богов за то, что вы с братом близко, а не в разных мирах.

Тут она сделалась печальной, оставила в покое и свечу, и волосы Второй, и Не Хуайсан тоже мигом протрезвел.

— Если не потороплюсь, мы и правда окажемся в разных мирах, так и не встретившись. Я — вдали от дома, он — под гробовой доской.

Лукаво сощурившись, подняла голову Вторая:

— Не вы ли, господин, только что говорили, что узнали многое о многих в Цинхэ? У вас есть все, чтобы побороть своего врага. А с братом свидитесь, дайте срок.

8. Тайный союзник


Наутро Не Хуайсан не знал, куда девать глаза. Появление хозяина он опять пропустил; солнце было высоко, птичий щебет струился в окна. Над ним стояла Вторая, протягивая полотенце и гребень с поклоном: «А хозяин ушел опять рано-рано. Сейчас такое время — перед свиданием с хозяйкой дел у него невпроворот».

Не Хуайсан сбрызнул сонное лицо студеной водой, отказался от еды, торопясь приступить к делу. Скорее, скорей, подгонял он себя, как до этого — старого осла. И без того по его собственному невежеству и неосмотрительности было потеряно столько дней! В спешке он старался не потерять головы, но не мог усидеть на месте. Людей, с которыми ему нужно было встретиться, чтобы те в свою очередь помогли встретиться с Не Минцзюэ, было четверо, и с каждым он собирался перемолвиться лично. Для этого следовало застать всех врасплох.

— Думаю, я смогу убедить этих четверых отвлечь Цзинь Гуанъяо и его соглядатаев, чтобы я подобрался к брату, — рассуждал он вслух. — Только вот как мне незаметно подобраться к ним самим? Как избавиться от лишних ушей...
— Только сообщите нам их имена, господин, — заваривая для него чай, уверяла Первая, — и мы позаботимся о том, чтобы вы смогли их навестить, никому не попавшись.
— И как же?

Первая махнула рукой: какая, мол, ерунда.

— Всего-то нагоним на домочадцев сна. Вот увидите, все будет складно. Мы и на вашего врага могли бы нагнать сон, а пока он спит, вы прокрадетесь к брату, так выйдет быстрее.
— Нет, нет, не выйдет, — возразил Не Хуайсан. — В Нечистой Юдоли Цзинь Гуанъяо всегда настороже. Да и людей там гораздо больше, вечно одни приходят, другие уходят. Если он и все вокруг него заснут разом, будет подозрительно. Нельзя ведь разом усыпить весь Цинхэ так, чтобы не заметил никто со стороны. Прокрасться-то я смогу, а что потом? Это выдаст меня Цзинь Гуанъяо и Сюэ Яну.
— А что, если мы заклюем обоих насмерть? — ровным, беззаботным тоном предложила она.
— Я хочу расправиться с ними по-своему.

Первого человека в списке будущих помощников звали старейшина Не Вэньсин.

Жил он с большим семейством: единственная жена, взрослый сын и его супруги. Внуков и внучек аж четырнадцать душ, все здоровые, красивые — редкое благословение для любого дома. В жизни Не Вэньсину повезло во всем, кроме одного: почти все, что скопили поколения предков, его единственный сын проиграл или заложил. Женам сына приходилось распродавать золотые шпильки. Няньки больше не обряжали детей в шелка, да и самих нянек давно отослали в другие семьи. Уже пожилой матери пришлось расстаться с теплыми вещами, но отеческая любовь все никак не позволяла старику Не Вэньсину отречься от непутевого отпрыска и так спастись от его долгов. Что ж, тем легче будет Не Хуайсану его подкупить.

Запустение и уныние снизу доверху оплели дом старейшины, как дикая лоза. Благодаря волшебным уловкам своих помощниц, Не Хуайсан, не встречая нигде людей, оказался сразу у приоткрытых внутренних ворот. В усадьбе, похоже, не осталось ни мебели, ни ваз, ни ширм, ни шелков, ни свитков с видами Цинхэ, которыми некогда увлекался хозяин. Не Хуайсан шагал по крытой галерее и поражался тому, каким печальным выглядел двор. Тут от кадок с деревьями остался только темный след на светлом камне. Тут, наверное, был пруд, но воду спустили, а обитателей распродали. Выдолбили и вытащили наружу дорогую плитку, которой было выложено дно.

Хотя было еще светло, не слышалось болтовни слуг. По пути Не Хуайсан повсюду натыкался на спящих: служанка прикорнула, обняв плетеный бок корзины с чистым бельем. Охранник, несший дежурство у входа в восточный флигель, сполз по стене и теперь громко храпел. Пара девчонок, судя по юным лицам, недавно начавших носить взрослые прически, будто новорожденные котята, спали, свернувшись на лужайке посреди двора. Мальчишка рядом с ними причмокивал во сне, точно ел какую-то сладость невообразимого вкуса. Да, немного помощников для такой огромной усадьбы, хозяин явно дошел до отчаяния, раз мог прокормить лишь нескольких человек.

У входа в сад Не Хуайсану попалась мирно почивавшая на ступенях маленькой беседки супруга Не Вэньсина. Черты ее были безмятежны. Он стал ступать тише, чтобы не нарушить ее покой.

— Почтенный старейшина, — поприветствовал хозяина Не Хуайсан, наконец заприметив Не Вэньсина в одной из аллей. Тот вертел в пальцах отцветающий пион.

В его глазах Не Хуайсан увидел ужас и, помимо легкой жалости к старику, испытал раздражение. Сколько раз в будущем ему придется терпеть на себе такой взгляд! Сколько раз повторять одно и то же:

— Не думайте, будто перед вами неупокоенный мертвец. Могу поклясться: я не замышляю против вас зла. Старейшина, я пришел кое о чем вас просить.

Не Вэньсин поверил ему далеко не сразу: сперва порывался звать на помощь, а когда на помощь никто не явился, стал громко молиться. Пришлось отпаивать его вином из заранее заготовленной бутыли. Когда тот слегка успокоился, Не Хуайсан опустился на скамью напротив него.

— Я живой. Рассказывать о своих причинах подробно вам пока не стану. В ваших же интересах лишнего не знать. Скажите-ка: кажется, вы на короткой ноге с У Цзытао и Цзя Синем?
— Что вы, что вы! — забормотал Не Вэньсин. — Никогда мы не были с ними особенно близки.

Конечно, он мог бы сказать то же, даже если бы все трое ели из одной тарелки, но Не Хуайсан и так знал: старик не лжет. Иначе зачем просить у него помощи? Он собирался обращаться только к тем заклинателям, у которых не было причин любить Цзинь Гуанъяо или подчиняющихся ему подлецов.

От его вопросов Не Вэньсин дергался, точно в рукава его потрепанного платья напустили кусачих муравьев.

— Но вы ведь встречались прежде в совете старейшин? Как может быть иначе. И даже, если не ошибаюсь, спорили с Цзя Синем по поводу леса рядом с Гусу, который намеревались купить, пока тот не дал цену выше вашей?
— Моему господину многое известно. — Не Вэньсин отхлебнул из бутыли вновь. — Откуда?
— Птичка напела, — сказал полуправду Не Хуайсан.

Признаться, что птица та была волшебной? Это звучало бы как издевка. Без доказательств ему не поверят, и это к лучшему. Если Не Вэньсин решит, что в ряды его немногочисленных слуг проник шпион, если это сделает его покладистее — почему бы и нет.

Не Вэньсин тяжко вздохнул.

— Раз знаете про лес, то знаете и про надежды, которые я на него возлагал. На западе у меня есть знакомый иноземный купец. Он бы дал за очищенную древесину такую плату, что хватило бы рассчитаться с долгами. А этот Цзя Синь...

Лицо его стало багровым уже не от вина — от злости, в своих мыслях Не Хуайсан уже потирал руки.

— Мерзавец узнал о намечавшейся сделке и успел выкупить лес вперед меня, а перепродавать не стал. Для Цзя Синя эта покупка — так, прихоть, ерунда. А я со дня на день буду вынужден отдать дом, доставшийся от предков. Если бы я мог отомстить! Но теперь я уже ничего не могу. Да и У Цзытао ничем не лучше, а даже хуже Цзя Синя. Это он держит игорный дом, где разорился мой сын.

Не Хуайсан сочувственно качал головой, не скупился на вино, был почтительным и внимательным: «Отпейте еще, господин» — а когда Не Вэньсин, выплеснув ненависть в словах, наконец умолк, взял его под локоть.

— Отец мой — позволите ли мне так вас называть? Мы все же дальняя родня, и мой родной батюшка всегда вас ценил. А что, если способ расквитаться с Цзя Синем все-таки есть?

Взгляд у Не Вэньсина тут же стал трезвее и ярче.

— Не посмею считать вас своим сыном, мой господин. Но говорите, говорите, я вас молю!

Так между ними оказался забыт всякий страх. Пока Не Хуайсан растолковывал, что от него потребуется, Не Вэньсин азартно кивал, отказавшись от расспросов о том, как именно у него саду оказался мнимый мертвец.

— А потом, господин? Что же потом, после того, как с Цзя Синем будет покончено? Ведь останется еще У Цзытао, как быть с ним?
— Не беспокойтесь, им займется кое-кто другой.
— Ну а что же с имуществом Цзя Синя?

Про себя Не Хуайсан рассмеялся: все-таки старик, даже пустив большую часть имущества на продажу, хватку не растерял. Если он в самом деле станет преданным, то будет очень полезен. Не Хуайсан собирался пристально за ним следить.

— Будьте честны со мной, достопочтенный старейшина, и заветный лес станет вашим, а вместе с ним и многое другое, чем владел Цзя Синь. Сыну вашему больше не будут грозить ни смерть, ни тюрьма. Игорный дом, если захотите, спалите дотла, а потом восстановите эту прекрасную усадьбу, чтобы в ней вновь звучали песни и смех. — Он покачал головой, цокнул языком: — Меня огорчает состояние, в каком оказалось это место. Былой блеск никогда не поздно вернуть. Но не вздумайте меня предать. Не то следующий сон, который увидят ваши домашние, будет долгим.

Не Вэньсин, окрыленный новой надеждой, кажется, пропустил последнюю фразу мимо ушей и все кланялся, бормоча благодарную бессмыслицу. Не Хуайсан с ним наскоро попрощался.

— Меня можно не провожать.

Во второй усадьбе, пока не растерявшей блеска и роскоши, его ждал, еще не подозревая об этом, второй человек, преданность которого тоже нужно было купить.

Имя второго — старейшина Не Ливэй. Был он беловолос, белобород, согбен: болела поясница и колени с бедрами. Руки подрагивали. Ум был не так светел, как прежде, да и неудивительно: как-никак почтенному господину сравнялось уже двести лет. Впрочем, больше всего старейшину печалили не эти недуги, а совсем иная хворь.

В первую сотню своих лет он был неутомимым искателем и ценителем изящества, соблазнял, бывало, таких красавиц, что куда там Чанъэ. Мужская красота также не оставляла его равнодушным. Хотя о Не Ливэе ходила слава неутомимого воителя, большинство своих поединков он проводил не на полях битв, а за дверями спален во всех городах и деревнях, что есть под луной. Так он и стал обладателем огромного цветника жен, наложниц и наложников, и сперва на всех у него хватало сил. Каждого и каждую он одаривал не только украшениями и шелками, но и своей любовью. Со временем, однако, мужская доблесть стала его подводить. Уединенные поединки, которых он все так же жаждал, перестали приносить наслаждение его возлюбленным. Он жаловался целителям и монахам, что год от года дряхлеет, а цветник начинал посмеиваться у него за спиной.

Надеясь хоть так пробудить в себе прилив сил, недавно Не Ливэй взял себе нового молодого любовника, но тот оказался тщеславным и неуживчивым, вызывая ропот и ревность других. В начале весны маленький слуга докладывал Не Хуайсану, что ропот грозит вылиться в бунт. С тех пор лучше не стало, а старейшина все никак не мог придумать, как приструнить нового любовника и утихомирить остальных.

Не Хуайсан выбрал для визита удачный момент: Не Ливэй сидел один в дальнем павильоне, пока весь огромный выводок красавиц и красавцев играл в пышном саду. Сраженные сонным заклятьем, все они легли там же, где только что перекидывали друг другу метательные кольца и мячи, а Не Хуайсан, никем не остановленный, проследовал к главе дома.

Второй разговор поначалу мало отличался от первого. Так же, как Не Вэньсин, Не Ливэй таращил глаза и долго не мог поверить, что не бредит. Так же, как Не Вэньсина, его пришлось уговаривать, припугивать, ему пришлось льстить и обещать. Денег у Ливэя было вдоволь, поэтому Не Хуайсан придумал кое-что другое в качестве награды:

— Видите ли, почтенный учитель, — лукаво изогнув губы в улыбке и стараясь не морщиться от того, что приходится кокетничать со стариком, он обмахивался веером, как бы случайно ослабляя ворот одежд. — Вы, конечно же, слышали, что я будто бы умер от одного снадобья. Правда же в том, что это была только видимость. В снадобьях я немного смыслю, а также знаю кое-кого, кто разбирается в них лучше меня. Есть у них и самые редкие, самые драгоценные зелья, каких вы не найдете больше нигде, даже если взберетесь к кудесникам на Пэнлай. Одно подарит бодрость вашему духу, другое вновь вычернит ваши волосы и сотрет морщины, третье сделает тело крепким и гибким, четвертое подарит способность услаждать себя и других дни напролет. — Как бы застеснявшись, Не Хуайсан взглянул на старейшину из-под ресниц: — Понимаете, о чем я? Если сил будет хватать на каждого, ваши дражайшие спутники и спутницы не станут ревновать.

В глазах его собеседника разгорался похотливый огонек. Не Ливэй немедленно затряс белой бородой:

— Чем же я смогу вам отплатить, если вы достанете мне этих волшебных снадобий?

«Ага!» — чуть не вскрикнул победно Не Хуайсан. Попался! Вот что значит старый придворный сластолюбец — можно даже ничего не говорить, и сам знает, что к чему. Не растягивая больше беседу, он быстро натравил старейшину на У Цзытао и заранее огорчался, что не увидит в подробностях, как одна хитрая лисица борется с другой.

Два помощника из требующихся четырех были у него на крючке, и из-за следующего он также не тревожился. Трудности могли возникнуть с последним, но Не Хуайсан запретил себе пока забегать вперед.

Итак, имя третьего было старейшина Не Ши. Сравнительно молодым он овдовел и больше не женился. Вести хозяйство помогали дочери, все четыре — красавицы, но лучше всех была младшая: чистое лицо, изогнутые брови, чувственные губы, большие глаза. С ней-то и приключилась неприятность. Втершись в доверие к отцу, в дом под видом духовного наставника проник бесстыдный монах, соблазнил младшую девицу и, оставив ее в бремени, был таков, а она не захотела скрыть позор свадьбой с подставным женихом.

Когда Не Хуайсан заходил в этот дом, спящих женщин он нигде не увидел. Очевидно, отец рассердился настолько, что посадил дочерей и служанок под замок.

Гостя Не Ши не испугался, хотя потрясение при виде него скрыть не смог. Не Хуайсан коротко приветствовал его, попросил хранить свой визит в тайне и, не тратя силы на лишнюю любезность, спросил:

— В добром ли здравии ваша младшая дочь? А дитя у нее под сердцем?

У старейшины едва не брызнули слезы; до чего бережно он хранил эту тайну, как строго ограждал ее от чужих ушей и глаз — и все напрасно.

— Уж поверьте, я умею держать язык за зубами, — заверил Не Хуайсан. — Со мной ваш секрет все равно что в могиле. Если не хотите, больше не будем об этом. Однако я заранее хотел бы извиниться. Боюсь, я не смогу послать дар в честь рождения вашего первого внука открыто, вот и решил одарить вас сейчас. Чего бы вы хотели, прошу вас, скажите как есть?

Не Ши заломил руки.

— Можно ли помыслить о поздравлениях? Эта упрямица отказывается даже взглянуть на женихов. А ребенок в ее чреве день ото дня растет, ему и невдомек, каких страданий будет стоить его появление семье. Дочка сама не понимает, но я-то знаю: с внебрачным сыном ей счастья не видать. Злые языки режут хуже ножей. Да и сестры ее замуж не выйдут, про них станут говорить: девиц из этого дома брать нельзя. Позор, позор! Больше всего боюсь, что узнает какой-нибудь сплетник вроде проклятого У Цзытао. Как после этого жить?
— Ну а что, если дождаться родов и тайно передать ребенка на воспитание кому-нибудь еще? Например, в мирный крестьянский дом.
— Моя упрямица его не отдаст. Да я и сам не хочу — это ведь родная кровь, как отказаться от внука?

Не Хуайсан выждал еще немного, пока Не Ши убивался. Его предложение должно было прозвучать для несчастного как спасение от самих Небес.

— А я ведь знаю, откуда пришел и куда ушел ваш монах, и имя знаю, данное ему при рождении.
— Откуда?!
— Птицы принесли на хвостах; большего раскрыть не могу. Но скажу еще вот что: сам он беспутный, однако семья у него небедная, из Юньмэна. Во главе семьи после смерти отца встал старший брат вашего монашка — всем хороший человек, только наследников иметь не может. Даже заявлял, что готов усыновить какого-нибудь сироту. Я знаю того, кто мог бы с ним поговорить. Вообразите, как удачно могло бы получиться: ребенок будет расти у родного дяди, а вам и дочери позволят с ним видеться. Господин этот добр, не станет возражать. Взамен попрошу самую малость. Ваш племянник ведь выбрал заклинательскую стезю? Даже ходил в стражниках у моего старшего брата? Значит, знает, где в Нечистой Юдоли размещены защитные талисманы. Пусть не трогает старые, от нечисти и врагов, но мне нужно, чтобы он убрал несколько новых, размещенных Цзинь Гуанъяо. Заклинанья на них распознают мою ци и, пока они на своих местах, мне не вернуться домой.

Он не стал говорить Не Ши о том, что перед ним уже встречался с двумя другими старейшинами: лучше было, чтобы никто из них не знал об остальных. Так все решилось и с третьим помощником, но радоваться было рано. Не Хуайсану предстоял самый сложный разговор.

От Цзян Чэна — это его Не Хуайсан надеялся перетянуть на свою сторону четвертым — не удастся откупиться серебром, зельями или обещаниями скрыть внебрачную связь.

Немного развеявшись в пути, он вернулся верхом на гору, где нос к носу столкнулся с мастером-гробовщиком. За прошедшие луны тот нисколько не изменился, был все так же смугл и белозуб. Девицы пригласили к столу, отказывать было неудобно, да и желудок сводило от голода.

За рисом с овощами хозяин все рассматривал его, будто знал обо всем, что когда-либо делал или только собирался сделать Не Хуайсан.

— Вы уж простите, второй молодой господин Не, — неловко начал тот, прожевав, — я самый простой человек. От рождения умею только гонять по горам скот, да еще вот пришлось выучиться делать гробы. От меня вам мало помощи. Моя супруга — дело другое, но ее появление освещает этот дом лишь раз в году.
— А ведь ваша супруга, — тщательно подбирая слова, произнес Не Хуайсан, — не из простых заклинательниц?

Кто их разберет, этих небожителей, если они и вправду родом с Неба! Было страшно сказать что-то не то, нечаянно оскорбить. Тогда пропал бы и он, и Не Минцзюэ.

— Других таких в самом деле нет, — с пылом влюбленного мальчишки, женившегося не далее чем вчера, воскликнул мастер. — А о большем я сказать пока не могу, еще не время, господин.

Допытываться дальше Не Хуайсан не стал, побоявшись, и засобирался в дорогу.

В этот раз ему стоило быть осторожнее. В Пристани Лотоса в любую ночную стражу гораздо больше людей, нежели при свете дня в частных усадьбах старейшин Цинхэ. Потому-то в Пристань Лотоса он идти передумал, а договорился с Первой, Второй и Третьей, чтобы они помогли ему найти и застать Цзян Чэна взасплох, когда тот будет возвращаться с охоты в предрассветный час. Обыкновенно его сопровождал лишь небольшой отряд.

Итак, его будущий четвертый помощник. Некогда Не Хуайсан называл его братцем, но как обращаться к нему теперь? «Цзян-сюн» — слишком панибратски: пора юношеской дружбы не разлей вода прошла. «Глава ордена Цзян» — слишком отчужденно; нужно напомнить Цзян Чэну о том, что они были близки. Отчего-то этот вопрос волновал Не Хуайсана едва ли не больше, чем угроза в виде магического хлыста. Конечно, большого вреда ему не будет, он ведь не нечисть, но удовольствия от порки тоже никакого.

У Цзян Чэна он собирался просить больше, чем у предыдущих троих. С ним предстояло быть честным, хотя Не Хуайсан уже не был уверен, осталась ли у него хоть капля честности или ложь оплела каждый цунь души.

Веер с птицей он держал близко к сердцу — воспоминания маленького слуги намеревался использовать как самый весомый аргумент. На честное слово Цзян Чэн не поверит.

— Господин, пора! — позвала Первая. — Заклинатель, которого вы просили найти, как раз высоко в горах. Ночью на осле туда не добраться, придется по воздуху. Мы подготовили для вас сеть, полезайте.

Она в самом деле указывала на сеть мелкого плетения. Не Хуайсан сглотнул.

— Не бойтесь, не бойтесь! Мы с сестрами сильнее, чем кажется, в этой сети мы носим хозяина каждый вечер. Мигом вас домчим.

Девицы заливисто смеялись, стремительно теряя человеческий облик, пока не превратились в крупных — разве такие бывают на свете? — сорок. Так он и знал: в самом деле птицы! Однако гордиться своей догадкой Не Хуайсану было некогда: стало страшно оттого, что пришлось в самом деле полезать в сеть.

В полете он держал глаза закрытыми. Ощущения не были похожи на те, что некогда показывала ему птица. В воздухе было холодно, и время протекало иначе. Первая, Вторая и Третья несли его бережно, и все-таки сеть покачивалась, продувалась ветрами. Ни на мгновение не удавалось забыть о том, как высоко они летят.

Когда это кончилось, он обнаружил, что в сетке все его члены замерзли и насмерть затекли.

— Где мы?
— На Соколовой горе в Юньмэне, разве не узнаете?
— Разве могу я узнать место, где прежде не был, да еще в такой тьме! — ворчливо отозвался он, осматриваясь и растирая онемевшими руками ступни.

Зрение понемногу подстраивалось под мрак. Первая, Вторая и Третья опустили его в месте, очищенном от высоких растений. Невысокие кусты не скрывали вид на высокие горные обрывы и глубокие провалы. Травы, деревья, запах земли и камня — все здесь было не таким, как в горах Цинхэ. Воздух теплее, влажный и душный: одежда мигом прилипла к телу. В небе ни звезды, ни крошечного ветерка. Грома также не слышно, а вот молнии то и дело вспыхивали — на несколько ли выше, чем стоял Не Хуайсан, но гораздо ниже туч. Там сек нечисть Цзыдянь.

Не Хуайсан, вздохнув, подвернул рукава, чтоб не мешались, и начал подниматься вверх по горе. Первая, Вторая и Третья, в сорочьих платьях, следовали за ним, не приближаясь. У него еще раньше родилась безумная догадка о том, кем были они и их хозяин, а с момента, как он увидел их истинный облик, мысль эта лишь крепла. Но от дум и так пухла голова, сперва надо было убедить Цзян Чэна посодействовать его плану, об остальном можно было рассудить потом.

Заклинателей он прежде услышал, чем увидел: в ночной тиши особенно гулко раздавались людские голоса и рык нечисти. Не Хуайсан подождал, пока живые одолели мертвых — перевес изначально был на их стороне, — а затем сделал знак, надеясь, что Первая, Вторая и Третья смогут разглядеть его даже в темноте. Они, и верно, разглядели и сотворили свои сонные чары: заклинатели роняли оружие, утомленно опускались на землю один за другим, пока стоять не остался лишь Цзян Чэн.

При себе у Не Хуайсана был веер — больше ничего. Остро чувствуя свою уязвимость, он сделал пару шагов и замер, не решаясь покинуть густые заросли. У Цзян Чэна хлыст и меч, не говоря уже о его ненависти к темному заклинательству. И вот перед ним предстанет тот, кто должен лежать в гробу — как подойти к нему, не заработав дыру в груди?

Только он успел подумать об этом, как из-за спины метнулись три тени.

Одна сорока села Цзян Чэну на плечо правой руки, державшей меч, две другие — на длинный хвост разметавшегося по земле Цзыдяня. Его бешеный треск, казалось, совсем их не беспокоил, и сиделось им так же удобно, как на крепкой ветви.

Не Хуайсан немедленно выступил вперед.

— Здравствуй, Цзян-сюн. — Имя само сорвалось с языка, пока он смотрел на заострившееся, усталое лицо, вычерченное пурпурными всполохами. Этого человека он знал и не знал одновременно. Впрочем, то же было верно в отношении него самого: Не Хуайсан, с которым Цзян Чэн некогда пил вино тайком от старших, почти канул в прошлое.

Приоткрыв рот, нахмурив брови, сперва Цзян Чэн не произнес ни слова, но его рука на рукояти действовала быстрее и уже дернулась в попытке раскрутить хлыст. Однако тот ему не повиновался и ноги будто в землю вросли, не давая сдвинуться ни на цунь.

— Уж поверь, я не такой, как эти, — проговорил Не Хуайсан, кивнув на мертвецов, порубленных юньмэнцами. — И не злобный бесплотный дух. Вот, погляди.

С большой осторожностью он стал приближаться, пока Цзян Чэн безуспешно старался поднять хлыст: сороки все так же крепко прижимали тот к земле.

— Что это за чертовщина, — зашипел он, уставившись на двух птиц во все глаза.

Затем с опозданием заметил и третью, намерился ее стряхнуть. Скованно и неловко плечо его рванулось вверх и вниз, но сорока как ни в чем не бывало цеплялась острыми когтями за пурпурную ткань — Не Хуайсан отстраненно подумал: наверняка останутся дыры. В качестве извинения придется поднести пару лучших шелковых отрезов.

— Прости мне, что поджидал тебя в засаде. Иначе было совсем никак. Кое-кому нельзя знать о том, что я жив, вот почему мне пришлось сделать все так. С твоими людьми все будет в порядке. Они вздремнут, а после даже не вспомнят, как заснули. А пока у нас есть немного времени, чтобы поговорить.
— Чем бы ты ни был, лучше бы тебе заткнуться. Я освобожусь и, клянусь тебе...
— Разве мы не старые друзья? Нет нужды грубить друг другу. Пожалуйста, Цзян-сюн! Ты хоть послушай!

Чутким слушателем Цзян Чэн не был и в лучшие годы, а теперь бессилие доводило его до бешенства, так что ответом Не Хуайсану была брань, которую пришлось перетерпеть. Цзыдянь то и дело вспыхивал раскаленно-белым, но и он, и Саньду молчали в ответ на приказы хозяина. Чем больше Цзян Чэн сопротивлялся, тем меньше слушались его собственные конечности. Он стал похож на живое изваяние — ни пальцем пошевелить, ни голову повернуть. Подвижными оставались его губы, изрыгавшие проклятия, и пылавшие яростью глаза. Он все не мог утихомириться, и Не Хуайсан, испытывая раздражение и неловкость, присел на мшистый камень, надеясь, что поток ругательств вот-вот стихнет.

Случилось это не раньше, чем холодок от камня пробрал его сквозь одежды. До рассвета оставалось всего ничего, духота немного спала. Измотанный бесплодными попытками высвободиться, Цзян Чэн наконец умолк, и от хлыста перестали сыпаться искры.

— Теперь готов слушать? Не отниму много времени, у меня его почти нет. Если пообещаешь не убивать меня, сороки тут же тебя отпустят. Ну, что скажешь, попробуешь?
— Как мне знать, — осипшим голосом прокашлял Цзян Чэн, — что ты в самом деле Не Хуайсан?

Умоляя себя не трусить, Не Хуайсан спрыгнул с камня, подступил ближе, склонился и кончиком указательного пальца дотронулся до Цзыдяня.

— Смогла бы хоть одна тварь дотронуться, не обжегшись? Помнишь, после победы над Вэнями мы втроем пили в кабаке, и ты говорил: нет вернее способа распознать нечисть, чем полоснуть ее хлыстом вдоль хребта? Так посмотри. Я могу взяться за него всей ладонью, и на коже не останется следа. — В подтверждение своих слов он так и поступил, затем показал руку. — Пожалуйста, давай поговорим.

— Убери своих чертовок, и я, быть может, послушаю.

Сороки, повинуясь знаку Не Хуайсана, спорхнули с насиженных мест, оставили в покое и хлыст, и плечо Цзян Чэна. Тот попробовал пошевелиться — с непривычной медлительностью, точно невидимые оковы, обхватывавшие его члены, спали не до конца.

— Это скоро пройдет. Присядь. Я так утомился — уверен, ты тоже едва стоишь на ногах.

Цзян Чэн, окинув его нечитаемым взглядом, устроился поодаль на перевернутой коряге, дважды хлебнул из своей поясной бутылки — вином не пахло, наверное, вода — и прошипел:

— Если это и правда ты, какого беса ты натворил, Хуайсан?
— Не знаю, с чего и начать.

Он рассказывал про маленького слугу, а Цзян Чэн становился все мрачней — видимо, думал одновременно о том, как удобно иметь в услужении такую птицу, и о том, как быть, появись она у врага. Впрочем, гадать о его размышлениях было сложно. На всякий случай Не Хуайсан поспешил его успокоить:

— Не беспокойся, в Юньмэн я ее не посылал. Другое дело — Ланьлин. Знаю, тебе и Цзинь Гуанъяо часто приходится обсуждать совместные дела. Это ведь с ним и его отцом проводит половину года сын твоей сестры. Но вот что я тебе скажу: сердце у него становится камнем, когда это выгодно. Он желал погубить моего брата. Он пытался убить меня, и я могу это доказать. Помнишь ли ты некоего Сюэ Яна? Цзинь Гуанъяо встречается с ним не реже раза в луну. Помнишь ли Тигриную печать — ну конечно помнишь, разве можно о таком забыть? Она уничтожена не до конца, обломок хранится у Цзинь Гуанъяо. Ищут ли твои люди по-прежнему тело Вэй Усяня? Если да, так они не единственные, кто хотели бы его найти. И все же давай по порядку. Ну так вот...

Цзян Чэн дернулся, услышав имя Вэй Усяня, и больше не перебивал. Когда Не Хуайсан закончил, он покачал головой:

— Ты сошел с ума от своего снадобья и разговоров с сороками? Как этому поверить? Цзинь Гуанъяо еще с войны против Вэней был на нашей стороне.

И все-таки не зря они были знакомы с раннего детства: Не Хуайсан узнал его тон. Цзян Чэн не столько ему не верил, сколько был растерян, до глубины души уязвлен тем, что ничего не знал, ни о чем не подозревал, и собирался стоять насмерть, лишь бы не признаваться. Он вновь хмурился, не отдавая себе отчета, крутил на пальце хлыст, свернувшийся обратно в кольцо. Потом поймал себя на этом и прекратил. Не Хуайсан радовался очевидной смене настроений, отраженной на его лице. За годы во главе ордена Цзян Чэн изменился во многих отношениях, но хотя бы не стал лжецом.

— Позволь показать тебе кое-что. Не поверишь после этого — я уйду, не стану ни о чем просить. Только не здесь.
— И где же? — высоко поднял брови Цзян Чэн. — Я думал, ты скрываешься.
— А я думал, ты по старой памяти позовешь друга к себе, — улыбнулся Не Хуайсан. — Если буду с тобой, никто в Пристани Лотоса и не заметит, что вернулось на одного человека больше, чем уезжало. Главное — не меньше! Все будут рады, что ночная охота прошла хорошо. А я могу притвориться кем угодно: хоть бродячим заклинателем, хоть слугой. Посмотри, как просто я одет. Вымажу щеки в дорожной пыли — ко мне и присматриваться не станут.

Цзян Чэн оглядел его с ног до головы, закатил глаза:

— И правда, впервые вижу тебя в чем-то кроме шелка.
— Жизнь заставила нас от много отказаться, ведь так, братец? Ну, пора будить твоих людей. Скажи-ка, кто-нибудь из них может знать, как я выгляжу?

Поразмыслив, тот отвечал:

— Вряд ли. Насколько мне известно, в Цинхэ прежде не был ни один, все с юга. К нам ты в последние годы приезжал один раз, тогда они мне еще не служили. А на советы орденов я их с собой не брал.
— Вот и хорошо.
— Скажу, что нашел тебя здесь, что ты местный, заплутавший на Соколиной горе. Едва не угодил мертвецам в зубы, и теперь...
— И тут подоспел благородный герой, чтобы меня спасти, — шутливо протянул Не Хуайсан, пытаясь взять Цзян Чэна под руку, но тот скинул ладонь с локтя. — А ты, я вижу, такой же?
— Прекрати, пока я тебе ноги не переломал.
— Как угодно главе ордена Цзян.

Своей свите, очнувшейся ото сна, он представил Не Хуайсана путником, который едва не сгинул в горах, и они не стали подвергать его слова сомнению, только одна из заклинательниц покосилась на платье «путника» — чтобы выглядело правдоподобнее, пришлось в нескольких местах разорвать подол, испачкать в грязи рукава. Цзян Чэн кивнул ей:

— Помоги ему встать вместе с тобой на меч и как следует держи. Хочу взять этого человека с собой, чтобы хорошенько расспросить о том, что еще он видел, путешествуя через Юньмэн.

После путешествия в сетке полет на мече был почти приятен. Еще приятнее было оказаться в Пристани Лотоса, среди людей, несмотря на рань торопливо таскающих товары с лодок и на лодки, среди повседневной суматохи и бумажных фонарей — впрочем, фонари уже гасли. Была пятая ночная стража, и, хотя самые долгие летние дни подошли к концу, на востоке солнце уже выбралось из своего пухового облачного ложа.

Отстроенный заново господский дом Цзяней был так похож на прежний, пострадавший от рук Вэней, что и не отличишь. Однако Не Хуайсан не стал говорить об этом, чтобы не бередить старые раны хозяина.

Первая, Вторая и Третья куда-то запропастились, точно их и не было. Цзян Чэн отпустил своих людей отдыхать.

— Как видишь, твои заклинатели в самом деле не поняли, когда заснули и сколько проспали.
— Умойся. Не могу смотреть, ты как попрошайка.
— Что, стыдно тебе тащить попрошайку в этот великолепный дом?

Шутка пропала втуне: Цзян Чэн и не думал улыбаться. Пришлось умыться, вытереться насухо, подвернуть грязные рукава. Слуги внесли еду, но Не Хуайсан, продолжая изображать из себя пугливого бедного путника, не брал в руки палочки, пока хозяин дважды его не пригласил.

— Не беспокойте нас, пока не позову.

Когда слуги ушли, он устроился поудобнее, быстро сметал все из чашек: голод терзал хуже ночи без сна. Но как же остро! От южных пряностей он отвык. Горло, десны, язык — все вспыхнуло, а пряное вино, которое он отложил на конец трапезы, лишь добавляло жару.

— Ты теперь, как и Вэй Усянь, тоже не можешь есть, если от перца не перехватывает горло?

Глаза Цзян Чэна стали холоднее, однако он ничего не сказал. Покончив с чаркой, Не Хуайсан попросил: «Дай мне руку» — и, цокнув языком, когда Цзян Чэн отдернулся, протянулся к нему сам.

— У меня птица, а не лиса, она не укусит. Но может клюнуть, если станешь так смотреть.
— А что с другими твоими птицами, с теми черно-белыми бесовками?
— Те не мои, да и не вполне птицы. Впрочем, я и сам точно не знаю, кто они. Одна догадка есть, но ты решишь, что я вожу тебя за нос.
— Испытай меня. Хочу знать, с кем ты водишь дружбу.
— Ну что ж, сам напросился! А если я скажу тебе, что на одной из гор Цинхэ познакомился с самим Волопасом? Эти бесовки прислуживают ему и его жене.
— Прислуживают? Птицы?
— О, они умеют превращаться в очаровательных девиц.

Цзян Чэн от возмущения даже покраснел:

— Что за сказки ты плетешь, послушай себя. Вина тебе больше нельзя. А то придумаешь, что видел еще и Ткачиху, пировал в небесных чертогах с нею и десятью тысячами прекрасных дев.
— Можешь считать, что я брежу, — пожал плечами Не Хуайсан. — Или что мне это приснилось. Как бы то ни было, те сороки мне не принадлежат и вольны быть там, где пожелают. Без них я бы пропал. Как и без него.

Исцеленный маленький слуга нерешительно спрыгнул с раскрытого веера на указательный палец Не Хуайсана, потом, поколебавшись, ободряемый хозяином, взобрался на руку чужака.

— Покажи моему другу подлеца Цзинь Гуанъяо, каким ты его узнал. И про Сюэ Яна тоже не забудь, — вынуждая Цзян Чэна сжать ладонь покрепче, но так, чтобы птице не было больно, проговорил Не Хуайсан, а затем с интересом сел наблюдать.

Скуластое лицо, на котором в последние несколько лет отражались лишь ярость, разочарование и раздражение, вытянулось, замерло, не выражая ничего, взгляд застыл. Неужели так же со стороны выглядел он сам во время единения с птицей?

Птица встрепенулась не скоро; вслед за ней глубоко вздохнул, приходя в себя, Цзян Чэн.

— Теперь-то веришь? — усмехаясь безо всякого веселья, спросил Не Хуайсан. — При этом человеке растет твой племянник. Когда он покончит с моей семьей, когда хитростью расчленит Цинхэ и заберет себе те куски, которые захочет, когда его подельник станет поднимать в наших землях мертвецов ради забавы, кто остановит их от того, чтобы взяться за Юньмэн? Они ищут тело Вэй Усяня, чтоб подчинить себе и его. А ведь Призрачного Генерала тоже не нашли, что, если он у них? Представь: эти двое, Тигриная печать в их руках, а также управляемые ими лютые мертвецы. Ордена Не к тому дню уже не будет. Цзинь Лин, твоя родная кровь, останется заложником в их руках. Лань Ванцзи в затворе. Лань Сичэнь узнает слишком поздно. Как миру перед ними устоять? Помоги мне, Цзян Чэн, а я помогу тебе. А если окажется, что Вэй Усянь был не так уж виноват в том, что случилось перед его смертью? Если виноваты были другие? Разве не хочешь выяснить наверняка?

Цзян Чэн с силой опустил ладонь себе на колено — к счастью, птица уже покинула его кулак, не то бы он ее раздавил. Кольцо у него на пальце вновь засветилось. Он стиснул зубы — вспухли желваки, на висках и лбу проступили вены, ноздри широко раздувались. Не Хуайсан подумал: «Я как моровое поветрие: тех, кто рядом со мной, неизбежно захватывает гнев. Но сейчас это даже хорошо. Пусть злится — так же, как я».

Понемногу гнев выцвел, но не исчез до конца — продолжил тлеть во взгляде Цзян Чэна.

— Скажем, я тебе поверю. Если они используют мертвецов и Тигриную печать, им нет прощения. Заклинатель, вставший на этот путь, должен знать, что он обречен. Цзинь Гуанъяо нельзя оставлять безнаказанным, как и его ручную змею.
— Ручным Сюэ Яна не назовешь — он своенравен, никому не позволит надеть на себя поводок. Но я о том тебе и твержу уже сколько часов. Только сделать все надо по-моему. Если сейчас ты явишься к Цзинь Гуанъяо и обвинишь его напрямик, никто не поверит. Сочтут сумасшедшим. Скажут: «И этот спятил, прямо как его шисюн». Ты уж прости мне эти слова.

Он извинялся, но настоящего сожаления не испытывал, даже напротив: бил по больному, чтобы добиться своего. В конце концов это окупится. Цзян Чэну и его подрастающему племяннику он в самом деле желал добра. Они были на одной стороне.

Где-то снаружи слышались голоса: перекликаясь, сменялась стража. Пристань Лотоса жила своей жизнью, ей было невдомек, какие разговоры ведутся о будущем в ее стенах.

В непривычном молчании Цзян Чэн провел немало времени, и Не Хуайсан его не торопил; помощь была нужна ему как никогда, он готов был потерпеть.

— Ладно, — уронил тот. — Ну и что тебе нужно? Лгать никому не буду, даже если попросишь.
— Ты, — фыркнул Не Хуайсан, — не умеешь лгать, так что говорить неправду не придется. Скажи: давно ли ты был в Нечистой Юдоли? Кажется, не был с победы над Вэнями?
— Верно.
— Тогда ты должен нанести моему брату визит. Принести соболезнования в связи с моей кончиной.

Ничего не понимая, Цзян Чэн свел брови:

— Я уже отсылал ему письмо и дары.
— Это другое. В юношеские годы мы с тобой и Вэй Усянем были не разлей вода. Никто не удивится, если ты прибудешь почтить мою память раньше похорон. А с собой возьмешь своих людей? А среди них, верно, найдется местечко и для меня?
— И как ты собираешься остаться незамеченным?
— Предоставь это черно-белым бесовкам и мне.

Цзян Чэн покачал головой, но все же дал добро. Они расстались около полудня. Не Хуайсан подобрал полы потрепанных одежд и, выходя за двери, обернулся:

— Спасибо.
— Где теперь будет твоя птица?
— Отошлю ее присматривать за Цзинь Гуанъяо, как и прежде. Теперь талисманы в Нечистой Юдоли не будут помехой, она сможет следовать за ним повсюду. Не беспокойся: в Юньмэне она не станет совать клюв не в свои дела.

Цзян Чэн повел плечами. Видно было, что ему непросто признавать вслух:

— Рад, что ты жив.
— Я сообщу, что еще мне потребуется. И я тоже рад видеть тебя, Цзян Чэн.

Поодаль ждала, скучая, служанка, приставленная к нему. Получив от нее новое платье, он попросил также тушь, кисть и бумагу, задумался.

В нужный момент трое старейшин, с которыми он сговорился, отвлекут Цзя Синя и У Цзытао на себя, чтобы те ничего не заметили. Талисманы, тонко улавливающие отголоски его ци, к тому времени будут убраны племянником Не Ши. Цзинь Гуанъяо отвлечет Цзян Чэн — ведь сам Не Минцзюэ к нему выйдет вряд ли, а значит, кому-то придется встречать гостей. Как бы проскользнуть к алтарю в храме предков так, чтобы его не узнал никто из заклинателей Не? Это в чужом доме, в чужом ордене он мог переодеться в платье слуги. Здесь этого будет недостаточно, придется поступить иначе. Только вот как?

Вырядиться нищим с обезображенным лицом или монахом в ритуальной маске? В одиночку такого странника в Нечистую Юдоль не пропустят, а среди заклинателей Цзян Чэна он будет выделяться.

Так, с растертой тушью и кистью в руке, он и задремал, а очнувшись, с раздражением отметил, что сквозь окно проникает уже вечерний свет. Сколько страж он потерял! На дорогу, на разговоры со старейшинами; на то, чтобы убедить Цзян Чэна его поддержать.

— Над чем задумались, господин?

Только что ее не было, и вот уже она здесь: Первая, покачивая расшитой туфелькой, сидела напротив него на краю высокого столика, нисколько не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны: молодая женщина наедине с чужим холостяком. Впрочем, Не Хуайсан подозревал, что лет ей гораздо больше, чем кажется. Человеческие правила благопристойности на нее явно не распространялись.

— Хозяин повелел приглядывать за вами, не оставлять надолго. Так какая беда у вас на этот раз?

Поведав Первой, он стал бездумно водить смоченной в туши кистью по бумаге: сперва вышло перо, которое обратилось деревом, а затем — украшением в чьих-то волосах. Взглянув на рисунок, Первая резко хлопнула в ладоши:

— Я предложу вам кое-что, до чего вы наверняка додумались бы и сами. Только обещайте не серчать!

Выяснив, что она предлагает переодеться в девицу, он засмеялся: какой забавный вышел бы маскарад. Не будь все так мрачно, не будь он мертв для собственного брата, не будь у него смертного врага, которого нужно непременно остановить, он бы даже насладился возможностью всех разыграть.

— Признаюсь, об этом я думал, только отмел мысль в сторону — надеялся найти другой путь. Не знаю, согласится ли Цзян Чэн. Иногда он бывает... Словом, не уверен, удастся ли ему держаться непринужденно, в своей неповторимой манере, если одной из заклинательниц в его отряде буду я. И потом, удастся ли изменить меня так, чтобы никто не догадался? Нет ли у тебя снадобья, которое делало бы человека непохожим на себя?
— Такого не держим, — Первая качнула головой, затем склонила ее на бок, внимательно на него глядя: — Но ведь заклинательницам простительно не поднимать вуаль в случае траура, разве нет? Немного пудры, и ваша кожа станет бархатистее. Румяна округлят вам щеки. А брови можно подвести так, чтобы они казались изящнее ивовых листочков по весне. Вторую Чанъэ мне из вас не сделать, но этого и не нужно. У вас, — она лукаво заблестела глазами, — миловидное лицо, мой господин.
— Разве мужчину пристало описывать такими словами?
— Разве этот мужчина оскорблен?
— Вовсе нет. Только скажи, что нужно, кроме одежды, и у тебя будет возможность показать свое мастерство.

Список необходимого он под ее руководством набросал тут же, через служанку передал Цзян Чэну. Вскоре в гостевые покои внесли сундуки. Явился и хозяин дома — с кислым выражением лица, точно на ужин ему пришлось съесть недозрелую айву.

— Не думал, что помощь тебе потребуется со спектаклем, — подтверждая ожидания Не Хуайсана, заявил он, сложив руки на груди. — Что за непристойность?
— Если драконом быть нельзя, нарядись фениксом, — пожал плечами тот и не преминул напомнить, как каких-то семь-восемь лет назад Цзян Чэн не имел ничего против розыгрышей.
— Но украшения, Хуайсан? Женские одежды? Такого не позволял себе даже... — он осекся, плотно-плотно сжал губы, наверняка проклиная себя за то, как с них едва не сорвалось имя, произносить которое вслух он не хотел.
— Послушай, Цзян-сюн, — стерев с лица улыбку, заговорил Не Хуайсан. — Если все это кажется тебе безвкусной выдумкой и бесстыдной причудой, можешь так и считать. Но помочь ты уже пообещал, а отрекаться от своего слова... Мой брат — единственный, кто у меня есть — умирает, а я перед ним виноват. Я готов переодеться хоть девицей, хоть старицей, лишь бы увидеться с ним.

После такого Цзян Чэн, хоть и продолжал хмуриться, больше не возражал и, неловко лязгнув замком, распахнул один из сундуков:

— Тут одежды, в тех шкатулках — украшения. Притирания для лица в коробе сверху. Только не переусердствуй с красками, заклинательницы Юньмэна — не певички с цветочных лодок.
— Мне помогут.
— Тогда будь готов на рассвете. Вперед нас я пошлю в Нечистую Юдоль гонца, но предупреждать о своем прибытии слишком рано не стану, чтобы не оставлять Цзинь Гуанъяо возможности мне вежливо отказать.
— Осторожнее, Цзян-сюн, ты становишься хитрее.
— За кого ты меня принимаешь, — дернув уголком губ, произнес тот. — На рассвете, не позже.
— Понял, понял. А теперь иди, если только не хочешь посмотреть, как три госпожи станут наряжать меня в шелка.

Цзян Чэна как ветром сдуло, и Не Хуайсан принялся готовиться.

Первая, Вторая и Третья были тут как тут. Вещи так и замелькали у них в руках: пока одна помогала примерять нижние женские одежды, другая подшивала траурные верхние, чтобы сидели как нужно, скрадывая узость бедер и ширину плеч. Пока одна чуть расставляла, другая подрезала, пока одна расплетала и расчесывала волосы, другая держала наготове шпильки, чтобы уложить пряди, как у юньмэнских дев. Сладко пахла бледная пудра; ноздри щекотал цветочный аромат румян. Когда век вдруг коснулась тонкая, чуть влажная кисть, Не Хуайсан было зажмурился, но Третья попросила его сидеть смирно и держать глаза открытыми: «Ничего сложного. Это чтобы изменить ваш взгляд». Закончив, Первая поднесла ему зеркало, а Вторая держала в руках полупрозрачно-белую, с отливом ткань вуали, призванную притенить его лицо.

— Посмотритесь, господин.

Что ж, второй Чанъэ он в самом деле не стал, для этого недоставало утонченности. Однако это и было правильно: там, где на писаную красавицу станут пялиться, на обычную девицу дважды не взглянут. Хороша ли она? Вполне: густые ресницы, брови аккуратной формы, чуть-чуть румянца на скулах, небольшой, красиво очерченный рот.

Полюбовавшись своей работой, Третья всунула ему в руку тот самый нефритовый амулет:

— Вам сейчас нужнее. Так вам будет легче.

С ним на поясе Не Хуайсан в самом деле почувствовал себя увереннее. Он никак не мог выбросить из головы мысли о том, что символизировала безделица. Брат любил его. Как с ним заговорить, когда они встретятся? Как объяснить помутнение рассудка, заставившее Не Хуайсана с ним расстаться?

Подошло время покинуть гостевые покои и Юньмэн. Во дворе, столкнувшись нос к носу с Цзян Чэном, Не Хуайсан молча поклонился. Тот коротко бросил:

— А ты что здесь забыла? Все уже на тренировочном поле, поспеши, никто не станет ждать.

Лишь услышав смешок Не Хуайсана, он одарил «девицу» долгим взглядом, взял за локоть, обошел по кругу, осмотрев со всех сторон. Первая, Вторая и Третья потрудились на славу.

— Во что ты меня впутываешь, — пробормотал он. — Надеюсь, потом твой брат не снимет с меня голову.
— Я, так и быть, замолвлю за тебя словечко, — будто сам он совсем не боялся гнева Не Минцзюэ, заверил Не Хуайсан и в шутку потянул Цзян Чэна за собой, но тот, как и раньше, сбросил с себя его руку:
— Раз уж теперь передо мной заклинательница из Юньмэна, то держаться она будет не менее почтительно, чем другие мои люди: на шаг позади.

В Нечистую Юдоль добирались верхом, чтобы не попасться на мечах в грозу. Парило. Предстоящий день обещал быть жарким. За ночь, несмотря на низкие плотные тучи, не выпало ни единой росинки, сухая взвесь поднималась в воздух из-под копыт. Тонкая траурная парча, прикрывавшая Не Хуайсану лицо до подбородка, пришлась весьма кстати, и другие заклинательницы, ехавшие справа и слева него, также опустили вуали, чтобы не глотать пыль. Одетые в непривычное для Юньмэна светлое в знак почтительности к горю, постигшему Не Минцзюэ, они словно бы не замечали нового человека в своих рядах, и внешне он ничем не отличался от них.

К Нечистой Юдоли грозовые облака еще не подобрались. На гребне лета здесь было красиво. Пока где-то все превращалось в выжженную степь или влажный душный ад, тут — зелень и цветение, чистое, пламенеющее солнцем небо, холмы, нежно обнимавшие реку.

Чем ближе к цели, тем труднее Не Хуайсану было сдерживаться. Душа рвалась вперед, мысли только о том и были: как бы ускорить лошадей, как бы одним шагом, одним прыжком перемахнуть все отделявшие его от брата чжаны. Вот и крепостные стены: траурные флаги свисали с древних валунов.

Ворота открылись. Стражники почтительно стали пропускать прибывших с визитом по две лошади в ряд. Не Хуайсан ехал не в первом десятке, однако спина Цзян Чэна была не так уж далеко перед ним.

Прежде добрых гостей ордена Не встречали цветами, били в барабаны, со всех сторон слышались приветственные крики. Теперь по толпе прошел слабый шепоток и тут же стих: в дни скорби никто не решался повысить голос. Процессия проследовала в центр Нечистой Юдоли, где уже поджидал Цзинь Гуанъяо.

У Цзян Чэна забрали коня, к остальным юньмэнцам также подбежали слуги. Не Хуайсан передавал поводья от своей лошади с замиранием сердца, но девчонка, их принявшая, даже бровью не повела: не узнала. Никого он ей не напоминал.

Цзинь Гуанъяо и Цзян Чэн раскланялись друг перед другом, и первый тут же принялся плести паутину из полуправды и лжи: хозяин дома, мол, слишком убит горем, не принимает никого, даже тех, кто явился выразить соболезнования. Однако Цзян Чэн был упрямее своенравного мула, и Цзинь Гуанъяо пришлось все же согласиться проводить его на короткое время к главе Не.

Не Хуайсана с остальной свитой оставили в прохладной галерее. Предложили испить холодного чаю. Свою чашу Не Хуайсан осушил одним глотком и продолжил всматриваться: не идут ли обратно Цзинь Гуанъяо и Цзян Чэн?

Вот наконец и они. Как он ни гадал, по глазам и плотно сжатым губам Цзян Чэна трудно было понять, как прошел разговор с Не Минцзюэ. Прежде чем Цзинь Гуанъяо успел пригласить его в пиршественный зал, Цзян Чэн стал настойчиво говорить ему что-то, а затем добавил громче и холоднее: «Раз уж мы встретились здесь, Ляньфан-цзунь не откажет мне в беседе, верно? Цзяны и Цзини — давние союзники, мы связаны узами родства. Вопрос касается мальчика, заботиться о котором поклялись мы оба. Его никак нельзя отложить».

Цзинь Гуанъяо оставался вежлив и гостеприимен — даром что командует в чужом доме, со злостью подумал Не Хуайсан. Но по тому, какой прямой стала его спина, можно было понять, насколько некстати для него все это: и прибытие главы другого ордена, и его упрямое стремление поговорить.

Чем же Цзинь Гуанъяо занимался в Нечистой Юдоли до этого момента? Наверняка строил козни, изображая из себя чуть ли не бодхисаттву. Приятно было внести неразбериху в его жизнь.

В этот раз Цзинь Гуанъяо и Цзян Чэн ушли надолго. Утомленных дорогой гостей позвали поесть и отдохнуть в саду. Испытывая неподдельную радость, среди разносчиков еды Не Хуайсан заметил невредимого Ли Юаня, но подбираться к нему не стал. Пусть прибывшие с ним юньмэнцы как следует закусят и попросят еще вина — в суматохе ему удастся незаметно уйти.

Меньше всего ему хотелось бы натолкнуться на Цзя Синя или У Цзытао; два негодяя с их длинными носами вполне могли почуять подвох. К счастью, нигде не было видно даже их теней. Не Хуайсан мысленно похвалил своих новых помощников.

После риса, супа и свинины стали носить закуски поинтереснее. Когда слуги, подливая вино, начали сбиваться с ног, он поднялся с места.

Небыстрыми шагами, точно заклинательница из Юньмэна всего-то решила пройтись среди цветов, он добрался до дальнего выхода из сада, миновал его и, с осторожностью посматривая по сторонам, выбирая самые пустынные дорожки, попал на летнюю кухню. Закатав рукава, слуги и служанки кипятили там воду на чай, рвали душистую зелень, раскладывали сладости по подносам. Не привлекая к себе лишних взглядов, Не Хуайсан обошел их и двинулся дальше, пересек один за другим несколько маленьких двориков, чуть не запутался в полотнах — скатерти, вывешенные для просушки, колыхались на ветру.

Пришлось сделать небольшой крюк, но он добрался до храма предков быстрее, чем надеялся.

Здешнего уединения никто не нарушал. Колокольчики под стрехой звенели все так же печально. Крепкий дух жертвенных ароматных палочек залепил ноздри, свечи разгоняли полумрак, а в самом сердце его... О беспощадное Небо! Даже со спины было заметно, насколько похудел Не Минцзюэ. Белое обхватывало его плечи, ставшие угловатыми, не скрывая обозначившихся под плотью костей.

Ступни Не Хуайсана словно примерзли к каменным плитам. Пламя, бушевавшее у него в груди, охватило внутренности, по жилам и меридианам перекинулось выше, режущими языками впилось в лоб и виски, однако он не остановился, пока не подошел к брату на расстояние вытянутой руки.

Не определившись, что сделать наперед — заговорить? коснуться? — он потерял еще несколько драгоценных мгновений. Затем, зажмурившись, все же произнес имя:

— Минцзюэ.

На что бы он ни рассчитывал, к полному безразличию он готов не был. Брат сидел не шелохнувшись, показалось даже — уже не дышал. Но нет: обойдя его по кругу, можно было увидеть, что глаза его открыты, темны, хоть и пусты. Глаза живого, приблизившегося к смерти, но еще не мертвеца.

— Не Минцзюэ! — громче позвал Не Хуайсан. Не более чжана оставалось между ними. — Я здесь, я жив. Мне о стольком нужно рассказать, за столькое попросить прощения!
— Прочь, — проскрипел тот. — Небо, сжалься надо мной. Сколько еще мне слышать этот голос? — Плечи вздрогнули, голова опустилась ниже, голос стал слабее и глуше. — Пусть это прекратится. Не желаю больше смотреть.

Не утерпев, Не Хуайсан метнулся к нему, упал рядом на колени, схватился за его запястья. Потом, вспомнив о проклятой парче на лице, рывком содрал ее с себя, не заботясь о сохранности, рукавом стал яростно вытирать пудру. Краска размазалась, по щекам потекло. Выглядел он, должно быть, как зареванная певичка с расплывшимися румянами, но плевать, плевать.

— Не узнал меня? А теперь? Вот амулет, который ты подарил мне, помнишь? Брат, брат! Пожалуйста! Если не простишь — я пойму, заслужил, только молю: взгляни на меня.

Не Минцзюэ с видимым усилием поднял взгляд, долго-долго смотрел.

— Прикажи что захочешь: высеки, запрети сходить с места, выкинь из Нечистой Юдоли, но поверь! Это я.

Простил бы он брата, если бы тот поступил с ним схоже? Обязательно простил бы. А вот простить себя было сложнее. Не Хуайсан даже надеялся получить тяжкое наказание — так проще стало бы примириться с виной. Он снова ухватил брата за руку, сжимая его ладонь, стал водить ею по своему лицу, по шее. Его пальцы сжал плотнее вокруг своего горла, чтобы легче было прощупать пульс.

— Чувствуешь?

На его губах пальцы брата дрогнули, отдернулись, и Не Минцзюэ отпрянул от него на пару чи.

— Опять чудится...
— Нет же, нет! — не помня себя, он подполз еще ближе, так, что уперся своими коленями в его. — Вот он я, проверь. Я не дух и не воспоминание. Мое сердце бьется. Золотое ядро на месте, кровь и ци омывают органы, я живой, я здесь.

Точно не рука, а изломанная, высохшая ветвь коснулась его подбородка. Боясь нарушить неуверенное прикосновение, Не Хуайсан затаил дыхание, замер.

Ладонь брата продолжила свой хаотичный путь: вверх — до лба, вниз — до груди. Не Минцзюэ вдруг резко выдернул шпильки, державшие его волосы в женской прическе, отшвырнул их, и мягкие пряди разлетелись по плечам и спине. При этом он больно зацепил несколько волосков, но Не Хуайсан даже не поморщился. Темные глаза, уже не пустые, напротив, полные чего-то ему пока незнакомого, скользили по челюсти безжалостно, словно лезвие ножа вспарывало кожу.

Неожиданно его за ворот потащило вперед. Объятием это не было. Руки Не Минцзюэ не смыкались у него за спиной, не гладили по лопаткам, не удерживали на месте, вместо всего они зачерпнули пригошню длинных волос. Все так же дергано, безо всякой осторожности брат поднес их к лицу, ноздрями шумно втянул воздух, уткнулся в них. Настал черед предплечья — сдвинув Не Хуайсану рукав, он потерся скулой о кожу, издал низкий звериный звук, точно обезумевший — нет, неверно, точно ослепший пес, нашедший хозяина по запаху.

То холодея, то вспыхивая, Не Хуайсан не знал как его остановить, и не мог понять, желает ли, чтобы он остановился. Страшно ли было? Хотел ли он знать, как далеко это зайдет? Они были перед дощечками с именами общих предков, напротив гроба, в котором лежала кукла, изображавшая его труп.

Дыхание сбилось. Когда ладонь брата вдавилась поверх сердца через одежды, он все-таки воскликнул:

— Минцзюэ, хватит. Давай же, очнись. — Потребовалось тряхнуть его за плечи, чтобы расслышал. Не отстраняясь до конца, Не Хуайсан постарался увеличить расстояние между ними.

Брат начинал трезветь. Взгляд на него. Взгляд на гроб. Снова взгляд на него. Непонимание, затем, как он и опасался, — быстро наливающийся мощью гнев.

Не Минцзюэ вскочил на ноги со скоростью, которую трудно было ожидать от больного, перенесшего тяжелую утрату, и, используя весь оставшийся в нем вес, уперся ладонями в крышку гроба сбоку так, что на побагровевшей шее вздулись темные вены.

— Если ты здесь, то кто там? Что там? — сквозь стиснутые зубы прорычал он.

Не Хуайсан испугался за него не на шутку: как бы не надорвался, стараясь открыть гроб. Он пробовал и уговоры, и касания, но брат лишь оттолкнул его, да так, что он не устоял на ногах. Баюкая ушибленную руку, он тихо стал жаловаться на боль.

Не Минцзюэ никогда не оставался к такому безучастным. Подействует ли сейчас?

Видимо, Не Хуайсан еще не утратил остатки благоволения Небес. Бросив попытки сдвинуть крышку, брат вновь оказался рядом, вновь поднял его рукав. Уставился на ушиб и со всего маху вдруг отвесил себе звонкую пощечину. Не Хуайсан невольно вскрикнул.

— Прекрати! Лучше ударь меня. Или, если в тебе еще осталась любовь ко мне, послушай, что я расскажу.

Исповедоваться родному в десять тысяч раз труднее, чем другим. Сколько раз за последние дни он повторял эту историю? Девицам-сорокам — тем безо всяких упущений. Цзян Чэну — обо всем, за исключением чувства, которое вызывал в нем брат. Трем старейшинам — в самом кратком виде, чтобы каждый видел один лоскут от целого полотна. Не было мгновения в его жизни страшней, чем сейчас.

— Когда тебе стало хуже, я не знал, чем занять себя, чтобы не думать о смерти. Испробовал, кажется, все: безделье, рисование, учебу, чтение — пока не дошел до самых дальних полок библиотеки. Не все, что там хранится, еще можно разобрать, но кое-что — вполне. Ради забавы, ради шутки по совету одного из свитков я сотворил себе колдовскую птицу, глазами которой можно было смотреть, ушами которой можно было слушать. Вначале даже не знал, сработает ли. Мне было все равно, лишь бы отвлечься. Кто бы сказал мне, чем это обернется! Сейчас многое я бы сделал не так, повернул бы вспять. В первую очередь — то, как поступил с тобой. Я не подумал, не представил себе заранее. Не хотел, чтобы ты так долго считал, что я мертв, молю, поверь. Прости, я заговариваюсь. Так вот, причина разыграть свою смерть у меня была самая веская. Заклинание сработало, и еще как. Благодаря птице я узнал, что Цзинь Гуанъяо совсем не тот, кем себя выставляет. У нас в гостях тогда был Лань Сичэнь, и я...

Не Минцзюэ на протяжении всего рассказа сжимал кулаки все сильнее, не спуская с него глаз. Казалось, что еще немного, и его мышцы затрещат. Не Хуайсан решил: будь что будет, хуже и так некуда — и обеими раскрытыми ладонями обнял его плотно собранные пальцы, ласкающими движениями провел по ним, стараясь заставить их расслабиться, с жаром повторил в тысячный раз:

— Я виноват, так виноват!
— Все это, — выдавил Не Минцзюэ, — ты задумал ради мести Мэн Яо?

Можно ли было врать ему, когда он спрашивал об этом так?

— Из мести и ненависти тоже. Но в первую очередь — из любви к тебе.

Руки Не Минцзюэ не слушались его прикосновений. В неостановимом порыве Не Хуайсан склонился к ним лицом, поцелуями покрыл каждую костяшку, а когда кулаки дрогнули и раскрылись, перевернул ладони брата, чтобы поцеловать каждую мозоль. От сабель их было немало. Были и шрамы: этот впечатался в кожу Не Минцзюэ, когда в детстве, еще не обладая развитым золотым ядром, он порезался осколком разбитого горшка. Этот напоминал о наказаниях. Слишком часто Не Минцзюэ брал на себя чужую вину, если виновен был Не Хуайсан.

Лихорадка, до того ворочавшаяся на дне, под толстым слоем ила в его душе, захлестнула Не Хуайсана, разум почти померк.

— Смотри, — покрывая испариной от горячего дыхания кожу брата, зашептал он, — мое сердце изголодалось. Я тосковал, едва не сожрал себя от вины. Меня мало бить плетьми, следовало бы бросить псам. Но молю, не отворачивайся от меня! Смотри, как я дорожу тобой. Каким я могу быть, если позволишь, если подпустишь. Если разрешишь мне и себе... Я ведь все знаю. Как ты сидел здесь дни и ночи напролет. Как говорил со мной, думая, что никто не слышит. Я слышал, что в этом странном чувстве, которое не дает мне покоя, я не одинок.

Пальцы под его губами задрожали, Не Минцзюэ простонал:

— Проклятье! Неужто я заразил тебя своими грехами? Когда мой порок стал твоим?

Не Хуайсан всегда легко его читал. Постепенно его душа отогрелась, коснувшись родного тепла. Лихорадка вновь улеглась, мысли перестали тесниться. Теперь он откуда-то знал, что и как говорить дальше, не отпуская брата от себя:

— Послушай-ка, не все в этом мире случается по твоему велению или недосмотру.

Не Минцзюэ открыл было рот, чтобы возразить, но он не дал ему такой возможности. Большими пальцами обеих рук стал рисовать на запястьях брата спирали, на каждом витке передавая свою ци.

— Ты, я знаю, стал чувствовать это раньше. Я осознал не так давно, но это не делает из меня лжеца, слепца или дурака. Если кому суждено быть с кем-то, будь он хоть крестьянин, хоть император, хоть небожитель, судьбы не избежать. Это по ее воле я рожден в том же доме, в той же семье, что и ты, чтобы наши пути уж точно не разминулись. Мы с тобой так близко, это ли не знак Небес? Ты ведь так и не женился, хотя мог бы, даже был должен, а я не выбрал никого себе.
— Это здесь ни при чем, — начал оправдываться Не Минцзюэ. — Я не хотел оставлять после себя вдову и ребенка, обреченного на искажение ци. Я с раннего детства знал, какой смерть умру.
— Не хотел оставлять после себя вдову? А как же я после твоей смерти? Кем тогда стану я?
— Как ты можешь говорить такое! — вспылил Не Минцзюэ.

Не Хуайсан, рисковавший всем, что имел, задышал ровнее: хорошо, раз гневается — значит, воюет сам с собой. Вести бой сразу против себя и него брату будет гораздо тяжелей.

— А как я могу молчать? — улыбнулся он, ощущая себя вдохновленным безумцем. — Под звездами бывает и не то. Лунный старец никому не объясняет, почему один конец красной нити выбирает себе другой.
— Худший грех перед предками...
— ...это не оставить наследника, — он перебил брата, — но об этом речи пока не идет. И я могу представить себе грехи гораздо хуже.

Как он жалел, что затеял этот разговор именно сейчас! Стоило сдержаться, подождать до тех пор, когда Цзинь Гуанъяо больше не будет угрозой, и лишь тогда повести речь об остальном. Если ненависть делала его недальновидным и жестоким, то любовь превращала его в глупца. И все-таки он ни за что не отказался бы от своих чувств.

— Мы все обсудим потом, клянусь. А пока прости меня еще раз, — неловко закончил он: другие слова никак не шли на ум. — Боюсь, мне нужно уходить.
— Уйдешь вот так, сейчас?!
— Нет выбора. Если бы был, я бы остался с тобой.

После признания покидать Не Минцзюэ вновь было немыслимо, невыносимо, но другой дороги он не видел. Где-то неподалеку его союзник, как умел, старался задержать его врага. Зная, каким несносным бывает Цзян Чэн, если на него найдет, Не Хуайсан не надеялся, что терпения Цзинь Гуанъяо хватит надолго. Только бы не сожрали друг друга. Цзинь Гуанъяо нужен живым.

— Я запрещаю! — От того, как громогласно брат произнес это, будто бы померкли свечи. — Останься, я смогу защитить тебя от Мэн Яо. Немедленно пойду и убью его. К чему интриги, если можно перерубить твари хребет? И Сюэ Яну тоже не уцелеть.

От дверей и до постамента гроба по храму, выстудив его, точно пронесся призрак. В голосе Не Минцзюэ прозвучала горячая уверенность, но руки его были холодными, лицо соперничало по бледности с белизной одежд.

Не Хуайсану представилось, что в таком состоянии он даже саблю поднять не сможет, не то что убить хитрого Цзинь Гуанъяо или Сюэ Яна в зените юных сил. Если попробует, точно погибнет. Нет, ни за что.

— Хоть раз в жизни позволь мне тебя защищать. Если я начал, мне необходимо покончить со всем, — ответил Не Хуайсан. — Я непременно найду способ предупредить тебя о том, что будет дальше. Больше никаких тайн, только не от тебя. И, — помялся он, — ты, конечно, ни за что не дашь благословения на остальное, но... Сделай для меня кое-что хотя бы еще раз. От этого зависит, увидимся ли мы.

Раздумывая, Не Минцзюэ молчал, уставившись на гроб. Не Хуайсан лихорадочно рассуждал: ну конечно, не согласится. Даже слушать не станет, сейчас встанет и, пошатываясь, подобно пьяному, побредет искать Цзинь Гуанъяо, чтобы сорвать тому голову плеч.

Однако он совсем забыл: брат изменился после некрополя мечей, это раньше его нельзя было переубедить. Теперь же он стал уступчивее к тем, кому вправду верил. И — от этого было больнее — брат, очевидно, чувствовал и сам: теперь сила не на его стороне.

— Я вряд ли смогу тебя остановить. Ты все равно поступишь, как вздумается. От этого зависит, увидимся ли мы? Если так, то что угодно.

Не Хуайсан, сделав вид, что пропустил горечь фразы мимо ушей, воскликнул:

— Ах, разве можно такое обещать. Что ж, тогда прошу: не трогай Цзинь Гуанъяо и ничем не показывай, что знаешь о его планах. О Сюэ Яне пока и думать забудь. Вот как все обстоит: я по-прежнему мертв, ты скорбишь, а Цзинь Гуанъяо разрешаешь быть рядом в беде. Тебе не требуется лгать, просто молчи. Слова рвутся наружу? Проглоти их. Отныне на твоем языке печать немоты.

Напоследок он снова сжал руки брата в своих. Позволено ли большее? Он бы хотел... Мысли разом оборвались: Не Минцзюэ высвободился из хватки, до хруста сжал его в коротком объятии, на этот раз настоящем. По сравнению с тем, чего Не Хуайсан желал, этого было ничтожно мало, но невообразимо много — по сравнению с тем, чего он ожидал.

— Я пришлю весть.

Вопреки порыву он даже не попытался продлить этот момент, и, хотя губы брата были так близко, поторопился отстраниться, пока еще мог.

Не Минцзюэ провожающим взглядом жег ему спину, и Не Хуайсан дал себе молчаливый зарок: в следующий раз — обязательно. Чтобы было к чему вернуться.

9. Утраченный прах


Было произнесено много цветистых слов: говорил в основном Цзинь Гуанъяо, благодаря Юньмэн Цзян за участие, пока сам Цзян Чэн молчал, будто набрав в рот воды, — но прощались без теплоты.

Забираясь в седло, Не Хуайсан успел перекинуться взглядами с Ли Юанем: в этот раз повезло, поводья ему подавал именно тот. К этому времени он уже собрал волосы, вытер лицо, вернул на место вуаль, и, хотя в аккуратности ему было не сравниться с сороками, Ли Юань узнал его, только когда он мимоходом указал на свой поясной амулет. Не Хуайсан приложил к губам палец, и смышленый мальчишка тут же отвернулся, завязал разговор с другим слугой.

На обратном пути в Пристань Лотоса вечернее солнце грело лицо, пока не ушло в низкие пурпурно-синие облака. Все было омыто грозой, прошедшей за время визита в Цинхэ. С крон деревьев еще капало, ноги и животы коней были сырыми от мокрой травы, брызги долетали и до всадников, пачкали подолы одежд. Несмотря на сумерки, было тепло. Цвели лотосы. По озерам сновали освещенные фонарями лодки. Кое-где на причалах еще стирали одежду, еще купались, хохоча и вскрикивая, дети из окрестных деревень. Духоту развеял ветер, дышалось как никогда легко — а может, это камень, давивший Не Хуайсану на грудь, вдруг стал легче.

В Пристани Лотоса, быстро переодевшись в своих прежних покоях и протерев влажным горячим полотенцем глаза, лоб и щеки от румян, он думал было прилечь, но кровь и мысли — все кипело, трудно было усидеть на месте. Таким его и застал Цзян Чэн.

— Что ж, вижу, вы с братом поговорили, и он тебя все-таки не убил. Я на его месте уж точно отвесил бы пару тумаков.
— На мое счастье, ты не на его месте, а он не на твоем, — миролюбиво проговорил Не Хуайсан. — А как он принял тебя?

Цзян Чэн мрачно передернул плечами.

— Будто его и не было. Никогда не видел главу ордена Не таким. Он не издал ни звука, даже не кивнул. А вот Цзинь Гуанъяо разливался соловьем за двоих.
— Спасибо, что отвлек его.

От благодарности Цзян Чэн отмахнулся, хмурясь еще сильнее:

— Цзинь Гуанъяо посмел намекнуть, будто я прибыл не просто так, а из корысти: младший брат Не, мол, мертв, старший одной ногой в могиле, и в Нечистую Юдоль вдруг зачастили с соболезнованиями другие ордена — неспроста. Я бы придушил его, если бы пришлось задержаться дольше. Что станешь делать теперь?
— Попрошу старого друга потерпеть меня еще и выделить мне вина с закуской: потрачу ночь на раздумья, как быть.
— Ладно уж, — словно нехотя согласился Цзян Чэн. — Только придется тебе сидеть в этой комнате, никуда не выходя, чтоб не прошел слух, будто бродячий заклинатель у меня в гостях не знает приличий и гуляет, где вздумается.
— Само собой.

Первая, Вторая и Третья в ту ночь его не навещали. Маленький слуга прилетел, передал увиденное, испил ци и вновь растворился в бархатистой темноте. Не Хуайсан сидел под пологом, окруженный клубами благовонного дыма из курильницы, отгонявшего кровососущих насекомых, и старался осмыслить увиденное, сообразить, как бы сразить Цзинь Гуанъяо одним ударом. Сам он готов был выжидать сколько угодно, но ради Не Минцзюэ нужно было покончить с этим как можно скорей.

От своей птицы он знал: проводив нежеланных гостей из Юньмэна, Цзинь Гуанъяо пребывал в дурном расположении духа, однако, заглянув в храм предков и найдя там Не Минцзюэ в прежней коленопреклоненной позе, ожил и успокоился, засобирался домой. За ним как раз послали заклинателей: Цзинь Гуаншань негодовал, что сын надолго покинул Ланьлин.

— Я пока оставлю тебя, старший брат. Придется разобраться с делами дома. Завтра с тобой побудет Сичэнь.

Не Минцзюэ не удостоил его ни взглядом, ни словом — со стороны выглядело так, будто он повержен, низведен до состояния пустого сосуда. Со злорадной усмешкой Не Хуайсан воображал себе, каким глупцом будет чувствовать себя Цзинь Гуанъяо, когда поймет: даже Не Минцзюэ, в котором от рождения не было и одной мелкой косточки лжеца, его провел.

На этом воспоминание обрывалось — птица не стала показывать, как Цзинь Гуанъяо возвращался в Ланьлин.

«Как бы мне тебя достать? — мысленно обратился к нему Не Хуайсан. — Как вытянуть правду о том, где ты держишь Тигриную печать? Использовать ее без весомой причины ты не станешь. Даже Сюэ Ян не смог добиться этого от тебя. Какой бы повод мне тебе дать?»

Что, если вынудить его обороняться при помощи печати? Чтобы спасти свою шкуру, Цзинь Гуанъяо готов на самые отчаянные шаги. Но это, пожалуй, невыполнимая задача: для защиты у него есть вооруженная прислуга, да и в заклинательстве в последние годы он стал сильнее. В случае нападения печать попросту не понадобится: он будет обороняться, пока сможет, а после того выставит себя невинной жертвой, повернет все так, что никому и в голову не придет его обвинять.

Что, если вынудить его защищать при помощи печати тех, кто ему дорог? Угроза ближнему отсекает всякий здравый смысл. Но есть ли у него такие люди? К отцу, который отказывался признавать его в течение многих лет, он точно не питает теплых чувств. К мачехе — подавно. Горячо любимая родная мать давно мертва. Единокровный брат мертв. В живых лишь названые братья, племянник. Еще была, кажется, невеста, но для страстно влюбленного Цзинь Гуанъяо не торопился жениться. В случае, если ей будет грозить опасность, рискнет ли он всем?

Ну а что есть еще? Какие планы он вынашивает? Какие картины будущего лелеет наедине с собой? Может, удастся зайти с этой стороны?

Больше всего на свете Цзинь Гуанъяо жаждал забраться на вершину, чтобы сверху вниз смотреть на всех, кто когда-либо смел его оскорбить. И в этом, приходилось отдать ему должное, он преуспел: стал вхож в любой богатый и знатный дом, живет во дворце, носит одну из самых громких фамилий Поднебесной, ходит в золоте, спит на лучших шелках. Называется одним из лучших заклинателей в великих орденах. Своему отцу уступает место во главе семьи лишь из ложного почтения. Выше этого вознестись трудно, разве что сразу на Небо. Хотя…

Еще лучше ему жилось бы, если бы больше не приходилось держать ни перед кем ответ. Если бы в грядущем при необходимости он мог легко, не придумывая сложных планов, как с Не Минцзюэ, найти управу даже на глав других орденов, при этом оставаясь в тени. Тигриная печать помогла бы ему в этом, но использовать ее слишком часто не удастся: она оставляет след, окружающие могут начать что-то подозревать. Да и есть в единоличном управлении ею несколько подводных камней. Это трудно, чревато последствиями: тянет из заклинателя силы, сводит его с ума. Взять хотя бы, как изменился под ее влиянием Вэй Усянь.

Мысль пронзила разум Не Хуайсана подобно стреле, вошедшей в ровно темечко. Чтобы не расплескать из-за волнения вино, даже пришлось поставить чарку. Вэй Усянь!

Не так давно Сюэ Ян говорил про него: «Жалко, что тело найти не удалось. Он был так полезен нам тогда. Представь, какая сила оказалась бы у нас в руках, если бы подобный ему мертвец подчинялся нашей воле» — а ведь Цзинь Гуанъяо ему не перечил, даже согласно кивнул, точно обдумывал эту возможность прежде. Если бы тело Вэй Усяня неизвестным чудом нашлось! Оба не преминут воспользоваться шансом и заполучить его себе. От мертвеца, однако, никакой пользы. Чтобы воскресить Вэй Усяня и приказывать ему, следует провести особый темный ритуал, тут-то Цзинь Гуанъяо и потребуется достать печать из тайника. Не рискнуть — значит упустить невероятную удачу. А в случае успеха он получит себе всесильного послушного слугу.

В горле пересохло, в ушах зазвенело. Да, да, что, если сыграть именно на этом? Заставить Цзинь Гуанъяо поверить, что небывалая добыча плывет в руки сама, что неограниченное могущество, какого не знал ни один заклинатель, вот-вот обрушится на голову, стоит руку протянуть. С Вэй Усянем, Тигриной печатью и Сюэ Яном у него не осталось бы врагов, которых нельзя победить.

«Пусть два негодяя думают, — кусая губы, размышлял Не Хуайсан дальше , — что в глубочайших горных разломах при Безночном городе труп Вэй Усяня не сгинул, а лишь хранился до поры, и вот его час пришел. Скажем, один из отрядов, которые время от времени отправляет на место Цзян Чэн — после стольких бесплодных попыток они и не надеялись на удачу, но в этот раз им повезло — натолкнулся на драгоценный груз. Как же с ним поступить? Всем известно: перед смертью Вэй Усяня он и Цзян Чэн расстались чуть ли не врагами, и эта ненависть до сих пор не прогорела. В таком случае почему бы Цзян Чэну не забрать тело в Пристань Лотоса, чтобы поступить с ним по-своему. Закопать там, где больше никто не найдет, не сообщая другим орденам, чтобы не делить его ни с кем. А для Цзинь Гуанъяо тайная перевозка станет удобным моментом, чтобы перехватить мертвеца в пути. Верно! Сперва перехватить, затем поднять Вэй Усяня из вечного сна! И на него же списать все сопутствующие жертвы — трюк, который однажды уже удалось провернуть. После такого можно спрятать послушного лютого мертвеца где-нибудь и призывать, когда возникнет потребность, а перед другими орденами разыгрывать безуспешные поиски врага. Никто не узнает правду. Весь мир поверит, что темный заклинатель воскрес при помощи своих бесовских штук сам и сбежал».

Обрадовавшись, он не стал сразу делиться идеей с Цзян Чэном: подозревал, что новый план того не порадует. Чтобы договориться с ним, стоило застать его, когда он будет в благостном расположении духа.

Наутро Не Хуайсан постарался подняться с солнцем и к завтраку был уже на ногах, хоть и тер глаза. Девчонка, носившая ему пищу, передала просьбу о встрече, и вскоре на пороге показался отдохнувший Цзян Чэн.

— Не помню, чтобы прежде ты был ранней пташкой.
— Смерть и воскрешение, понимаешь ли, меняют человека. К слову о смерти и воскрешении. Вот о чем я подумал, Цзян-сюн. Ты ведь по-прежнему посылаешь людей в окрестности Безночного города?
— Что, если так? Это мое дело, — процедил тот, и Не Хуайсан подумал: ну конечно, не стоило и мечтать, что все пройдет легко.
— И до сих пор вы ничего не нашли?
— Как и другие. Что за вопрос? Тебе ведь и так это известно.
— Верно, верно. Но вдруг это изменится? Вдруг в этот раз заклинатели вернутся к тебе с невероятной вестью: Вэй Усянь найден!

Цзян Чэн посмотрел так, будто вместо одной головы у него вдруг выросли сразу три, но он продолжал:

— Ты, конечно, решишь сохранить все в секрете, чтобы другие темные заклинатели не воспользовались ситуацией и не забрали себе того, кто вдохновил их встать на кривой путь. Каждый из юньмэнцев, посвященных в тайну, поклянется тебе хранить ее ценой жизни и чести, но ты ведь знаешь людей. Один шепнет другу, второй — отцу. Третий — понравившейся девице, чтобы показать, какой он важный.
— В Юньмэне нет болтунов, — гневно перебил Цзян Чэн. — И я не стал бы скрывать такую находку.
— Уверен, что не стал бы скрывать? — пригвоздив его взглядом, осведомился Не Хуайсан. — Хорошо, назови это иначе. Разве Вэй Усянь не клялся в верности Юньмэн Цзяну? Значит, как распорядиться его телом — дело твое и только твое. А что до болтунов — не сомневаюсь, что тебе служат верные люди. Но что, если даже среди них затесались шпионы Цзинь Гуанъяо? Так или иначе, рано или поздно, он узнает новость и уж конечно не сможет такое пропустить. Ради случая он даже залезет в тайник за осколком Тигриной печати. А как только начнет проводить над телом Вэй Усяня ритуал воскрешения, тут-то и попадется с поличным, ведь мы заранее обеспечим его зрителями, появления которых он не будет ожидать. Его вина будет очевидной. Не придется больше терпеть его козни. Не придется марать руки и выдумывать пытки, чтобы выведать, где он прячет печать. И Сюэ Ян угодит в капкан вместе с ним. Ну скажи, хорошо я придумал?
— Я проверил, кажется, каждый уголок под Безночным городом, пролез в каждую трещину так глубоко, что думал: вот-вот на меня выскочит войско бесов из Преисподней. Но не смог найти и обрывка одежд. А ты утверждаешь, что я найду его за считаные дни? Ты безумнее, чем я полагал.

Не Хуайсан покачал головой:

— Боюсь, в поисках мертвого я тебе не помощник. Даже теперь, когда мы знаем, как Цзинь Гуанъяо подставил Вэй Усяня, ума не приложу, можно ли добраться до тела, если оно не разлетелось на куски. Но этого и не потребуется. Раз найти Вэй Усяня нельзя, притворимся, что это уже произошло. А дальше слух, пущенный в нужные уши, сам превратит ложь в правду.

Цзян Чэн сидел в мрачном молчании. Потом сипло выдавил, опустив глаза:

— Я не… не готов притворяться, будто его тело здесь.
— Это сослужит службу не только мне, но и тебе.
— Даже не проси.
— Вспомни Цзинь Лина. Твой племянник не должен расти в мире, где один брат его матери бездействует, второй мертв и несправедливо обвинен, а убийце все сходит с рук.
— Снова впутываешь в это малолетнего ребенка и память сестры? Не смей, они тут ни при чем! — прикрикнул Цзян Чэн, вскочил и стал мерить покои шагами, не обращая внимания на заискрившееся кольцо на руке.

Не Хуайсан дал ему несколько мгновений, затем продолжил мягче, стараясь подбирать слова:

— Как же ни при чем? Послушай, Цзян Чэн. Знаю, с Вэй-сюном бывало непросто даже своим. Я не собираюсь лезть в то, что произошло между вами в последние месяцы его жизни. Не предлагаю тебе ворошить это, сводя счеты с покойником. Что было — прошло. И все-таки. Когда-то вы трое были близки, как кровные: ты, он, Цзян Яньли. Если бы сестра узнала о несправедливости, нанесенной памяти Вэй Усяня, если бы узнала, что его имя можно очистить — если не добела, то смыть хоть часть запятнавшей его крови, — разве не умоляла бы она тебя непременно поймать негодяя, по вине которого все произошло?
— Но зачем именно так? — вспыхнул Цзян Чэн. — Другой способ…
— Если и есть, он мне неизвестен, — с неохотой признал Не Хуайсан.

Разум его был истощен, каждая мысль давалась непросто. Сколько усталости — он успел поспать, но тут вдруг опять почувствовал себя стариком, который смотрит в прошлое, на былого себя, с непониманием: откуда только брался тот юношеский огонь?

— Мне надо подумать.

За Цзян Чэном с треском закрылись двери, задрожали резные рамы с лотосами, затянутые бумагой.

Кончилось утро. Прошел обед. Прошел и ужин. Цзян Чэна и след простыл. Подняла голову непрошенная гостья-совесть: «Не перегнули ли я палку? Я слишком многое наговорил, слишком надавил».

Мучиться сомнениями в духоте было невыносимо. К счастью, удалось уговорить служанку проводить его черными ходами из господского дома на дальний причал, куда редко заглядывали люди. Там Не Хуайсан стряхнул с себя сапоги, уселся на влажную древесину и вытянул ноги, касаясь кончиками пальцев темной воды. В безветрии лотосы были неподвижны: лилово-розовые, крупные. От них трудно было оторвать глаза.

— Жить надоело? — прозвучало за спиной грубо. — Ты обещал не выходить лишний раз. Все считают, что Не Хуайсан мертв.
— Все-таки заботишься обо мне? Приятно видеть.
— Ты плохо плаваешь, — фыркнул Цзян Чэн. — Еще свалишься в воду, потонешь ненароком по-настоящему, а мне что прикажешь делать?
— Эй, плаваю я неплохо.
— Разве что для того, кто рожден среди гор.

Цзян Чэн опустился на причал на небольшом расстоянии от него, не разуваясь: спина — прямее, чем когда-либо, плечи напряжены. Не Хуайсан не допытывался, до чего он додумался, предоставляя шанс заговорить самому, когда надоест изображать гордое изваяние.

— Я снова соглашусь участвовать в том, что ты задумал, хотя, должно быть, мне еще придется пожалеть тысячу раз. Условие одно: не будем обсуждать это, — первое, что сказал Цзян Чэн, продолжая делать вид, будто нечто на горизонте чрезвычайно его занимает.
— Боюсь, не получится. Нам ведь нужно спланировать, что будет делать каждый.
— Я не о том. Больше не… Не говори об этом так, словно месть, которая настигнет Цзинь Гуанъяо, хоть что-то для меня исправит. Вэй Усянь, — имя он произнес быстро, на одном дыхании, — в другом месте, а я здесь. Даже если ты добьешься справедливости для себя, нам с ним старые счеты уже не свести.
— Идет.

Может, и не стоило так легко принимать это условие. Может, другой человек, получше Не Хуайсана, нашел бы для друга слова, но он, как ни старался, не мог. И Цзян Чэн не был настроен продолжать разговор, оставался тих.

— Чего ты хочешь? — спросил Не Хуайсан чуть погодя.
— Хоть немного покоя, — закатил глаза тот. — Небо свидетель, от кого-то здесь слишком много хлопот. Я и забыл, как это с тобой бывает.
— А для чего еще нужны друзья, Цзян-сюн, если не для того, чтобы хлопотать друг о друге? Но я серьезен. Чего ты хочешь в благодарность. Ты ведь не обязан мне помогать, но делаешь это, и я намерен отплатить.
— Я не один из твоих старейшин. Хватит пытаться купить мою верность, я ею не торгую.
— Раз не работает, значит, я не предложил тебе хорошую цену.

Цзян Чэн возмущенно побагровел, и Не Хуайсан пошел на попятный:

— Прости, Цзян-сюн, прости, я пошутил. И все-таки я буду твоим должником. А пока скажи: не прихватил ли ты случаем с собой вина? У тебя здесь такие виды — любой поэт или художник продал бы душу. Почему бы нам не выпить за Пристань Лотоса?
— По-твоему, я повсюду разгуливаю с вином?
— По-моему, у тебя за пазухой какая-то бутыль. Я слышал, как в ней булькало, когда ты пришел.

Не отвечая, Цзян Чэн со вздохом вынул из-за пазухи ту самую бутыль, открыл и, не касаясь губами горла, плеснул вина себе в рот, а затем протянул ему. Так, передавая ее друг другу, они просидели еще немного, и Не Хуайсан, прикладываясь к неожиданно крепкой выпивке, излагал, как представляет все, что должно произойти.

— Допустим, — громче обыкновенного говорил Цзян Чэн, на которого также начинало действовать вино, — я пошлю людей вниз, под Безночный город, и там они будто бы найдут что-то. Для этого должно быть то, что они должны найти. Где взять тело? Абы какое не подойдет, Цзинь Гуанъяо учует обман. К тому же от мертвеца должно за пять ли разить дурной смертью. Предупреждаю: предложишь мне осквернить могилу какого-нибудь невинно убиенного крестьянина, и я тебе не помощник. Копай трупы сам.
— И в мыслях не было, Цзян-сюн. Но я знаю, как это устроить. Помнишь, какие куклы делал из соломы Вэй Усянь, чтобы подкладывать на свое место, а самому гулять до утра? Я уже делал такую по его методу. Смогу нарисовать нужный для куклы талисман. Дело за малым — нужна его кровь. Может, у тебя осталось что-нибудь от него? Конечно, лучше бы свежую, но раз это невозможно, пойдет и засохшая, хоть бы капельку.

Лицо Цзян Чэна опять затянуло тучами.

— Опять его уловки? Вэй Усянь не имел представления о том, что делать можно, а что нельзя, прямо как ты. Вы и сейчас нашли бы общий язык
— Так есть или нет?

Тот словно бы онемел.

— Не будь это важно, я бы не просил, Цзян Чэн.
— Найдется платок сестры, на котором мы втроем клялись в детстве. Я и она — мы только написали чернилами свои имена, а он сказал, что распишется кровью. Сперва я даже забыл, что платок у меня. Лучше бы я его сжег!
— Хорошо, что не сжег.
— Я собирался десять тысяч раз, зачем мне эта лживая чепуха? Но он то терялся, то что-нибудь еще.

Цзян Чэна было жаль. Дав ему шанс сохранить лицо, Не Хуайсан завел речь о другом. Как получше подстроить разговор, о котором потом донесут Цзинь Гуанъяо? Как обставить тайный вывоз «тела», чтобы вмешался Цзинь Гуанъяо? Где обустроить тайник для «Вэй Усяня», чтобы Цзинь Гуанъяо именно там решил нанести удар? И как подгадать время, заранее собрав глав всех влиятельных орденов.

К концу размышлений оба были не то чтобы мертвецки пьяны, но и не трезвы. На ноги поднимались, покачиваясь и держась друг за друга — ровно как в юности, испытывая острую тоску по ушедшему, подумал Не Хуайсан, а потом еще и проговорил это вслух.

— Хотел бы я вернуться… А ты?
— Смотри под ноги, если не хочешь их переломать, — несколько растерянно пробормотал Цзян Чэн то ли ему, то ли себе. — И хватит раскисать.

Утром, что изрядно удивило, похмелья Не Хуайсан не ощущал. Только разлепив веки, тут же потребовал себе тот самый платок, придирчиво разгладив шелк, удовлетворенно кивнул: с этим можно работать. Крови достаточно. Еще до завтрака доставили солому для куклы, бумагу для талисмана и киноварь.

Когда все было готово, он даже отшатнулся от своего творения. Хоть и знал, что это соломенная подделка, иллюзия, не стоящая ломаной медной монеты, стало не по себе. Чтобы не смотреть в лицо мертвеца, он накрыл куклу покрывалом. Цзян Чэн, пришедший проверить, как все вышло, поколебавшись, отогнул один его край и тут же вернул его на место, побелев.

— Как будто это он. То, что мы делаем, противоестественно. Небеса карают ступивших на этот путь.
— Успокойся, — прохладно и уверенно, точно у него самого кукла не вызвала особых чувств, произнес Не Хуайсан. — Этот путь не темный, даже не серый. Мы не подняли покойника, не убили живого. Всего лишь солома под вуалью заклятия. Она никому не причинит вреда. Твои заклинатели готовы?
— Да, семь человек на мечах.
— Отлично.

Чтоб незаметно отнести крупную, в человеческий рост соломенную куклу к Безночному городу, ее поместили в маленький коробок, при помощи магии расширенный изнутри, как мешочек цянькунь. Один из юньмэнцев, Цзян Мо, рослый и широкоплечий смуглый детина, поклонившись Цзян Чэну убрал коробок в рукав.

— Смотри не вытряхни, — наставлял его тот. — Помнишь, что делать? Прибудете на место — ведите себя как прежде. Выставь наверху караульных. Разожгите талисманы, неспешно проверьте ловушки, пройдите несколько ли понизу. Остерегайтесь неупокоенных душ, как и всегда. Когда окажетесь в разломе достаточно глубоко, достань то, что в коробке, и не забудь к нему добавить вот это. — Он отдал Цзян Мо пропитанный сильной зловредной энергией талисман, снятый с темного заклинателя. С ним у каждого чуткого человека, который приблизится к соломенной кукле, возникнет ощущение, будто перед ним умерший дурной смертью. — Караул оставь на месте, а сам лети как можно скорее сюда, ко мне, и держись так, точно хочешь сохранить некую новость в секрете, но создай побольше шуму. Нужно, чтобы о находке пошел слух.
— Как прикажет мой господин.

Цзян Мо даже не взглянул на Не Хуайсана лишний раз, но, в отличие от слуг и служанок, он должен был знать, кого приютил у себя глава его ордена. Сам Не Хуайсан не доверился бы незнакомцу, но Цзян Чэнь заверял, что тот не предаст. Поскольку именно Цзян Мо в будущем предстояло разыгрывать представление с доставкой тела, рискуя собственной жизнью, Не Хуайсан решил положиться на него и посмотреть, к чему это приведет.

— И что теперь?
— Будем ждать, Цзян-сюн. Не предложишь гостю чаю? У вас в Юньмэне еще готовят те османтусовые сладости? Скромный бродячий заклинатель от них бы не отказался.

Еще до того, как была завершена кукла, он коротко виделся со своим маленьким слугой. Убедившись с его помощью, что Цзинь Гуанъяо на несколько дней убрался из Цинхэ, чтобы заняться обычными делами своего ордена, он повелел птице перед возвращением в Ланьлин слетать в Нечистую Юдоль и найти Не Минцзюэ. Пора было исполнить свое обещание. Брату следовало знать, чего ожидать в ближайшее время. Пусть будет начеку. Не Хуайсан надеялся: если все сложится как нужно, они смогут вместе наблюдать, как планы Цзинь Гуанъяо терпят головокружительный крах.

Глубоко в ночи Цзян Мо доложился о том, что исполнил приказ. Цзян Чэн собрал еще людей, и они в спешке отбыли в предрассветной темноте: со стороны должно было казаться, словно от своего подручного он узнал нечто такое, от чего мигом забыл про сон.

— Ну как? — когда он вернулся с первыми солнечными лучами, спросил Не Хуайсан. — Вы основательно пошумели в Безночном городе?

Тот криво усмехнулся:

— На месте мы старались быть тише мышей, но завтра один караул на месте находки сменится другим. Усталые заклинатели, закончившие дежурство при «теле», по пути в Юньмэн наверняка заглянут в харчевню подкрепиться мясом и вином. Не беспокойся, я лично отобрал каждого. Они знают, с кем говорить и как себя вести.

И все-таки, несмотря на османтусовые сладости, юньмэнскую библиотеку, которая была в его распоряжении, и прогулки к потаенному причалу, ожидание давалось Не Хуайсану непросто. Следующие две ночи подряд, стоило ему опустить голову на подушку, мерещилось всякое: как сгорает гроб, в котором он заперт заживо, или как его затягивает в себя илистое дно юньмэнского озера. Толстые, похожие на змей стебли смыкаются над головой, а лотосы, питаясь его плотью и кровью, расцветают еще краше и ведут беседы между собой обо всем, что только есть под луной. В Цинхэ, мол, новый властитель: после смерти последнего из рода Цзинь Гуанъяо забрал земли Не себе.

Пробуждаясь, он каждый раз будто переживал воскрешение; засыпая — каждый раз будто готовился умереть. На третью ночь долго-долго лежал с открытыми глазами и, чтобы обмануть кошмары, старался при помощи медитации достичь снов наяву, которыми смог бы управлять.

Представить себя… да хоть бы птицей. Такой, как его знакомые сороки. Эта птица видит настоящее и будущее; то, что в тени, и то, что на свету. Ей ничего не стоит, оседлав ветер, промчаться с запада на восток, с севера на юг, заглянуть под каждую крышу, в каждое окно. Посмотреть, что на сердце у крестьянок, огрубевшими пальцами нежно щиплющих чай, или у крестьян, гнущих коричневые от солнца спины в рисовых полях. Что на душе у погонщика мулов и у торговца лепешками; у тюремщика и его заключенного в вонючей клети; у нищей златошвейки и императорского портного; у прокаженного и монаха, бьющего перед Буддой челом. От ее взгляда не уберегут ни стены, ни двери, запертые на замки. С той же легкостью она читает души укрывшихся от летнего зноя богатеев, старейшин, глав орденов.

Не ускользнут от ее чуткого слуха и разговоры. Так, в одной забытой и святыми, и бесами харчевне Поднебесной несколько человек только усядутся пить вино, а ей уже ведомо, как один из них вот-вот проболтается хозяину харчевни о тайне: сам он, дескать, того не видел, но слышал от товарищей, что тело самого Вэй Усяня нашли под Безночным городом, только тс-с-с, о том никому! Хозяин харчевни — птице ведомо, что он не дурак — не станет направо и налево трепаться языком; у него в Ланьлине, на самой вершине Башни Золотого Карпа, есть покровитель, который много заплатит за этот секрет.

Цзинь Гуанъяо умнее хозяина харчевни в десять тысяч раз. У Не Хуайсана при виде него вскипела бы злость в жилах, но птица — не он, птица не чувствует ничего лишнего, даже когда негодяй потирает руки, радуясь: он и не ждал, что привалит такая удача! «Надо сообщить Сюэ Яну, — птица читает его мысль. — Со дня на день тело Вэй Усяня украдкой повезут в Юньмэн, удобно будет напасть на караван».

Не Хуайсан на этом, не утерпев, бросился бы камнем вниз, постарался бы выцарапать Цзинь Гуанъяо глаза, выклевать ему сердце, но птица — не он. Птица взмывает в небо, вверх, вверх.

Вот она будто бы касается крылом вышитых на шелковом небосводе серебряных облаков. Вот поднимается еще, озаренная звездами, уже не летит — плывет по водам Небесной Реки. Грядущее раскрывается перед ней подобно лотосу: сокровенный цветок, на каждом лепестке которого начертаны божественной кистью судьбы людей. Так за мгновения она предвидит рождения, расцветы, кончины.

Один на выходе из утробы матери силен и крепок; от его лодыжки тянется красная нить, которая пока уходит в полусвет, где обитают души нерожденных детей. В расцвете своей жизни он подобен нерушимой скале, однако искажение ци и предательство подтачивают его изнутри. Тут бы и пришел его конец, но болезнь, почти доведя до могилы, вдруг выпускает из клыков свою добычу, предатель тоже поворачивает вспять, испуганный кем-то слабее себя. Почти распрощавшись с жизнью, первый снова ее обретает — как и кое-что еще, что заполучить даже и не мечтал. Его конец мирен; к той поре первый уже беловолос, как и второй, связанный с ним красной нитью. Когда первый делает свой последний вдох, голова его покоится на коленях второго.

Второй выходит — того же семени, но другой утробы. От рождения он невелик, но до чего же упрям! С ним нет сладу. Если бы не первый, высокий мальчик, который с любопытством заглядывает в его колыбель, этот младенец рыдал бы от зари до зари. Расцветает он без спешки и становится далеко не тем, кем его считают. В зените своих сил он по-прежнему невысок и упрям. Некоторые его, пожалуй, боятся — те, кто знают, что скрывается за его улыбками и показным равнодушием к делам. Многие его любят. Больше, чем кто-либо, больше, чем можно вообразить, любит его тот, первый. Первый умирает раньше, но возвращается, когда наступает смертный час второго, чтобы идти дальше плечом к плечу.

Третий, в отличие от первых двоих, рождается в месте, где сверкающее золото и серебро — подделка. Его матери не принадлежат даже платья: в этом цветочном тереме всем имуществом и девицами располагает толстая и жадная до денег госпожа Пион. Отец третьего далеко. Первый крик младенца выходит полным искренней обиды — больше подобной искренности не будет ни в его словах, ни в глазах. Мать покидает его рано. Без нее он растет подобно сорной траве, и все темнее становятся мысли в его голове, чтобы осветить их, потребовался бы пожар. Свой недолгий золотой расцвет третий проводит рядом с отцом, которого ненавидит, нарочно причиняя боль и зло: своим слугам, названым братьям, кровной семье. Он растрачивает талант попусту, изо всех сил стремится удержать власть, пока она осыпается сквозь пальцы подобно песку. Конец третьего мутен, озарен странными всполохами: его нет среди живых людей, но нет и среди мертвецов.

Четвертый, расставшись с теплым вместилищем внутри матери, не плачет и не кричит, повитухе стоит усердия заставить его сделать хоть вдох. Женщина, которая произвела его на свет, находится в заточении как преступница, в нем же она окончит свои дни. Словно чувствуя это, он терпелив и нежен с матерью, не причиняет ей беспокойства, даже когда она не знает, как себя вести — это ее первое дитя, посоветоваться не с кем, кругом лишь стены красивого дома, покидать который ей не разрешено. Спустя четыре года подросший четвертый, разумный не по летам, берет на себя заботы о младшем брате. Его лучшие годы — не единственный расцвет, скорее череда расцветов. Сперва он обретает знания и силы, становясь лучшим среди лучших, затем наследует отцу, становясь во главе ордена. Даже на войне он милосерден с врагами. Кажется, этот человек должен притягивать лишь подобных себе, но выходит не так. Долгое время ближе других ему третий. Не желая четвертому зла — или обманывая, будто не желает, — третий незаметно все глубже вонзает ему в спину нож. Нескорое освобождение от третьего приносит четвертому столько же страданий, сколько добра. Какое падение, какой удар! Узрев истинную суть третьего, он чувствует себя слепцом и глупцом. Люди вроде него после такого медленно угасают, как угли. Так случилось бы и с ним, если бы Лунный старец по неведомым причинам не накинул ему на руку красную петлю, связав его с пятым. Ну из них и парочка! Ласковый голубь и нелюдимый пес. Один всегда боялся верить, второй верил слишком сильно. Однако кто разберет, какими тропами ходит судьба? Если уж суждено встретиться на узкой тропинке врагам или любовникам, так тому и быть. В жизни четвертого все же случается новый расцвет. Свой конец он встречает в глубокой старости, проводив на тот свет и младшего брата, и пятого, и почти всех, кого знал. Он уходит так же беззвучно, никого не потревожив, как пришел.

Пятого мать выталкивает из себя в муках, с криком, и похожим образом, в муках и с криком, воспитывает его все последующие годы. Матери кажется: ей никогда не быть первой в глазах мужа, и сын вслед за ней начинает бояться: ему никогда не быть первым в глазах отца. В их сердцах живет любовь к близким, но тихая — ее не всегда слышно. Тем более, когда рядом вечный шум, источником которого служит его названый брат. Любовь беззвучно отмирает в душе пятого, вместе с гибнущей семьей: отцом и матерью, старшей сестрой и ее мужем. Вместе с названым братом, которого пятый хотел бы ненавидеть, но так и не смог. Долгие годы он один и верит, что этого и заслуживает. Неожиданный расцвет пятого вернее назвать рассветом, он застигает его врасплох: после долгой ночи встает солнце и выжигающим, безжалостным светом омывает его слепые глаза. Пятый вдруг прозревает, чтобы увидеть вокруг себя людей: племянника, и друга-второго, и четвертого, другом которому не был, но еще может стать — другом или кем-то еще. Рядом даже его названый брат, хотя речь о нем еще впереди. К смерти пятый готов, он ждал свидания с ней долгие годы, представлял ее себе много раз: жестокую, свирепую, с улыбкой, от которой несет кровью и разложением. Потому-то он и не узнает ее спустя много лет, когда она наконец приходит его забрать. Его смерть ласково смотрит на него глазами матери, нежно обнимает руками отца. Она милосердна, как его сестра и четвертый, но не принимает отказа, как его племянник и названый брат-шестой.

Шестой — история особая: он рождается, умирает, а затем воскресает в собственном теле вновь. Не только это отличает его от от остальных. Его прошлое видится как сквозь мутную воду, его настоящее — плотный, сыплющий искрами дым, его будущее туманно, как Небесная Река, по которой плывет птица, и звезда, самая яркая, какую можно себе представить, неожиданно твердо говорит птице: «Зачем ты здесь? Твой путь на земле еще не закончен. Тебе рано знать, кому что уготовано. Вернись».

Не Хуайсан бы с этим поспорил; рискнул бы просить у звезд исполнения своих невероятных желаний и еще многое наговорил, но…

Он больше не был птицей из сна.

Очнувшись, вместо Небесной Реки он увидел гостевую спальню в Пристани Лотоса. Вместо крыльев были руки, вместо лап — ноги. Человеческое зрение уступало птичьему в зоркости, а на щеках горели еще не высохшие дорожки слез. Никаких звезд, лишь чистый, умытый росой утренний свет.

— Сколько еще мне тут стоять? — раздался голос пятого — нет, Цзян Чэна, — и он поспешил к дверям, чтобы его впустить.
— В чем дело?
— Твой маленький слуга принес новости, но никак не мог тебя добудиться. Открывай, пока он не исклевал мне плечо до кости.

Маленький слуга, прежде чем перелететь на руку к Не Хуайсану, в отместку еще разок его ущипнул.

— Ну и что там, — нетерпеливо спросил Цзян Чэн позже, пока Не Хуайсан кормил уставшую птицу, уже доложившую ему обо всем.
— Мог бы посмотреть и сам.
— Ну нет, одного раза мне хватило. Больше не хочу ощущать себя переродившимся в дрозда. Лучше перескажи мне так.

Не Хуайсан его просьбу исполнил. Не умолчал ни о том, как до Цзинь Гуанъяо дошел первый слух о найденном Вэй Усяне, ни о том, как тот немедленно известил Сюэ Яна: «То, чем мы с тобой оба хотели бы завладеть, оказалось в чужих руках, но это ненадолго. Помоги мне это добыть, и ты сможешь продолжать свои опыты с драгоценной вещицей сколько угодно. Как только я узнаю, на какой день назначили перевозку, немедленно сообщу».

Цзян Чэн забарабанил пальцами по колену, по обыкновению сверкая кольцом.

— Ну так что, на какой день назначим перевозку? — поглаживая маленького слугу по желтому клюву, произнес Не Хуайсан.
— Сейчас конец шестого месяца, днем припекает. Чтобы не привлекать к себе внимания и поберечь носильщиков от зноя, я бы устроил перенос тела в ночи и делал бы это не на мечах. Одел бы людей как простых крестьян, — начал рассуждать вслух Цзян Чэн. — В какой день? Чем скорее, тем лучше. Пара дней нужна на обустройство повозки и места в Хунлин, куда я прикажу доставить мнимое тело: нужно наложить заклинания, которые сдерживали бы темную энергию. Как если бы это действительно был Вэй Усянь.

Из-за его взгляда, а может, из-за тона, которым он это проговорил, на короткий миг Не Хуайсану померещилось, что Цзян Чэн в самом деле верит в ложь, которую они скормили Цзинь Гуанъяо: будто Вэй Усянь не исчез в бездне бесследно, а вернулся, пускай и мертвым. Так хотя бы будет что похоронить.

— Пара дней? Как скажешь, Цзян-сюн, пары дней хватит и мне, чтобы придумать, как обеспечить Цзинь Гуанъяо свидетелей; он больше не сможет сорваться с крючка. Куда ты теперь? Полуденный сон?
— Если бы. Даже не спрашивай. В одной деревне разбушевались яо, в другой крестьяне не могут поделить несколько му земли.
— Тяжкий у тебя труд, братец.
— Смейся, смейся. Посмотрим, как ты запоешь, когда тем же придется заняться тебе.
— Надеюсь, никогда.

Цзян Чэн ему, видно, не поверил: думал он явно о том, что Не Хуайсану волей-неволей придется принять на себя ношу главы ордена, когда Не Минцзюэ больше не сможет ее нести. Ему, да и никому на всем свете, наверное, было не понять ту сумасшедшую, лишенную здравомыслия надежду, что разгоралась в душе у Не Хуайсана.

Может, он бредил; может, усталость застила его разум; может, так впервые заявляла о себе их родовая болезнь, но — если надежды напрасны, откуда тогда все его сны? Отчего тогда ему повезло столкнуться со странными, непохожими на смертных обитателями горы? Если это не Волопас и прислуживающие Ткачихе сороки, кем же еще им быть? Ведь не бесами же, в самом деле? А впрочем, даже если и бесы; он готов был ползать на коленях перед любыми чертями, лишь бы чем-нибудь помогли Не Минцзюэ.

Цзян Чэн покинул его, и Не Хуайсан наконец смог проделать то, ради чего нужно было остаться одному.

— Сплюнь, что там у тебя.

Птица, издав хриплый звук, исторгла из клюва маленькую трубочку скатанной бумаги, которую берегла еще с полета в Нечистую Юдоль. Поскольку обычной глотки или желудка она не имела, бумага не пострадала ни от желудочного сока, ни от слюны.

«Мой младший брат, должно быть, сумасшедший, если строит подобные планы, — с замирающим нутром прочитал Не Хуайсан. Иероглифы, начертанные братом, так и прыгали у него перед глазами: подрагивала державшая крошечный свиток рука. — Но я еще безумнее него. Не знаю, верить ли в удачу. Пусть Небо его сбережет».

Обоняние смутил воображаемый прозрачно-нежный запах жасмина. Каким диким было лицо брата в храме предков. Как он говорил, как слушал, как прижимал к себе. Любовь к нему еще долго стояла у Не Хуайсана комком в горле, твердым и неподвижным, сглатывай хоть десять тысяч раз. До чего не терпелось снова оказаться рядом с ним.

Мучила бессонница, привязчивая, как голодная кошка. Чтобы скоротать часы, Не Хуайсан начал разглядывать карту, которую дал ему Цзян Чэн.

Вот, значит, где они встретят Цзинь Гуанъяо? Эти земли он знал.

Расположенную в глубокой низине юньмэнскую деревню Хунлин уже давно нельзя было назвать деревней: от большинства домов остались гнилые остовы, да и те затянуло ползучей растительностью, которая на влажном юге хищно отвоевывала себе любой пустующий кусок. Некогда тут были расчищенные дороги, рыбаки ловили в реке верткую рыбу, на затопленных полях выращивали рис, пока однажды, лет двадцать тому назад, почва не просела и не пришла большая вода. В спешке, на лодках и плотах жители покинули насиженные места, а вода осталась. Разлившаяся река текла все неохотнее, подернулась ряской. Хунлин ждало неизбежное превращение в болото — настоящий рай для лягушек, жаб и змей. Никакой особой нечисти тут не водилось; лишь однажды разбушевались духи предков, оскорбленные, что родственники больше ничего им не жертвуют, но с ними разобрались. И все-таки о Хунлин ходила дурная слава: ночами, мол, плесневелые доски домов стонут, лягушки спариваются с леденящими кровь воплями, а их потомство отдаленно напоминает выкинутых из чрева раньше времени человеческих детей. Лет в четырнадцать Не Хуайсан сам бывал здесь — его и Цзян Чэна затащил поглядеть на нечисть Вэй Усянь, чуть шею себе не сломал, залезая на крышу самого высокого дома, а вот теперь…

А теперь Цзян Чэн выбрал Хунлин как место, куда под покровом ночи повезут «Вэй Усяня». Сюда же скоро явится Цзинь Гуанъяо с Тигриной печатью. Сюэ Ян, если и отстанет, то ненамного.

Стоило придумать, как затащить остальных.

Легче всего с Лань Сичэнем: к нему Не Хуайсан отправит птицу. Сичэнь уже сталкивался с ней. Сразу узнает, чье это творение, и уж конечно захочет выяснить, как это возможно, ведь птица, существовавшая благодаря ци своего хозяина, должна была умереть вместе с ним. Маленький слуга приведет его прямиком в Хунлин.

Не Минцзюэ также придет куда нужно; Цзинь Гуанъяо будет слишком занят, чтобы пристально за ним следить, а Лань Сичэнь, отвлеченный птицей, оставит его без внимания на время. Дальше брат справится без чужой помощи. Не Хуайсан уже сообщил ему, где будет ждать.

Теперь прочие небольшие ордены, с которыми все-таки нужно считаться: Оуяны, Юи, Чжэни, Лю, Пани, Цзю, У — всех не перечесть. По сравнению с великой четверкой их влияние и силы ограничены, но для того, чтобы навсегда заклеймить Цзинь Гуанъяо, нужно, чтобы при этом присутствовало как можно больше людей. Разослать им письма, будто бы с приглашением на пир? Но где взять столько посыльных, которым можно доверять? Цзян Чэну он обещал справиться сам, просить гонцов у него не хотелось. Над этим Не Хуайсан ломал голову до первой ночной стражи.

Он не сразу услышал, как чудесным образом открылось окно, пропуская в комнату трех сорок. Те тут же перекинулись девицами.

— Господин совсем нас позабыл, — кокетливо протянула Первая, поглядывая из-за плеча молчаливой Второй.
— Раньше вы нас навещали, а потом мы стали не нужны, — подхватила Третья.

Всякий раз, как они принимались весело любезничать с Не Хуайсаном, он ощущал в жилах легкий холодок. Для них он был, наверное, букашкой: слабой, смертной, бесспорно забавной — но лишь до поры. А что будет, когда им надоест? Со вздохом он проговорил:

— Нет ли у вас, драгоценные госпожи, подручных? Кого-нибудь, кому можно поручить доставить пару дюжин писем. Вас о том даже не прошу, было бы неуважением предлагать вам быть на посылках.

Первая и Вторая разулыбались, Третья засмеялась:

— Господин просил нас о многом и до этого, что уж скромничать? А подручные есть. Только дайте письма и скажите, кому нести. Идемте с нами, я вам покажу.

В Пристани Лотоса они чувствовали себя как дома, и, пока пересекали череду коридоров, им не повстречалось ни прислуги, ни охраны.

В саду Не Хуайсан, тревожившийся, как бы Цзян Чэн не поймал его вновь разгуливающим где не надо, вопросительно посмотрел на Первую, и она негромко свистнула: с неба откуда ни возьмись стали спускаться сороки — обычных размеров и обычного вида, но в необычном числе. Они усыпали деревья, будто весеннее цветение или снег, белые грудки отсверкивали в сумерках при фонарях.

— Вот наше войско. Если вам нужны посыльные, лучше их не найти. Свистните, когда будет необходимо, они все исполнят.
— Спасибо, — кланяясь и не зная, чем еще их благодарить, он снова отстегнул от пояса тот самый нефритовый амулет. — Возвращаю его вам.
— Никак вы с нами прощаетесь, господин? Так рано? Зачем же? Мы могли бы помочь еще.
— Прощаюсь на всякий случай. А дальше самое главное обязан сделать я сам, иначе что я за человек?
— Чепуха! Когда покончите с врагом, почтите бедных сестриц своим присутствием. Загляните на чай.

Не Хуайсан, пообещав, все гадал, глядя в их лунные лица: смеются ли они просто так или над ним? Зовут на обычный чай или как тогда? Знают ли наперед, что он явится просить их хозяйку за Не Минцзюэ? Впрочем, наверное, они слышали столько людских просьб, что ничему не удивляются и другого от смертных не ждут.

С записками он закончил только к утру: совсем непросто оказалось написать каждому главе каждого ордена что-то свое. Жаль, нельзя было воспользоваться знаниями маленького слуги, но прежде тот приглядывал за заклинателями только в Цинхэ и в Ланьлине. Пришлось Не Хуайсану самому напрячь память. В ход пошло все, что он когда-либо слыхал: кто любил пить — тому пообещал встречу с поставщиком лучшего вина. Кто любил девиц — тому посулил бесплатное посещение цветочного терема. Многих он решил подцепить на крючок подхалимства: глава ордена Юньмэн Цзян, мол, собирает новый совет и приглашает такого-то уважаемого соседа присоединиться. Были и те, кем двигало стремление поглядеть, как ссорятся великие ордена. Таким Не Хуайсан будто бы от лица безымянного доброжелателя пообещал раскрыть секрет, какими дурными делами тайком от всего мира, под покровом ночи занимается Цзян Чэн.

В назначенный день кусок не лез в горло. До обеда он маялся головной болью, потом до раннего ужина внутренности наматывала на кулак тошнота. По плану Цзян Чэн должен был уходить первым. Под верхние одежды он вздел нагрудник из плотной кожи — так он не одевался со времен войны.

— Удачи, Цзян-сюн.
— И тебе, — хмуро кивнул тот. — Не показывайся раньше времени. Не лезь под горячую руку. Выходи, только когда Цзинь Гуанъяо окажется лишен ядовитых зубов.
— Снова волнуешься за друга? Это приятно.
— Снова волнуюсь за свою шкуру. Чифэн-цзунь сдерет ее с меня, если что случится с тобой.
— Я сам о себе позабочусь.
— Надеюсь.

Только тот отбыл, и с деревьев снялись призванные свистом Не Хуайсана сороки, на несколько мгновений превратив небо над садом господского дома Цзяней в рябящее черно-белое полотно. В лапках у самых крупных было по письму.

Для себя Не Хуайсан тоже приготовил доспех, правда, другого рода: Ли Юань по его просьбе тайком сумел передать ему те самые тонкие одежды, в которых его клали в гроб. Конечно, он мог бы явиться к Цзинь Гуанъяо в чем-то другом, но хотелось поразить его как можно сильнее. Когда убитый приходит к своему убийце в похоронном платье, потрясения не избежит даже самый трезвомыслящий и хладнокровный негодяй.

Облачившись, он заплел волосы, проверил, на месте ли веер с птицей. Сегодня ранним утром она пыталась тайком клевать зерно в Башне Золотого Карпа, присматриваясь к тому, как хлопочет Цзинь Гуанъяо. Тот делал вид, что ничего особенного не происходит — будто не он собирался воскресить Вэй Усяня, которого боялась вся Поднебесная.

На миг Не Хуайсан задумался, что делать с маленьким слугой впредь. Использовать его так же свободно не выйдет, другие ордена, узнав, не позволят. Сжечь веер? Нет, даже если прикажут — ни за что. Превратить птицу обратно в обычный рисунок? Положить вместе с веером в шкатулку и запереть в сокровищнице, на всякий случай, если однажды вновь возникнет нужда использовать ее уши и глаза?..

Но он слишком уж отвлекся.

— Лети к Цзян Чэну, присмотри, все ли как нужно.

В Пристани Лотоса били вторую стражу. Пора и ему было выдвигаться в Хунлин, если он хотел попасть туда раньше всех.

Никто его не сопровождал, и все-таки он как наяву ощущал чье-то дыхание за спиной.

Над Юньмэном собиралось ненастье, пока еще невидимое и неслышимое — его предрекала духота. По спине струился пот. В груди, промеж ребер, точно сновали скользкие тонкие змейки, и каждый раз, как одна из них задевала чешуйчатым хвостом сердце, внутри что-то вспыхивало — это надежда на лучшее и боязнь худшего вели между собой бой.

Вороной конь, которого выдал Цзян Чэн, оказался на редкость покладистым и быстрым, не чета старому ослу, на котором некогда прошло путешествие от тетки Ли Юаня на гору. Благодаря выглянувшей луне, еще не утонувшей в грозовых тучах, хорошо был виден путь. По мере того, как Не Хуайсан оставлял за собой все больше ли, земли стали меняться. Все плотнее парило, насекомых в воздухе становилось все больше, лица то и дело касались их легкие крылья, а на нос и рот точно набросили влажное одеяло: не надышишься, сколько ни старайся. Конские копыта, поначалу звучно отсчитывавшие каждый шаг, теперь чавкали, погружаясь во влажную почву. Если бы не талисман, прикрепленный на бедро лошади, за ними тянулся бы отчетливый след.

Луна пропала. Был велик соблазн разжечь фонарь, но Не Хуайсан не стал делать этого, чтобы не привлекать к себе внимания случайных обитателей этого края и голодной мошкары.

На подходе к деревне под ногами коня хлюпало все сильнее, он недовольно мотал длинногривой головой — видно, скользкая почва не вызывала у него доверия. Чтобы успокоить, Не Хуайсан похлопал его по взмокшей холке, удивляясь тому, как, несмотря на тепло ночи, он чувствовал себя словно на промозглом заброшенном кладбище. Тем приятнее было дотронуться до другого живого существа.

Место, где заканчивались одичавшие тропы и начиналась Хунлин, он заметил лишь благодаря покосившимся, наполовину заросшим лианами воротам. В небе посверкивало. Не Хуайсан спешился, поморщившись, когда жадно чмокнула земля под сапогами, взял коня под уздцы. Цзян Чэн клялся, что настоящей нечисти здесь не водилось, но даже так, помня обо всех заверениях, он поглядывал по сторонам, опасаясь: вот-вот мелькнет за кустами обезображенный лик покойника, вот-вот чей-нибудь недобрый дух схватит его за грудки.

Сразу вспомнив дом старосты деревни — самый высокий, самый богатый, нетронутый гниением, несмотря на годы, которые он пустовал, — Не Хуайсан, привязав коня подальше, чтобы его не было видно, пробрался внутрь и затворил за собой двери.

Свечой он ненадолго осветил строение изнутри. Хозяева, бежавшие от потопа, забрали с собой почти все, что могли унести: ни цветов в кадках, ни посуды, ни картин. Одни голые стены, да еще подсвечники, видно, чересчур тяжелые и не очень-то ценные. Тем не менее не пахло ни разложением, ни плесенью, захватившими остальные дома в Хунлин. По приказу Цзян Чэна тут успели немного прибраться, расклеили талисманы на каждом входе, каждом окне.

Из главной залы, обогнув принесенный юньмэнцами крепкий стол, Не Хуайсан пошел наугад и попал в спальню на женской половине, присел на отгороженную единственной оставленной ширмой пыльную постель и, потушив свечу, стал ждать, не думая особенно ни о чем.

В ширме, расписанной под наполненный рыбками пруд, обнаружились дыры, сквозь них проникал шедший из приоткрытого окна тусклый свет — что ж, становилось понятнее, почему хозяйка бросила ее здесь.

Как он и думал, первым его одиночество прилетел разбавить маленький слуга. Обтерев потные ладони о колени, Не Хуайсан шепнул: «Ну что?»

Ему как никогда хотелось быть там, где придуманное им воплощается в жизнь.

Вместе с птицей Не Хуайсан повторил ее дорогу вслед за Цзян Чэном.

От Пристани Лотоса тот с Цзян Мо и дюжиной других заклинателей, никем не потревоженный, добрался к Безночному городу и спустился в горный разлом. Не Хуайсан, лично не присутствовавший при давних событиях войны с Вэнями, как завороженный смотрел на угольно-черные провалы, уходившие глубоко вниз. На глубину не проникал лунный свет. Снизу тянулись подсвеченные желтым, алым и рыжим прожилки, напоминавшие о том, что на самом дне трещины, куда было не забраться даже сильнейшим заклинателям, плескался огонь.

«Неужто, — в ужасе подумал он, — туда рискуют соваться живые?» Ответ был уже известен: именно в разломе разные ордены вели поиски тела Вэй Усяня, сюда Цзян Чэн отправлял своих людей и спускался сам.

Цзян Мо указал Цзян Чэну на крытые носилки, в которых покоилась соломенная кукла, заменявшая тело Вэй Усяня. Цзян Чэн кивнул, по шестеро заклинателей взялись за носилки по обе стороны, встали на мечи, и представление началось.

Подъем наверх, к Безночному городу, был медленным. Из-за слабых всполохов огня заклинателей можно было принять за бесов. Наверху, как и было оговорено, «тело» погрузили в крытую повозку. Место возницы занял Цзян Мо, Цзян Чэн в простом платье сел рядом с ним. Остальные, одетые мирянами, продолжали путь верхом, оберегая отряд со всех сторон.

Двигались неспешно, словно не ощущая за собой слежки, но слежка точно была: птица заметила две фигуры в темном, почуяла отголосок силы, которую испускала лежавшая у Цзинь Гуанъяо за пазухой Тигриная печать.

Смотреть дальше птичьими глазами не имело смысла. Так или иначе, вскоре и отряд юньмэнцев, сопровождавших «тело», и Цзинь Гуанъяо с Сюэ Яном прибудут в Хунлин. Не Хуайсан остановил птицу и с благодарностью, которая не посещала его прежде, погладил ее по сложенному крылу:

— Ты хорошо мне служила все эти месяцы. Послужишь еще немного? Лети в Гусу, найди Лань Сичэня. Удостоверься, что он тебя заметил, и любой ценой приведи его сюда.

В том, как склонилась набок птичья голова, ему померещилось передразнивание человеческого поклона. Не успел он проводить ее, как уловил звук копыт, становившийся все отчетливее. Не Хуайсан ненадолго покинул свое убежище, чтобы приоткрыть окно: да, в самом деле! В дальнем конце затопленной тропы, ведущей от ворот в деревню к дому старосты, уже возникли плохо различимые в темноте силуэты ездоков. За ними показалась темная гора — повозка. Следовало думать, Сюэ Ян с Цзинь Гуанъяо были недалеко.

Не Хуайсан поторопился снова скрыться на женской половине, напрягая слух. От людей было немало шума, поскольку они нарочито делали вид, что изо всех сил стараются не шуметь. Их лошади всхрапывали, втягивали ноздрями влажный воздух, переминались с ноги на ногу.

— Подай мне веревку.
— Тише ты!
— Ты берись с этого края, а я поддержу его с того.
— Какого беса вы медлите? Шевелитесь! У нас времени до рассвета, потом надо убраться отсюда.
— Да, мой господин!
— Поживей!
— Подняли? Теперь несите в дом, стол уже приготовлен. Вот так, сюда. Опускайте прямо на него.

На цыпочках Не Хуайсан подобрался к дверям в залу. С Цзян Чэном они заранее уговорились: что бы ни случилось, он не станет выходить до самого конца.

Теперь было слышно лучше: как, покряхтывая, юньмэнцы втаскивают «тело» внутрь, как опускают его, тяжелое благодаря заклинанию, на крепкую столешницу. Как сквозь не слишком плотную бумагу стен становится виден тусклый лоскут света: пришедшие зажгли свечи, рассыпали пепел персикового дерева по полу — все эти притворные ритуалы должны были изобразить, будто они намереваются любой ценой сдерживать дурную энергию, исходящую от опасного мертвеца. Старый прогнивший пол скрипел и стонал под их ногами, снаружи вдруг смолк хор лягушек и жаб. Больше не заходилась глухим злобным хохотом болотная сова.

Не Хуайсана точно взяли сзади ледяными пальцами за горло. «Хватит трусить, — говорил он себе, — уж тебе-то известно: самое близкое к нечисти, что тут водится, — Цзинь Гуанъяо и Сюэ Ян. У них при себе, конечно, Тигриная печать, с помощью которой они могли бы разбудить мертвых, но в Хунлин после прежних зачисток нет неупокоенных душ, а тело Вэй Усяня — обманка».

В стоячем густом воздухе дома поплыл тяжелый аромат благовоний, умиротворяющих духов. Постепенно стихли шаги.

— Что еще прикажете, господин?
— Пока этого достаточно. Оставим покойника на несколько ночей здесь, пока каменщики не закончат прорубать могилу в горах. Затем я вернусь. А пока — не спускать с него глаз. Сменять людей не реже двух раз в сутки. Если родные будут спрашивать, чем вы заняты, знаете, что сказать?
— Что вы посылаете патрули на Соколиную гору, чтоб покончить с ордами яо и заодно выследить тигра-людоеда.
— Вот это и говорите, а больше ничего, если не хотите, чтобы вам зашили рты. Если что не так, сообщите мне.

Раздав указания, Цзян Чэн притворился, будто уходит надолго — для наблюдавших из темноты Цзинь Гуанъяо и Сюэ Яна. Эти двое точно не станут нападать при нем.

На Хулин, насколько Не Хуайсан мог судить, надвигалась третья стража; грозы все не было, но редкие капли падали на крышу, звонко ударялись в нее, будто некий музыкант направлял выверенно-гулкие удары в обтянутый тонко выделанной кожей барабан.

Заклинатели за дверями негромко переговаривались между собой. Пахло вином и лепешками: они устроились подкрепиться. Сперва беседа шла о том, хорошим ли будет в этом году урожай, потом заспорили, скольких людей погубил при жизни Вэй Усянь: больше или меньше тысячи? Двое говорили, что точно меньше, остальные не соглашались. Голоса оставались приглушенными, точно обсуждать это при покойнике им было страшновато. Так все и должно было выглядеть со стороны.

Понемногу настороженность Не Хуайсана сменялась тоской. Заунывнее и чаще застучало по крыше. Он щипал себя за руку, чтобы не спать, когда уши уловили что-то новое: еще не звук, лишь призрак звука. Точно вдалеке неохотно отзывалась под умелыми пальцами слабо натянутая струна. Поглощенные разговором юньмэнцы ничего не замечали до тех пор, пока что-то не стукнулось во входную дверь.

— Тс-с! Погасите свечи!
— Вы слышали?
— Разве здесь кто-то остался? — в притворном страхе воскликнул самый молодой из стражников. — Я имею в виду, из живых?
— Не накаркай, дурачина, как бы не мертвые.
— Мертвых быть не должно, глава ордена говорил…
— Ну-ка заткнись и погляди, что там.

Шаги, тихий скрип поднимаемого затвора. Дальше сразу резкий вопль и следом за ним крик Цзян Мо:

— Не отходить от тела! Не отдавать ни за что!

Не Хуайсан до смерти жалел, что нет такого заклинания, чтобы сделать двери прозрачными. Он мог догадываться о том, что происходит в зале, по звукам и вспышкам: адское лязганье оружия впивалось в уши, под дверями мелькали полосы света, рождавшегося от яростного столкновения мечей. Кто-то смеялся — холодея, он понял, что это не может быть никто иной, кроме Сюэ Яна. Безумца, настолько лишенного представлений о верном и неверном, что проливать чужую кровь кажется ему забавой.

Уходя, Цзян Чэн оставлял десятерых. Десять против двоих — бой неравный, с перевесом в пользу юньмэнцев, но Сюэ Ян один стоил нескольких человек. Железо билось о железо все звонче, что-то падало, временами ударялось в двери, за которыми притаился Не Хуайсан, — живые человеческие тела. Стоны боли за громом схватки почти терялись. Вдруг кто-то взвыл настолько дико, что он от неожиданности стукнулся о дверь локтем. Бой остановился. Впервые за много дней Не Хуайсан разобрал голос своего врага.

Почудилось: густой запах пряной южной крови просачивается сквозь стены и в щелку из-под двери.

— Помнишь, мы договаривались? Пока оставляем их живыми. Лучше свяжи их. Нам нужно будет проверить, насколько Вэй Усянь послушен, когда Тигриная печать его вернет, вот на них и потренируемся, — спокойно, словно речь шла о какой-нибудь безделице, о пьяном споре на серебряную шпильку, произнес Цзинь Гуанъяо.

Сюэ Ян недовольно ответил:

— Может, оставим парочку? К чему беречь всех десятерых? Ладно, как скажешь, вот, погляди. Сидят смирно, как повязанные по ногам овцы. Жаль, нельзя позабавиться с ними, но раз ты говоришь отдать их ему… Думаю, выйдет весело. Все равно что смотреть, как волк раздирает жирную свинью.
— Убери талисманы защиты. Конечно, они слабоваты против печати, но стоит от них избавиться. А я разожгу огонь.
— Хорошо бы. Это тебе с лисьими глазами все равно, темнота или свет.
— Не помню, чтобы темнота помешала тебе справиться с десятерыми.
— И то верно, мой внимательный господин, — горделиво заметил Сюэ Ян и с искренним нетерпением мальчишки, которому пообещали показать нечто необыкновенное, продолжил: — Доставай уже печать. Мне не терпится взглянуть на нее вновь.

В щели у ног Не Хуайсана вновь разгорелся свет, на этот раз весьма яркий. Он проникал сквозь плотную бумагу, который были затянуты панели дверей в доме старосты, окрашивая все в нежный персиковый цвет. Силуэты двух двигавшихся по зале фигур, когда Сюэ Ян или Цзинь Гуанъяо подходили близко дверям, ложились сизо-серым. Не Хуайсан зажал себе рот, когда один из них вдруг спросил:

— Ты проверил дом?

К счастью, Сюэ Ян был ленив и высокомерен:

— Снаружи проверил, а изнутри — зачем? Цзян Чэн, этот набитый самоуверенный шут, только что сделал всю работу за нас. Верно я говорю? — обращаясь, очевидно, к кому-то из юньмэнцев, сказал он. Несчастный, подвернувшийся под руку, бессвязно застонал. — Вот, а я о чем! Ты посмотри, как вольготно устроились тут цзяновы псы: ни нечисти, ни жилых домов на сотню ли. Правда, теперь-то все будет иначе. Кто бы мог подумать, что именно в вонючей деревне Хунлин свершатся великие события! Воскреснет Владыка Илина, положив начало особенно славной поре для тебя и для меня.

Цзинь Гуанъяо на его болтовню вздохнул и прибавил раздраженно:

— Полно чесать языком, помоги мне.

Они так спелись, что работали молча. Не Хуайсан только примерно представлял, что происходит в паре чжанов от него. Сам он никогда никого не воскрешал, при оживлении Призрачного Генерала, проведенном Вэй Усянем, не присутствовал. В известных ему свитках о таком не писали. Откуда ему было знать, как проходит этот обряд?

Впрочем, одно он знал точно: от происходящего, хоть он ничего и не видел, вместо крови в жилах будто застыла болотная вода. За прошедшие луны он многое наблюдал, многое творил сам — теперь он уже не мог считать свой путь целиком светлым, — и все-таки на такое бы не пошел.

Надрывно зазвучал гуцинь, по велению Цзинь Гуанъяо исполнявший песню, которой Не Хуайсан прежде не слыхал. Мелодия не походила ни на песнь очищения сердца, ни на песнь смятения.

— Что это? — задал вопрос Сюэ Ян, едва стуны прекратили дрожать.
— Песнь напоминания. Чтобы дух вспомнил дорогу к телу. А еще — чтобы он вспомнил всех, кто причинил ему при жизни вред. Так мертвец будет злей.
— А теперь что?

Цзинь Гуанъяо, Не Хуайсан был уверен, в ответ на это улыбнулся.

— А теперь — печать. Проверь еще раз, что снаружи. Когда она примется за работу, мы окажемся под завесой ее энергии и не сможем выйти, прежде чем дело будет завершено. Мы будем уязвимы, и мертвец в первое время — тоже. Никто не должен помешать.

Некоторое время Сюэ Ян потратил на обход. Но вот за ним громко хрустнули створки входных дверей, вновь упал на место тяжелый засов. За пределами этих стен, точно получив разрешение свыше, разразилась гроза.

— Все сделано, — без привычного веселья в голосе проговорил Сюэ Ян. — Начинай.

Выброс самой дурной, какую только можно было вообразить, энергии ударил подобно молнии, — а может, это молния ударила одновременно с ним.

Волоски на руках встали дыбом от ощущения заволакивающей все вокруг кромешной тьмы. Липкая, хищная, она зашептала, закричала, заплакала на десять тысяч ладов. Ее средоточие, хоть и находилось от Не Хуайсана на расстоянии, протягивало длинные побеги к нему, нацеливалось в сердце, разум и душу. Оно знало все: кем Не Хуайсан был и кем не был. Казалось, готовилось превратить его именно в то чудовище, которым он становиться не желал.

«Поклонись мне, и я дам тебе, что хочешь, — любовно дыша ему в лицо, шевелил грязным языком мрак. — Откажись, и я убью все, что тебе дорого. Давай же, признайся, чем тебя вознаградить? Ты будешь моим слугой, моим приближенным. Больше никогда не будешь одинок. Нужно золото? Я искупаю тебя в золоте. Нужна сила? Ты сможешь касанием рукава разрушать города. Впрочем, постой-ка. Кажется, ты хочешь не этого. Зачем золото и сила, когда можно заполучить его, верно? Поклонись мне, и брат станет твоим навсегда. Его не тронут болезнь и смерть. Он будет послушен, как влюбленная в хозяина собака. Чего ни попросишь — все отдаст, и самого себя тоже. Скажешь вылизывать тебе ноги — на этом он не остановится, выгладит языком от макушки до пят. Скажешь лечь под тебя — он будет счастлив повиноваться. Скажешь, чтобы брал тебя каждую ночь, и он возгорится страстью, какой не ведает даже Небо, не выпустит из постели, пока не взмолишься, не пропустит ни одного дня. Скажешь убить — загрызет кого угодно собственными зубами, напоит тебя кровью врагов изо рта. Ну же, соглашайся скорей, Хуайсан! Разве не об этом твои мечты?»

Вздрагивая всем телом, Не Хуайсан увидел воочию, как это будет, и сердце уколола длинная острая игла: Не Минцзюэ, не ведающий смерти, всегда рядом, всегда близко. Больше не нужно будет отвоевывать его у мира.

А потом перед глазами встало мертвенно-бледное лицо брата, зовущего в храме предков: «Хуайсан?» Каким оно станет, если мрак задавит его волю? Белым или серым? Лишенным и гнева, и настоящей любви — любых искренних чувств? Нет, он мечтал совсем не об этом. Лучше уж прыгнуть в озеро огня, проткнуть себя острым мечом, повеситься на самом высоком дереве, чем видеть брата таким.

Только он это подумал, и темные побеги, хищно замершие, готовые присосаться к его сердцу, отдернулись, в голове зазвучало чужое разочарование: «Не Хуайсан выбрал себе не того господина. Ты пожалеешь, маленький слуга».

На этом мрак неохотно убрался из его разума, возвращаясь к своему средоточию, где к нему взывал Цзинь Гуанъяо.

Интересно, какие соблазны испытывал тот? Что печать пообещала в обмен на верность? Упиваясь безнаказанностью, Цзинь Гуанъяо наверняка верил, что печать будет служить ему, а не наоборот.

Не было мочи терпеть. Надеясь, что два негодяя в соседней зале поглощены ритуалом, Не Хуайсан, аккуратно приложив силу, проткнул ногтем бумагу в одном уголке дверной панели, чтобы посмотреть.

Вначале он даже прикрыл глаза. Обычная тьма — всего лишь отсутствие света. Но тьма, клубившаяся в ладонях Цзинь Гуанъяо, стоявшего к нему спиной, странным образом слепила, как самый беспощадный свет. Завороженный Сюэ Ян сидел напротив него по другую сторону стола, взгляд его был пустым.

С «тела» сдернули покрывало. Даже Не Хуайсан, знавший правду, не мог поверить, что это не настоящий мертвец. Вот он, некогда смешливый лик Вэй Усяня! Вот его некогда живые, а ныне скованные смертью нетленные черты. Мерещилось: сейчас под воздействием небывалой тьмы эти ресницы дрогнут, веки откроются, обнажая белесые белки, раскроется и рот, выпуская наружу черных жуков и блестящих сколопендр. Опавшие легкие исторгнут из себя скопившуюся пыль. Руки, выпроставшись из рукавов, потянутся вперед, готовые рвать удлинившимися острыми когтями того, на кого ему укажут Цзинь Гуанъяо и печать.

Грохотал гром. Гнилые доски дома истошно визжали, стены ходили ходуном, крыша тряслась, как в лихорадке. Не Хуайсан в страхе прикрыл ладонями голову, готовый к тому, что в сей же миг Небо обрушит на Хунлин свой гнев.

Всмотревшись слезящимися глазами через дыру в бумаге, он увидел то, на что уже не надеялся: железный запор на входе медленно краснел, затем, раскалившись, стал белым и стек вниз, прожигая в древесине большую червоточину. Внутрь начали заходить вымокшие до нитки люди, которых не замечал ни Цзинь Гуанъяо, ни Сюэ Ян: все их силы и мысли, по-видимому, захватила тьма.

Мечи обнажены. Сливовые, бордовые, темно-красные, небесно-синие, зеленые, лиловые — разных оттенков одежд было столько, будто богиня радуги решила почтить Хунлин своим присутствием. Прикусив от волнения пальцы, Не Хуайсан заметил и пурпурное платье Цзян Чэна, набрякшее водой. Не хватало Лань Сичэня и самой важной фигуры: его старшего брата.

В глубине души Не Хуайсан предпочел бы, чтобы тот не приходил вовсе, остался в безопасности в Цинхэ, но брат имел право здесь быть.

Первым делом Цзян Чэн освободил своих людей, но они оставались в тех же позах, в которых замерли, точно нечто погрузило их в самую глубокую медитацию.

Прибывшие не могли оторвать потрясенных взглядов от завесы, укрывавшей Цзинь Гуанъяо, Сюэ Яна и то, что по-прежнему неподвижно лежало на столе.

Мрак, заключавшийся в Тигриной печати, в отличие от двух колдовавших заклинателей, сразу почуял гостей, шелковыми лентами заструился к ним в надежде подчинить их. Цзян Чэн стоял ближе других — к нему черное мерцающее полотно метнулось первым, но тут же зашипело и скрючилось, обожженное хлыстом. Этому примеру последовали другие: рубили мечами, осыпали дождем бумажных талисманов тянувшиеся к ним отростки, пока тьма со свистом не втянула их. Цзян Чэн попробовал было, воспользовавшись моментом, вскрыть лезвием мутноватую полусферу, отделявшую Цзинь Гуанъяо, но та оборонялась, не поддаваясь даже самым сильным ударам. Удача была не на его стороне. Даже наоборот: с каждым взмахом меча сопротивление возрастало, отталкивало его дальше от печати, сколько он ни упирался ногами в пол. Попытки остальных также были безуспешны. Полусфера, казалось, только росла. Если бы это продолжилось, дом бы не устоял.

— Не выходит, — вдруг проговорил Цзинь Гуанъяо, негромко, но так, что его услышал каждый. Страшнее всего было то, что голос словно бы принадлежал не только ему. В нем слышались шепот и вопли тысяч погубленных озлобленных душ, ненавидевших все и вся. В его распахнувшихся глазах радужными пятнами переливалось нечто потустороннее. — Не выходит, не выходит! — заскрежетал зубами он.

Его слова были разящими, как метко пущенные стрелы: вспарывали кожу, проходили сквозь мышцы, прошивали кости.

Так же резко, как это началось, голоса стихли, а завеса осыпалась пеплом. Похоже, прекратилась и гроза. Только черный дымок продолжал куриться над печатью, плотно сжимаемой Цзинь Гуанъяо. Выдохнув, он закрыл и снова открыл глаза — на этот раз самые обычные, человеческие. Медленно обвел всех оценивающим взглядом.

Тигриная печать все еще была у него в ладони, он все еще был опасен. Никто не осмеливался подступиться, колебался и Цзян Чэн.

Скрестив руки, Цзинь Гуанъяо принял такую позу, в которой никто не смог бы нанести удар ему в грудь, и воскликнул:

— Наконец-то! Как вовремя вы пришли, глава ордена Цзян!

Обнажив красные, как зернышки спелого граната, десны, встрепенулся Сюэ Ян и бездумно бросился на тех, кто был рядом. С ним одним не могли справиться сразу пятеро. Отражая удары, он, казалось, парил. Меч, покончивший со столькими жизнями, порхал в его руках, и лишь силами дюжины человек удалось его одолеть. Цзинь Гуанъяо в это время наблюдал за происходящим, будто его совсем не волновало, что его окружают вооруженные люди.

Когда у Сюэ Яна забрали меч, повязали по рукам и ногам, Цзинь Гуанъяо принялся объясняться:

— Сегодня мне донесли о премерзком ритуале, который этот негодяй Сюэ Ян задумал совершить с телом Вэй Усяня, чудом обретенном вновь. Некогда было предупреждать вас, я поспешил сюда немедленно, но непростительно, ужасно опоздал: Тигриная печать уже проснулась. Мне удалось выхватить ее, я попытался сдержать ее сам, но… — Он запнулся. — Второй брат? И ты здесь? Как я рад.

Все головы в зале повернулись к дверям. И в самом деле: светло-голубые, похожие на траурные одежды. Орден Гусу Лань и его глава, от которого веяло грозовой прохладой.

Улыбка Цзинь Гуанъяо, обращенная к Лань Сичэню, была неотличима от искренней, и Не Хуайсан внутренне поежился. Ему стало противнее во сто крат.

— Что тут происходит? Глава ордена Цзян? Глава ордена Оуян? А-Яо? Меня привела сюда… Впрочем, сейчас я уже не уверен. Должно быть, мне померещилось, этого попросту не может быть. Так кто мне объяснит…

Со всех сторон на него посыпались ответы. Все — даже те, кто с момента прибытия держались за чужими спинами — стремились поделиться, что тоже ничего не понимают. В зале поднялся шум, чуть утих после того, как Лань Сичэнь поднял ладонь:

— Прошу, не все сразу.

Конечно, после этого Цзинь Гуанъяо заговорил первым:

— Сичэнь, хвала Небесам! Если бы не ты и не достойные господа, оказавшиеся здесь в нужное время, не знаю, справился бы я или нет. Погляди, до чего все дошло. Этот убийца решил тайно воскресить при помощи печати Вэй Усяня. Только благоволение судьбы оградило нас от великой беды.

Связанный Сюэ Ян посверкивал ядовитым взором, сидя на полу, ни слова не вымолвил в свое оправдание. Очевидно, между ним и Цзинь Гуанъяо был заключен договор, подумал Не Хуайсан: отрицать преступления Сюэ Яна невозможно, о них известно всем, поэтому в случае чего Цзинь Гуанъяо будет отрицать любую связь с ним, очистит свое имя, а потом вновь, как когда-то в Цинхэ, поможет ему сбежать.

— Темная печать? Вэй Усянь? — произнес Лань Сичэнь, и в зале все вздрогнули: так громко он никогда не говорил. — Печать сейчас у тебя?

Цзинь Гуанъяо протянул ее, зажатую в кулаке, вперед, но выпускать не спешил.

— Отпусти, пока она не взялась за твою душу.
— Никак не могу, Сичэнь. Ее покой обманчив и неустойчив, кажется, еще немного — и она вспыхнет, разнесет здесь все. Отпущу — пострадают все в этом зале.
— Но как же ты?
— Я схватился за нее по глупости, но готов взять удар на себя, если это убережет остальных. Знал бы ты, какая это тьма! Приди я раньше, все было бы не так страшно, позже — Вэй Усянь стал бы лютым мертвецом. Сколько было бы жертв! Печать нужно сбросить туда же, где ее нашли, я сам это сделаю. В память о Цзинь Цзысюане, он ведь умер из-за нее. Если все удастся, безразлично, что будет со мной.
— А-Яо!
— При всем уважении, — безо всякого уважения вмешался Цзян Чэн, — все было не так, как вы говорите. Первое: вы с Сюэ Яном заодно. Второе: Тигриная печать после смерти Вэй Усяня хранилась именно у вас. Третье: воскресить его вы задумали вместе, чтобы обрести послушного мертвого слугу с силами, которыми не обладал прежде ни один мертвец. Четвертое — мы бы могли спросить моих заклинателей, что они видели, но они, к сожалению, не в состоянии держать ответ. А все из-за…
— При всем уважении, — примирительно отвечал на это Цзинь Гуанъяо, — ваши обвинения, глава ордена Цзян, ничем не подкреплены. Вот как это случилось: сперва я…
— Вот как это случилось, — перебивая обоих, взревел глава ордена Чжэн. — Вчера мне пришло письмо. Сколько ни спрашивал слуг, они так и не смогли сказать, откуда оно взялось. Ведь не по воздуху же прилетело? В нем мне пообещали на пробу сотню бутылей лучшего юньмэнского вина, если я милостиво соглашусь встретиться с новым поставщиком.

После него остальные как с цепи сорвались, стали перекрикивать друг друга:

— А меня заманили, сказав, что тут как будто бы поет Водяная Лилия!
— Меня звал сам глава ордена Юньмэн Цзян.
— Мне жаловались юньмэнские крестьяне, будто бы им нет спасу от нечисти, а глава ордена и пальцем о палец не ударил.
— Меня звали на ужин!
— Мне посулили встречу с лучшим в Поднебесной целителем, который смог бы справиться даже с проказой.
— Мне предлагали пилюлю вечной жизни, вытащенную из глотки у тысячелетней лисы!

Оуяны, Юи, Лю, Пани, Цзю, У — все шумели безо всякого порядка, как босяки-завсегдатаи самого убогого кабака, какой видывал свет. Лань Сичэнь пробовал их утихомирить. Цзинь Гуанъяо делал вид, что занят тем же. Сюэ Ян разглядывал носки собственных сапог. Цзян Чэн, чуть не почернев от бешенства, был в полушаге от того, чтобы применить хлыст.

У входа возникло еще несколько человек.

Сердце у Не Хуайсана никак не могло определиться, провалиться ему или вознестись, так и металось туда-сюда. Из-за толпы, загораживавшей вид, сквозь дыру он не мог как следует разглядеть лица прибывших, но один из силуэтов узнал бы даже мельком, даже в кромешной тьме.

За спиной у вошедшего в дом Не Минцзюэ уже светлело. Перед ним расступились; стоял он прямо, но чуть опирался на Ли Юаня, подставившего плечо.

Лань Сичэнь бросился к ним. Цзинь Гуанъяо тоже ступил было вперед, но, передумав, вернулся и проговорил с заботой:

— Минцзюэ, зачем ты здесь? Тебе нельзя, нужно беречь силы. Прошу простить: я не могу приблизиться, пока у меня в руках это, — он кивнул на Тигриную печать. — Не хочу, чтобы она причинила тебе вред.
— Поздно для заботы, не находишь?
— Что ты имеешь в виду?
— А то ты не знаешь, — со значением уронил брат. — Моя смерть придет скорее благодаря тебе.

Кровь отхлынула у Цзинь Гуанъяо от щек и губ.

Стало остро жаль Лань Сичэня. Как он чувствовал себя между двумя назваными братьями? Даже ради него они так и не оставили вражду. А как тяжко придется Сичэню совсем скоро.

— Минцзюэ, — не догадываясь о будущем, мягко произнес он, — тебе и правда нужно отдыхать. Никто не станет держать зла, но тебе не следует обвинять А-Яо, не разобравшись. Он желал тебе добра. Сколько раз помогал, исполняя песнь очищения? А как заботился о Хуайсане?

Не Минцзюэ издал полузадушенный звук: будто воздух вырвался из кузнечных мехов. Его плечи опустились ниже.

— Все-таки расскажи еще раз, А-Яо: откуда у тебя печать?
— Я отобрал ее у Сюэ Яна. А где взял тот — не ведаю. Должно быть, нашел на теле Вэй Усяня.
— Лжешь! — воскликнул Цзян Чэн.

Цзинь Гуанъяо повернулся к нему.

— Кажется, вы спешите обвинить именно меня, глава ордена Цзян. Но скажите-ка: это ведь вы нашли тело Вэй Усяня первым? Почему же решили его утаить? Если предположить, что осколок печати был не у Сюэ Яна, а при теле Вэй Усяня — ведь могло же такое быть? — то выглядит это нехорошо. Неужто вы намеревались спрятать у себя и труп своего шисюна, и печать? Что бы вы с ней делали? Использовали, чтобы усилить свой орден? Все знают, после войны Юньмэн Цзян уже не тот. Или направили против всех темных заклинателей, которые вам попадутся, чтобы вышибить, так сказать, клин клином? Четыре ордена заключили союз с целью решать серьезные вопросы сообща, а вы действовали в обход договора. Ну как после этого поверить, что ваши помыслы чисты? И присутствие Сюэ Яна лишь усложняет ваше положение. Если вы не заодно — это одно дело. Но он так точно и быстро узнал, где будет тело Вэй Усяня. Мне бы не хотелось подозревать вас, и все же, все же. Вэй Усянь был вам все равно что братом. Перед смертью он изменился, убивал заклинателей и обычных людей, осквернял могилы, и мне страшно думать о том, не захватила ли и ваше сердце тьма. Как доверять вам Цзинь Лина, если вы не говорите правду?

Не Хуайсан даже подивился выдержке Цзинь Гуанъяо: немногие на его месте рискнули бы бросить такое в стремительно темнеющее лицо Цзян Чэна, в его разгоревшиеся глаза.

— Цзинь Лина приплетать не смей.

На свободу вырвался хлыст, его конец извивался и потрескивал: не столько молния, сколько ядовитая змея.

— Глава ордена Цзян, не будем горячиться. Я уверен, вы еще объяснитесь. А-Яо не хотел оскорбить вас поспешными выводами. Если бы вы немного успокоились и поговорили…
— Не о чем говорить.
— Сичэнь, ты же видишь, уважаемый господин не настроен беседовать. Однако с этим можно разобраться позже. Прошу, не мог бы ты вывести отсюда всех? Меня беспокоит печать. Она не потеряла своей силы, в любой миг ее мощь может вырваться. Жжет мне ладонь до кости.

Цзян Чэн и Не Минцзюэ заговорили одновременно:

— Глава ордена Лань, вам стоит послушать, как все было.
— Сичэнь, хватит слушать эту лису, поверь хоть раз мне, а не ему! Первым о нем узнал Хуайсан, и он не…

Ну и хватит на этом. Сколько еще терпеть? Зрители собрались, представлению пора подходить к концу.

Не Хуайсану было не по себе: предстояло впервые за много дней выйти из тени, действовать в открытую — но ведь к этому он и стремился? Этого побаивался, этого ждал. Он оправил одежды, взялся за створки двери, чтобы их раздвинуть, и набрал воздуха в грудь. Створки легко разошлись в стороны, заскрипев.

Мысль была странной, и все-таки Не Хуайсан ощущал себя новорожденным: словно насекомое, покидающее кокон, едва вылупившийся из яйца птенец.

— Третий брат?

Кожу обожгло десятками пристальных взглядов. Уши, напротив, не уловили ни звука. Все в зале одномоментно потеряли дар речи — наверное, начали сомневаться, не сошли ли с ума. Глава ордена Цзя даже не озаботился тем, чтобы прикрыть до нелепости широко распахнутый рот.

В это острое, длящееся и длящееся мгновение истинной тишины Не Хуайсан перестал обращать внимание на других, обратился в стрелу, направленную в цель.

— Мы давно не виделись. Что же ты молчишь, третий брат? Ведь ты убил меня в последнюю нашу встречу, а до того покусился на жизнь Минцзюэ, выкрав из библиотеки Ланей песнь смятения.

Лишь на жалкую долю мига Не Хуайсан отвел взгляд, чтобы посмотреть, в порядке ли Не Минцзюэ. За это время стрекоза не успела бы поймать мошку, кобра бы вонзила клыки в мышь, но не успела выпустить яд, но Цзинь Гуанъяо — будь проклят он в этой и во всех следующих жизнях — и доли мига хватило, чтобы броситься вперед, сжимая печать в одной руке, а другой выхватывая меч.

Должно быть, раньше он еще надеялся отговориться: обвинить Цзян Чэна во лжи, переложить вину на Сюэ Яна, призвать на свою сторону Лань Сичэня, указать, что Не Минцзюэ очевидно нездоров, и воспользоваться ужасом, которое одно имя Вэй Усяня вселяет в сердца. Теперь ему стало ясно, что затея обречена. Не Хуайсан жив, а его старший брат все знает. Отбросив притворство, Цзинь Гуанъяо одним ударом разрубил ремни на руках Сюэ Яна, освобождая его, и атаковал сам.

Хищное острие оружия нацелилось в грудь Не Хуайсану. Хотя в рукавах у него были припрятаны талисманы, он не успел бы ничего сделать. Сознание запоздало приготовилось испытать боль, и только меч Лань Сичэня спас его от раны, которую не исцелило бы и золотое ядро. В глазах Лань Сичэня — когда-то они были так добры! — плескалось неверие то ли к Цзинь Гуанъяо, то ли к себе. Однако его считали лучшим заклинателем поколения неспроста. Рука его, в отличие от разума, не поддалась сомнению и смущению, действовала наперед.

Не Хуайсан слышал, как брат выкрикнул его имя, видел, как Цзян Чэн сражается с Сюэ Яном, как высекают невыносимый ослепительный звук мечи Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэня, скрещенные в опасной близости от него.

— А-Яо, что бы это ни значило, отступи. Я не желаю с тобой сражаться. Мы все еще можем поговорить.
— Для этого поздно, второй брат.

— Хуайсан, ко мне!

Дернувшись от хриплого окрика брата, Не Хуайсан чудом избежал нового удара Цзинь Гуанъяо.

Волны расходились по воздуху от того, как яростно боролись Сюэ Ян и Цзян Чэн. Остальные заклинатели начинали отмирать и вытаскивали оружие с запоздалой растерянностью, но небольшие ордены не спешили вмешиваться в сражение великих. Больше всего Не Хуайсана тревожила Тигриная печать. Если бы не она, Сюэ Яна и Цзинь Гуанъяо скрутили бы очень быстро.

Брат оттащил его подальше, схватил за шиворот:

— Целый? Я спрашиваю: ты цел?
— Да, да!

Не Хуайсан прижался к нему: к бесам, как жалко это выглядит, кто сейчас станет всматриваться? Разве что Ли Юань, но тот напуган до смерти, ему не до того.

Кое-как отдышавшись и выпустив из пальцев рукава брата, Не Хуайсан вновь повернулся лицом к схватке, по-прежнему чувствуя прикосновение на своем предплечье: Не Минцзюэ не собирался убирать тяжелую ладонь.

Было нечто схожее в том, как они фехтовали: высокая фигура в светло-голубом и невысокая — в золотом. Верно, Лань Сичэнь помогал Цзинь Гуанъяо, который воспитывался вне заклинательских домов, овладеть искусством меча. Всякий взмах находил противодействие; пока один бил, второй защищался и будто знал, куда придется удар. Это было почти красиво, и по какой-то причине Цзинь Гуанъяо медлил, не применяя Тигриную печать, хотя мог сделать это давно.

Не Хуайсан вдруг ощутил, как рука брата начинает дрожать.

— Что с тобой? — спросил он и чуть не проглотил язык.

В правой руке Не Минцзюэ уже подрагивала Бася, пространство вокруг нее искрилось.

— Нет, нет, Минцзюэ, остановись. Ты не можешь, нельзя! Позволь остальным справиться без твоего вмешательства.
— Это должен быть я, — сквозь зубы проскрежетал тот, и Не Хуайсан с отчаянием отметил, какими алыми стали белки его глаз, попытался опять воззвать к нему, но безуспешно. — Я обязан пустить ему кровь. Я, я! За то, что он пытался сотворить с тобой, я перегрызу ему горло зубами. Поднесу тебе его голову, надену на пику, выставлю над стенами Нечистой Юдоли, чтобы все знали, как я обхожусь с теми, кто...

Может, если бы не искажение ци, Не Хуайсану и удалось бы отговорить или задержать брата, но болезнь не оставила ему шанса. Отцепив от себя одеревеневшие пальцы Не Хуайсана, собрав последнюю мощь, тот ринулся вперед:

— С дороги, Сичэнь! И остальные — тоже. Не трогать его, если не хотите стать мне врагами, я сам!

Когда Лань Сичэнь его не послушался, Не Минцзюэ оттолкнул его саблей, плашмя приложив ее на скорости тому к груди — да так сильно, что Лань Сичэня отбросило прочь.

— Решим это раз и навсегда! Нужно было убить тебя, пока ты еще был брошенным щенком.
— О, Минцзюэ, — не опуская меч, встречая им саблю, Цзинь Гуанъяо улыбался сладко-сладко и откуда-то находил в себе силы говорить. — Щенком я никогда не был, только подыгрывал тебе. Тебе ведь это и было нужно, чтобы чувствовать себя сильнее? Чтобы ты спасал, был героем, замечал тех, кого угнетают. Чтобы рядом были те, кто умнее, но слабее. Чтобы они смотрели на тебя снизу вверх, с восхищением, прямо как твой…
— Искромсаю тебя на клочки и раскидаю по Цинхэ!
— Вряд ли это тебя успокоит, но я искренне сожалею, что поднял руку на Хуайсана. Он был мне дорог, как младший брат, которого я никогда не имел. Если бы только существовал иной путь.

Зал сотряс крик Не Минцзюэ. Лань Сичэнь пытался подобраться ближе, но не мог; словно сговорившись, и брат, и Цзинь Гуанъяо не давали ему подойти.

— Сделай что-нибудь! — уцепившись за пояс Лань Сичэня, умолял Не Хуайсан. Не до конца осознав, что видит того, кого считал мертвым, тот все же не вырывался.
— Я что-нибудь придумаю.

Время неслось, стойка Не Минцзюэ становилась все менее уверенной, в замахах ощущалась скованность, сабля вспыхивала, точно через нее утекали остатки здоровой ци ее хозяина. Отбросив от себя направленный в живот меч, он тяжко выдохнул, не сразу поднял оружие вновь, с присвистом исторг из себя:

— Лучше бы мать позволила знахарке выскоблить тебя из своей утробы, как делала с твоими нерожденными братьями и сестрами. Паршивое семя, вот кто ты!

Не Хуайсан вскрикнул в отчаянии: хуже и не придумаешь! Брат сказал ровно то, из-за чего Цзинь Гуанъяо превращался в обозленного духа в человеческом обличье. Черная тень прошла по его лицу, и он выпростал левую руку с осколком печати. Запахло гнилью, кровью, бедой.

В этот раз мрак действовал иначе, злее: глаза заклинателей затягивало темным, и они стали обращаться друг против друга. Сюэ Ян с любопытством глядел, как Цзян Чэн, не желая сдаваться, потряхивает головой, будто пес, которому уши залило водой. Юи ополчились против Чженей, У — против Цзя. Гусуланьцы достали свои гуцини, но тьма давила на них.

Что-то происходило и с Не Минцзюэ. Он задергался, будто подвешенный на крюках, ноги держали его неровно, сабля волочилась по земле. Когда он повернулся, Не Хуайсан увидел, что и его взор полон тьмы. В себе он изменений не почувствовал и понял, почему. Осколок печати приготовил для него другую судьбу.

«Все еще не желаешь служить мне? — вкрадчиво прошептал мрак. — Я предпочел бы забрать вас обоих, но сойдет и один. Ты отказал мне, а он не сможет. Его сердце изъедено, разум расстроен, в теле больше нет сил. В конце своей жизни ты увидишь, как он становится моим. Именно он убьет тебя. Не отводи взгляда, дитя».

«Нет, ни за что, — лихорадочно думал Не Хуайсан. — Брат не тронул меня раньше, значит, не тронет и теперь, верно? Верно?»

— Минцзюэ! — перекрикивая звон мечей, он повысил голос. Ноги отказывались идти вперед, предательски порывались отступить, бежать.

Тот, кто приближался к нему в облике брата, был не столько человеком, сколько животным, которое испытывает боль настолько непереносимую, что готово загрызть кого угодно: родную кровь, потомство, да хоть самого себя.

Почудилось: их оставили наедине, стало так тихо, что тяжкие припадающие шаги Не Минцзюэ напоминали гром.

— Ты знаешь, кто я. Помнишь, как меня зовут. Не Хуайсан, твой младший брат. В девять лет ты все заглядывал за полог моей колыбели, а твоя матушка, как мне говорили, ругалась: напустишь, мол, мух. В двенадцать ты брал все наказания, предназначавшиеся мне, на себя. В шестнадцать ты стал мне вместо отца и матери, в семнадцать — вместо учителя.

Глаза жгло, щеки вымокли, но он не оставлял попыток. Расстояние между ним и братом, между ним и саблей сократилось до пары чи.

— В свои двадцать три ты отдал меня Ланям, в двадцать четыре — Вэням, и, хотя твоей вины в том не было, я бы не хотел когда-либо впредь тебя покидать. В тридцать два ты чуть не похоронил меня, ты сказал, что меня любишь, ты решил, что непременно умрешь, а я останусь, ты, ты... Кто я, Минцзюэ? Повтори мое имя!

Между ним и братом — около чи, между ним и саблей — едва ли цунь. Ее лезвие колебалось, как маятник, вправо и влево. От ее мелких движений всколыхнулся воздух, и лицо заледенело. Бася могла быть скорее многих мечей, если ее пускала хозяйская рука, умела рассекать плоть так, что голова, отсеченная от тела, еще смотрела удивленно, затылком уже ударившись о землю.

Зажмуриться? Нет, знать всегда лучше, чем не знать.

Вдруг сабля молнией метнулась вправо, и запястье брата описало при этом такую странную дугу, и даже Не Хуайсан, прогуливавший большинство занятий, успел осознать, как полетит клинок. Не к его сердцу, не к шее. К горлу Не Минцзюэ: в последний момент он решил хоть так защитить Не Хуайсана от себя.

Все кругом предельно замедлилось, слишком медленно двигался и Не Хуайсан. Ему не опередить полет сабли. Жалкие полцуня между горлом брата и лезвием. Одна треть, одна четверть, одна...

Но прежде, чем проклятый клинок высек последнюю искру жизни из Не Минцзюэ, нечто маленькое, черное преградило лезвию путь, неизвестно как прорвавшись сквозь пелену темной энергии. Маленький слуга!

При соприкосновении с оружием птичья грудь не обагрилась красным. Вместо крови, падая, как осенний лист, птица истекала светом. Не Хуайсан не ощущал ни отголоска ее боли, хотя она была сотворена из его ци, зато боль душевная поднялась изнутри безжалостной волной. Этого он не предвидел, не думал, что такое возможно — привязаться к тому, что является бледной тенью настоящего существа. Но сейчас не время для слез. Птица — малая жертва по сравнению с тем, что он мог потерять.

Пошатываясь, Не Минцзюэ глотал воздух, точно еще недавно тонул. Сабля безучастно лежала перед ним. Хвала Небесам, его глаза уже не были черными. Не Хуайсан упал на колени, потянул его за собой: пусть не тратит силы, чтобы держаться на ногах.

— Вот так, так, — и запустил пальцы в мокрые от пота волосы, прижал его голову к себе, вознося десять тысяч благодарений за то, что та все еще крепится к шее.
— Хуайсан.
— Помолчи.

Хоть они оба и были целы, вокруг них дом старосты еще напоминал разом все десять царств Преисподней: крики, кровь и хаос. Бой, казалось, не остановится, даже когда все воины будут мертвы. Только самые сильные заклинатели смогли устоять перед печатью: без прежнего изящества схватились друг с другом Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэнь. Цзян Чэн, на которого голос мрака явно влиял сильнее, оскалившись, пытался не упускать Сюэ Яна, хотя это давалось ему с очевидным трудом. Свет не перевешивал тьму, тьма не перевешивала свет. Что тут сделаешь? Не Минцзюэ был едва живой. Не Хуайсан не владел оружием, а от талисманов никакого толку.

Взгляд опять упал на маленького слугу. Кое-как дотянувшись до птичьего тельца — оно казалось невесомым, потеряло объем, — он бережно взял его в ладони. В сущности он постыдно мало знал о собственном создании. Ощущает ли оно боль? Жалеет ли о чем-либо? Ненавидит ли хозяина, который создал его из мимолетной причуды, а потом только и делал, что использовал и подвергал испытаниям?

— Прошу, — под взглядом брата шепнул он, поднося птицу повыше, — не знаю, можешь ли ты, но мне нужна помощь. В последний раз, в самый последний, клянусь. Заставь моего врага выпустить печать из рук.

Некоторое время он вдыхал в нее ци в нелепом подобии поцелуя, губами к ране на ее груди. Ци впитывалась плохо, но все-таки прошла вглубь. Птица одарила его в ответ болезненным взглядом — разве раньше он мог бы вообразить, что в ней заключено хоть какое-то чувство?

— Пожалуйста.

Услышав мольбы, она подтянула лапы, подпрыгнув, затрепетала и тут же снялась с места. От каждого движения крыльев с ее вороных перьев срывались золотистые капли ци, которой Не Хуайсан только что ее напоил: такая рана уже ни за что не затянется.

Когда она вцепилась Цзинь Гуанъяо в лицо, метя ровно в глаза, тот заорал, не понимая, откуда взялся этот вихрь из быстро мелькавших когтей, и поднял обе руки. Птица вцепилась в левую, с осколком печати, бешено заколотила клювом по пальцам и по нежной коже между ними, вынуждая разжать кулак. Осколок выпал, вместо него Цзинь Гуанъяо до тошнотворного хруста сжал саму птицу, наконец ее изловив, стал выдавливать из нее остатки ци, и… В его разжатой ладони остались лишь потеки туши, из которой некогда вышел маленький слуга.

Пока Цзинь Гуанъяо изумленно смотрел на эти кляксы, Не Хуайсан, бросившись к нему в ноги, мыском сапога оттолкнул в дальний угол упавшую на пол печать. Ему по-прежнему угрожал меч, но Лань Сэнь вновь успел вовремя.

— Пожалуйста, А-Яо. Не вынуждай меня.

Мрак разом опал. Спала темная пелена, мешавшая заклинателям отличать врагов от друзей. Они оглядывались по сторонам, оценивая ущерб. Сколько ни осматривался, Сюэ Яна Не Хуайсан так и не увидал. Цзян Чэн, несмотря на доспех, оказался ранен в грудь, меч не остановила плотная выдубленная кожа.

— Мерзавец ушел, — громко произнес Цзян Чэн с ненавистью.
— О Небо! — испуганно выдохнул глава Яо, указывая на щепки, которые остались посреди зала там, где прежде был стол. — И тело Вэй Усяня исчезло! Как же быть? Что, если подлец Сюэ Ян сможет воскресить его другим способом? Проклятый Вэй Усянь в отместку за то, как с ним обошлись, утопит мир в крови!

В ответ Цзян Чэн набрал воздуха, несмотря на рану, и расхохотался. Хохотал он как сумасшедший, глава Яо чуть лужу под себя не напустил.

— Это не Вэй Усянь, — в перерывах между взрывами смеха держась за грудь, проговорил Цзян Чэн, вытирая щеки свободной окровавленной рукой. Не Хуайсан подумал, что глаза у него подозрительно мокрые.
— Простите, глава ордена Цзян, но я не понимаю.
— Я сказал: это не Вэй Усянь. Бес бы его побрал. Его здесь не было и нет. Он бы сожалел, если бы знал, что сегодня пропустил. Конечно, Сюэ Ян может попробовать вернуть к жизни ту штуку, которую прихватил с собой, но в лучшем случае у него вновь заколосится просо. А скорее солома останется соломой. Сюэ Ян не дурак, быстро поймет, что это был подлог.

Яо и другие все еще не могли разобрать, что к чему.

— Ты все знаешь, расскажи ты. Расскажи все, Хуайсан, — попросил пустым голосом Лань Сичэнь. — От начала до конца.

Никогда прежде Не Хуайсан не боялся встречаться с ним взглядами. Так страшно ему не было, даже когда между ним и Бася оставался один цунь. Он выпустил из пальцев ладонь Не Минцзюэ, за которую снова взялся, как только отшвырнул Тигриную печать, и встал.

— Я сожалею, второй брат, что мне пришлось тебя обмануть. Вам, господа заклинатели, также приношу извинения: пришлось выманить вас сюда, а до этого долго держать в неведении. Что ж, было все так...

Еще никогда Не Хуайсан не видел таких лиц, как у его слушателей к концу рассказа, особенно у Цзинь Гуанъяо.

Он едва пережил поднявшийся гвалт. Стоило шуму немного улечься, и словно развеялось заклинание, удерживавшее заклинателей вместе под этой ненадежной крышей, которая после всех событий была готова рухнуть вниз.

Не Минцзюэ, поднявшись и опираясь одной рукой на плечо чудом уцелевшего Ли Юаня, а другой на Не Хуайсана, обещал другим орденам непременно созвать срочный совет на следующий же день. Лань Сичэнь предложил сделать это в Гусу — все равно Тигриную печать решено было временно поместить в одной из гусуланьских ледяных пещер. Чтобы не браться за проклятое железо голыми руками, он при помощи платка, затканного защитными чарами, с осторожностью, соответствующей случаю, опустил осколок в поясной мешок.

Несколько убитых из разных орденов лежали неподвижно — с ними предстояло поступить по совести: попросить прощения у душ, позаботиться о семьях и телах. Стонали раненые. Выжившие понемногу приходили в себя и покидали дом старосты, прикрывая ладонями глаза: облитая алым солнцем, деревня Хунлин горела как пожар. Цзинь Гуанъяо же, хоть и дернулся отвернуться, защититься от лучей никак не мог: его руки были крепко-накрепко связаны, под локти его держали пришедший в чувства Цзян Мо и высокий человек из ордена Балинг Оуян.

— Мне жаль, Хуайсан.
— Третий брат, — Не Хуайсан в последний раз склонил перед ним голову. — Я позабочусь о том, чтобы тебе заткнули рот.

Маленького слуги больше не было, но его старший брат, благословение Небесам, был рядом. Живой.

10. Бессмертные благодетели


Вести о разоблачении Цзинь Гуанъяо наделали много шуму даже в самых дальних орденах.

Не Хуайсан и Не Минцзюэ все еще оставались в Гусу. В этом краю водопадов, пресной нежирной пищи и раннего отхода ко сну Не Хуайсана все время будто бы немного знобило. Он говорил себе, что это, верно, потому, что недавно он жил в тепле Юньмэна, а тут оказался среди ледяных пещер. Совсем не хотелось думать, что всему виной прохладная гостеприимность, с которой его принимал Лань Сичэнь. Что ж, он заслужил, и нужно было отдать Сичэню должное: хотя бы на старшего брата его отстраненность не распространялась. С Не Минцзюэ тот держался как прежде.

На совет в Гусу приехали даже те, кого прежде было не зазвать. Гостевой дом Не Хуайсан делил с братом, и, хотя комнат в нем было много, перед сном они чаще оказывались в одной. В прошлую ночь, так и не дождавшись, Не Хуайсан пошел его искать, рассудив: где еще ему быть, если не с Сичэнем?

Угадал он верно, вот только вместо чая Не Минцзюэ, видно, выпил немало вина. Покачиваясь, он как раз выходил из дверей дома главы Лань — даже и ругаться на него такого было бесполезно, да и что тут скажешь? Едва стоит на ногах.

— Спокойной ночи, — в спину пожелал провожавший его Сичэнь.

С голосом у него было что-то не то, и Не Хуайсан всмотрелся, удивляясь: одно дело — кто-то из Ланей не спит в поздний час, принимая гостей. Совсем другое — что и сам Сичэнь выглядел изрядно выпившим, румянец от вина у него на щеках казался еще темнее в свете золотистых фонарей.

— Поговорили? — полюбопытствовал Не Хуайсан позже, помогая брату преодолеть порог.

Тот шумно выдохнул, согласно мотнул головой и с самоуверенностью пьяного попытался скинуть сапоги, упираясь задником одного в носок другого.

— Сичэнь сердится, — пробормотал он. — На тебя — почти нет, больше на себя. Я поговорю с ним еще.

Не Хуайсан вздохнул.

— Оставь это мне. Что я заварил, то мне и расхлебывать. А пока подними-ка руки, верхнее платье придется снять, винными парами так и разит. Сколько же ты выпил!

Не Минцзюэ попробовал было показать на пальцах, но те его не послушались. Усевшись на кровать, он мигом захрапел, и пришлось подтолкнуть его, чтобы лег как следует.

В глубине души Не Хуайсан сомневался, сумеет ли подобрать для Сичэня нужные слова. Как вернуть себе доверие человека, которому он сам так долго не доверял? Нет, неверно, не то чтобы не доверял, но — всегда был уверен, что между Цзинь Гуанъяо и ним Лань Сичэнь выберет не его.

Убедившись, что брат крепко спит, сам он не стал ложиться: только ночами и была возможность посидеть в тишине, дать ход мыслям.

Днем в Гусу не смолкали разговоры. Беседы велись на повышенных тонах, серебряные чарки, бывало, опускались на столы с чрезмерной силой, расплескивая вино, и у каждого было свое мнение, каждый норовил заявить о нем, перекрикивая соседей. Гусуланьцы, непривычные к такому, белели от шума, как от боли.

Громче всех были Не Минцзюэ и Цзинь Гуаншань.

С трудом сдерживая гнев, брат защищал Не Хуайсана яростно, стоило кому-либо нелестно высказаться в его адрес. Не Хуайсан упрашивал: «Пусть мелют, что вздумается. Конечно, правы они не во всем — но пока нужно им это простить. Запомнить, но простить». В том, как близко к сердцу воспринимал все Не Минцзюэ, виновато было не только искажение ци, проступала в этом и неосознанная попытка выместить обиду на посторонних. Злиться на Не Хуайсана за прежнее он не хотел и потому срывался на других.

Цзинь Гуаншаню приходилось еще туже. Шутка ли — неожиданно всему миру открылось, что последний его признанный сын, оставшийся в живых, оказался виноват в столь многом и перед столькими! А он-то, он-то — все мнил себя патриархом, который, помимо богатства и славы, может похвастаться благочестивыми и благородными наследниками. Не вступаясь за сына открыто, он не забывал как можно чаще подчеркивать, что сам не знал ни о печати, ни о Сюэ Яне, ни о планах Цзинь Гуанъяо убить кого бы то ни было. Его слушатели больше морщились и перемигивались у него за спиной. Его не любили и в прошлом; почуяв, что наконец-то нашелся повод прижать старого гордеца к ногтю, возрадовались: после такого Цзини не будут смотреть на остальных как на грязь. Чего стоили сцены признаний, когда Цзинь Гуаншань, сделав смиренное лицо, униженно мычал: ему, мол, неведомо, какие вещи происходят под крышей его дома. Да и в Гусу его позвали позднее всех.

Пресмыкательством и покаянными речами Цзинь Гуаншань добился немногого, но кое-какой успех все же имел. Большинство присутствовавших на совете, признавая, что подобные преступления должны караться смертью, все-таки проголосовали, чтобы Цзинь Гуанъяо остался с головой на плечах.

В качестве причин оставить ему жизнь называли разное: нельзя отнимать единственного признанного наследника у рода, пока чуть не подрастет племянник, который сможет его сменить. Цзинь Гуанъяо, мол, хоть и творил непотребные вещи, в свою очередь был обманут Не Хуайсаном: недостает благородства такой победе над врагом. Кое-кто наивно надеялся, что Цзинь Гуанъяо выдаст Сюэ Яна. Прежде Не Хуайсан бы опечалился такому исходу: потрачено столько сил, а враг его все еще жив. Теперь он мыслил иначе.

Свободен ли Цзинь Гуанъяо? Вовсе нет: схвачен и взят под охрану великих орденов. Прощен ли он? Избавлен от смерти — да, но поступки его не забыты, и несколько десятков заклинателей смогли убедиться воочию, что он за человек. Владеет ли он своим оружием? Разве что языком, ведь меч в темнице ему больше не пригодится, а осколка печати — вовек не видать: во избежание новых бед ее упрятали глубоко под землей, лишь избранные знали, где она теперь хранится.

В таком состоянии Цзинь Гуанъяо, должно быть, страшно бесился, даже если не подавал виду: его перехитрили, принудили плясать под свою дудку. Для того, кто считал себя хитрецом из хитрецов, это страшный удар. И все-таки судьба его была решена не до конца.

«Нельзя недооценивать раненого противника, — думал Не Хуайсан. — Стоит придумать такое наказание, которое будет для Цзинь Гуанъяо невыносимым, если и не позволит ему обрести легкую смерть».

Даже сидя наедине с братом в свои четвертые сутки в Гусу, он об этом не забывал.

— Отцу Мэн Яо сегодня разрешили встретиться с сыном, — мрачно уронил тот.
— И как их встреча? Не вцепились друг другу в глотки?

Брат помотал головой.

— Нет, но Мэн Яо признался, что убийство Цзинь Цзысыюаня — дело его рук. Призрачный Генерал в тот момент повиновался не только Вэй Усяню, но и ему. Похоже, Генерал все еще обитает где-то в окрестностях Илина. Одно время Сюэ Ян надеялся подчинить его себе вновь, но отчего-то не получилось. Сичэнь отправил туда людей, чтобы найти его и привести.

Выходит, теперь все знают, что Вэй Усянь не так уж виноват? Это хорошо. Но зачем раскрывать преступление, у которого не было свидетелей?

— И почему же Цзинь Гуанъяо вдруг стал говорлив?
— Видел бы ты его свидание с отцом, — сгорбившись, произнес Не Минцзюэ и утомленно попросил: — А есть холодный чай? Горло со вчера так и горит.

Нельзя им с Сичэнем было столько пить накануне, да и вообще можно ли пить человеку с искажением ци? По-домашнему подобрав рукава лентой, Не Хуайсан поднес ему чаю, налил и себе, разглядывая, как на дно чашки опускается проскользнувший из чайника нежный серебристый листок. Беспокойство коснулось его души легким крылом.

Без птицы он чувствовал себя слепым и глухим, но надеялся, что со временем это пройдет. Сперва, конечно, нет-нет да и мелькала скользкая мысль: не сделать ли второго маленького слугу? Но он вспоминал птичьи глаза, наполненные страданием, и отвечал себе, содрогаясь: нет, хватило и одного.

Не Минцзюэ рассказывал дальше, а он слушал — они точно обменялись привычными ролями.

Когда в темницу вошел отец Цзинь Гуанъяо, опутанный чарами и ремнями узник еще вел себя почтительно — Не Минцзюэ присутствовал при этом лично, как и Цзян Чэн, но оба наблюдали издали.

Мать, как говорят в народе, есть и у скорпиона. Однако Цзинь Гуаншань отличался любвеобильностью, а не умом: он с порога при сыне стал поносить женщину, которая того родила. Чего, дескать, ждать от ублюдка, произведенного на свет в борделе! Местной госпоже стоило утопить это сучье отродье, пока то едва дышало, а потом зашить его матери кое-что между ног, чтобы больше не приносила приплод. Разыгрывая оскорбленное благочестие, Цзинь Гуаншань дал себе волю, ругательства срывались с языка с брызгами слюны. Такое стерпели бы немногие. Вот Цзинь Гуанъяо, боготворивший мать и ненавидевший отца, и не стерпел.

С усмешкой он раскрыл рот, и оттуда точно посыпались жабы, змеи и пауки. Желая причинить боль, вызвать отчаяние и стыд, он поведал отцу, отчего погиб его разлюбезный старший наследник. Узнав правду о смерти Цзинь Цзысюаня, тот выскочил из темницы будто за ним гнались все бесы, и долго кричал: «Он мне не сын, не сын!»

Закончив с рассказом, Не Минцзюэ прибавил:

— Цзинь Цзысюань был хорошим заклинателем, погиб ни за что, но вот сочувствовать Цзинь Гуаншаню я почему-то не могу. Распутник всегда был себе на уме. Хоть он и не злодей, как Мэн Яо, а все равно. И сейчас сын его хорошенько напугал.
— Ему и стоит бояться, — кивнул Не Хуайсан. — Я бы на его месте весь трясся, думая о том, как Цзинь Гуанъяо мог бы отомстить и ему. А о чем размышляешь ты? — Он заметил, что его не слушают.
— О том, каким главой ордена стал бы Мэн Яо, не узнай никто о его поступках.
— Признаться, я тоже пытался представить себе это. Наверняка он был бы очень милостивым и добрым, внимательным, чутким ко всем, словно сама Гуаньинь. И в то же время — безжалостным, кровожадным, ревнивым, несчастным, злым, омерзительным. Таким мог бы стать и я — не сейчас, но однажды. Если бы он убил тебя, а я остался бы рядом и лишь затем начал его подозревать.
— Никогда ты не стал бы таким!
— О, брат. Боюсь, именно таким и стал бы. Просто любовь ко мне застит тебе глаза.

На слова о любви брат ничего возразил, а вот остальное, казалось, не был готов принять:

— Мы вышли из разных утроб, но одного семени, воспитывались в одном доме. Матери и отца не стало — я растил тебя сам. Я знаю тебя. Кто еще может знать тебя, как я?
— Однако ты и подумать не мог, что однажды я тебя обману.

Ну какого беса это вырвалось изо рта! Не Хуайсан был готов отхлестать себя по щекам до полусмерти, лишь бы больше не видеть подобного выражения лица у Не Минцзюэ. Чтобы хоть как-то сгладить ошибку, он поспешил грубыми нитками прихватить края раны, которую по глупости снова вскрыл:

— Думаешь, они стали бы меня слушать? Твои заклинатели и старые заклинатели отца, старейшины и крестьяне, другие ордена? Меня, который не носит с собой меча и плетет интриги? Для всех лучше, чтобы во главе семьи стоял именно ты.
— Если не станут слушать, я достану их из могилы и заставлю. Ну что еще? Хватит так на меня смотреть. Я скоро умру, это известно нам обоим. Смерть — не Цзинь Гуанъяо. Как бы ты ни был умен, ее не провести. Если только ты не скрыл от меня еще одну глупость, которую планируешь устроить.

До седьмого дня седьмого лунного месяца оставалось всего ничего: день, когда, как гласило предание, можно было вымолить у Ткачихи и Волопаса исполнение мечты — не для себя, а для того, кого любишь больше всего. Сказать брату или нет о своем намерении обратиться к небесной деве и ее супругу? Сказать или нет? Не скажешь — на душу ляжет еще один грех. Скажешь — а вдруг брат начнет надеяться, а потом из этого ничего не выйдет? Раньше Не Хуайсан по глупости считал, что Не Минцзюэ готов к смерти, чуть ли не торопится к предкам. Какая чушь! Сейчас-то он видел: брату, даже если он в этом не признается, страстно хочется жить. И не последнюю роль в пробуждении этой жажды сыграл он сам.

В конце концов он так и не смог решить ничего определенного. Пока приберег правду у сердца, улыбнулся Не Минцзюэ: никаких, мол, глупостей, клянусь, клянусь. Судя по взгляду, тот не слишком поверил.

О чем же думал Не Минцзюэ? Мрачным он больше не выглядел. Не Хуайсан его не торопил, занялся другими делами, чтобы не спугнуть его мысли, хотя засахаренные фрукты не казались такими уж вкусными, а свиток в его руках был словно написан на варварском наречии: ничего не разобрать.

Наконец Не Минцзюэ прочистил горло. В глазах у него было что-то такое, точно перед собой он видел не младшего брата, а тигра на узкой горной тропе: не возьмешь ни вправо, ни влево, хоть полезай к нему в глотку, иначе не разойтись. Не Хуайсан ощутил, как кончики пальцев покалывает от ускорившей бег ци.

— О том, что ты говорил тогда в храме.

Наконец-то!

Тогда в храме Не Хуайсан пообещал себе, что при следующей встрече больше не станет ходить вокруг да около, но следующая встреча была в деревне Хунлин, и все его устремления крутились вокруг того, как бы одолеть Цзинь Гуанъяо. Дни после были такими же дикими, и он довольствовался малым, но сегодня совсем другое дело. Сегодня он был намерен все прояснить.

— Я сказал многое, — подбираясь к Не Минцзюэ ближе, произнес он, — но далеко не все. О чем еще хочешь послушать?

Не Хуайсан лукаво улыбнулся, касаясь плеча, которое под одеждой уже не казалось таким угловатым: брат лучше ел, и как радостно было видеть его в привычном сером взамен белого.

— Когда я с тобой, мне кажется, нас лишь двое — существ этого вида. Мы вместе, как лук и тетива, струна и смычок, две грозди ягод на одной ветви. Как меч и ножны, сделанные одной рукой. Первые люди пошли от брата и сестры, значит, Небо допускает и такие союзы, — а что скажешь ты? Я тебя смущаю?

Чего он ждал от этой долгожданной беседы, не мог позже понять и сам. Должно быть, представлял, как придется подыскивать все новые причины, идти на новые уловки, чтобы уговорить брата. Будто юнец, наслушавшийся непристойных сказок, отводил себе место кого-то вроде девятихвостой кудесницы, против чар которой никому не устоять. А от Не Минцзюэ ждал, что тот вновь и вновь будет то подпускать его ближе, то отталкивать, мучить, твердить себе и ему: «Нельзя».

Бывало, Не Минцзюэ колебался, если многое стояло на кону — настоящий Не Минцзюэ, а не отлитый из железа легендарный полководец, каким его рисовал остальной мир. Однако такого, чтобы он бежал от своего выбора, не было ни разу.

«Просто смешно, — успел подумать Не Хуайсан, — до чего это не похоже на все, что я мог вообразить своим скудным умом».

Брат подальше отвел прядь от его лба и без смущения, с силой поцеловал. Губы сминали губы, щеки царапала щетина, и Не Хуайсаном завладело предвкушение: острое, как перец, сладкое, как финик, терпкое, как имбирное вино. В глубине сердца все искрилось, угрожая запылать небывалым пламенем.

Он получил больше, чем мечтал. Куда там всему, что воспевали поэты: благоуханным устам именитых красавиц, их белым, как снег, и пышным, как поднявшееся тесто, бедрам, куда там молочной коже, полным грудям. В свитках о любви «отрезанного рукава» тоже не нашлось бы ни единого достойного сравнения, которое хоть бы приблизилось к тому, каким был Не Минцзюэ.

Ах, если бы взор мог проникать под ткань — но даже так, касаясь его через плотный шелк, можно было ощутить биение сердца под доспехом из плоти. Это тело закаляли безо всякой пощады. Если не считать последних месяцев болезни, оно служило брату безупречно, как его сабля или копье, но Не Хуайсан страстно желал показать ему, каким еще оно может быть. Стереть воспоминания о том, как спину рассекали вражеские мечи, как под ребра впивались вражеские пики — а если брат помнил ласку, которую дарили чужие руки, то стереть из его памяти и ее.

Не всякий поединок обязан кончаться поражением противника; есть такие битвы, что ведутся не из вражды, не требуют кровопролития, и выигрывают в них обе стороны; никто в целом мире не подарит Не Минцзюэ такое наслаждение, как он — вот что он хотел бы высказать, словами или без слов.

Поцелуй, недолгий, но крепкий, завершился прежде, чем он был готов, и он потянулся за новым, когда почувствовал прикосновение пальцев к вискам, к затылку. Брат пророкотал, поднося пряди его волос к лицу:

— Помнишь, да? Так странно: я поверил, что ты вправду жив, из-за запаха твоих волос.

Не Хуайсан сглотнул — свою слюну, его слюну.

— Разве такое можно забыть. Почему ты остановился?

Не Минцзюэ издал смешок.

— Только не в Гусу. Здесь у меня по спине бегут мурашки. Вспоминается каждый из ударов дисциплинарными палками. Сколько лет прошло с моей учебы, а я все боюсь, что дядя Сичэня прочитает грязные мысли и уставится на меня как на последнего навозного жука. Если мы оскверним его жилище чем-нибудь, как мне смотреть ему в глаза? Потерпи, завтра все закончится, а послезавтра мы вернемся домой.
— Чтобы осквернить твои покои в Нечистой Юдоли?
— Скорее уж благословить. Не знаю, что мы с тобой натворили, и мне скоро держать ответ перед Небом и предками… Но, если перед этим я сделаю тебя счастливее, я к этому готов.

Разойдясь по спальням — в ином случае Не Хуайсан не смог бы себе доверять, — они провели в Гусу еще одну ночь.

Весь следующий день длился совет. Вечером, увидев Лань Сичэня рядом с другими, Не Хуайсан попросил его перемолвиться парой слов, для храбрости представив, что зажимает свое сердце в кулак, и тот не отказал.

Хотя Не Хуайсан неплохо помнил внутреннее обустройство Облачных Глубин, вскоре он перестал понимать, куда его ведут. В лабиринте зелени Лань Сичэнь шел с ним вровень, но молчал.

— Второй брат, — неловко начал Не Хуайсан, не будучи уверен, что сказать дальше.

Раньше он злился на Сичэня: казалось, тот вечно встает на сторону Цзинь Гуанъяо. Может, он был не прав? Может, стоило прийти именно к Сичэню, довериться ему, и будь что будет? Лань Сичэнь — добрый человек с чистым сердцем. Нет, именно поэтому приходить к нему было нельзя. Добрые проигрывают тем, кого не останавливают ни земной, ни небесный законы, из-за своих чистых сердец.

Они остановились у небольшого водопада. Мелкую водяную пыль ветерок сносил в их сторону, приятно освежал лицо.

— Не представляю, что сказать тебе, — точно прочитав его страхи, произнес Лань Сичэнь. — Я все думаю и думаю об этом, но в голову не приходит ничего.
— Второй брат!

Сейчас его отругают, как мальчишку? Нет, вряд ли — это ведь не Лань Цижэнь. Проклянут? Тоже нет. Тогда что же? Хуже всего, если Лань Сичэнь больше никогда не станет с ним говорить, сделает вид, что для него Не Хуайсан по-прежнему мертв.

Схватившись за белую руку Лань Сичэня, он заторопился:

— Я понимаю, как с тобой обошелся. Через старшего брата мы с тобой как родные. Я не видел от тебя ничего, кроме заботы, а отплатил как самый неблагодарный в мире человек. Не собираюсь оправдываться, хотя каждый свой поступок я совершил потому, что верил: это нужно, чтобы спасти Минцзюэ. Прошу об одном: только не молчи.

Тот мученически изогнул брови.

— Сперва я не мог решить, как быть со знанием, что даже самые близкие считают меня наивным и простодушным. Но потом понял: так и есть. А-Яо забрал у меня запретные рукописи, а я даже не заметил. Он причинял зло Минцзюэ, а я не подозревал. За спиной у меня он водил дружбу с убийцей, готов был убивать сам, а я считал, что его размолвка с твоим старшим братом случилась из-за болезни, что А-Яо стремится к лучшему, а мир к нему несправедлив. Но несправедливым был я, когда слушал одним ухом. Если бы вас не стало, а я так и не узнал? Как бы я смотрел в глаза предкам после смерти? Это меня-то зовут мудрым и прозорливым? Такого слепца еще не было в нашем роду.

Из уст любого другого заклинателя это звучало бы фальшиво, но не от него; рука под пальцами Не Хуайсана была холодной, будто нефрит.

— Сичэнь, я не этого хотел, когда просил у тебя дозволения поговорить. Послушай, — он помялся, — я могу и дальше винить себя или тебя, как и ты. А что тогда Цзинь Гуанъяо? Почему выходит, словно он здесь ни при чем? Тогда уж всему миру стоит удавиться из-за того, что творились подобные преступления. Не первый и не последний случай, когда лжец обманывает честных людей, ведь именно этим они и промышляют.

Он старался придать своему голосу весомости, твердости, но звучал, наверное, нелепо. Красноречие его покинуло, Не Хуайсан попросту устал.

— Я и сам стал лжецом, как видишь. И сам причинял боль. Жалел ли я об этом каждый раз, как произносил «я сожалею»? Лишь дважды за последние дни: с Минцзюэ и с тобой. Признаю: выдайся возможность вернуть прошлое и все переиначить, не знаю, как именно я бы это сделал, сказал бы тебе или нет. На кону ведь была жизнь Минцзюэ. Кроме него, у меня никого. Но что об этом рассуждать? Пройти этот путь заново невозможно. Могу только сказать: я бы и впредь хотел почитать тебя своим старшим названым братом, если будешь снисходителен. Однако я пойму, если это невозможно. Просто скажи правду. Ты ведь так и делаешь всегда.
— Не знаю, смогу ли я снова стать тем, кто заслуживает зваться братом.
— Оставь это, Сичэнь.

Не Хуайсан поймал себя на странном ощущении: точно их них двоих старше был именно он. Затем велел себе забыть об этом. С возрастом это никак не связано. Просто он уже испил чашу с горьким вином предательства Цзинь Гуанъяо до самого дна, а Лань Сичэнь лишь сделал первый глоток.

— Я никогда не смог бы найти лучшего человека на это место, — и в конце он зачем-то прибавил детское: — Мир? — будто им обоим было по десять-двенадцать, и они всего-то подрались.

Отстранившись, Лань Сичэнь склонился к воде, придерживая рукава; зачерпнул пригоршню и, стряхнув лишние капли, провел пальцами по своему лбу.

— Советы выматывают, верно? Давай возвращаться. Уже темнеет. Однако, если вы с Минцзюэ не имеете возражений, мы могли бы выпить чаю втроем. — Эта улыбка Лань Сичэня была блеклым отблеском прежней, но Не Хуайсану не приходилось выбирать. Он решил принять ее за ответ.

Хоть он и говорил про темноту, обратно Лань Сичэнь вел его обходным длинным путем, точно пока не был готов покинуть убежище природного лабиринта.

— Не думаю, что ты хочешь слушать об этом сейчас, — сказал он, — но в глубине души мне кажется, что в наказание за свою слепоту я должен разделить с А-Яо часть его бремени. Стать ему тюремщиком. Видеть его через боль каждый день, чтобы никогда не забывать: мое неведение довело все до этого немыслимого предела.

«Нет уж, так не пойдет! — с гневом подумал Не Хуайсан. — Кому будет лучше, если в лице Лань Сичэня Цзинь Гуанъяо получит сразу и сочувствующего слушателя, и благодарную жертву? Так он сгноит Лань Сичэня в собственной мерзости. Да и сможет ли Лань Сичэнь как следует его охранять? Убить, если тот решит сбежать?»

— Кто виноват, если убийца убивает? Если предатель предает? — уже не выбирая выражений, стал возражать Не Хуайсан. — Я любил Цзинь Гуанъяо, я знаю, его детство и юность были тяжелыми. Его отец — тот еще мерзавец. Но почему за это должен отвечать кто-то еще? Может, старший брат тоже не всегда был к нему добр, с его-то нравом. Однако ничем из сказанного или сделанного Не Минцзюэ не мог заслужить смерть, так?

Лань Сичэнь содрогнулся всем телом:

— А сейчас ты по-прежнему?..

Сперва Не Хуайсан даже не понял, о чем он. А когда понял, поежился:

— Не знаю, осталась ли во мне хоть крупица любви к нему.

Долгий вздох.

— Частью души я по-прежнему люблю А-Яо, как твоего брата. Это не та любовь, как у Ванцзи к Вэй Усяню, но с ней бывает не менее горько и тяжело.

Не Хуайсан, услышав эти имена, встрепенулся. Вэй Усянь? Лань Ванцзи? Любовь?

— Так вот почему уже два с лишним года со смерти Вэй Усяня он...

Лань Сичэнь, осознав, что проговорился, досадливо нахмурился.

— Это не моя тайна, я не должен был ее открывать. Больше ничего не скажу. Прошу, сохрани ее.
— Обещаю, второй брат.
— Кажется, я все еще тебе верю.
— И в этом я тоже никому не признаюсь, даже если станут пытать.

Вторая ответная улыбка Лань Сичэня уже не была такой пустой.

Выпить втроем чаю все-таки не удалось, по гусуланьским меркам стало чересчур поздно. Попрощавшись с ним, Не Хуайсан некоторое время еще сидел на крыльце, стараясь понять, что чувствует.

Он точно не желал, чтобы Цзинь Гуанъяо остаток своей жизни — долгой, ведь у него было крепкое золотое ядро — провел в тюрьме. Для него это слишком достойная судьба.

Теперь действовать пришлось бы открыто, руки Не Хуайсана были скованы тысячами правил своего и других орденов. Особенно раздражала необходимость сохранять видимость благородства: разве Цзинь Гуанъяо им обладал? А вот Не Хуайсану приходилось считаться с законами, если он хотел добиться своего.

Вынудить совет орденов передумать в пользу казни у него бы не вышло. Без веской причины они на это не пойдут, а подстраивать заключенному побег, только чтобы поймать его и убить за попытку — ход слишком неосторожный. Тайком подослать убийцу? Нет, подослать убийцу нельзя. Во-первых, Не Минцзюэ не одобрит, во-вторых, с Лань Сичэнем они только помирились, если это можно так назвать. В-третьих, подослать, кажется, некого. В своем ордене Не Хуайсан готовых к таким делам не знал, а у остальных невозможно даже спросить. Тогда что еще?

«Отдать бесам, сразу в Ад», — усмехаясь невероятной идее, подумал он. Знакомых бесов у него не было, как у большинства смертных, но мысль была любопытной. Чтобы Цзинь Гуанъяо попал туда, где ему самое место. Внизу его наверняка заждались. К несчастью, о таком оставалось лишь мечтать.

Хорошо было бы отдать негодяя в надежные руки того, кто ненавидит его всем сердцем и при этом имеет нравственное право ему мстить. Но среди живых таких нашлось бы немного. Не Минцзюэ? Подпускать его к Цзинь Гуанъяо ближе Не Хуайсан не собирался. Брат сильнее, но тот хитрее, от него можно ожидать любой бесчестной игры. С Цзинь Гуанъяо справился бы Вэй Усянь — при отсутствии врожденной жестокосердности он умел быть и коварным, и недобрым, — но смерть забрала его рано, а призвать дух никому так и не удалось. Тут у Не Хуайсана родилась на мгновение мысль еще безумнее: призвать дух Цзинь Цзысюаня. Кто еще найдет управу на младшего брата, как не погубленный им старший? Но и это пришлось отмести в сторону. Не следует будить мертвых, если в граде невинноубиенных они нашли покой.

Впрочем, возможно, он изначально мыслил неправильно. Обязательно ли убивать? Не стоит уподобляться Цзинь Гуанъяо во всем, пока есть другие пути. Достаточно было бы сделать его безвредным и беспомощным. Гадюкой с вырванными ядовитыми железами, скорпионом без жала, лисой без зубов и когтей. Вот бы лишить его золотого ядра. Для многих заклинателей эта судьба даже хуже смерти. Только и здесь приходилось признать: после падения Вэней никто в Поднебесной не рискнет и речи завести о том, чтобы забрать золотое ядро у кого-то, даже у осужденного преступника, дабы не быть обвиненным в попытке уподобиться Вэнь Жоханю. И, чтобы сделать Цзинь Гуанъяо совсем уж безобидным, пришлось бы также лишить его языка, рук, ушей и глаз: пока он может говорить, он станет лгать; пока слышит, станет использовать услышанное во зло; пока видит, будет стравливать всех, кто рядом с ним. Снова не то.

За бессонную ночь он так ни к чему и не пришел. На следующий день тяжелая голова клонилась к плечу.

— Ты очень занят? — спросил он у Цзян Чэна, с трудом подавив зевок. — Не хочешь проехаться с нами до Цинхэ? Мы выезжаем сразу после завтрака с Сичэнем. Я спросил у брата, он будет рад.
— Не думаю, что твой брат порадуется чужакам в доме после всего, что произошло. Случись такое в Пристани Лотоса, я бы запер ворота и больше никого к себе не пускал.
— Чужакам — быть может, но ты — другое дело, нам есть за что тебя отблагодарить.
— О, неужто теперь ты об этом вспомнил, — плотно сжав губы, Цзян Чэн окинул Не Хуайсана хмурым взглядом. — А если откажусь, снова станешь ковырять ножом в моих старых ранах? Нет, я слишком много времени потратил на путешествия. Пора возвращаться домой.

Дернувшись, точно от оплеухи, Не Хуайсан почувствовал, как в лицо бросилась кровь, но что он мог возразить? Цзян Чэн был прав. Все, что Не Хуайсан говорил ему в последние дни, имело одну-единственную цель: добиться от него помощи как можно быстрее, а там будь что будет. «Не знаю, почему он меня до сих пор не протянул хлыстом по спине», — со стыдом подумал он, но вслух повторять не стал.

Если по справедливости, с Цзян Чэном он поступил не лучше, чем с маленьким слугой, использовал, как вздумается. К счастью, в отличие от маленького слуги, тот по-прежнему был рядом, чтобы выслушать извинения.

— Прости меня, Цзян-сюн, — от всего сердца попросил Не Хуайсан. — За то, что я делал, не думая, и в особенности за то, что говорил. Я не имел права так грубо обращаться с твоими воспоминаниями, взывать к имени сестры. Хочешь, я встану на колени?

Цзян Чэн сморщился:

— Даже не смей. Чтобы люди пялились? Больше никаких представлений.
— Поверь, сейчас я не… Не пытаюсь сделать так, чтобы тебе стало неловко. Я в самом деле не знаю, что еще сказать.

Цзян Чэн долго разглядывал его, молча скрестив руки на груди. Затем, видимо, что-то решил для себя и кивнул миролюбивее:

— Сделаешь так еще раз — в Пристани Лотоса даже не показывайся. Натравлю на тебя купленного Цзинь Лину щенка.
— Как твоя рана?
— Ничего особенного. Сюэ Ян бьет насмерть, но нагрудник меня спас. Пара дней, и останется лишь слабый след.
— Все-таки поезжай с нами. Лекари в Цинхэ проверят, чтобы все залечилось как нужно.
— В Пристани Лотоса целители не хуже ваших.
— Цзян-сюн! Ты вынуждаешь меня придумывать причины удержать тебя.

Губы Цзян Чэня дрогнули, точно он силился удержать ухмылку, и Не Хуайсан это заметил.

— Неужто так не терпится зазвать к себе старого друга?
— Полагаешь, мы с тобой в самом деле старые друзья? До сих пор? Какие благие вести.

Он со смехом сжал Цзян Чэну предплечье, и тот ему позволил, возразив:

— Не такие уж старые. Посмотреть на тебя — ты не повзрослел ни на день. Я не могу ехать в Цинхэ сейчас. Но позже, так и быть, загляну.

Все путешествие домой Не Хуайсан, сморенный после плотного завтрака, проспал. Мерный ход повозки укачивал. В Нечистой Юдоли прибывших наверняка приветствовали толпы — еще бы, второй молодой господин ордена оказался жив, — но ликующие крики не нарушили его сон. Он открыл глаза, только когда пора было выходить.

В главном доме он не увидел ни следа траурных лент, ни единого белого полотна. Пахло чистотой.

— Мы все убрали к вашему появлению, — поклонившись сперва брату, а затем и ему, с гордостью заявил Ли Юань, которого отправили в Цинхэ на пару дней раньше.

У мальчишки на поясе теперь висели ключи. От того, как по-детски восторженно Ли Юань глядел на брата, было и смешно, и обидно: это ведь Не Хуайсан первым его приметил, а героем для него стал Не Минцзюэ.

— Никак ты повысил его в должности?
— Кажется, он хорошо управляется. И помог тебе.
— Спасибо, Минцзюэ.

По-старому все было и в его покоях, и в купальне, и в главной зале, куда он пришел отобедать с братом и присмиревшими от круговерти новостей старейшинами, среди которых больше не мелькали ни У Цзытао, ни Цзя Синь.

В храме предков также не изменилось почти ничего, вот только…

— Куда ты дел гроб?
— Приказал пока унести в сокровищницу к тому гробу, что изготовили для Бася. Куклу, изображавшую тебя, сожгли. Я бы сжег и гроб, если бы это не было знаком неуважения к труду мастера.

Вдвоем они поднесли в жертву духам предков фрукты и мясо, благовония, а после того, как отбили причитающиеся поклоны, Не Хуайсан погладил брата по руке, чтобы отогнать от него тени разворачивавшихся здесь дурных сцен.

— Вечером мне ждать новый пир, чтобы ты снова мог показать меня живым и развеять все толки и домыслы?

Брат ничего не ответил.

Вечер Не Хуайсан встречал в саду. Ли Юань пригласил его к ужину, и по тому, как расслабленно держался мальчишка, было нетрудно догадаться: никакого пира не будет, Не Хуайсан с братом проведут время вдвоем, без лишних глаз и ушей. Он чувствовал себя по-глупому гордым, даже польщенным: брат выбрал только его общество, будет сам подливать вино ему в чарку, будет до самой ночи смотреть изголодавшимися глазами только на него.

Шутка про благословление господских покоев сегодня могла остаться лишь шуткой — или нет, в зависимости от того, в каком настроении он застанет брата, — и Не Хуайан тронул Ли Юаня за плечо:

— Я приду сам, можешь не провожать, я здесь не гость. После дороги я умывался, но, пожалуй, перед едой стоит освежиться еще раз. Лучше принеси воды.
— Но мой господин, на стол уже накрыли.
— Глава ордена не будет возражать. Какая охота ему сидеть рядом с тем, от кого несет потом, верно? Сегодня жаркий день.

Конечно, Не Минцзюэ не будет никакого дела до пота, если дело касалось младшего брата, он становился совершенно не брезглив. Но отчего-то хотелось явиться в лучшем виде. Ощутить, как шелк не липнет к взопревшему телу, а свободно струится по коже, даже если это ненадолго, и Не Минцзюэ, войдя во вкус, решит его разоблачить.

Обтираясь тряпицей, пропитанной горячей водой с маслами, он старался не особенно задерживаться, хотя мышцы, размягченные накопившейся за день истомой, так и просили размять их, а желание прикоснуться к себе только разгоралось.

Не Хуайсан никак не мог перестать гадать. Как все будет? Станет ли Не Минцзюэ медлить и притворяться, что не знает, к чему ведет этот вечер? На него это не похоже; если ему не терпится хотя бы вполовину так же сильно, как Не Хуайсану, то долго им обоим не протянуть. Значит, он приступит к делу быстро? Тоже вряд ли. В том, где это нужно, он умеет отказаться от спешки, чтобы плоды победы были особенно сладки.

Он начинал твердеть, мышцы живота подобрались, к щекам прилила краска. Чтобы немного остудиться, поплескал себе в лицо прохладной водой из кувшина, промокнул кожу, накинул одежды — плотные, но в один слой. Пряди волос у лица стали чуть волнистыми, ресницы по-прежнему оставались мокрыми. Он обвязался поясом, надел легкую обувь, взял яркий веер, который подарил ему на пятнадцатый день рождения брат. Посмотревшись в зеркало, он остался доволен собой.

Стол в покоях главы ордена оказался уже уставлен блюдами: пряный и острый рис, мясо четырех видов в пяти приправах, овощи свежие, маринованные, вареные и на пару, доуфу, жаренный на кунжутном масле, засахаренный имбирь, финики, персики, абрикосы — все принесли, видимо, не так давно, от горячего еще шел дымок.

Не Минцзюэ старательно изображал скуку.

— Долго же ты шел.
— Разве я мог показаться уважаемому старшему брату в неподобающем виде?

Брат задержал глаза на его воротнике и так и прикипел к нему взглядом. Обычно из-под верхних одежд виднелся ворот нижних, но шея Не Хуайсана была обнажена.

Как ни в чем не бывало он сел, стал подхватывать палочками то одно, то другое, подставил чарку под вино, хотя больше всего ему хотелось вовсе не этого. Вдоль позвоночника, по груди, по бедрам бежали искры.

— Что же ты не ешь? Давай положу тебе. — И он, сделав все возможное, чтобы соприкоснуться при этом руками, передал полную чашку Не Минцзюэ.

Тот немного поковырял рис, взял немного свинины, но вскоре отставил чашку и, не говоря ни слова, продолжил смотреть так, что пропали последние остатки аппетита к съестному, зато другой голод стал еще сильней.

— Тебе больше не нужен особенный повод, чтобы до меня дотронуться, — с улыбкой проговорил Не Хуайсан, приподнявшись, поправил полы одежд, принимая вольную позу. Темно-серый узорчатый шелк теперь лежал поверх его колен мягкими складками.
— Знаю, знаю, — пробормотал Не Минцзюэ. — Но не верю.
— Зачем же верить на слово? Можешь сделать вот так. — запрещая себе думать о том, не глупо ли это выглядит, Не Хуайсан скользнул рукой от скулы до основания шеи. — Или вот так. — Большой палец проник в зазор в шелке, стал выписывать круги, постепенно оголяя ключицу. — Минцзюэ, я вдруг понял: мы с тобой не на равных. Я выведал правду о твоих чувствах бессовестно, при помощи своей птицы. Жаль, не дотерпел, чтобы ты рассказал мне сам, но... Теперь моя очередь. Хочешь знать, как это произошло со мной?

Не дожидаясь ответа, Не Хуайсан поднялся и обошел стол, положил ладони поверх его плеч. Не выпуская его из силков своего взгляда, попросил:

— Выпрями ноги, Минцзюэ, — и, как только тот беспрекословно послушался, уселся ему на бедра.

Теперь, когда перед ним были это лицо и загорелое горло, сдерживаться стало сложнее.

— Так как, — хрипло проговорил Не Минцзюэ. — Как это произошло с тобой?

Не Хуайсан молча прижался к уголку его рта, но по-настоящему поцеловать себя не дал, в последний момент ускользнув от горячего тяжелого дыхания; заменил губы пальцами, с восторгом гладя подушечками пересохшие податливые губы Не Минцзюэ.

— Сороки, — хищно отмечая, как блеск в глазах выдает жажду брата, проговорил он. — Однажды они дали мне что-то выпить. Волшебный чай. Представь, что ты не сидишь, не лежишь, а плывешь по мягкому, как пух, воздуху. — Устраиваясь поудобнее, под собой он ощущал определенно иное: плоть не мягкую, а твердую, хотя в его руке наверняка станет податливой и она. — И воздух этот сладкий, свежий, густой — обволакивает тебя как вода, обжигает огнем, но тут же исцеляет любой намек на ожог. Он струится шелковыми реками, поднимает твой разум к облакам. Он сам по себе — и жажда, и голод, да такие, что не пройдут, сколько ни пей. Я понял, что возбужден. В голову лезло разное, но не бывает и часа, чтобы я не думал о тебе, вот и тогда…

Он запнулся: Не Минцзюэ поймал его руку в свою, стал целовать. Как ни хотелось выглядеть спокойнее, Не Хуайсан не смог унять мелкую дрожь. Ладонь брата скользнула к его поясу, замешкалась, не сразу справившись с узлом. Требовалась помощь? Сейчас, сейчас.

— Хуайсан. Ты ведь знаешь, что меня не нужно соблазнять? Я твой с потрохами.
— Всего лишь рассказываю, как это было, — отвечал он, прерывистыми вдохами и выдохами отделяя слова. — Даже если тебя нет поблизости, все мои мысли — о тебе. Не знаю никого красивее. Пятеро самых завидных холостяков? Просто смешно. Лань Сичэнь, Лань Ванцзи — это красота яшмы, а я люблю то, от чего в жилах струится огонь. Вэй Усянь был непостоянен, как ветер; с Цзян-сюном нужно долготерпение Гуаньинь. Кого ни назови — тебе проигрывает каждый. Ночью звезды светят ярко, но солнце затмевает их все.
— Хватит, — с силой прикусив кожу у него на горле, прохрипел брат.
— Хватит — что? Называть их имена? Больше не буду. Только твое, да? Минцзюэ. Что, если я скажу тебе, Минцзюэ…

Но брат не дал ему договорить: наконец расправился с поясом, отшвырнув его прочь, распахнул одежды, дергая завязки на штанах, одновременно с тем вылизывая кадык и еще крепче втискивая Не Хуайсана в себя. Его лоб был усыпан мелкими бусинами пота, шея сзади, там, где Не Хуайсан за нее держался, была мокрой и горячей.

Когда твердая, в мозолях от сабли, ладонь, увлажненная слюной, взялась за его напряженный член, Не Хуайсан дернулся так, что его коротко остриженные ногти обязаны были хоть ненадолго оставить на плечах брата красный след.

— И что скажешь теперь?

Царапая его горло щетиной — брился он в последний раз, должно быть, ранним утром, — брат ласкал ему попеременно то член, то яички; порой обеими руками гладил его спину и поясницу — теперь их почти не прикрывал спавший с плеч шелк. Не Хуайсан старался не издавать слишком громких звуков — не перебудить бы всю Нечистую Юдоль, следовало помнить об охране, — но, даже если сжимал зубы, стоны так и рвались из груди, особенно когда брат заставил его отклониться назад, а сам подался ближе, целуя плоть над сердцем, соски.

«Это мой брат, — сквозь густые благоуханные сумерки желания, опустившиеся на разум, подумал Не Хуайсан, — в двенадцать он целовал ушиб на моем запястье каждый день, пока тот не прошел; мой брат, который посадил меня под домашний арест за то, что я тайком таскал крепленое вино из его запасов; мой брат, который оставил меня, отправившись на войну. Мой брат, с которым я делю отцовское семя. Половина крови у нас общая. Хотел бы я отказаться от нее, чтобы было легче? Встретить его не братом — чужаком? Ни за что. Любить его мне легче, чем дышать».

Он качнулся и, используя весь свой вес, надавил на плечи Не Минцзюэ; утягивая того в новый поцелуй, принудил уступить и опуститься на лопатки. Брат подчинился на удивление легко. Под собой, через слои влажной ткани, Не Хуайсан чувствовал его затвердевший член, представляя, каким станет лицо у брата, когда он по-настоящему примет того в себя. Подгоняя себя этим образом — раскрытый рот, раскрытые глаза, раздувающиеся ноздри, — он сполз по бедрам Не Минцзюэ ниже, чтобы, распахнув на нем одежду, наконец приспустить с него штаны, а затем обхватить двумя ладонями, мокрыми от пота и слюны, оба члена, подмешивая к их сокам немного своей ци.

Должно быть, ему следовало сохранять осторожность, не забывать о том, что страсть может подстегнуть болезненный гнев брата, но мысль об этом мелькнула и ушла на глубину. При последнем движении Не Минцзюэ выгнулся с силой, чуть не сбросив его с себя. Голова с наполовину расплетенными волосами запрокинулась, на смуглой шее вздулись еще сильнее набухшие вены, грудь поднялась невозможно высоко. На пальцы брызнуло его семя, и Не Хуайсан, закусив губы, отпустил себя.

Когда он обтирал брата, тот приласкал его сонным взглядом, попросил:

— Останься.
— Не боишься, что слуги станут сплетничать?
— Я нездоров, а ты — почтительный младший брат, который ухаживает за больным. В чем тут непристойность?

Ночевать под одним пологом им приходилось и раньше, так что Не Хуайсан знал: брат, бывает, храпит и спит, выпрямившись во весь свой немалый рост. В эту ночь, однако тот был даже чересчур тихим. От того, что разобрать звук его дыхания было почти невозможно, никак не удавалось сомкнуть глаз. Один раз Не Хуайсан даже протянул пальцы к его носу, не успокоившись, пока их не согрел чуть влажный выдох.

К утру под нижними веками у него залегли тени, будто Не Минцзюэ не давал ему спать всю ночь. К приходу Ли Юаня он привел в порядок себя и комнату; ничто не выдавало тайну произошедшего в этих стенах.

— Чем займешься сегодня?
— Моего присутствия требуют на лошадином рынке.
— Тогда иди.
— Ну а ты? — осведомился брат несколько неловко. — Я бы взял тебя с собой, но...
— Вот еще! Нюхать навоз и лошадиный пот? Увольте. Наверное, буду в библиотеке. А может, останусь у себя и подремлю после обеда, — ответил он, прикрывая рот. — Я утомился, словно до рассвета сражался с ненасытным духом, совсем без сил. Впрочем, если сегодня тот же ненасытный дух придет ко мне вновь, я готов провести в схватке еще одну ночь.

Не Минцзюэ цокнул языком, но, там, где раньше он непременно вставил бы что-нибудь навроде «Небо наказывает ленивых и распутных», в этот раз не стал ничего добавлять. Напоследок Не Хуайсан поймал на себе его воровато-жадный взгляд.

Был пятый день седьмого лунного месяца. Еще сутки с небольшим, и придет время для встречи с сороками, их хозяином и хозяйкой. Что тогда случится? Как его встретят? Выслушают ли или решат, что он и без того пользовался помощью небожителей непозволительно часто?

Ни один свиток в библиотеке предков не знал ответов на эти вопросы. Больше из упрямства, нежели в надежде в самом деле что-нибудь найти, Не Хуайсан все равно просмотрел их заново. Труды по астрономии; изучение связи между сезоном пахоты и расположением звезд; легенда о Ткачихе и Волопасе; наконец, та самая рукопись, с которой все началось. «Как исполнить самое заветное желание возлюбленного». Если повезет, Ткачиха позволит ему загадать желание сразу за двоих. И Не Минцзюэ, и ему самому кроме исцеления брата не нужно больше ничего.

Дневные стражи летели быстрее листьев, подгоняемых осенним ветром. Вот и ужин — снова в покоях главы ордена. От брата ничуть не пахло лошадьми.

— Ты был в купальне? Отчего же не позвал меня?

Не Минцзюэ, казалось, растерялся — будто позабыл, чем они занимались накануне.

В этот раз подкрепились без спешки. Лишь когда Не Хуайсан, отбросив приличия, слизнул с пальцев сладкий и душистый персиковый сок, он почувствовал перемену настроений разом и в себе, и в брате, точно они превратились в одно существо в двух телах, которое ощущает все очень остро: голод, жажду, желание, от которого так и пробирает жаркий озноб.

— Поцелуй меня. — Он мог бы даже не просить: Не Минцзюэ потянул его к себе за шею прежде, чем Не Хуайсан договорил.

Для влюбленных не бывает достаточно долгой ночи.

Вскоре он, одетый, лежал под обнаженным Не Минцзюэ, одежду с которого рывками содрал сам, царапая ему спину и жалея, что следы не продержатся достаточно долго. Он жмурился, под веками расцветали темным бархатом ночные цветы, но… Сколько ни старался Не Минцзюэ доставить ему удовольствие ладонью, губами, наслаждение, накатывавшее подобно прибою, так и не переливалось через край. Его сердце отзывалось на прикосновения, тело жаждало их, а вот разум блуждал вдали.

Это красивое лицо, этот высокий лоб, эти скулы, этот натягивающий кожу кадык, который дергается под его рукой; эти мышцы, которые в напряжении кажутся выточенными из камня; эта любовь в глазах Не Минцзюэ. Если завтра Не Хуайсан не постарается как следует, если Ткачиха и Волопас не будут к нему добры, все это заберет себе смерть. Как ему быть, что делать, как держаться. Что сказать?

Раньше он льстил себе мыслью, что хорошо обращается со словами, но как подобрать верные в подобном случае? Ткачиха и Волопас слушали чужие мольбы из века в век; нет таких признаний, которые бы их поразили, нет таких причин, по которым Не Хуайсан выделялся бы среди тысяч других просителей. Что ни скажи — всего будет недостаточно; говори о своей любви хоть десять лет напролет, так и не передашь настоящего чувства, ведь его можно лишь ощутить. Неужто он обречен на провал? Неужто, пройдя такой путь, стольким рискнув, он потерпит неудачу в самом конце пути?

— Хуайсан?

Брат нахмурился, остановил всякое движение, взглядом постарался поймать его глаза.

— Ты опять что-то задумал? Когда ты выглядишь так, это дурной знак.

«Не скажу — пожалею. Признаю себя глупцом, который не учится на собственных ошибках», — подумал Не Хуайсан и, с осторожностью выпутавшись из объятий, сел на постели.

— Завтра, как только пробьют вторую стражу, я снова отправлюсь на гору.
— Что тебе там делать? Ты говорил, девицы-сороки нам помогли, но к чему надоедать им снова?
— Я пойду не к ним, а к их хозяевам. Просить о величайшем одолжении в надежде, что Небеса услышат мой недостойный голос. Там, на горе, обитает, как я думаю, сам Волопас. А раз в год к нему по мосту из сорочьих хвостов спускается Ткачиха. Или, быть может, это он поднимается к ней по мосту наверх — не знаю, как это происходит, не могу даже представить, но я в это верю. Они небожители. Им под силу такое, с чем не справится никто на земле. Я не позволю тебе умереть. — Не Хуайсан коротко погладил его щеку, коснулся плотно сжатых губ. — И не пытайся меня переубедить.

Не Минцзюэ тяжко вздохнул и, перекатившись, тоже сел.

— Ладно.
— «Ладно» — и все?

Никаких споров, никаких нравоучений? Разве так себя ведет его старший брат?

— Я могу спорить, Хуайсан, и мне хочется спорить. Мне есть что тебе сказать. Слишком опасно смертному обращаться к бессмертным. Небо может покарать тебя за дерзость — или за то, что между нами. Что для них человеческая жизнь, сколько она стоит? Если вздумается, они могут уничтожить нас обоих движением мизинца. Плевать, если накажут меня, но если пострадаешь ты, этого я себе не прощу. Однако все это ты уже знаешь. Мне хочется трясти тебя за плечи, но разве что-нибудь изменится? Я и раньше не мог остановить тебя, если что-нибудь взбредет тебе в голову, а теперь ты сильнее меня. И все-таки я попрошу...
— Что угодно, — пылко пообещал Не Хуайсан. — Все, о чем я просил тебя в храме предков, ты выполнил. Сейчас мой черед держать слово.
— Ты ведь должен понимать: помогать так просто они вряд ли станут. Наверняка захотят получить от тебя что-нибудь взамен. Не обещай им слишком многое, я тебя заклинаю.

Не Хуайсан, не особенно задумываясь над этим, кивнул.

— И вот еще что. Пообещай: когда — если — дело не выгорит, а небожители откажутся помогать, ты примешь это и постараешься жить без меня.

Точно пощечина, хлесткая, неожиданная, с размаху огрела его с такой силой, что запылала щека. До этого Не Хуайсан еще сдерживался, а тут из него наружу так и рванулось все, что зрело в душе:

— Какое право ты имеешь говорить мне о неудаче, да еще именно сейчас? После всего, что я cделал! Знаю, знаю, ты ни о чем не просил, но я, я, я... — Он начал задыхаться и заикаться, но все равно продолжал: — Смог бы я жить без тебя? Что ж, мое тело, я думаю, смогло бы. Не беспокойся, я не стал бы накладывать на себя руки. Только разве это была бы жизнь? Лучше пусть я сдохну последним подлецом, потеряю зрение, слух, речь. Лучше пусть моя плоть гниет и слезает с костей, а предки плюют мне вслед при каждом перерождении. Пусть Ткачиха и Волопас призовут молнии на мою голову, чтобы покарать наглеца, но я все равно куплю тебе свободу от болезни, любой ценой, будь это хоть моя собственная жизнь! — Последних слов он произносить вслух не собирался, но те решили за него сами, сорвавшись с языка.

Пальцы Не Минцзюэ впились там, где его плечо переходило в шею, сжали достаточно крепко, чтобы наверняка появились синяки.

— Не смей рисковать собой, больше никогда. Я спустил тебе это раз, но больше не потерплю. — Он разозлился нешуточно, белки глаз подернулись краснотой, голос был полон гнева и глух: — Говоришь, что купишь мне жизнь ценой своей? Считай, что напрасно погубишь нас обоих: в тот же миг, как тебя потеряю, я возьму саблю, перережу себе горло и последую за тобой, куда бы ты ни отправился. Ты меня понял?

Брат приподнял его за ворот одежд и тряхнул так сильно, что Не Хуайсан почувствовал себя соломенной куклой, которую оставлял в гробе вместо себя.

— Понял меня? — громче прорычал тот.
— Это мой выбор, не считаешь? Торговать своей судьбой или нет — и как дорого ее продать.

Стараясь смягчить безжалостную суть мягкой интонацией, он и сам не знал, зачем ходит по лезвию. Он никогда не упускал возможностью помериться с братом силой воли, и сейчас это сослужило ему дурную службу. Будто зловредный дух упрямства проник ему под кожу, зудел и зудел, как паразит.

— Разве ты не сделал бы то же ради меня?

Однако не он один знал, чем уесть противника в споре. Брат, как видно, тоже кое-что перенял у него:

— Может и так. Но разве ты бы меня не остановил?
— Пойми, Минцзюэ, для меня ты стоишь всего. Я готов изваляться в грязи, замарать руки в крови.
— Такой подарок я не приму.

Хватка на плече исчезла, и Не Хуайсану стало стыдно. Он смотрел, как Не Минцзюэ скрывается от него за одеждами и тяжелым молчанием, за усталостью и нежеланием продолжать ни разговор, ни то, что ему предшествовало.

— Дагэ, прости.
— Ты лгал мне только что, когда говорил все это?
— Конечно нет.
— Тогда зачем извиняешься за правду?
— Не хотел тебя огорчать.
— Я не огорчен. — Он покачал головой, утер ладонью лицо. — Я чувствую многое: боюсь снова остаться без тебя, постоянно ощущаю свою ци — она как перебродившее вино. Я люблю тебя. Но я не огорчен.
— И я тебя, но…
— Пожалуйста, Хуайсан. Мне не хватит сил на еще одну ссору, золотое ядро после встречи с печатью и так неспокойно.

Дух упрямства наконец его покинул, и Не Хуайсан был готов от злости на себя вырвать потроха из живота. Похоже, он совсем разучился видеть черту, заходить за которую не следует. С остальными еще ладно, но брат — дело другое. Что, если на этом его терпение все же кончится? Если тот замкнется, перестанет подпускать его к себе? Похоже, в эту ночь ему придется вернуться в свои покои и до рассвета предаваться самопожиранию. А как же еще? Только это Не Хуайсан и заслужил за неумение сдерживать язык.

— Мне уйти?

Он уже был наполовину обут, почти натянул правый сапог, когда Не Минцзюэ взялся за его запястье.

— Вернись. Просто не… Давай притворимся, что ты только зашел, и ничего, кроме этого, не было. Сегодня будем просто спать.

Легко же ему было это сказать.

Лежа в постели на небольшом расстоянии от него, Не Хуайсан никак не мог сомкнуть глаз, хоть и слышал, что дыхание брата становится медленным, размеренным.

Благовония в курильнице почти истлели, за окном начали переговариваться птицы, и в Нечистой Юдоли пробили последнюю ночную стражу. Он сердцем чувствовал, как утекает каждый миг. Все ближе было к страшной полуночи с шестого числа на седьмое, а также ко всему неизвестному, что ему еще только предстояло пережить. Не Хуайсан не представлял, что его ждет.

Незаметно для себя с первыми лучами солнца он задремал, а проснулся уже в одиночестве, к обеду. Где бы ни искал брата до самого ужина, никак не успевал того застать. «Глава ордена на тренировочном поле», «глава ордена в конюшнях, проверяет купленных коней», «глава ордена принимает старейшину Не Вэньсина».

«Ночью позволил остаться, а потом вздумал меня избегать?» — Не Хуайсан с раздражением дернул себя за рукав и, едва постучав, тут же вошел в главный зал, уже открывая рот, чтобы сказать что-нибудь резкое. К счастью, сказать он ничего не успел. Брат был на своем месте, перед ним в самом деле распластался старейшина, и при виде Не Хуайсана старик разволновался сильнее, начал бить челом:

— Второй молодой господин! Как я счастлив вас видеть! Услада для недостойных глаз, благая весть для всех вокруг!
— Не буду вам мешать. Встретимся позже, глава ордена.

От чужой восторженности разнылись зубы, Не Хуайсан поклонился брату согласно правилам, любезно кивнув Не Вэньсину, и вышел вон.

— Я думал, ты меня избегаешь, — сказал он, когда Не Минцзюэ вошел в его покои позже. Присмотрелся: лицо брата осунулось за долгий день. — Они совсем замучают тебя своими ничтожными жалобами.
— Ты мог бы мне помочь.
— Это-то я и намереваюсь сделать сегодня ночью, — снова не к месту ляпнул Не Хуайсан. — Не знаю, что за бесовщина со мной творится, прости, я не это хотел…
— Сколько еще нам осталось? — перебил брат.

Солнце садилось, скоро должны были выглянуть первые звезды.

— Немного. Мне почти пора.
— Мне точно нельзя с тобой? Разве я не могу просить за себя сам? Если это поможет мне остаться с тобой, то к бесу гордость. Я встану на колени и попрошу.
— Так нельзя, — покачал головой Не Хуайсан. — В свитках ясно сказано: просить дозволено лишь за другого, самого близкого. И со мной тебе лучше не ходить, мало ли что… Меня они знают лучше. Мне будет легче, если ты останешься здесь.
— Тогда позволь мне хоть посмотреть на тебя как следует. Да, вот так. Признаюсь: раньше я не всегда в тебя верил, хотя и знал с юных лет, что Небеса поручили мне опекать бесенка. Ты был самым хитрым и милым дитя на свете, что уж удивляться, что с возрастом ни то, ни другое не прошло. А теперь иначе: я в тебя верю, но не всегда могу понять. И судьбу для тебя я выбрал бы иную, если бы ты только оставил мне такой шанс. Помни, о чем я просил. Не заставляй меня платить за исцеление цену, которой я тебе не прощу.

Напоследок Не Минцзюэ приподнял его подбородок, целовал долго, с упоением, ласковыми неуклюжими пальцами нарушая аккуратное плетение волос, затем выпустил и подтолкнул:

— Иди.

В дороге Не Хуайсан боялся, что слишком затянул и теперь никак не поспеет вовремя, но то ли кобыла была легче и скорее, чем он рассчитывал, то ли ночь в этот раз долго не хотела наступать: он был на середине пути к сумеркам, а к темноте уже подобрался к дому у скалы.

Двери были распахнуты, полог над входом поднят. Ни души; поколебавшись, он прошел внутрь, и от увиденного перехватило дыхание.

Это не предназначалось для глаз смертных. Там, где прежде были обыкновенные комнаты: зала для встречи гостей, коридор, ведущий в спальни — сейчас предстало нечто иное, великолепное до дрожи, пугающее своей безбрежностью и многослойностью до самого нутра.

Изнутри больше не было ни пола, ни потолка, ни стен. Снизу и сверху, справа и слева — со всех сторон его окружали звезды, казалось, такие близкие. Тем не менее, когда Не Хуайсан попробовал дотронуться хоть кончиком пальца до этой россыпи пылающих серебряных вспышек, то обнаружил, что ему не достать, как ни тянись.

Воздух был что переливающаяся парча; над головой, и близко, и невыразимо далеко, струилась Небесная Река. Небо, небо, небо — повсюду, прозрачное там, где он стоял, и иссиня-черное — в глубине. Его ноги точно зависли в пустоте, все тело овевала прохлада, пахло свежестью после грозы, подтаявшим льдом и жемчугом, только что вынутым из раковины, только что с морского дна.

Не Хуайсан почувствовал себя ребенком: он был не в состоянии оторваться от того, что могло бы с легкостью его поглотить.

Раздался смех, и был он тоже серебряный — словно звезды, словно млечная река.

В отдалении от себя он увидел черно-белую рябь, шедшую волнами, пока те волны не сложились в подобие живого, составленного из птичьих хвостов моста. Сороки!

А вот, похоже, и Волопас: шагает по мосту, будто по твердой почве. На другой стороне его ждала женщина неописуемой красоты. Ее смех, который он слышал недавно, был прекрасен, но еще лучше оказался ее лик: белокожий, луноподобный, с выразительными темными глазами, опушенными длинными ресницами, с небольшими вишневыми губами, с бровями, которых отродясь не касалась кисть, и все-таки их изгибы были — настоящий идеал.

Сойдясь, супруги взялись за руки; Волопас поцеловал жену, и оба были при этом так очевидно счастливы, что Не Хуайсану стало неловко смотреть. Посреди моста возникла беседка — нет, не беседка, а павильон для тайных свиданий.

Часть его хотела подойти к бессмертным супругам немедленно, пока те не удалились наслаждаться долгожданной встречей. Другая часть боялась разрушить волшебство своим неуместным появлением. Пока он сомневался, всевидящая Ткачиха решила за него.

— Подойди-ка. С моим мужем ты знаком, служанки протрещали о тебе все уши, а я до сих пор не знаю, какой ты живьем. Хм-м, в самом деле миловиден, — улыбаясь, проговорила она, глядя на него с моста.

От мысли, что небожители знают все о его поступках, Не Хуайсан ощутил легкий укол стыда, хотя сознавал, что они наверняка наблюдали еще и не то. Например, как в позапрошлую ночь он и Не Минцзюэ… Захотелось провалиться сквозь все сотни ли облаков, отделявшие его от земли — он едва не застонал, чувствуя, как к щекам приливает кровь, — но Ткачиха уже спрятала улыбку, а Волопас махнул рукой:

— Неудобно говорить снаружи. Заходи с нами.

Забраться за ними на сорочий мост по воздуху было непросто. Звезд стало еще больше, столько, что за целый век не сосчитать. Вокруг ног по щиколотки клубились облака, в них он то и дело увязал, будто в пушистом глубоком снегу. Потребовалось немало сил, чтобы шаг за шагом продвигаться вперед.

Мост из птичьих хвостов на поверку ощущался как самый обычный, будто был составлен из черно-белых досок — только и всего.

На пороге Волопас шепнул ему, чтобы не робел, но колени у Не Хуайсана от напряжения так и ходили ходуном.

Внутри павильон был изящным, но обычным: закрытый первый этаж с лунными окнами в каждой из стен и распахнутый всем небесным ветрам второй. Первый, должно быть, использовали одновременно и как помещение для чаепитий, и как брачные покои, но ни кровати, ни каких-либо интимных предметов быта Не Хуайсан не увидел благодаря искусно расставленным ширмам.

Хозяева сели: на возвышении для них было подготовлено место, напоминающее двойной резной трон. Ожидая от них разрешения заговорить, он глубоко поклонился и остался в таком положении, размышляя о том, какая странная перед ним была пара: обожженный солнцем, не старый и не молодой Волопас при своей бесспорно неземной во всех смыслах супруге. Впрочем, ему ли было об этом рассуждать? Если вдуматься, он и Не Минцзюэ тоже представлялись окружающим птицами разного полета.

— Так о чем ты просишь? — Ее голос не был ни добрым, ни злым, ни равнодушным. Наверное, ни один смертный не смог бы выразить, каким он в самом деле был.
— Об исполнении заветного желания, — отвечал Ткачихе Не Хуайсан. С Волопасом ему было бы и привычнее, и спокойнее, но тот ясно дал понять, что обращаться нужно к жене.
— Чьего?

Кем ему назвать Не Минцзюэ? Братом? Возлюбленным? Или произнести его имя?

— Не своего. Желания человека, которого я всем сердцем люблю.
— Чего же он желает?
— Исцелиться от недуга. От искажения ци.

Он опустился на колени, склонил голову, в молитвенном жесте вытянул руки перед собой, но никакого унижения при этом не ощущал. Это казалось правильным: проявить столько почтительности, сколько возможно, в обмен на надежду спасти самую драгоценную в мире жизнь.

— Это я могу. Но признайся: он подослал тебя сам?
— Будь его воля, он бы не отпустил меня к вам.
— Почему?
— Боится того, что цена сделки будет для меня непомерно высока.
— И какую же цену ты готов уплатить?

Не Хуайсан ощутил себя рыбой, заглотившей крючок, но поворачивать назад было поздно.

— Какую угодно.
— Даже свою жизнь?

Темные глаза Ткачихи блестели, точно происходящее начинало ее забавлять. В своей душе Не Хуайсан не находил ни ярости, ни обиды. Ткачиха не была человеком, так какой толк сердиться на нее за то, что она ведет себя не как человек? К тому же она ведь не богиня смерти. К чему ей человеческая жизнь? Наверняка это всего лишь проверка серьезности его намерений. А даже если нет, если его жизнь все-таки ей для чего-то нужна, Не Хуайсан готов был рискнуть.

Содрогнувшись, он кивнул, про себя радуясь, что Не Минцзюэ ничего не слышит, ни о чем не ведает. Тот просил его не рисковать, однако Не Хуайсан так ничего ему и не ответил. Значит, нельзя считать, что он нарушает клятву?

— Впечатляет, но я действительно не богиня смерти, молодой господин. Твоя жизнь мне ни к чему, — прочитав его мысли, бросила Ткачиха. — Что еще? Подумай хорошенько, прежде чем говорить. Безделушкой за такую услугу ты не расплатишься. Предлагай только то, чем дорожишь.

Больше всего на свете Не Хуайсан дорожил братом, за него же сейчас просил, так как ему быть? Не станет же он… Точно отзвук шепота, который он прежде уже где-то слыхал, прокрался ему в голову, леденящим дуновением выстудил полыхающий разум: «Ты уже понял, что еще можешь ей предложить, но отчего-то сопротивляешься, колеблешься, трусишь. Хочешь его похоронить? Представь: ты вернешься с Небес на землю, а его уже нет».

Смириться с этим было невозможно, отступать было некуда. Во что бы то ни было Не Минцзюэ должен жить! Только это и значит для него хоть что-то. Будущее, в котором брата не будет, не стоит ничего.

— Если моя жизнь, — медленно начал Не Хуайсан, — тебе не нужна, то что ты скажешь, если я отдам не ее, а самого себя? Отними у меня все, чем я являюсь. Забирай мое сердце и душу, мою память о себе и о Не Минцзюэ. Для меня они драгоценнее всего мира, но ради брата я отдам даже их. Только сделай так, чтобы он тоже забыл. Чтобы больше не страдал из-за меня.

Ткачиха чуть склонилась вперед на своем высоком троне, вперила в него взгляд, который он по-прежнему не был способен прочитать. Она разочарована его выбором? Обрадована? Огорчена?

— Ко мне, дитя.

Зачарованный ее голосом и неожиданно ласковым обращением, он подошел вплотную. Два ее унизанных кольцами изящных пальца коснулись центра его лба.

— Ты, я знаю, уже подсматривал за тем, что не предназначено смертным. Раз так, я разрешаю взглянуть еще раз. Посмотри, что тебя ждет.

Перед Не Хуайсаном, будто отраженный в безупречно отполированной меди, человек с теми же чертами лица, как у него. Те же глаза, те же волосы. Платье другое, темно-зеленое, но почти тот же крой, те же длинные рукава. К поясу крепятся веер и несколько подвесок, за пазухой припрятаны талисманы, а также увесистый мешочек, в котором то и дело что-то ворочается. Ни меча, ни сабли нет.

Время растягивается и ускоряется как угодно Небесам. Куда бы ни шел этот отраженный, Не Хуайсан, точно привязанный, повсюду следует за ним: видит, с кем тот встречается, где бывает, что ест. Слышит, что и как он говорит — а говорит отраженный много. Его слова почти всегда расходятся с делами, его руки почти никогда не бывают чисты.

Не Хуайсан следует за ним, даже если не хочет, становится свидетелем тому, что наблюдать бы ни за что не хотел.

Чтобы добиться своего, отраженный не гнушается творить зло: своими руками и чужими, калеча души, разбивая судьбы, в грязи, в крови. Ему все равно, каким путем идти, все равно, чем и кем жертвовать. Ни любви, ни дружбы; никаких привязанностей, кроме страсти к собственным целям, и в том, что касается их достижения, он поразительно хорош. Миру нечего ему противопоставить. Как бороться с тем, чье сердце не имеет слабых мест?

Единственный недостаток отраженного в том, что, достигнув цели, он мигом остывает к ней. Он добивается богатства и славы, носит дорогие шелка, изготовленные жалкими бедняками, украшает себя драгоценностями — чтобы вытащить их из недр земли или со дна моря, потребовалась не одна босяцкая жизнь, — и ему наплевать на это. В тех, кто греет его постель, он замечает лишь тела. Миг наслаждения, когда он стоит на новой покоренной вершине, всегда краток. После него наступает период, когда с мрачным видом отраженный выгоняет слуг, запирается в своем великолепном доме в кромешной тьме, позабыв о еде и воде, достает из рукава заветный мешочек и выпускает из него мрак, чтобы встретить его с распростертыми объятиями, словно тот ему разом — и возлюбленный, и брат, и друг. И советчик тоже, ведь именно мрак подсказывает отраженному, куда устремить свой взор.

— Помнишь, как ты отказал мне когда-то? — спрашивает мрак.

Отраженный жалко трясет головой. Он не помнит прошлого, не знает своего первого имени. Не знает мужчины, давшего ему семя, и женщины, которая его родила. Какая разница, живы ли они, есть ли у него семья? Мрак довольно обволакивает его с макушки до пят:

— Верно. До меня ничего не было. Ты всегда принадлежал мне, со мной ты заполучил все, о чем можно было мечтать. Вернее, почти все. У меня для тебя новая цель. Помнишь ли ты такое место — Цинхэ? Не помнишь? Это не беда. Скоро его все равно не станет. Ты должен забрать эти земли себе любой ценой. Пусть принадлежат тебе, только тебе! Ну и что, что ими уже владеет законный хозяин? Ну и что, если он силен и упрям? Ты сумеешь с ним справиться. Не первое и не последнее мертвое тело на твоем пути.

Отраженный подобострастно кивает, и мрак касается его губ, волос, груди — почти как любовник, только каждое его касание причиняет скорее боль.

Спустя считаные луны Цинхэ у его ног, как и его бывший властитель. Отраженный смотрит прямо в его мужественное лицо. Не Минцзюэ? Имя ему ни о чем не говорит.

В глазах поверженного противника только гнев, рот растянут тряпкой — понятная мера предосторожности, ведь тот уже пытался броситься на своего победителя, зубами перекусить жилы, в которых плещется ненавистная кровь.

Они столкнулись впервые, Не Минцзюэ просто не повезло. Будь отраженный хоть немного добрее, он бы даже посочувствовал этому глупцу, но в нем отродясь не было ни капли доброты. Для него Не Минцзюэ — просто собака, защищающая свою конуру, животное, лишенное разума, а не человек. Будь тот человеком, давно бы понял: нет никакого смысла умирать за клочок земли.

— Я убью тебя быстро. Не думай, что это милосердие, просто мне некогда. — Не дав поверженному противнику и слова сказать, отраженный подбирает с земли саблю Не Минцзюэ, чтобы перерезать ею горло ее бывшего владельца, затем бросает последний безучастный взгляд: — Убрать.
— Похоронить, мой господин?
— Нет, к чему тратить хорошую древесину на гроб? Порубите тело на куски и разбросайте по Цинхэ, чтобы каждый, кто вздумает мне перечить, знал, как умрет.

Ночью он ложится в ту же постель, в которой спал ныне покойный Не Минцзюэ, и надеется на спокойный сон — он ведь потрудился как следует, верно? — но сон не идет.

Со вздохом отраженный снова выпускает из мешочка мрак, и тот впервые обретает форму. Больше это не дым, а сотканная из полупрозрачных нитей невысокая фигура: золотые одежды, чиновничья шапка, пион на груди. У мрака киноварная точка во лбу, большие глаза, тонкие черты и сладкая искренняя улыбка. В своем подражании человеку он достиг безупречных высот: можно рассмотреть ямочки на его щеках.

— Ну как, — мрак дышит гарью ему в лицо. — Тебя можно поздравить? Ты добился всего, чего желал? Я ведь обещал: со мной тебя ждут одни победы, а ты сперва все отказывался, не хотел мне служить. Кое-кто тебя отвлекал, и мне пришлось преподать вам обоим урок. Помнишь Не Минцзюэ? А знаешь, кем он на самом деле был для тебя прежнего? Поклонись мне как следует, маленький слуга, и я дозволю тебе вспомнить, а затем займемся делами. У нас еще столько всего впереди.

Отраженный послушно исполняет приказание, его лоб почти касается пола, а Не Хуайсан, как прежде, настолько скован ужасом и омерзением, что не может выдавить ни звука. Его ошибки бесконечны, его отчаяние безгранично, ему никак себя не остановить.

Горе и осознание отнимают у него возможность дышать, легкие сжимаются в комок, нос, рот и глотка становятся кровоточащей пустыней, — тогда и только тогда рука Ткачихи, заставлявшая его повсюду следовать за отраженным, милостиво возвращает его к самому себе.

Как по щелчку.

Звезды почти померкли, пока Не Хуайсан наблюдал за другим собой. Из-за вод Небесной Реки уже показался пылающий солнечный диск.

Ткачиха и Волопас негромко говорили о своем, но умолкли, стоило ему пошевелиться. Чувствуя бессилие в каждом цуне своего смертного тела, он кое-как встал.

— Молодой господин, — с мягкий, почти извиняющейся интонацией произнес Волопас, но Ткачиха положила свою белоснежную ладонь поверх его:
— Ему нужно было узнать. Ты понял, от чего собирался отказаться, мальчик? И что скажешь теперь?

Лишь услышав странный звук, вырвавшийся из его собственной груди, и утерев вдруг ставшие сырыми щеки, Не Хуайсан заметил, что плачет.

— Госпожа, я не имею права... — Колени подогнулись, он осел на каменный пол павильона. — Кроме собственной жизни мне нечего вам предложить; я понял, насколько был глуп, но… Прошу, исполните желание. Исцелите брата. Оставьте его мне. Я желаю этого даже сильнее, чем он сам. Молю, молю!

Ткачиха долго хранила молчание; в том, как она переглядывалась с супругом, Не Хуайсану чудилась неслышимая беседа. Всем сердцем, всем телом, всей душой в этот момент он был полон страха. О Небо, Небо! Что делать, если ему не помогут?

— Ну хорошо. Муж и сороки за тебя просили, я вижу и сама: твоя любовь искренняя, как и желание твоего брата исцелиться. Конечно, торговаться ты не умеешь и пока не знаешь, чем платить можно, а чем нельзя. Но это пройдет.

Не веря своему счастью, он прижал руки к сердцу и ощутил, что в нем изменилось нечто значительное, пусть и небольшое. Другим человеком он не стал, о прошлом не жалел, но о будущем стал думать иначе. Вместо страха его переполнили надежда и любовь.

— Я усвоил урок, досточтимая госпожа.
— Тогда зачем медлишь? — Она приподняла брови. — Иди к нему, оставь нас. У меня и супруга не так много времени, чтобы побыть вдвоем.

Вот так просто? Без грома, сотрясающего звезды, луну и солнце, без молний, воспламеняющих облака?

— А что же мой брат?
— Вот оно что, — она улыбнулась. — Смертные никогда не верят, если что-то происходит без небольшого представления. Ну, если так тебе будет проще…

Ткачиха сняла ничем не примечательное серебряное кольцо с указательного пальца, хлопнула в ладоши, и к ней подлетела сорока.

— Отнеси это на землю, в Нечистую Юдоль. Найди Не Минцзюэ и проследи, чтобы он его надел. Видишь? — Она обращалась уже к Не Хуайсану. — Когда ты спустишься, кольцо уже его исцелит. Только учти: хоть твоя жизнь мне и не нужна, ты все-таки обещал расплатиться. Твой брат проживет долго, умрет мирно, но уйдет он прежде тебя. Когда это случится, приходи к моему мужу. Он найдет для тебя заделье, чтобы скоротать несколько оставшихся лет. А пока не стой, иди, иди! Тебя проводят.

Не Хуайсан не смог даже поклониться толком.

У входа в павильон его окружили Первая, Вторая и Третья, подхватили под руки: ну как, мол, господину Небеса? За их болтовней и трескотней он почти пропустил момент, когда вчетвером они вновь переместились в дом у скалы. Да и перемещались ли они куда-либо вовсе? Или проход на небо в самом деле открывался отсюда, с безымянной горы на севере Цинхэ?

Не сдержав любопытства, он прямо спросил об этом, и тогда обыкновенно тихая Вторая с улыбкой произнесла:

— Неужто молодой господин верит, что он в самом деле в Цинхэ? К дому, под крышей которого вы находитесь, добраться можно из любых земель: хоть из Цинхэ, хоть из Гусу, хоть из Юньмэна. И путь займет ровно столько, сколько нужно. Только сделать это могут только те, кого выбрала судьба. Ни хозяин, ни хозяйка не могут на это повлиять.

Может, Не Хуайсану и следовало удивиться, но удивления он не ощущал и осмелился задать другой вопрос:

— А что ваш хозяин? Как вышло, что Волопас делает гробы? Как об этом узнал наш с братом отец? Знал ли он, к кому обращается?
— Наш хозяин, — она махнула узкой ладонью, — кем только не предстает перед смертными. Он бывал и рыбаком на краю Восточного моря, и звездочетом из Ланьлина, и лекарем из Цишаня. Не все догадываются, с кем столкнулись. В этот раз, поскольку так было нужно Небу, пришлось делать гробы — на нашей памяти это впервые. Видно, когда к нам попал ваш отец, ваша с братом судьба уже была предопределена.
— А почему, — надеясь, что на него не рассердятся, осведомился Не Хуайсан, — сколько бы я ни приходил, никак не мог застать вашего хозяина по вечерам?
— Это совсем просто, господин! Как же вы сами не поняли? Нефритовый император наказал наших хозяев за непослушание разлукой, и теперь Ткачиха живет на Небе, а Волопас — на земле, но каждую ночь он возносится в небесные чертоги звездой. Есть ли еще что-нибудь, что вы желаете знать?
— Самое последнее, обещаю. Это… Это уже не для меня. Допустим, есть один господин, перед которым мне хочется как-нибудь извиниться, а у того господина — младший брат, потерявший возлюбленного. Возможно ли вернуть умершего?
— Ну и дела! Это задача не из простых. Исцелить больного — это одно, но на воскрешение требуется гораздо больше сил. Ума не приложу, взялась бы наша хозяйка за это или нет. А вы, сестры?

Первая и Третья согласно закивали:

— Не помним такого.
— Да, не помним.
— Но попробовать, наверное, не помешает?
— Может быть!
— Пусть младший брат того господина попытается. Хозяйка, может, сама и не возьмется, но знает она больше нашего. Подскажет, к кому еще пойти.
— И как же найти вашу хозяйку, если она круглый год на небе? Неужели придется ждать целый год, до следующего седьмого числа?
— Можете передать тому младшему брату: если он станет привечать сорок, то и сороки ему чем-нибудь помогут. Раз уж речь о ваших друзьях.

Чем дальше они его провожали, тем сильнее кружилась голова — ощущение сильное, но приятное: Не Хуайсан сделался будто бы пьян. Любая мысль, которая не была о старшем брате, тут же выветривалась из его разума. Дышалось легко, и, несмотря на долгое путешествие, поступь его тоже была легка, только до ужаса хотелось прилечь.

— Здесь мы вас оставим.
— Увидимся еще не скоро, молодой господин, но не забудьте, что обещали хозяйке. Когда наступит ваш закат, приходите провести его с нами.
— Берегите себя, господин! И брата берегите тоже. Мы будем скучать.

Замелькало черное и белое, в ушах зашелестело, как осенью, если угодить в сильный листопад. Не Хуайсан прикрыл на мгновение веки, а когда распахнул глаза, истаял последний сорочий след.

Было или не было? Может, ему все померещилось: мнимая смерть, знакомство с небожителями, заточение Цзинь Гуанъяо, выкупленное исцеление Не Минцзюэ? Должно быть, он перегрелся на солнце, или подхватил лихорадку, или умер, а теперь очутился непонятно где.

— Мой господин! — У подножия горы ему изо всех сил махал Ли Юань. — Меня послал глава ордена. Вас не было слишком долго.
— А моя лошадь? — Он вдруг вспомнил, что пришел на гору не на своих двоих.
— Вот она, рядом с моей. Идемте домой.

В Нечистой Юдоли Не Минцзюэ не столько помог ему спешиться, сколько стянул с лошади, заключая в объятия. На среднем пальце его левой руки отблескивало матовым серебром кольцо Ткачихи, видно, сменившее размеры: ее пальцы были не в пример тоньше.

Одолеваемый усталостью и волшебной дремотой Не Хуайсан постарался улыбнуться брату, собрался заверить в чем-то, быть может, успокоить, чтобы не смотрел с таким волнением. Однако все сложнее становилось держаться прямо и держать открытыми глаза; он начал оседать наземь, но так и не упал.

— Хуайсан?
— Что это со вторым господином?
— Он… Давай-ка тише, Ли Юань. Он спит.

На протяжении многих страж время играло с Не Хуайсаном бесовские шутки: то ныряло в бездну, подхватив в свою пасть, подобно дракону, то расцветало вокруг него длинным павлиньим хвостом, то рассыпалось звездами, то разливалось океаном, то взвивалось костром. Что бы ни происходило, по правую сторону от себя он постоянно чувствовал чье-то неисчезающее тепло и пробудился от него же.

Брат спал, устроившись в изголовье его постели полусидя, и одно это — каким мирным было лицо, каким ровным было дыхание — указывало, что Ткачиха не обманула. Болезнь ушла.

Двигаться было тяжело, конечности стали как из мягкого пуха. Благодаря опущенному пологу трудно было разобрать, день сейчас или вечер, и Не Хуайсан сказал себе: «Не встану, пока не проснется Минцзюэ».

А пока, уставившись на резную балку, державшую потолок спальни, он все думал и думал, никак не мог забыть, что случилось с ним под самый конец сна.

Будто смех Ткачихи звучал уже не как один колокольчик, а как переливы сотен колокольчиков: «Говоришь, по пути ко мне тебе помогал маленький слуга? Дитя, ты сам и есть маленький слуга. Мой. Мне ведь служат все влюбленные. Из чего бы я плела тончайшую парчу, которой устлан небосвод, если не из любви?»

11. Звезда на небе, звезда на земле


В середине седьмого месяца над Цинхэ гремели прохладные грозы, а к концу снова стало солнечно и тепло. Осень не торопилась, особенно хорошо было по утрам. Частенько случалось так, что Не Хуайсан, просидев над новым рисунком у себя, еще не ложился, а брат, соблюдавший строгий воинский распорядок, уже умылся и подпоясался. Они встречались в маленьком саду без свидетелей, но зачем-то все равно делали вид, словно не виделись с прошлого вечера, даже если провели вместе почти всю ночь.

Впрочем, быть рядом удавалось не всегда: Не Минцзюэ старался нагнать время, упущенное, когда у него не хватало сил исполнять обязанности главы ордена. Тренировки, ночная охота, рассмотрение судебных тяжб, да еще поиски Призрачного Генерала и Сюэ Яна — дел у него было невпроворот.

Наверное, Не Хуайсану стоило бы ревновать брата к миру, но ревности он в себе не находил. Во-первых, держался ли тот серьезно с заклинателями, властно со старейшинами или мягко с бедняками, на него, задумавшегося над чем-либо, было очень приятно смотреть. Во-вторых, еще приятнее было видеть его деятельным — прямое доказательство того, что искажение ци ушло. В-третьих и в-последних — в этом неловко было признаться даже даже себе, — Не Хуайсан малодушно радовался, что все обязанности так и не легли ему на плечи.

Правда, вначале пришлось рассказать брату о сделке, а затем обсудить еще кое-что.

Как следует отдохнув после визита к Ткачихе, он улучил момент, когда Не Минцзюэ был в особенно благостном расположении духа. От заклинателя, отвечавшего за зерно, как раз пришел свиток с подсчетами: в Цинхэ собрали богатый урожай.

Не Хуайсан присел на подлокотник трона. Кругом сновали слуги, забот у которых было слишком много, чтобы подслушивать, но все же он понизил голос:

— Послушай, я кое о чем хотел с тобой поговорить. Вопрос не слишком серьезный, но требует твоего одобрения.
— Что такое?
— Помнишь, я рассказывал, как, помимо Ткачихи и Волопаса, мне пришлось просить помощи у нескольких смертных господ и одной госпожи?

Брат кивнул, продолжая читать.

— Славно, славно. Однако, чтобы получить помощь, мне пришлось кое-что каждому пообещать.

Это наконец позволило ему захватить внимание Не Минцзюэ.

— Хуайсан.
— Ничего такого, честное слово! С большинством обещаний справился я сам. Не Ливэю уже давно добыл зелья для мужской силы. Внебрачного внука Не Ши через Цзян-сюна пристроил в хорошую юньмэнскую семью. Осталось всего ничего: отдать причитающееся Не Вэньсину и позаботиться о тетке и матери твоего нового ключника. Ли Юань теперь нам не чужой.
— Признаться, я и сам думал о том, чтобы отблагодарить парнишку. Но сколько же ты пообещал Не Вэньсину?
— Всего ничего.
— Не юли.
— То, что раньше принадлежало Цзя Синю и У Цзытао, этим подлецам, шпионам Цзинь Гуанъяо. Ты ведь все равно лишил их положения и прогнал из Цинхэ.
— Ладно. Это все?
— И еще права на лес у границ с Гусу. Знаю, знаю, надо было сперва посоветоваться с тобой, но разве я мог? А теперь от тех слов никак не откажешься. Назвался буйволом — подставляй шею под ярмо.

Не Минцзюэ взглянул раздраженно, но по его вздоху Не Хуайсан даже не сомневался: брат сделает, как он попросил.

— В следующий раз, — начал тот многозначительно. — Обещай осторожнее. Не то в сокровищнице рода останутся одни голодные мыши.
— Уверен, что позже мне еще придет на ум, как пополнить казну. — Довольный, он склонился еще ниже, прошептал, касаясь вспыхнувшего уха губами: — А за беспокойства главы ордена я тоже найду, чем отплатить.

Согласившись по этому вопросу, они по-прежнему не сходились во мнении о том, в какое время должен начинаться и заканчиваться день.

Не Минцзюэ был птицей, просыпавшейся с рассветом, а сам он — скорее совой; Не Минцзюэ каждое утро, каждый вечер упражнялся с успокоившейся саблей, пока пот не начинал литься ручьем, а сам он прятался от солнца под зонтом, обмахивался веером и всего, что требовало чрезмерных усилий, избегал, точно огня. Не Минцзюэ, бывало, вопреки тому, что о нем можно было подумать по его внешней напористости, становился чересчур осторожен в постели, а сам он действовал жадно, как нищий, не видевший пищи много дней, которому вдруг предложили угоститься с господского стола. Но, несмотря на все различия, в том, как они двигались — бок о бок или навстречу друг к другу, — Не Хуайсан видел особую красоту.

Не сговариваясь, во вторую ночь после того, как Не Хуайсан вернулся с горы, а Не Минцзюэ обнаружил на своем пальце серебряное кольцо, отвратившее беду, после ужина они прошли в главные покои, и Не Хуайсан плотно затворил за собой двери, а затем для верности укрепил на створке поглощающий звуки талисман.

— Все еще желаешь этого?
— Посмотри на меня. — Он распустил волосы, перекинул их с плеча на спину, чтобы не мешались, и, взяв брата за запястье, его ладонью проследил путь по своей груди и животу, другой рукой развязывая пояс. — Разве не очевидно? Желаю, и еще как. К чему этот вопрос? Думаешь, я затеял все это раньше из-за чего — отчаяния? Думаешь, не знал, как оставить тебя рядом, и пытался удержать любой ценой? Нет? Ну и хорошо, если ты ничего такого не имел в виду.

Эти слова, а также то, каким твердым он стал в правой руке Не Минцзюэ, развеяли сомнения брата. Целуя, левой рукой тот прихватил волосы Не Хуайсана ниже затылка, намотал их на кулак, потом выпустил, чтобы смахнуть с его плеч шелк. Одежды на нем едва держались, ткань, в мимолетном падении лаская спину и ягодицы, соскользнула легко.

В постели, памятуя, насколько он легче и меньше — в детстве Не Хуайсана в насмешку называли «птичьей косточкой», — Не Минцзюэ, расположившись над ним, постарался распределить вес так, чтобы было не слишком тяжело. Не то, совсем не то! Пришлось дернуть его на себя, коленями с обеих сторон сжать бока:

— Не смей думать слишком много. Я только том и мечтал.

Сцены чужой близости, подсмотренные птицей; нескромные разговоры заклинателей; непристойные картинки, после которых Не Хуайсан просыпался в мокром и чувствовал, что снова возбужден; все, что он когда-либо проверял на себе, — он ни о чем не забыл, но от всего отстранился. Предоставил брату выбирать первым, выгибаясь и впиваясь пальцами в его предплечья.

Тот понял, как нужно: смерив полубезумным взглядом, разделся и занял прежнее место меж его разведенных коленей. Кровь кипела под самой кожей Не Хуайсана, с каждым тяжелым ударом сердца приливая к члену, вспыхивая в груди и на щеках. Собственный лоб показался раскаленным, когда он задел его ладонью, потянувшись убрать упавшие пряди с глаз.

Влажные пальцы сжали его член в кольце, осторожно оттянули крайнюю плоть, прошлись по всей длине, и его горло задрожало в стоне.

— Тише, — сипло произнес Не Минцзюэ, ненадолго прерываясь, чтобы вылизать ему шею.

Откидывая голову еще сильнее, Не Хуайсан ответил:

— Снаружи не слышно, а внутри никого, кроме нас. На мне твои руки, я от тебя без ума и этого не стыжусь.

Голос слушался его слабо, мышцы стали расплавленным воском. Не Минцзюэ не покидал его ни на миг: ласкал его безжалостно и быстро, сжимая в своем кулаке, целовал покрасневшие грудь и живот. Всякий раз, как бедром Не Хуайсан ощущал, насколько взбудоражен сам брат, его удовольствие становилось только острее: жгучим, тягучим и сладким. Воздух был как мед.

Затем Не Минцзюэ без предупреждений спустился ниже, прижал язык к головке. После долгих, неловких и невыносимо нежных попыток приноровиться, он смог расслабиться и начал ублажать Не Хуайсана ртом.

Разрываясь между желанием смотреть не моргая и желанием закрыть глаза, Не Хуайсан, задыхаясь, все-таки смотрел: как губы растягиваются вокруг его члена, как тот скользит глубже по горячему языку; как пальцы удерживают его за бедра так крепко, что никак не сдвинуться — кожа белеет, вминается под их зачаровывающей силой. В одном полузабытом юношеском сне, который тогда показался ему полной бессмыслицей, он видел, как Не Минцзюэ, обнаженный по пояс, голыми руками переламывает направленный ему в сердце клинок.

За мгновение до того, как под веками заплясали раскаленные добела звезды, брат успел отстраниться, и семя испачкало ему смуглый живот. Не Хуайсан тут же поцеловал его снова, не обращая внимания на привкус, и, легко надавливая на солнечное сплетение, принудил лечь.

Излившись, он стал чересчур чувствительным к прикосновениям, но понемногу это проходило. Отдохнув, Не Хуайсан потянулся за маслом, которым смягчал кожу перед сном, чтобы облегчить проникновение и доставить большее удовольствие себе и Не Минцзюэ.

— Много времени мне не потребуется, — он улыбнулся, оседлав бедра брата.
— И откуда ты...

Не Хуайсан приподнял брови, и тот умолк, но отвлекать не прекратил: Не Минцзюэ никак не мог перестать гладить его бока и колени, обводил большими пальцами запястья, мешая ему растягивать себя.

— Перестань, не то в следующий раз я тебя свяжу.
— Если сможешь найти веревку, которая меня удержит, — откровенно бахвалясь — как трудно было в это поверить! — засмеялся Не Минцзюэ.
— В самом деле? — Cделав вид, что задумался, Не Хуайсан пару раз провел рукой в масле по его напряженному члену, потом по своему, начавшему подниматься во второй раз, и прикусил губу. — Если веревка не найдется, я просто попрошу тебя не двигаться. Сумеешь? Не откажешь?

Когда Не Хуайсан стал насаживаться на него — медленно, не столько из страха причинить себе боль, сколько из стремления подольше его подразнить — тот замолчал надолго, только шумно, с присвистом втянул воздух и стиснул зубы. Окинув его горячим взглядом, Не Хуайсан ахнул, приспосабливаясь к чувству наполненности, и, переводя дух, проговорил в шутку:

— А если вдруг это придется тебе по вкусу, у меня осталось кое-что еще. Краска для губ, та самая, которую мне дали сороки. Еще помнишь юньмэнскую девицу под вуалью? Жаль, то платье пришлось вернуть. Впрочем, не жаль, оно ведь было траурным. Лучше достать другое, в цветах Цинхэ Не.

Тут лицо Не Минцзюэ вдруг стало доверчивым, морщинка между бровями разгладилась, словно он превратился в себя двадцатилетнего: того, который еще умел убивать лишь нечисть — не людей.

— Я желаю тебя любым.

Так и не сообразив, что ответить, Не Хуайсан позвал его по имени, испытал короткий приступ головокружения от того, как перевернулся мир — нет, это брат перевернул их обоих. Принимая его в себя так глубоко, как было возможно, жмурясь от слепящего, почти болезненного наслаждения, он просил, зная, что ему, как всегда, не откажут: «Еще, еще».

Это длилось и длилось, пока не закончилось уже посреди утра, и в следующие дни, ничуть не надоедая, повторялось много раз.

Однажды в начале восьмого месяца Не Хуайсан, вышедший освежиться на осеннем ветру, глядя на месяц, набиравший полноту, подумал сразу о двух мало связанных между собой вещах. Такого странного, страшного и прекрасного года в его жизни прежде не было и, наверное, больше не случится — это во-первых. Совсем скоро середина осени, ее хочется отметить с особым размахом: созвать близких, устроить пир в честь праздника и исцеления Не Минцзюэ, вместе с ним любоваться на полную луну — это во-вторых.

Брат, до того не любивший празднества, с его идеей неожиданно согласился, и из Нечистой Юдоли полетели письма: в Гусу, в Юньмэн, в Ланьлин и другие земли, с которыми поддерживал добрососедские отношения орден Цинхэ Не.

В ночь на пятнадцатое число восьмого месяца были первые легкие заморозки, водоемы подернулись тонким, как паутинка, ледком. Утром слуги оделись в теплое, изо ртов у них шел пар, пока они сновали из кухонь в сад, из сада в кухни: принимать предстояло несколько сотен гостей. Никто не отказался от приглашения. Многим не терпелось посмотреть на главу Не, подробностей чудесного выздоровления которого никто не знал.

Не Хуайсан проснулся поздно, долго потягивался в постели. Приготовления шли уже пять дней, продолжаясь даже затемно, и, чтобы не попасться слугам в неурочный час не в своих покоях, последние ночи он спал у себя. Просунув голову в приоткрытые двери, заглянул совсем освоившийся с новыми обязанностями Ли Юань, помог ему одеться и даже имел наглость поторопить: «Ваш брат давно ждет — вот-вот начнут прибывать делегации других орденов».

Всю церемонию встречи Не Хуайсан, вынужденный маяться бездельем рядом с братом, отчаянно проскучал. Когда наконец были исполнены все необходимые ритуалы, гостей усадили в пиршественном зале и дважды обнесли чарками вина, он улизнул со своего места, чтобы потолковать с парой человек. Лань Сичэнь, однако, оказался слишком занят разговором с Не Минцзюэ, мешать им не хотелось. Ну ничего, будет и другая возможность. С тех пор, как Не Хуайсан написал ему про Ткачиху и сорок, между ними не смолкала неспешная беседа в письмах, гораздо более теплая, чем он смел надеяться.

Оглядевшись, он подметил знакомый разворот плеч, затянутых в пурпурный шелк.

— Хорошо выглядишь, Цзян-сюн.

Тот смерил его ответным взглядом:

— Ты выглядишь... иначе.
— Что, не похож теперь на нищего бродягу? Я очень старался не посрамить род. Выпьешь со мной сливового вина?

Уговаривать того не пришлось, пил он чарку за чаркой, и Не Хуайсан не отставал. Вино постепенно развязало им языки, и Цзян Чэн коротко сжал ему плечо:

— Уж не знаю, что исцелило твоего брата, и спрашивать, что ты для этого сделал, пожалуй, не стану, но я рад, что так вышло. Я рад.
— Ничего особенного я не делал, просто Небо было милосердно к нему и ко мне.

Цзян Чэн закатил глаза:

— Может, я не так умен, как ты, а только даже я теперь понимаю: к большинству вещей, которые происходят с тобой рядом, приложил руку именно ты.
— Да кем ты меня считаешь? — засмеялся Не Хуайсан, прикрывая лицо веером и стараясь не думать о том, как пейзаж, изображенный на нем, опустел без маленького слуги. — Уж не настоящим ли бесом?

Он отпил из чарки, чувствуя, как веселье понемногу уступает место более серьезным мыслям:

— Уверяю тебя, я оказался куда менее умен, нежели полагал. И ошибок я совершил достаточно. Каждая могла бы стать последней, но мне в самом деле невероятно повезло. А почему ты отставил чарку? Выпей со мной еще, Цзян-сюн, давай-ка, пей до дна!

Подхватывая палочками немного того и другого — стол был уставлен блюдами, от видов и ароматов разбегались глаза, — он, ухаживая за гостем, подкладывал ему то мяса, то овощей, то сладостей:

— Ешь, ешь!
— Можно подумать, ты решил убить меня яствами и питьем.
— Как ты смеешь такое говорить? Просто я... Что ж, пожалуй, я счастлив, — признался Не Хуайсан. — Старший брат здоров и невредим, старый друг сидит со мной бок о бок.
— Кажется, твой друг в самом деле стар, у него начинает кружиться голова, — буркнул Цзян Чэн и хотел что-то добавить, но его слова заглушил смех.

Цзинь Гуаншаня усадили напротив них, через залу доносился его громогласный хохот. Пытаясь впечатлить некую девицу, дочь главы ордена Чжэн, тот собирался прямо за торжественным столом сложить стихи в честь ее непревзойденной красы. Цзян Чэн скривился, будто мышцы лица свело судорогой.

— Один его сын убил другого, а этот снова за свое — и в собственном доме ведет себя не лучше. Цзинь Лин для него что забавная обезьянка: поигрался, похвастался, а потом сбыл с рук. Пока рядом был Цзинь Гуанъяо, я был спокоен за племянника, но сейчас...

Тут Цзян Чэн широко раскрыл глаза: видно, понял, что именно сорвалось у него с языка. Кто посмел бы говорить в таком тоне о Цзинь Гуанъяо после всего, что он натворил? Однако дурное не вытесняло из памяти хорошее, это-то и было самым худшим в воспоминаниях о нем.

— Знаю, Цзян-сюн, знаю. Порой я на короткий миг забываю о его злодеяниях. Когда Цзинь Гуанъяо не был мерзавцем без тени совести, он был таким другом, названым братом и, очевидно, дядей, что лучше и не вообразишь. Что собираешься делать с мальчиком теперь?
— А какой у меня выбор? Половину времени он со мной, половину — с дедом и бабкой. Такой уговор. Меня беспокоит то, чему его может научить Цзинь Гуаншань.
— Крепко он тебе не нравится, да?
— Как будто тебе он нравится!
— И то верно. Во всей Поднебесной, наверное, не отыщется человека, который стал бы по нему скучать. Остальные ордена тоже его еле терпят: высокомерен, тщеславен, то и дело бахвалится золотом, считает, что всех на свете можно купить. Даже случившееся с сыновьями не послужило ему уроком. Ходят слухи, что, несмотря на возраст, плодить бастардов он так и не перестал.

Слушая его, Цзян Чэн понемногу мрачнел. Не Хуайсан пожал плечами, сложил веер со щелчком:

— Но ведь управа может найтись и на этого распутника.
— О чем ты?
— Ни о чем серьезном, так, ерунда. Скажем, завтра кто-нибудь случайно подмешает ему в чай зелье, которым лечат полное мужское бессилие. Цзинь Гуаншань и без того помешан на молоденьких красотках. Когда в штанах у него начнется пожар, он растеряет последние остатки стыда. Будь он в борделе — это одно, но он ведь гостит в другом ордене. Если от страсти начнет бросаться на всех подряд, придется на людях же его и приструнить. Пусть уползает, поджав хвост, в Башню Золотого Карпа. Этого позора ему больше никто не забудет. Кто, скажи на милость, станет бояться его после такого? Считаться с его мнением? Его наследник оказался подлецом, сам он — сморщенный развратник. Тебе легко будет выторговать себе Цзинь Лина на больший срок.
— Хуайсан, — зашипел Цзян Чэн, не обманувшийся его легким тоном. — Тебе опять неймется, да? Снова козни? Во второй раз я на твои сладкие речи не куплюсь.
— Ну что ты! Ничего такого я и не имел в виду, братец! Всего лишь выболтал пьяную мысль.

Судя по виду, Цзян Чэн ему нисколько не поверил, однако ввязываться в спор не захотел. Выпивая еще, Не Хуайсан попытался представить, как старый друг будет держаться, если Лань Ванцзи все-таки вернет Вэй Усяня. Рано или поздно их дороги снова пересекутся: Цзян Чэн и его воскрешенный шисюн. Сумеют ли они поговорить? Что, если предупредить его заранее, чтобы подготовился? Нет, содрогнулся Не Хуайсан всем телом. Прямо сейчас однозначно лучше не предупреждать: своими ногами он все еще дорожил.

Ладонь Не Минцзюэ легла ему на плечо, большой палец незаметно для посторонних приласкал выступающий позвонок под воротом:

— Тебе весело? Прогуляйся со мной, брат.
— Как же я оставлю драгоценного гостя, — начал было он, но, повернув голову, увидел, что Цзян Чэн уже отвлечен беседой с заклинательницей из ордена его матери.

Из сада дохнуло влажной прохладцей, ароматами осени умыло раскрасневшиеся от выпитого лоб и щеки. Если бы не плащ, он бы точно замерз, но в нем можно спрятать озябшие пальцы. Вот и луна: круглая, с медным отливом, похожая на повисший невысоко над землей огромный бумажный фонарь.

— Вижу, вы с главой ордена Цзян спелись, как в юные годы? — очень ровно произнес Не Минцзюэ. — Водой не разольешь.
— Неужто ревнуешь? — с восторгом спросил Не Хуайсан, жалея, что в полумраке не удастся рассмотреть лицо брата. — Не беспокойся, Цзян Чэн питает ко мне лишь дружбу. А если спросить его прямо, будет отрицать даже ее. Думаю, его судьба, если она найдется, будет не в Цинхэ.
— Откуда тебе известно?

Не Хуайсану вспомнилось то сумрачное состояние рассудка, когда его душа обрела крылья, поднялась так высоко, что сумела подглядеть шесть разных судеб.

— Если скажу, что мне это приснилось, поверишь?

Ответить брат не успел: пора было провожать в сад гостей, чтобы они тоже смогли поприветствовать полную луну.

Наверху было на что посмотреть и кроме нее: как драгоценности, мерцали золотые созвездия. Взгляд Не Хуайсана сразу нашел и Ткачиху, и Волопаса. Оба были на своих местах, но их снова разделял шелк Небесной Реки. Облака казались полупрозрачной, затканной серебром вуалью. Под ветром шелестела листва, деревья выглядели выше обычного: заберись по стволу, держась за шершавые выступы, и ты уже на небесах.

— О чем задумался?
— Ни о чем важном. — Все равно он не смог бы как следует объяснить, что в этот самый миг будущее и настоящее снова взялись за руки, образовав неразрывный круг.

«Вот послушайте, послушайте, — он слышал, как шепчутся между собой все ночные птицы и звери, все ночные травы и цветы. — Ведаете ли вы, что пророчит эта луна? Знаете ли, какие великие перемены грядут для людей? Воскрешение для мертвых, наказание для повинных, встреча для разлученных влюбленных и прочие чудеса — такие, каких с глубокой древности не знал этот мир».

Пользуясь тем, что все в саду смотрят наверх, Не Хуайсан вскользь коснулся ладони Не Минцзюэ.

Хотя он радовался прибытию гостей, не менее рад был, когда те покинули Цинхэ, увозя с собой богатые подарки. В Нечистой Юдоли снова воцарился установленный еще при предках порядок. Может, прежде порядок этот и навевал на него скуку, но теперь было приятно знать с вечера, что будет завтра: Не Минцзюэ покинет постель до зари и круглые сутки проведет в заботах. Не Хуайсан, выспавшись к обеду, будет по большей части предоставлен сам себе.

Как следует побездельничав, он в какой-то момент осознал: руки просят заделья, мозг, уставший от отдыха, требует пищи.

В первый раз увидев его в день аудиенции в главной зале, брат выглядел позабавленным. Наверное, пытался прикинуть, на сколько хватит его запала слушать жалобы, кляузы и мольбы. Во второй раз — удивленным. В третий — почти впечатленным. К четвертому разу он привык. При других Не Хуайсан и рта не раскрывал, всем видом показывая, будто против воли присутствует на этих унылых собраниях, но наедине высказывал все, что думал. Приятно было убедиться, что его разум не разучился мыслить и составлять планы — даже без подсказок птицы или вмешательства бессмертных. Способа пополнить казну он пока не придумал, но польза от него все равно была видна.

Иногда они выезжали куда-нибудь вдвоем. Изредка он выезжал без брата, обыкновенно с Ли Юанем — не столько ради его умения вовремя поднести воду или еду, сколько ради тихой компании как таковой. Бывал он и в Гусу, и в Юньмэне, в зависимости от погоды и того, находило ли на него настроение выпить чаю или пряного вина.

К Цзинь Гуанъяо заглянул лишь однажды, спустя пару дней после Праздника середины осени. Зайдя в темницу, Не Хуайсан постарался рассмотреть пленника внимательно, ничего не упустив. Для заключенного он был вполне опрятен: чистое темное платье, убранные волосы — только в центре лба больше не стояло киноварной точки, одежду не украшало золото, да и вдали от солнечного света он несколько побледнел. В последнее время Не Хуайсан слишком часто имел дело с птицами. Цзинь Гуанъяо тоже напомнил ему птицу, похудевшую и озлобленную оттого, что ее держат в клетке. «И поделом, — подумал он, — это и так больше, чем он заслуживает. Если после смерти он угодит в колесо перерождения, душа его вряд ли займет тело значительнее червяка. Вот если бы существовал способ, не дожидаясь смерти, обратить его прямо сейчас! Какое-нибудь заклинание, сделающее из опасного человека обыкновенную змею или, положим, еще лучше — рыбу, чтобы он больше не смог никого укусить».

Должно быть, что-то из этого отразилось в его лице — взгляд Цзинь Гуанъяо стал прямо-таки сочиться гневом, точно в своем воображении он уже всадил в Не Хуайсана кинжал. Рот у пленника, однако, был заткнут, и сказать он ничего не мог. Молча развернувшись к выходу, Не Хуайсан ощутил, как воображаемый кинжал провернулся у него между ребер.

В самом деле, чем не идея с превращением? Если такое заклинание существует, если его можно применить, всем стало бы легче. Особенно бедной охране, которая вынуждена присматривать за Цзинь Гуанъяо дни напролет. Вопрос требует тщательного изучения — в тех частях библиотеки, куда так просто не попасть.

Дома Не Хуайсан умылся, сменил пыльное платье на свежее и после этого сразу прошел в храм предков, чтобы воскурить ароматические палочки и собственноручно снять нагар со свечей.

— Молился? От тебя пахнет благовониями, — принюхиваясь, спросил за трапезой Не Минцзюэ.
— Говоришь так, будто до этого от меня несло чем-то дурным.
— Вовсе нет. Просто раньше ты не слишком часто делал подношения предкам.
— Мне есть за что поблагодарить их в этом году. Ответь мне на один вопрос — просто ради забавы. Если бы ты переродился птицей, то какой именно?
— Почему вдруг тебя это заинтересовало?
— Сам не знаю. Не выбирай слишком долго, просто скажи.
— Наверное, соколом.
— Отчего именно им?
— Из-за его зорких глаз, мне бы такие, — ответил брат мрачно. — Я оберегал бы тебя лучше, видел врагов издали. Тебе не пришлось бы меня защищать, не пришлось бы заключать эту сделку с Ткачихой. Ну а ты?

Не Хуайсану больше не хотелось думать ни о Цзинь Гуанъяо в клетке, ни о Сюэ Яне в бегах, ни о том, мог ли поступить иначе он сам — ни о чем дурном. Напустив на себя такой легкомысленный вид, какой только сумел, он посмотрел на брата из-под ресниц:

— Соловьем, чтобы петь тебе ночи напролет. Впрочем, сейчас по ночам я занят почти тем же.

От поцелуев он млел, от счастья становился особенно щедрым.

Он поддавался этому, не задумываясь: посылал дорогие лакомства матери Ли Юаня, купил в подарок Цзинь Лину щенка, хотя один у того уже был. Ближе к зиме пригрел у себя дрозда, сломавшего крыло. Подниматься в воздух тот больше не мог, потому и не улетел на юг со своими собратьями, но спустя пару лун выглядел вполне довольным жизнью, поклевывая хозяйское зерно. Отношений господина и верного пернатого слуги у них не сложилось, дружбы тоже, но постепенно дрозд проникся к Не Хуайсану чем-то вроде ограниченного доверия, а он отплатил ему тем же, позволив прыгать по покоям и совать клюв в щели и углы.

Если ему и снились сны, в которых он становился птицей, дальше дозволенного он не заглядывал. А если просыпался, не зная, где находится, рука Не Минцзюэ, лежавшая поперек груди, напоминала: птица — не он.
цитировать