Азиатские новеллы и дорамы 3-15К;количество слов: 6971
автор: whisky & soda
бета: Лиос, Ирен

Не выходи за край

саммари: Получив сообщение о смерти наставника и хозяина поместья Четырех сезонов, Цзышу возвращается, чтобы подготовить передачу дел новому стражу. Десять лет прошло: дом его будто и не узнал.
примечания: Модерн!ау
Цикады замолчали, резко оборвав свою песню. Последние лучи солнца еще скользили в кронах деревьев, и в воздухе наравне со сладким запахом молодой листвы начинала чувствоваться ночная прохлада. Ветер утих. И в поместье стало оглушительно тихо. Цзышу сделал вдох. Тени сгустились, завихрились, превращаясь в нелепые силуэты. Тогда твари и вылезли, выскользнули с изнанки. Не дождались сумерек. И мир наполнился шорохами, шипением, запахом гнили. Твари визжали, попадая на свет, вспыхивая, выжигая траву под собой. На их место приходили новые. Цзышу выдохнул. С наблюдательного пункта он видел: их было слишком много. Достаточно много, чтобы безликой массой, почти не задерживаясь, снести первую линию обороны. И это только то, что он мог видеть с южной стороны. Твари наползали друг на друга, толкали, сбивали с пути. Самые умные оставались в тени, отравляя деревья: тени в тех местах сгущались, словно чернильные кляксы, и осыпались прахом на землю. Мир терял краски, таял в мороке, выворачиваясь наизнанку, которую тащили с собой дети Долины призраков. И дышать — при всей подготовке Цзышу — уже сейчас становилось сложно. Первая линия обороны запустилась сама. Вокруг поместья вспыхнуло кольцо талисманов, и заклинания светлячками повисли в воздухе. Десять минут, может, меньше, сбегая с лестницы, прикинул Цзышу, а потом твари сметут первую линию, и с изнанки придут те, кто сильней.

***

Сообщение — короткое письмо, подписанное Вэнь Кэсином, — о смерти наставника и хозяина поместья Четырех сезонов Цзышу увидел на пару месяцев позже. Вылазка к Границе со стороны Хэйчжу требовала полного молчания и забытья: ни через память, ни через чувства изнанка не должна была видеть путь к людям и дому, не должна была ухватиться за эту нить. И, одурманенный туманами лощины черного бамбука, Цзышу с неделю после возвращения провалялся в лазарете, пока вспоминал, что он принадлежит другой стороне. Только потом Хэлянь И — на будничной планерке среди вороха пропущенных событий — рассказал ему, скупо и кратко. Хозяин Долины призраков убил Цинь Хуайчжана. Теперь Чжоу Цзышу, преемник наставника Циня, — новый Лорд поместья Четырех сезонов. Хэлянь И сказал, что Чжоу Цзышу волен выбрать себе любую замену и у него будет время, чтобы подготовить поместье к новому стражу. А затем император будет ждать назад своего верного слугу, свой щит. И Цзышу склонил голову перед ним. Ему понадобился еще день, чтобы наконец вздохнуть душистый запах только-только расцветших азалий.

Поместье встретило его пустотой и тишиной, состоящей из легкого шороха листвы, шелеста занавесок, оставленных на столе чистых листов. Через распахнутые ставни убранные комнаты заливал солнечный свет. И все же — даже спустя пару месяцев — Цзышу чувствовал знакомый запах крови и смерти. Он приложил руку к стене, прислушался к дому. Тот молчал, будто бы и не узнал его. Цзышу вздохнул и прикрыл глаза, нежно скользнув кончиками пальцев по прохладному дереву. Не о таком возвращении он мечтал спустя десять лет. Впрочем, Цзышу покачал головой, он и вовсе не думал, что сможет вернуться. И не думал, что поместье когда-нибудь опустеет.

Он прошелся сквозь комнаты, подмечая все изменения, улыбаясь старым знакомым вещам. Как в детстве, погладил каменного тигра, одного из стражей поместья. Он еще помнил, что здесь подобная тишина царила редко: с раннего утра кто-то из учеников уже тренировался на площадках или хозяйничал во дворе, ночью на ветру едва слышно пели охранные колокольчики, а со стороны двора госпожи Цинь доносилось журчание фонтана. Цзышу знал, что с момента его отъезда все так и было. И казалось, что вот-вот все вернется назад — стоит закрыть глаза, сделать вдох, и он тут же окажется в знакомом водороте. Он дошел до зала предков и замер на пороге. Еще шаг, и Цзышу сам увидит, что все изменилось. Долина призраков выкосила всех — наставника, учеников, слуг. Всех, до кого дотянулась. И кто-то отмыл кровь и собрал останки. Цзышу не сомневался, что поминальные таблички заботливо поставлены в зале памяти, и никто не забыт. Он только надеялся, что имя в конце письма о смерти наставника ему не привиделось. И что он не увидит поминальной таблички с именем Вэнь Кэсина.

— Я был в больнице в тот день, на дежурстве, — тихо прошелестели за спиной Цзышу, и он резко обернулся. Вэнь Кэсин всегда умел подкрасться незаметно. И сейчас он стоял позади, словно был тенью Цзышу.

Цзышу замер, вглядываясь в знакомые черты: он узнавал и не узнавал Вэнь Кэсина. Он его помнил восемнадцатилетним подростком: каланчой с длинными руками, ногами, ресницами-опахалами. Он был красивый, упрямый, с лисьим огнем в глазах — ходячее бедствие. Теперь он стал выше — и куда только? — и шире в плечах. Стал еще красивее, быть может, спокойнее, хотя Цзышу прекрасно помнил, как это чудовище могло за мгновение нарушить пару запретов, а потом смиренно склонить голову, признавая вину, но не обещая исправиться. Сейчас во взгляде вместо чертей затаились ожидание и настороженность.

Цзышу сделал к нему шаг, другой. Десять лет с момента его присяги императору были наполнены письмами — длинными, полными рассказов о каждом событии со стороны Кэсина, с емкими и хлесткими добавлениями от наставника, скупыми и краткими ответами от Цзышу. Цзышу не разрывал эти нити, эгоистично и немного беспечно — на службе у Границы такие подарки опасны — хранил их для самых темных времен. Он слабо улыбнулся Кэсину, едва дотронувшись до его предплечий, провел ладонями, будто убеждаясь, что Кэсин настоящий. Цзышу вглядывался в него, запоминая выросшую версию друга. Кэсин молчал, не отводя взгляд. Тоже что-то новое: Цзышу помнил, как Кэсин болтал и болтал, заполняя собой все пространство. Десять лет отсутствия легли камнем на сердце.

Цзышу сгреб Кэсина в объятия, утыкаясь в плечо и закрывая глаза, наслаждаясь человеческим теплом.

— Я приготовил курицу гунбао. Ты же ее до сих пор любишь? — Кэсин обнял его в ответ, крепко сжал. От него пахло травами и только что выстиранной рубашкой. Все такой же чистюля, с нежностью подумал Цзышу, и успел же переодеться после дежурства. И легко рассмеялся.

***

Вторая линия обороны — каменные стражи — сработала, стоило затухнуть последнему талисману. Центральные вта не вороыдержали напора, вспыхнув огнем и тут же растаяв в призрачном мороке. Из-под земли, просачиваясь между каменной кладкой двора, проступала кровь — сначала бежала тонкими струйками, собираясь в ручьи, пока, наконец, не поднялась на поверхность, не забурлила, не закрутилась в мелкие водовороты. Земля поместья ненавидела детей Долины. Цзышу отступил под крышу у стены отражений. Твари выли, обжигаясь о кровь, и устилали своими трупами двор, и по ним шли другие. Могильный холод пробирал до костей. Цзышу приложил ладонь к стене: северную часть поместья тоже атаковали, но те ворота пока выдерживали напор.

Каменные фениксы расправили крылья, выпуская заговоренные стрелы-перья. Воздух наполнился воем и визгом. Цзышу знал: стрелы если не убьют, то из каждой пойманной на свой наконечник твари выпьют всю силу, оставят одну оболочку. Твари крутились, запинаясь об утонувших в крови, и, обезумев, бросались друг на друга. Фениксы вновь расправили крылья, встречая несущуюся следом третью волну. Цзышу прикрыл глаза, пробуждая ото сна других каменных стражей. Он ухватился за нити детских воспоминаний, как они с Кэсином носились друг за другом вокруг этих изваяний, как прятались за них, как восторженно обводили пальцами искусно вырезанные линии, чувствуя под ними спящую силу. Он вспомнил, как после игр они завороженно слушали истории наставника о создании стражей. Цзышу потянулся за этими нитями, посылая легкую, как воздушный поцелуй, ци. И драконы проснулись.

***

Дождь выгнал Цзышу из спальни. Вода залила кровать, собралась на полу в лужи, но не вытекала за порог. И Цзышу, матерясь, отряхиваясь, словно пес, выскочил в пижаме, с босыми ногами из комнаты. Он проморгался, ежась от ощущения мокрой, прилипшей к телу ткани спальных шорт. Дождь лил: вода стекала по стенам, сбегала маленькими водопадами с комода, заливала неразобранный чемодан с вещами. Часовая стрелка настенных часов со щелчком передвинулась на отметку в пять утра. Цзышу постоял на пороге, раздумывая, как прекратить это безобразие. На его памяти такого не было. Даже в рассказах наставника, сплетнях слуг и страшилках соучеников. В поместье могли распахнуться двери и ставни после особо неудачных экспериментов с талисманами и благовониями. Однажды дом не пустил назад сбежавшего в город на праздник ученика. А в другой раз запутал неудачливого ухажера одной из служанок госпожи Цинь. Для самого же Цзышу поместье всегда было вторым домом, наследием наставника и целым отдельным миром, где круглый год цвели деревья, цветы и были какие-то свои законы жизни. Вот перед Кэсином поместье всегда открывало любые двери, проходы и тропы. И этот лис мог спокойно вернуться со своих проделок незамеченным — часто вместе с Цзышу.

Цзышу потер ладонями лицо, вздохнул и направился в ученическую часть — там должны были остаться комплекты различной одежды для вновь прибывших. По пути прихватил почему-то брошенное полотенце и набросил его на шею. Пять часов утра, Цзышу покачал головой. Как раз начало ученического дня. Он прошлепал босыми ногами по полу. По дому разливалась приятная утренняя прохлада вместе с ароматом азалий — ставни были открыты всю ночь. Со стороны кухни доносились шорохи, короткие глухие постукивания и какая-то невнятная песенка. Не удержавшись, Цзышу отклонился с пути.

— У меня есть час перед тем, как нужно будет бежать на дежурство, — не оборачиваясь Кэсин помахал ему рукой. Цзышу замер на пороге и, скрестив руки на груди, привалился к косяку. Кэсин привычно, как и в детстве, когда он вертелся у ног госпожи Цинь или госпожи Мо, заведовавшей кухней, хозяйничал: крошил зелень, вовремя приподнимая крышку кастрюли с кипящей водой и закидывая туда приправы. Он так и не остриг волосы, хотя никогда и не был стражем, и теперь аккуратно заплетенная коса лежала меж лопаток.

Цзышу зевнул в ответ. И Кэсин обернулся, осмотрел с головы до ног и вопросительно вздернул бровь.

— У меня в спальне идет дождь, — сказал Цзышу.

— О… — Кэсин явно о чем-то задумался, быть может, вспоминая какую-то шалость. — О… — повторил он и вернулся к нарезке. — У меня есть здесь кое-что из одежды, надо посмотреть, подойдет ли тебе.

Цзышу пожал плечами, пусть Кэсин и не видел этого. В одном из писем Кэсин писал, что переехал поближе к больнице — так удобней. В поместье, заняв бывшую комнату Цзышу, он обычно проводил выходные и редкие вечера. Как и вчера, когда он остался, следуя за ним по дому и, забыв важные вопросы, невпопад рассказывал местные истории. А потом замер на пороге спальни Цзышу, понимая, что привычная комната вновь занята.

— И что ты планируешь дальше делать? — невзначай между очередным заглядыванием под крышку и оценкой количества овощей уточнил Кэсин. Может быть, он спрашивал про одежду, про день или про еще какую-то мелочь. Но Цзышу видел, как на мгновение тело Кэсина напряглось, словно тот готовился к тренировочному бою. Что ж, вздохнул Цзышу — промокшая ткань стала особенно холодной, неуютной, из-под полотенца стекали струйки воды, — они никогда не затрагивали эту тему. Ни когда они только учились, и Кэсин сбегал с тропы, чтобы гордо принести Цзышу самые вкусные ягоды. Ни когда Кэсин замирал под руками Цзышу, пока тот приводил его волосы в порядок. Ни когда Цзышу в порыве радости за Кэсина, получившего грант на учебу, поцеловал его в щеку. Ни когда Цзышу объявил, что будет служить при дворе. Они никогда не говорили о планах на будущее.

— Думал выяснить, что здесь и как, подготовить поместье для Цзюсяо, — мягко ответил Цзышу. — Он влюбился по самые уши в принцессу. Они оба влюбились. С последствиями… Сам понимаешь, такому не место в Тяньчуан. Долина сожрет при первой возможности.

Кэсин вскинул голову. Он сжал губы и возмущенно выдохнул.

— А здесь, думаешь, не сожрет?

— Цзюсяо не устроит просто жизнь в городе, в тишине. Не тогда, когда все его друзья служат на Границе. Он будет мотаться между семьей и Тяньчуан. Херня, одним словом, будет. Проще сразу показать Долине новую тропу к людям. — Цзышу развел руками. Он столько раз по дороге вел этот спор сам с собой, пытаясь убедить самого же себя в очередном правильном выборе. И все равно Цзышу чувствовал, словно вышел гулять на болота без карты. Он вздохнул: — Здесь, за стенами поместья, все равно безопасней. Забота о поместье — отличный повод прижать жопу. К тому же, Цзин Ань может жить в городе, в низине.

— Ты хоть сам в это веришь? — Кэсин фыркнул и покачал головой. Он повертел пучок зелени в руках, положил, взял вновь. Цзышу криво ухмыльнулся. — Но, похоже, ты все уже решил, — Ксэин прищурился, пристально вглядываясь в Цзышу. — Умный такой. За Цзюсяо ты уже все подумал. А за поместье?

Цзышу кашлянул, неловко пройдясь ладонью по щеке, поскреб отросшую за ночь щетину, поморщился. Нельзя было просто так привести кого-либо — пусть и выученного, натренированного — и сделать его стражем поместья. Хозяин границы, где реальность переходила в изнанку, должен был чувствовать место, знать его, как свое продолжение. И место должно было принять человека. И лучше бы ему родиться в этих местах, прожить большую часть своей жизни, связать себя нитями-воспоминаниями.

В Тяньчуан Цзышу достаточно насмотрелся мест, потерявших своих стражей, так никогда их не нашедших — одичалых, пустых, открытых настежь изнанке.

— Цзюсяо прожил здесь еще меньше, чем ты, — Кэсин безжалостно вогнал еще один гвоздь в гроб аргументов Цзышу. — Или за эти десять лет в нем обнаружились скрытые таланты, что поместье сразу распахнет перед ним двери?

Цзышу обреченно покачал головой.

— Скорее уж, перед принцессой, — он хохотнул, облизал губы и выдохнул: — А-Син, — Кэсин вздрогнул, старое обращение легло между ними чем-то несбывшимся, тянущим, горько-сладким, — А-Син… Долина убила всех, кто жил в поместье. А те, кто ушел со мной в Тяньчуан десять лет назад, стали незнакомцами для усадьбы. Или, быть может, у тебя есть кто на примете?

Кэсин недовольно дернул плечом и выразительно посмотрел на Цзышу. Тот в ответ показал головой. Десять лет в Тяньчуан, со ставшими зыбкими словно туман, воспоминаниями сделали и его непригодным для роли стража. И для себя Цзышу только надеялся, что у него хватит времени на все его планы. А потом он, как и многие другие, кто был с ним в самом начале, или сгинет в Долине, или потеряет себя в беспамятстве на очередной миссии и будет заботливо убит ритуальным кинжалом.

Кэсин фыркнул в ответ на их молчаливый диалог. Он отделил пучок зелени, бросил его перед собой на доску и разрубил его пополам.

— Значит, Цзюсяо с молодой женой ты оставишь в поместье, на удачу, — констатировал он. — А сам с чувством выполненного долга вернешься назад в Тяньчуан.

— От меня там больше пользы, — Цзышу вернулся к старым аргументам. Когда-то давным давно, будто в другой жизни, он долго обговаривал с наставником службу у молодого императора. Это была их возможность отстоять права провинции и стражей, самому взять в руки борьбу с Долиной. В усадьбе Четырех сезонов оставался наставник, и тогда он казался Цзышу вечным, незыблемым, таким же, как каменные стражи поместья. Поэтому, когда император, внезапно вспомнив о дальнем родстве, пригласил его ко двору, предложил ему службу, Цзышу долго не думал. И в конце концов, наставник с ним согласился — отправил старших учеников, как верных помощников. Цзюсяо не должен был ехать. Этот поганец просто сбежал и поставил всех перед фактом. “Что ж, Цзышу, рядом с тобой он не натворит столько глупостей, сколько бы мог”, — ответил наставник.

Кэсин покачал головой, легко стукнув кулаком по столу.

— Знаешь… — он выдохнул и взмахнул в сторону Цзышу рукой, — если бы я был поместьем, я б тебе еще и молнией в зад запустил.

Цзышу склонил голову, рассматривая стиснутую рукоять ножа. Он кивнул, и Кэсин отложил нож, покачал головой и оперся руками о столешницу. И Цзышу, понимая, насколько это не к месту, не мог не восхититься линией плеч, на которых натянулась рубашка.

— Значит, я еду с тобой в Тяньчуан, — Кэсин вскинул ладонь, прерывая возможные возражения. — Думаю, от врачей вы там не откажетесь. С принцессой познакомлюсь. Надо вправить мозги этому идиоту. Забота о семье — тоже отличный повод прижать свою жопу.

***

Цзышу чувствовал, что времени не осталось: скоро скроются последние лучи солнца, и твари получат второе дыхание. Сейчас они пока взламывали оборону, истощая защиту, потом ударят со всей силой. Воздух в поместье сгустился, и уже кое-где по стенам протянулись тонкие нити изморози, тускло горевшие серебром. Смертельная красота когда-то — когда он был молод и слишком глуп, — завораживала. Но Цзышу видел, что случается позже. Как эти нити из пустоты, боли, беспамятства прожигали своим холодом жизнь, выворачивали ее наизнанку, превращая в ничто. Цзышу слышал, как во внутреннем дворе каменные драконы выпускают огонь. Визги боли и гнева били по ушам так, что, как в детстве, хотелось прикрыться и спрятаться. Цзышу знал: без признанного Хозяина поместье не простоит до утра, сломается, стоит заявиться сюда высшим призракам Долины. И поэтому нужно было поторопиться: нужно вывести Кэсина темными тропами, спрятать, а затем вернуться, чтобы принять бой. И, возможно, пробудить каменную черепаху, последнего стража, который уничтожит все — и поместье, и детей Долины, и Границу у этого края, и Хозяина Долины с его высшими прихвостнями, если так повезет, — навсегда запечатав их во времени.

Цзышу захлопнул за собой створки и замер, запнувшись: по полу от главного зала, где он оставил Кэсина, тянулась тонкая ниточка крови. Она прерывалась местами, превращаясь в расплывшиеся отдельные капли, а потом вновь появлялась, кружила по чистому полу, вела в восточную часть поместья — в ученическую часть. Цзышу чувствовал, как онемели кончики пальцев, и по сердцу разливается холодная пустота. Он бросился следом, понимая и одновременно отказываясь принимать то, что скоро увидит.

Ниточка крови как будто бы изнутри начинала тускло блестеть серебром, знаком высших детей Долины.

***

Цзышу помнил, как впервые увидел Вэнь Кэсина. Испуганного ребенка, немного младше его — и тогда еще ниже, — которого за руку ввел в ученическую отец Цзышу. Кэсин вертел головой, с жадным восторгом рассматривая окружение, вертелся, как невоспитанный щенок.

— Это Вэнь Кэсин, он останется в поместье, — отец мягко подтолкнул ребенка к Цзышу. — Позаботься о нем. — Отец улыбнулся и ушел, закрыв за собой створки, за которыми можно было разглядеть силуэты людей. Цзышу знал, что теперь взрослые будут вести свои важные разговоры. Он отложил кисть, аккуратно — точь-в-точь как наставник — убрав ее на подставку.

— Привет, Вэнь Кэсин. — Цзышу наклонил голову, с любопытством оглядывая новенького. Детей в поместье было достаточно. Несмотря на близость к Границе, люди не покидали провинцию. Кто-то говорил, что тут, под защитой Цинь Хуайчжана, намного безопасней, чем где-либо в Поднебесной. И учеников в поместье было достаточно. Кто-то приходил за основами защиты от изнанки и не собирался оставаться надолго, возвращаясь в город, улыбаясь при встречах, навещая по праздникам. Кто-то жаждал стать самым настоящим учеником и даже видел себя преемником наставника Циня. Кто-то ломался и все же решал, что где-то в другом месте будет потише.

Цзышу подтянул рукава ученического ханьфу. Он был достаточно взрослым, чтобы следить за младшими и даже учить их чему-то. Он откашлялся — хмурясь, Вэнь Кэсин разглядывал развешанные по стенам ученические талисманы, — и серьезно спросил:

— Ты уже умеешь рисовать круг защиты?

***

Цзышу нашел Кэсина в нижнем зале, где в прохладном свете талисманов хранились старые свитки и книги. Покачиваясь от усталости, с растрепанными волосами, не отрывая взгляда от пола, бледный, как снег со склонов Чанмин, он стоял на коленях посреди неровно и не до конца нарисованного — Цзышу не нужно было приглядываться, чтобы понять, — собственной кровью защитного круга. Только вот знаки шли по внутренней стороне, запирая того, кто был в круге. Кэсин с трудом поднял ладонь — по пальцам текла кровь. Ее было слишком много. “Кто это сделал?” — вопрос застрял у Цзышу в горле. На предплечье, намокая, окрашиваясь в алый, темнела рубашка. Кэсин закашлялся, согнулся, и его вырвало кровью.

— Разве этому я тебя учил? — прошептал Цзышу и тут же шагнул к Кэсину, перехватывая, сжимая его ледяную ладонь, пачкаясь, но не давая замкнуть круг. Он встал на колени перед Кэсином, подхватывая его под мышками, прижимая к себе. Тот показался легким, будто тело уже истончилось и принадлежало Долине, холодным. Кэсин вздрогнул, но сопротивляться не стал. И его руки безвольно повисли вдоль тела. Цзышу огладил его по спине, зарылся пальцами в волосы, зачесывая пряди назад, склоняя голову к плечу. Кэсин нелепо согнулся, и только в этот момент Цзышу почувствовал, как тот дышал — прерывисто и поверхностно. — Защита выписывается снаружи круга. Смотри. Вот так.

Обжигаясь о холодную темную кровь, Цзышу размашисто стер символы внутри круга. Не выпуская Кэсина, он кое-как порезал ладонь о карманный нож. И замкнул круг собственной кровью, вплетая в нее память о первых уроках с Кэсином. Тот — непоседа, вертлявый щенок — старался слушать внимательно, не выглядывая на улицу. Хотя было видно, как тому не сидится на месте. Наставник Цинь понимающе коротко улыбался и давал им больше заданий, из раза в раз заставляя Цзышу ненароком показать тот или иной прием во время игры. Цзышу был недоволен, как можно было быть таким неусидчивым, когда сам Цинь Хуайчжан делится своей мудростью. А потом Кэсин прибегал к нему ночью в слезах с жалобами, что он слышит голос Долины, и Цзышу накрывал того своим одеялом, зевая и ворча, что нужно учиться старательнее. Но каждый раз обнимал. Цзышу вспомнил, как чувствовал себя старше, мудрее. Он успокаивающе гладил Кэсина, пока они оба не проваливались в сон. А наутро Кэсин вновь становился непоседливым, вертлявым щенком. Будто бы ничего не было. И жизнь возвращалась в привычное русло.

***

Ночью Цзышу проснулся от чужого присутствия. За окном шумел ветер. Новое постельное белье приятно пахло чем-то свежим. И в воздухе по-прежнему висел уже ставший привычным запах азалий. Кэсин — темный силуэт — сидел на краю дивана в комнате для гостей и молчал. Цзышу проморгался, сквозь сон пытаясь понять, спит ли он или же это реальность. И не ошибся ли он комнатой в очередной раз? В его спальне — бывшей — весь день шел дождь, и, натянув дождевик, Цзышу сумел разве что вытащить вещи на просушку.

— Кошмары? — хрипло спросил он, переворачиваясь на бок, лицом к Кэсину. Цзышу зевнул. Он отодвинулся, освобождая место рядом с собой. Как в детстве. И Кэсин, замерев на секунду, принял молчаливое приглашение, скользнув под одеяло. Заерзал, устраиваясь и залезая под бок. На двоих взрослых неразобранного дивана хватало едва-едва. Так что на автомате Цзышу придержал Кэсина под спину, чтобы тот не свалился, и замер, понимая, что сделал что-то не так. Чужое тело приятно навалилось своей тяжестью, прижало к спинке дивана. Кэсин выдохнул что-то довольно под ухо Цзышу и, наконец, успокоился. Под глухие удары сердца сон постепенно таял. И Цзышу сипло втянул в себя запах Кэсина — смесь из шампуня, средства для бритья и горьких трав.

— Как можно понять, что человек уже принадлежит Долине, и назад пути нет? — шепнул Кэсин. Он просунул руки под мышки, закинул ногу на бедро и обнял. И будто бы так было всегда. Цзышу облизал пересохшие губы, радуясь темноте. В животе лениво скручивался теплый комок.

— А как хорошо ты слушал наставника? — Цзышу фыркнул, догадываясь с каким кошмаром явился Кэсин. На мгновение где-то под сердцем стало пусто. Цзышу медленно выдохнул.

— Я помню один случай в больнице, пациента, которого смогли утянуть с другой стороны, — немного подумав, начал Кэсин. — Наставник Цинь хотел заняться им с дозволения семьи. Но к следующему утру пациент уже умер.

Цзышу вздохнул. Наставник пытался понять, можно ли обратить вспять расчеловечивание изнанкой, можно ли вернуть оттуда живым человека. В Тяньчуан был свой ответ на этот вопрос: нет. И подготовленные бойцы, бывало, не справлялись, если уходили слишком далеко за грань. Цзышу хорошо помнил всех тех из отряда, кто остался в Долине и кого Цзышу выслеживал отдельно и убивал. Никому не пожелаешь такой жизни. Если это была жизнь. Никто этого не заслуживал И словно на что-то надеясь или, быть может, пытаясь порадовать наставника — Цзышу никогда не задавался вопросом, почему он так поступал, — время от времени он отправлял с механическими птицами добытые сведения, свои размышления, короткие записки У Си.

Цзышу не стал говорить очевидное для стражей: тому пациенту, его семье и больнице повезло. Несчастный мог уйти на изнанку, мог убить всех в округе. Или за ним пришла бы Долина. Он бы сам ее и позвал. А изнанка своих детей никогда не бросала.

Кэсин вздохнул.

— Наставник… — начал он осторожно, — экспериментировал с кровью человека, которого зацепила Долина.

— Я знаю, я видел записи в кабинете. — Цзышу не сказал, как долго сидел на полу, просто рассматривая стеллажи с книгами, карты. С того самого ракурса, с которого он все это видел в детстве. — Завтра разберусь. Быть может, найду, как остановить потоп в своей комнате.

— Он экспериментировал. Он говорил, что будет. В тот день, когда пришла Долина.

Цзышу чертыхнулся, резко выдохнул и тут же почувствовал, как ладони Кэсина мягко скользят по его спине, как пальцы рисуют узоры на голой коже. Тело потихоньку просыпалось, жадно реагируя на простые ласки. И это никак не вязалось с поднимающейся тревогой.

— Это была кровь того пациента?

Неудивительно, что Долина легко нашла путь. Стоило ей только заполучить человека, и она уже слышала биение его сердца, ток крови. Долина шла на зов. И что еще хуже — Долина звала. А кровь открывала дорогу — в обе стороны. И наставник не мог не знать этого. Они и так все ходили по грани. И смерть не удивляла. Но от непрожитой наставником вечности сердце тянуло грустью.

— Другая, — шепнул Кэсин. Он крепко обхватил Цзышу: то ли потому, что ему нужно было за кого-то держаться, то ли чтобы тот не ударил, не сбежал. Цзышу не знал, что творится в этой лисьей голове. Не знал, какие кошмары приходили к Кэсину все эти годы.

— Твоя? — спросил он. Кэсин застыл. Цзышу казалось, что он слышит, как гулко бьется его сердце. И он бы хотел видеть его лицо, глаза. Хотел бы взять в ладони, поцеловать в лоб, в веки, не дать отвести взгляд и утонуть в страхе — успокоить, вновь повторить, что они всегда жили бок о бок с Долиной, что она въелась в их жизнь, как запах цветов, растущих в поместье каждый сезон. Цзышу обнял в ответ. — Ты слишком легко находил тайные тропы. Я понял не сразу. Сначала удивлялся. Только потом... — Цзышу не стал добавлять, что окончательно он убедился лишь в Тяньчуан. У них был проводник, которого поцеловала изнанка, — из местных, охотник, — легко находил скрытые пути, играючи гулял по самой Границе и однажды ушел навсегда. Цзышу потом его видел. Он не стал высшим. Долина его сожрала, превратив в очередную безмозглую тварь. И Цзышу долго преследовали сны, где у твари было лицо Кэсина.

Кэсин молчал. Он пару раз рвано вздохнул, будто пытаясь что-то сказать. И не смог. Цзышу погладил его по голове, ласково прижимая к себе. Он не спрашивал себя, а что бы случилось, останься тогда он с наставником, с Кэсином. Он знал: его имя так же заботливо вывели бы на поминальной табличке. “Мы все ходим по грани, по самой-самой Границе”, — Цзышу вспомнил, как скаламбурил один из своих.

Цзышу только думал, что брать Кэсина с собой в Тяньчуан — плохая идея. Эгоистичная. Но сколько он продержится там? А здесь? — закономерно уточнил Цзышу сам у себя. Кэсин и так удивительно долго сопротивлялся Долине. Сколько осталось до того, как он сломается окончательно? Цзышу осторожно, не отдавая отчета, поглаживал плечи Кэсина, его шею, зарывался пальцами в волосы, слушал, как успокаивается дыхание.

— Наставник пытался найти способ открыть тропы изнанки, — шепот Кэсина слился с шорохом ветра.

И открыл дорогу в обе стороны, продолжил Цзышу про себя. И Долина пришла. И возможно, наставник не ожидал, что на зов придет сам Хозяин. Или же... Цинь Хуайчжан говорил, что без понимания Долины сила поместья не раскрывается в полную силу. Что они не готовы к сильным противникам, хотя и выстоят против нескольких высших призраков. Наставник был прав. И Цзышу не хотел такого подтверждения.

Цзышу резко вывернулся из объятий Кэсина, опрокинул того на спину и навис над ним. В темноте он не видел его лица — только чернильную тень. Цзышу вдохнул, собирая ворох из слов и эмоций. Он прислонился лбом ко лбу Кэсина. Он только надеялся, что у них обойдется все без колючего: убей меня, когда станет совсем поздно. Потому что в Тяньчуан знали: поздно становилось уже тогда, когда человек касался Долины.

Цзышу осторожно сдвинулся и невесомо коснулся губ, ловя в дыхании ноты туманной травы, любимой в Тяньчуан за способность притуплять зов изнанки. Кэсин потянулся следом, обвивая шею руками. Они так и застыли. Тени скользили по комнате, и можно было услышать, как в доме все еще идет дождь.

Цзышу хотел спросить, где эти десять лет Кэсин прятался от кошмаров. Он хотел сказать: не обязательно так поступать, если хочешь почувствовать себя человеком… В Тяньчуан каждого спасало что-то свое. Но Кэсин выдохнул тихое, созвучное с ветром “пожалуйста”. Сердце Цзышу глухо ударило, и в следующее мгновение он уже целовал губы Кэсина: мягко и нежно, не углубляя, прихватывая едва, замирая, вслушиваясь в дыхание и вновь покрывая поцелуями — щеки, веки, лоб, губы. Кэсин шумно дышал. Он суматошно оглаживал плечи и спину, забирался пальцами под резинку шорт, притягивал ближе. Кожа под его прикосновениями горела, и в голове царил морок, из которого Цзышу не хотелось выныривать. Он чувствовал дрожь в собственных пальцах, и желание придавить своим телом Кэсина, лечь на него, почувствовать возбуждение едва не выбивало последний воздух из легких. Было жарко, и легкая ночная прохлада, скользящая вслед за прикосновениями Кэсина, заставляла замирать на мгновение среди поцелуев.

Цзышу очертил носом подбородок, покрыл поцелуями шею. От возбуждения горело внизу живота. И на какое-то мгновение Цзышу не удержался, приложил ладонь к собственному члену, сжал его и судорожно выдохнул. От поднимающегося удовольствия подрагивали мышцы. Кэсин встрепенулся, вздрогнул, потянул на себя, почти завалив, и судорожно, кусаясь, лаская языком, тыкаясь губами невпопад, поцеловал — жадно и глубоко, будто дорвался. Цзышу застонал в поцелуй.

— Иди ко мне, — оторвавшись от губ, медово позвал Кэсин, закидывая на бедро Цзышу ногу, придавливая к себе, наконец. Он притерся, захлебнулся на вдохе. Через два слоя ткани чужое возбуждение обдало кипятком. И Цзышу выгнулся, подчиняясь, чертыхнулся сквозь зубы. Он не знал, повторял ли Кэсин зов за Долиной. Но Цзышу был готов идти с ним в самую бездну.

Не отрываясь — Кэсин втянул в очередной жадный поцелуй, крепко удерживая за шею, — Цзышу, как будто бы по сигналу, методично расстегнул все пуговицы на верхней куртке пижамы. Он развел полы в стороны и слепо огладил тело — стройное, худое, — прошелся ладонями по ребрам, задел соски. Цзышу хотелось запомнить все ощущения, мягкость кожи, то, как Кэсин дрожал под его пальцами. Цзышу прошелся ладонями по бокам, мазнул по животу, едва-едва завел пальцы за спину, стараясь дотянуться куда только возможно. Кэсин разорвал поцелуй, все еще не выпуская Цзышу, будто бы тот смог сбежать, и выдохнул протяжно.

Стукнувшись в спешке носами, и шорты Цзышу, и штаны Кэсина они стащили в четыре руки. И Цзышу, наконец, лег, придавив своим телом, покачиваясь в медленном темпе, чувствуя в полной мере жар тела Кэсина, проходясь членом по его животу, задевая член. Кэсин быстро подстроился под движения, коротко постанывая что-то неразборчивое. Он попытался ускорить темп, Цзышу усмехнулся и прикусил под скулой, не поддаваясь на уловку, чувствуя, как напрягаются мышцы живота Кэсина, как он выгибается, стараясь стать еще ближе.

Цзышу знал: они не смогут многое позволить себе. Не сегодня. От удовольствия, желания и возбуждения тело горело огнем. Мышцы скручивало до боли. И все же Цзышу хотелось остаться в этом моменте — с Кэсином, которому было хорошо, который то пробовал ластиться, просил сжалиться, то пытался взять все под контроль. Тяжело дыша, Цзышу вырвался из очередного поцелуя — губы горели. Он оперся лбом в лоб, просунул руку между животами и дотронулся до членов, обхватывая насколько возможно, присоединяя друг к другу. Тело пробило искрой возбуждения. И пальцы ног поджались от напряжения. Кэсин выдохнул — с возмущением.

— Не сегодня, любовь моя, — прохрипел Цзышу, не слыша себя из-за гула крови в ушах.

Им понадобилось совсем немного — несколько неловких движений. Цзышу легко очертил пальцами головку, от чего рот наполнился слюной в предвкушении, как это будет — отсосать Кэсину. Несколько вздохов. И Кэсин сорвался на мгновение раньше, чем Цзышу: выгнулся, замер, хватая воздух губами. И от этого Цзышу накрыло волной. Когда морок рассеялся, он обнаружил себя вновь прижатым к спинке дивана — голым и липким, — с устраивающимся под боком Кэсином. Тот что-то ворчал про скинутое одеяло, неразобранные диваны и дождь. Прохлада щекотала за задницу. Цзышу улыбнулся, сквозь подступающий сон думая, что надо все же привести друг друга в порядок. Он подтянул Кэсина к себе и уснул, убаюканный дальним стуком дождя.

***

Холод пробирал до костей. Цзышу казалось, что весь он сосредоточен в Кэсине, что Цзышу обнимает ледяную скульптуру. В сгущающихся в подвале тенях блеклыми нитями, трещинами, расходилось дыхание Долины. Цзышу выдохнул морозное облачко пара, попытался сжать пальцы. Тело слушалось плохо, словно Цзышу сам превращался в ледяной камень. Мышцы ныли, усталость навалилась на плечи. Тени давили сильнее — выползали из углов, подбирались к защитному кругу. Но твари пока не показывались. Где-то вдалеке послышался грохот и рык. Цзышу прикрыл глаза от усталости: каменные тигры выходили навстречу только высшим детям Долины. Время пришло.

— Ты же, — хрипло начал Цзышу, — ты хотел быть со мной. — Он вновь сжал пальцы, разгоняя кровь, зарылся ими в волосы Кэсина, отливавшие серебром. И Цзышу моргнул пару раз, чтобы понять, что это не пелена перед его глазами. — Что же ты так просто отказываешься от желаемого? — У Цзышу сжалось сердце. Он стиснул Кэсина покрепче, как мог. Тот висел на нем без движения. — Я не отказываюсь, не буду, — Цзышу продолжил шептать. Он не знал, слышал ли его Кэсин или его сердце уже в Долине. Но Цзышу продолжал: он звал тихо, едва слышно, бормотал, обещая хорошенько встряхнуть и серьезно поговорить, чтобы знал, когда нужно позвать старших на помощь.

Холод изнанки сковывал, усыплял, уничтожал время. Словно здесь его и не было вовсе. Цзышу знал это ощущение покоя и бесконечности. Многие, попадая в эту паутину Долины, застывали навечно.

— Ученик, — прошелестели за спиной у Цзышу. Голос будто бы складывался из шорохов теней, из хруста льда и колокольчиков, едва задаваемых ветром.

Цзышу чертыхнулся — и еще раз, укусил себя за внутреннюю сторону щеки, пытаясь очистить голову от морока. Глупо было думать, что они не одни. Иначе откуда эта рана на плече у Кэсина? Вот дурак, Цзышу прижался щекой к голове Кэсина. Его отвлекали все это время, умело водили за нос, дарили надежду, пока настоящая битва шла за его спиной. Он попался в паутину Долины: поддался чувствам и сдал пару ходов.

— Шиди, — Цзышу неслышно прошептал, вновь позвал: — Шиди, — он коснулся губами его волос. — Я буду с тобой рядом.

— Ученик, — повторил голос, в нем не было эмоций, только холод Долины. И Цзышу понимал: его кровь в круге слишком свежа, его воспоминания пропитаны солнцем, но против Призрака радостных проводов они словно ничтожная ширма. И правая рука Хозяина медлит с его убийством только по досадной причине.

Призрак — вторая по силе в Долине — заходила за Границу не часто. Говорили, что этот мир все еще напоминает ей о жизни, что не случилась. Что когда-то жених бросил ее на съедение Долине — струсил и не убил, — чтобы спешно сыграть свадьбу с другой. Так что Призрака воочию — и это тоже по слухам — видели изменники да предатели. Что иногда только для развлечения она устраивала охоту за ними. Все остальные дела она отдавала своей верной помощнице.

— Неужели Цинь Хуайчжан так сильно ранил твоего хозяина, раз тот не явился? — не удержался Цзышу. Он попытался встряхнуть Кэсина. Времени у него не было. Но если бы Кэсин смог на мгновение хотя бы очнуться — вернуться к нему, — то Цзышу бы костьми лег на пути Призрака, лишь бы Кэсин скрылся. Лишь бы он не стал частью Долины. Цзышу не хотел быть тем, кто возьмет в руки ритуальный кинжал и выйдет на охоту за ним.

Тени вновь скользнули к кругу и на этот раз задержались подольше. Кровь почернела, потрескалась, местами рассыпалась в прах. Цзышу чувствовал: Призрак стояла прямо у него за спиной.

— Ученик... — голос накрыл смертельным холодом, и на какой-то миг Цзышу показалось, что в этом мире нет ничего, никого, только голос и ожидание длиной в вечность. Цзышу потянулся к памяти, к тому, что могло остаться в этой пустоте: к строкам, написанным аккуратным почерком Кэсина, к веселым картинкам на углах листов, к своим спрятанным эгоистичным желаниям, когда слабость брала верх над Цзышу, и тот представлял, какая была бы жизнь без Долины, чтобы можно было засыпать под сопенье Кэсина, с его теплом под боком. С пальцев Цзышу больше не капала кровь, но он смог их согнуть, чтобы сложить знак подпитки защиты — знак изначально слабый и детский, но усиленный практикой в Тяньчуан. Потемневшие символы едва вспыхивали, но тени все же держались подальше.

— Ученик, твоя память не пустила здесь корни. Я подожду.

"Я подожду", — говорил Кэсин в детстве, когда Цзышу занимался чем-то важным и скучным. Обычно он усаживался рядом. Иногда Цзышу подкидывал ему задания. Иногда он обнаруживал, что тот, свернувшись, заснул. "Я подожду", — сказал Кэсин перед уходом Цзышу в Тяньчуан, когда все бурные обсуждения улеглись.

Цзышу едва улыбнулся, отдаленно чувствуя боль от потрескавшейся кожи губ. Ему бы хотелось дать такое же обещание: я подожду тебя в следующей жизни. Но Долина забирала навечно.

Он ведь тоже может выбрать свою вечность — позвать последнего стража, позволить их запечатать и до конца мира держать Кэсина в объятиях.

Цзышу прикрыл глаза, чувствуя, как истончаются последние нити. Потом Призрак сделает один шаг, и все будет кончено. Цзышу с тоской вспомнил, как когда-то в детстве стоял на границе с Долиной и с онемением смотрел на случайно порезанную руку — кровь капала на темную землю, покрытую белесым туманом траву. Окружающий мир наполнился странными шорохами, шепотками, повеяло холодом. Сердце билось гулко и редко, и с каждым ударом ужас накрывал сильней и сильней. И нужно было развернуться и убежать. Но ноги не слушались. Он даже не мог зареветь…

Цзышу вздрогнул: это была не его память. Он никогда не заигрывался до того, чтобы не успеть собрать нужные травы. Он никогда не думал, что ничего страшного — туманной травы много у самой Границы, он успеет, он все соберет. Он никогда… Цзышу пораженно выдохнул: это была память Кэсина. Его нити — тонкие, хрупкие — слабо вились, незаметно вплетаясь в круг, подхватывая воспоминания Цзышу, дополняя и усиливая защиту.

И Цзышу увидел себя: строгим, ворчащим, за кучей учебников, улыбающимся, спящим, тренирующимся. Кэсин следовал за ним, словно лисий хвост. Он юлил, вертелся и вечно отвлекался. В ворохе памяти суматошным калейдоскопом крутились сотни деталей: тени, запахи, камни в дороге, ручей, прикосновение к ткани, воздушный змей, фонарик… В нитях памяти была прочно вшита безграничная любовь к маме, благоговение перед отцом и уважение к наставнику и госпоже Цинь. А еще там было восхищение поместьем и маленькие детские секреты, которые можно было разделить с чем-то древним и мудрым. Но… Небо, чертыхнулся Цзышу. Если бы не холод, его щеки уже полыхали. Он видел себя чужими глазами — подросшим, уставшим, голодным, задумчивым, сильным. Красивым — он чувствовал восхищение. Он чувствовал чужое желание, для которого не было слов — прикоснуться, зарыться носом в чужую подушку, чувствуя запах, посмотреть еще раз, измочалить тренировочную грушу от новости о скором отъезде. Цзышу чувствовал чужую обиду и тихую злость.

— Глупый ребенок,— голос Призрака, ее шепот, вытянул Цзышу обратно в холод Долины. Призрак разговаривала явно не с ним, — ты хватаешься за несбывшееся. Ты можешь стать сильнее. И изменить мир под себя. Сделать так, как ты хочешь.

"На службе императора я добьюсь большего для этого мира, для усадьбы, для нас", — воспоминание о собственных словах вспыхнуло ярко, кольнуло в самое сердце. Цзышу вздрогнул, как от удара. Десять лет назад он сделал свой выбор. И это время прошло.

— … Ты уже часть Долины, — голос Призрака вплетался в воспоминания Кэсина, отражаясь в его страхах и боли. В его желании убежать, принять неизбежное и прекратить, наконец, всю эту бессмыслицу.

Ничего из этого не было бессмысленным, сказал бы Цзышу, если бы мог. Холод выжрал все силы. Он грустно улыбнулся про себя. Он мысленно обратился к Кэсину: “Что за ерунда жила в твоей лисьей голове? Десять тренировочных часов, и ты уже бы ни о чем таком не подумал”. Цзышу от усталости вновь прикрыл глаза, сквозь ресницы и морок наблюдая, как наливается алым кровь в защитном кругу.

Нити Кэсина вились, тянулись, складывались в новые символы, заполняли пробелы Цзышу, связывали и укрепляли уже выписанное. Десять лет, полные старой привязанности и новых людей, и тоски, смешанной с надеждой и страхом. Десять лет ожидания среди запахов азалий, цветов огненного дерева, слив и османтуса. Цзышу не знал, как долго они могут продержаться на этом: до того, как от прикосновения Призрака круг развеется пеплом. Цзышу только знал, что Призрак не уйдет без ответа. И либо Кэсин уйдет вместе с ней, либо...

“Я не против вечности в твоих объятиях, смиряясь, — подумал Цзышу. — У тебя будет все время мира, чтобы ругать меня за то, что я, самый умный, вновь решил что-то за кого-то другого”. Цзышу улыбнулся и позвал черепаху, потянулся к ней — к сердцу поместья, — вплетая в зов запах азалий, ночную прохладу, надоедливый дождь в комнате и теплые объятия Кэсина, его поцелуи, их ночь.

"Я вижу тебя!” — вспыхнуло очередное воспоминание. Стояла тихая ночь, и поместье дышало спокойствием и ожиданием, словно древний заснувший исполин, на лице которого навеки застыла спокойная едва различимая улыбка. “Я вижу", — восторженный голос Кэсина перетек в шепот. У древнего исполина было два лица, две стороны. И с изнанки на юного Кэсина смотрели с таким же пониманием и мудростью. Кэсин протянул к нему руки. А Цзышу стоял рядом — в воспоминаниях, там, где он никогда не был, — и смотрел в самое сердце поместья. "Я буду всегда с тобой", — заговорческим шепотом пообещал Кэсин. Он обернулся к Цзышу, — в лунном свете его волосы отливали серебром, — улыбнулся лисьей улыбкой и протянул руку: “Я буду рядом”.

И воспоминание превратилось в еще одну нить. Цзышу охнул от неожиданности, безуспешно пытаясь ее ухватить, и понял, что чувствует все нити из круга — прочного и надежного, по силе сравнимого с теми, что создавал их наставник.

Если бы мог, Цзышу бы рассмеялся во весь голос — громко и от души. И он еще посмеется.

— Самый умный, да? — он прошептал хрипло и прикоснулся губами к волосам Кэсина, навеки серебряным. — И это я решаю за других?

Цзышу чувствовал новые связи и нити — все десять лет, которыми Кэсин поделился с ним, как детским секретом. Цзышу и сам теперь — пока вспышками и больше на уровне ощущений, — чувствовал другую сторону поместья, шорохи его теней, каменную прохладу. Не бывает границ в одну сторону: поместье жило в их мире и на изнанке. Не бывает стражей только с одной стороны. Кэсин увидел этот секрет еще в детстве. Кэсин только не понял, что он сам часть этого секрета. И что Долина останется с ним навсегда. Как и поместье. Сердце уколола мысль, что наставник был так близок к тому, чтобы раскрыть силу поместья.

— А-Син, — мягко позвал Цзышу. Кэсин немного сипло, будто простуженно, сопел ему в висок, навалившись всей теплой тяжестью. Цзышу осел под его весом. Холод Долины потихоньку рассеивался, и Призрака уже не было за спиной.

На мгновение Цзышу стало интересно, смогла ли она оценить иронию выбора Кэсина. Ведь он все же принял Долину в себе, сделал себя ее частью. Цзышу фыркнул. Кэсин вновь по-лисьи нашел скрытую тропу в правилах и сделал по-своему.

— А-Син...

Где-то в доме по-прежнему шел дождь: нарастающий перестук капель становился все громче и громче. Цзышу знал, скоро вода хлынет, смоет всю кровь, унесет все останки. И каменные стражи вернутся на место.

Цзышу еще не знал, как будет разговаривать с императором, объяснять, что стал Хозяином и стражем усадьбы Четырех сезонов, что не вернется назад в Тяньчуан. Император не посмеет сказать что-то против воли поместья, раз оно внезапно решило принять вернувшегося ученика. Он не посмеет нарушить баланс. И все же...

Цзышу стиснул Кэсина: его — эгоистично, по-детски — хотелось оставить своим секретом. Но надо будет, подумал Цзышу, позвать У Си, Бэйюаня, обдумать все хорошо, взвесить. Второй Хозяин и страж — не та информация, которую можно, как сводку погоды, подать императору за завтраком мимоходом.

Цзышу прислушался к мерному дыханию Кэсина. Они обсудят это — позже — вдвоем.
цитировать