Комиксы и экранизации 15К+;количество слов: 18990
автор: Rubin_Red
бета: asiola

До и после

саммари: в 1916 году обер-офицер Гром встречает Разумовского и ничего хорошего из этого не выходит. Затем спустя три года они снова пересекаются. Пленник и палач. Они по разные стороны баррикад, у каждого своя война, боль и душевные раны.
примечания: сначала будет немного забавно, потом немного кинково, затем немного больно и немного грустно.
предупреждения: AU, ООС, серая мораль, смерть второстепенных персонажей, убийства, гражданская война в России, упоминание изнасилования, сложные отношения, много секса.
Налейте крови —
Бокалы синие пусты.
Давайте выпьем
За обаяние борьбы.

«Агата Кристи»





Петроград, 1916 год

— Куда вы меня привезли? Чем вам не угодило заведение на Казанской улице? — Игорь недоуменно оглядывался: экипаж остановился у дома, ничем не выделяющегося среди остальных на набережной Мойки.
— Тебе не помешает немного отвлечься, — Николай приобнял его за плечи. — Нам через три недели возвращаться, а ты все дни напролет занимаешься делами своего papa.
— Но ему нужна помощь, он ведь…
— Это понятно, — наседал с другой стороны Саша. — Но ты ведь не монах.
— Я, между прочим, был с вами на прошлой неделе у лютеранши.
— Да, девки у нее высший класс, — причмокнул Николай.
— Вот именно! — возмущался Игорь. — Вы что же, полагаете, что я не побрезгую шлюхами по 50 копеек? (1)
— Здесь другие развлечения, — загадочно прошептал Саша и потянул друга к уже открывшейся двери. — Не смотри на непрезентабельный вид фасада.
Огромный детина в белоснежной ливрее поклонился, принял головные уборы гостей. Из глубины коридора показалась пышная, как крестьянка, хозяйка в парчовом платье, которое ей совсем не шло.
— О, вы привели друга? Как это замечательно!
Она улыбалась, меж делом подхватила под локоть Игоря своими пухлыми руками и повела вперед. Они вошли в просторное помещение, напоминавшее домашний театр. Полукруглая сцена, обрамленная бархатными портьерами в сине-зеленых тонах и декорациями подводного мира смотрелась слегка нелепо. Немного отдавало безвкусицей, как наряд и фальшивые украшения бандерши, изо всех сил пытающейся казаться благородной. Вокруг сцены стояло несколько столиков на приличном отдалении друг от друга.
— Что это за вертеп? — фыркнул Игорь. Тем временем хозяйка подвела их к одному из столиков и пригласила сесть.
— Я надеюсь, вам понравится. Наши актеры уникальны, а сегодня даже особенный случай, потому что вы увидите нашу Птицу.
— Здесь актеры и актрисы имеют прозвища, — пояснил Николай в ответ на вопросительный взгляд Игоря.
— Ну, разумеется.
— Гаврила, — окликнула хозяйка, и рядом материализовался подавальщик. — Подай господам две бутылки французского, икры и фруктов.
— Сейчас будет исполнено.
— Отдыхайте. Если понадобится, я неподалеку, — хозяйка поклонилась слишком низко, выдавая свою породу, и удалилась.
— Саша, — обратился к другу Игорь, — это твоя идея?
— Не будь таким скучным. Вот, лучше выпей, — тот кивнул на бокалы, которые уже наполнял вином подавальщик.
Свет в помещении приглушился еще сильнее, разговоры в зале стихли, и все присутствующие обратили взоры на сцену. Сначала вышли три девушки во фривольных нарядах и бодро станцевали канкан. Ничего интригующего. Затем появилась девушка, из одежды на которой были лишь жемчужное ожерелье и удав; он плотным кольцом обхватывал ее торс, прикрывал грудь, а хвостом спускался к промежности. То, что она с ним вытворяла, на Игоря произвело впечатление, но не столь сильное как Николая, который не стесняясь поглаживал свой пах. Заметив взгляд Игоря, пожал плечами, пьяно сверкнул глазами и подозвал хозяйку. Игорь закатил глаза: «здесь другие развлечения». Разумеется, актрис нельзя было купить, как девок в обычном борделе. Однако Игорь не стал портить настроение друзьям своим сарказмом, а снова обратил взор на то, как девушка едва не насиловала бедную змею.
Из музыки здесь звучали пианино и пара скрипок. Игра музыкантов была недурной, даже на вкус Игоря. Это приятно удивило. Под каждый номер звучала своя композиция. Игорь налил себе еще вина. Возможно, несколько бокалов примирят его с этим заведением.
А потом на сцене появилась она. Птица. На девушке вместо одежды сплеталась густыми маленькими звеньями сеть, скрывая все стратегически важные места и плечи, а лицо было спрятано под белой простой маской. Волосы покрывал не то капюшон из бусин, не то шаль. За спиной раскинулись черные крылья, прикрепленные к желтому кругу. Девушка плавно отступила из своего обрамления и повела руками. Звякнули тонким голоском колокольчики, прикрепленные к ее необычному наряду.
Игорь не знал чего ожидать, но определенно заинтересовался. Звучало лишь пианино, местами плавно, местами надрывно и глубоко. А движения девушки на сцене были словно вплетены в звуки клавиш. Это не было восточным танцем, а чем-то более агрессивным, животным, с резкими выпадами, словно сочетанием танца и фехтования. Казалось, танцовщица борется с собой или с невидимым противником. Это завораживало. Было нечто притягательное в ней, непонятное, будоражащее. Фигура казалась грубоватой, словно плохо обработанная скульптура. Никаких плавных изгибов, лишь аккуратные рубленые линии. Она была очень гибкой, Игорь даже на миг представил, как ее можно согнуть в более интимной обстановке. И мысль отдалась приятным теплом. Меж тем темп музыки нарастал, а девушка двигалась все ритмичнее, более рвано, словно достигала пика наслаждения. При этом все не выглядело вульгарным. И Игорь готов был поклясться, что именно его обжигали глаза сквозь прорези маски.
В последнем порыве девушка взметнулась и опала как волна. Музыка замедлилась, стала плавной. Танцовщица текучим, словно уставшим, движением соскользнула со сцены и в мгновение ока оказалась рядом, взяла из рук Игоря бокал и отставила в сторону, оседлала, не говоря при этом ни слова. И на последнем аккорде резко отогнулась назад, обхватив ногами Игоря и едва не касаясь головой пола. Музыка стихла, раздались аплодисменты присутствующих.
Словно завороженный, Игорь положил ладонь ей на живот, почувствовав вибрацию тела. Он сам среагировал мгновенно на это практически целомудренное прикосновение и чуть застонал. Но тут танцовщица поднялась, вжалась пахом и чуть двинула бедрами. Игоря окатило холодом. Он резко сдернул маску.
— О! Это не девица! — расхохотался Саша.
А вот Игорю было совершенно не до смеха. Снисходительная и издевающаяся улыбка «танцовщицы» не радовала тем более. Игорь со злостью спихнул с себя обманку в надежде увидеть неуклюжее падение, которое немного примирило бы с этим ужасным происшествием. Но молодой человек засмеялся, скользнул змеей, провел рукой по щеке Игоря:
— Ты мне понравился, — прошептал он едва ли не в губы. Игорь дернулся, будто обжегшись. Собрался было смазать эту наглую ухмылку, но тот уже уходил прочь. А жар остался, впитался в кожу, проник в кровь.
— Видел бы ты свое лицо, — смеялся Николай.
— Рад был развеселить, — зло проговорил Игорь. — Я уезжаю.
В экипаже он сжимал кулаки в бессильной злости и готов был убить первого попавшегося. Какой обман! Если бы он знал, что перед ним мужчина… Хорошо, молодой мужчина с гибким безволосым телом, горячей кожей и пробирающим взглядом. Игорь застонал. Почему возбуждение не пропало, едва выяснились некоторые анатомические подробности? И почему он до сих пор ощущал этот необъяснимый жар в паху? Это все вино! И располагающая атмосфера, девушка со змеей, в конце концов.
Вот знал, что не стоило сегодня никуда выезжать. Потому что вместо приятного вечера он получил злость и возбуждение до боли. Едва оказавшись дома, он выловил первую попавшуюся служанку и в темном коридоре отодрал ее у стены, уткнув лицом в зеленую шелкографию французских обоев. Он двигался с яростью, достойной лучшего применения. И только после этого немного отпустило. Отступила застилающая сознание пелена.
А ночью ему снились полные похоти глаза, черные крылья и резкие движения сжимающего жара.


Княгиня Залесская обожала суаре. Иначе свои званые вечера она не звала. Игорь скривился, когда нашел приглашение среди утренней почты. В ее доме собиралась разнокалиберная публика. Модное веяние в Петрограда, эдакая демократичность: пустить в свой дом актера или шлюху. Ах, простите, содержанку графа. И плевать, что ее вытащили из трущоб. Он не любил этого неподобающего смешения и не понимал интереса своих друзей, готовых потакать княгине и приветствовать плебея словно равного.
Игорь отбросил тисненую золотыми вензелями карточку. Он злился. Вчерашний вечер его совершенно выбил из колеи. Ему не стоило поддаваться уговорам Николая и Саши. Тогда его бы не покинула обычная невозмутимость и хладнокровие. И он бы не почувствовал всего того, что пришлось пережить по вине одной насквозь фальшивой танцовщицы.
Может, все же... Нет он не был закоснелым снобом, как его papa, и понимал, что времена меняются. Да что там, даже великий Париж пал под натиском низшего сословия. И сейчас великой Францией правил сброд демократов. Разумеется, это поветрие не могло не долететь до Петрограда. Игорь, все еще злясь, распорядился оседлать лошадь. Ему стоило остыть, иначе...
Но спустя два дня Игорь выходил из экипажа на гравийную дорожку у дома княгини. Он уступил настоятельным просьбам друзей и решил приобщиться к нашумевшим вечерам, о которых шептались потом добрый месяц. Maman исправно писала каждую неделю, что было отрадой фронтовых будней, однако обо всем происходящем в Петрограде она сообщала излишне подробно. Игорь знал столько, словно сам присутствовал на всех этих суаре и балах в Александровском дворце. Едва молодые обер-офицеры приехали в увольнительную, как их засыпали приглашениями. Его друзья с большим энтузиазмом окунулись в легкую атмосферу привычного мира. Игорь понимал свой долг появляться в обществе, вести светские, ничего не значащие, беседы, танцевать. Не важно что он думал по этому поводу, было ли у него желание веселиться, потому что долг превыше всего. По крайней мере Игорь был обручен и избавлен от необходимости танцевать с дебютантками и выбирать на ярмарке невест подходящую партию. Она уже была, его нареченная, с которой через два года должно состояться венчание.
Разумеется, Игорю не было чуждо развлечение как таковое. Да и женские ласки он весьма любил, поэтому иногда составлял компанию друзьям, особенно в преддверии скорого отъезда стоило насладиться жизнью.
— Ты не пожалеешь, — вещал Николай. — Княгиня всегда устраивает нечто невероятное.
— И приглашает неожиданных гостей, — вторил Саша.
— Таких, как мы наблюдали в давешнем вертепе? — не удержался Игорь.
— А мне понравилось, — мечтательно протянул Николай. — Моего змея та красавица засунула в себя полностью.
Игорь засмеялся. Он никогда не мог на них долго злиться. В конце концов, не их вина, что он ошибся. Это бывает, ничего страшного, успокаивал себя Игорь. Он любил проводить время с Сашей и Николаем, с ними он чувствовал себя легко. Они сразу нашли общий язык, как только поступили на службу в императорскую армию, а уж на Восточном фронте (2) укрепили свою дружбу, война всегда сближает. Вскоре увольнительная закончится и их снова отправят в эпицентр событий. Так что Игорь мог себе позволить немного отвлечься. Главное, не возвращаться в тот «театр» на Мойке.
Он снова вернул свою обычную невозмутимость. К тому же грела мысль что на следующей неделе он увидит свою нареченную — милую Юленьку, присутствие которой всегда действовало на него благотворно. Ее редкие письма приносили спокойствие и предвкушение безоблачной семейной жизни.
Все его спокойствие осыпалось ошметками, как засохшая грязь с сапога, едва он увидел среди гостей наглого танцовщика. Он выделялся среди толпы, как экзотичная птица среди лебедей. Яркое подобие кимоно, рыжие волосы, зачесанные на лицо, словно призванные скрывать гнилую сущность хозяина. И это недоразумение приближалось с неумолимостью пули в компании княгини Залесской. Игорь поздоровался с княгиней по всем правилам, пытаясь игнорировать нечитаемые взгляды и понимающую полуулыбку ее сопровождающего.
— О, позвольте представить вам князя Грома, обер-офицера императорской армии. Он к нам буквально с фронта. А этот милый молодой человек — восходящая звезда нашего бомонда. Сергей Разумовский. Скажу по секрету: заполучить его в гости сейчас нелегко.
— Ну что вы, Ваша светлость, — промурлыкал Разумовский. — Ваше приглашение — небывалая честь для меня. К тому же, не мог я отвергнуть столь прекрасную женщину.
— Ах, какой вы льстец, — притворно возмутилась пожилая княгиня и стукнула его по руке веером. Игорь ощутил как заходили желваки на скулах. Но никто этого не заметил и княгиня продолжила, обернувшись к Игорю:
— Как долго вы пробудете в Петрограде?
— До конца месяца, а затем долг зовет.
— Ах, эта ужасная война! — княгиня недовольно поджала губы. — Отбирает у нашего общества столь прекрасных молодых людей. Возмутительно!
Игорь промолчал, хотя ему многое было что сказать по этому поводу. У молодого человека в империи есть иные заботы, кроме как развлекать княгиню Залесскую. Защита Отечества — первейший долг солдата, готового отдать жизнь за царя. Разумеется, он промолчал, лишь улыбнулся вежливо и безразлично. К счастью, княгиню отвлекли, и ему не пришлось и далее выслушивать ее причитания. Но, к сожалению, его новый знакомец остался, а друзей видно не было — наверняка опять засели за карты.
— Итак, князь и обер-офицер? — Сергей стоял таким образом, что смотреть в другую сторону было бы крайне невежливо и со стороны выглядело бы неприличным. Но смотреть прямо на него было худшим из зол.
— У некоторых есть обязанности, — процедил сквозь зубы Игорь.
— Разумеется, Игорь, — проговорил Сергей с придыханием.
— Я не позволял называть меня по имени.
— Нет, — пожал плечами Сергей, тряхнул волосами и пригубил вино. Игорь совершенно не смотрел на его губы и ему явно померещилось медленное движение языка по кромке бокала.
— Тогда извольте вести себя прилично в обществе, если вы вообще имеете об этом понятии хотя бы элементарные знания.
— Сколько яда, сколько скрытой ярости, страсти.
Казалось, что этот Разумовский взглядом облизывает и раздевает донага. Игорь бы мог сказать, что чувствовал себя неуютно. Но он не пасовал перед вражескими солдатами и уж тем более этого не удостоится выскочка вроде этого актеришки.
— Вам лучше не знать сколько ярости во мне может уместиться.
— Почему?
— Что? — опешил Игорь.
— Почему лучше не знать? — медленно, издеваясь, повторил Разумовский.
— Иначе пожалеете.
— Не дразни меня, Игорь. Иначе нам обоим придется проверить на практике твои угрозы. И кто знает: я пожалею или не я…
Наверное, если бы Разумовский, будто почувствовав, не отошел в сторону, Игорю пришлось бы учинить скандал и оскорбить дом княгини вульгарным мордобоем. Неподобающе могло бы получиться. Лучше этому типу держаться подальше, иначе доведет до греха неучтивости.
Игорю все не нравилось в этом молодом человеке. Ни его пристальный взгляд, который проникал, казалось, в самую душу. Ни длинные, бесстыже рыжие волосы, за которыми тот прятался. Ни его гибкие на грани жеманства движения. Ни тем более его манера разговаривать. Прямая на грани наглости. Выскочка! А сейчас расхаживал по залу с бокалом шампанского, словно имел право здесь находится по праву рождения. И сверлил Игоря взглядом, которые будил то, чего не следовало.
— Что? — рявкнул Игорь на оклик, но тут же стушевался. — Прости, друг.
— Кто успел тебе испортить настроение? — Николай сел на диван вытянул ноги и мечтательно улыбнулся.
— Никто. А ты выглядишь крайне довольным.
— Я добился ее. Наконец-то.
Игорю не было нужды уточнять. Его друг уже вторую неделю страдал по звезде театрального сезона Ксении. Та всячески отклоняла его предложение покровительства, но все же сдалась. Кто бы сомневался. Николай мог быть очень убедительным, да и мало какая барышня могла устоять перед военной формой и бесшабашной улыбкой.
— Поздравляю. Может ты наконец перестанешь причитать о несправедливости жизни. Кстати, не похоже, чтобы ты томился от неудовлетворенности, учитывая милую змею и ту гибкую...
— Ты несправедлив! И вообще — это другое. Следующие недели я собираюсь провести в абсолютном блаженстве. Я счастлив. Хотя буду абсолютно счастлив, когда…
— Я понял, — засмеялся Игорь, — сейчас у тебя на уме лишь ее длинные стройные ножки.
— Да, у меня на плечах.
Подошел Саша, прислонился к стене.
— Ну что, счастливчик, когда пойдешь брать свой приз?
— Скоро, мой друг. Не хочу обидеть ранним уходом нашу милую хозяйку.
Они принялись обсуждать что Николай теперь не вылезет из-под юбки своего нового приобретения вплоть до отбытия на фронт, а затем та бросится в объятия другого, чем разобьет сердце их бедного друга. А Саше с Игорем придется самим себя развлекать. Хотя Игоря столичные развлечения больше не привлекали, а снять естественное напряжение он всегда мог с любой служанкой.
— Похоже, Саша, придется тебе томиться в одиночестве следующие две недели. Я отбываю в поместье. Мой рара давно там не был. К тому же приедет Юленька с семьей и еще пара гостей. Но ты можешь составить мне компанию.
— О нет, ты хочешь увезти меня в глушь, чтобы я там умер со скуки. И знаю я вашу пару гостей. Соберутся те, кто помнит еще Куликовскую битву, — фыркнул Саша. — Нет уж, увольте.
— Тогда ты останешься в Петрограде и будешь развлекаться один.
— Нет-нет, я буду вытаскивать Николая из цепких объятий его пассии.
— Даже не думай! — возмутился Николай. — Я прикажу не пускать тебя на порог.
— Ты наверняка быстро заскучаешь и захочешь разнообразия.
Игорь с улыбкой слушал их перепалку. Они казались легкомысленными юнцами, заботящимися только о своем удовольствии. Но он знал, что это не так. Когда во время осады Перемышля они плечом к плечу удерживали натиск вместе со своими солдатами, не было и намека на ту легкость, которая витала сейчас в их компании. Их троих не зря отметил сам царь, наградив за мужество и повысив в званиях. Его друзья могли легко переключаться, чего не мог сам Игорь. Он вообще себя увереннее чувствовал на поле боя, чем в светских гостиных Петрограда.


Саша отказался засыхать в глуши, как он выразился, а Игорь с удовольствием покинул душный город, оседлав верного Цезаря. Его красавец гнедой масти никогда не подводил: ни в горячке боя, ни в городской суете, ни на родных просторах бескрайних полей. Казалось, конь тоже отдыхал и с радостью вырвался на волю, под чистое небо, в прозрачный воздух и душистое летнее разнотравье. Жаркие дни, уютный сеновал с задорными крестьянками, как в старые добрые времена. Тихое спокойное место для работы с бумагами: стоило все привести в порядок перед отъездом. А то рара совсем запустил дела. Того и гляди, слуги воровать начнут от безнадзорности и наглости.
Он и не понимал, насколько напряжен был в Петрограде, пока не покинул его пределы. Papa и maman поехали неспешно в экипаже, а Игорь подстегнул Цезаря и понесся быстрее ветра. Свобода, пьянящая радость — что может быть лучше?
Игорь любил усадьбу в Торосово (3). Здесь было все, чтобы можно было отдохнуть и душой и телом. Здесь не бурлила жизнь как в столичном городе, но пасторальные пейзажи усмиряли демонов, которые едва не вырвались на свободу по вине одного рыжего типа.
Игорь проехался до своего любимого озера, соскочил с коня и побежал, на ходу сбрасывая одежду. Прохладная вода приняла в свои объятия, словно любящие руки. Как же он по этому скучал. После свадьбы он привезет в Торосово свою супругу. Ей здесь понравится, прекрасное место для будущих детей. Для Игоря это пока были абстрактные рассуждения. Он не терзался нетерпением или пылкой страстью к нареченной. Это было именно тем, чего он и ожидал для своего будущего: спокойное уважение и следование долгу перед Отечеством и родителями, которые и выбрали ему будущую супругу.

Игорь прогуливался с Юленькой по парку рядом с домом. Чуть позади, давая молодым побыть условно наедине, неспешно шли родители обоих. Наверняка восхищаются насколько красивая пара из них получилась. Игорь был согласен — прекрасная. Юленька застенчиво отвечала на вопросы, рассказывала как проходят ее дни в институте (4). Ее жизнь была настолько простой и пресной, что даже залетевший в окно воробей во время урока богословия казался великим событием. Игоря восхищала ее бесхитростность, чистота и, чего греха таить, влюбленный взгляд. Да, Игорь был прекрасной партией, нечего и скромничать.
Все его благостное настроение истаяло в один миг, едва он заметил возле входа в усадьбу новоприбывших.
— Позвольте спросить, что вы здесь делаете? — не церемонясь спросил Игорь. Юленька ахнула — он никогда при ней не позволял так грубо обращаться с гостями. Если бы Игорь хоть на миг и сам задумался, прежде чем слова сорвались с языка. И слава богу этого не слышали papa и maman.
— О, прошу прощения, ваше сиятельство, — тут же встряла княгиня Залесская. — Боюсь это моя вина, что позволила себе, не спрашивая вашего разрешения, пригласить моего друга. Дело в том, что мой супруг не смог меня сопровождать, а я никак не могла отправиться одна с моей больной ногой.
— Простите мою грубость, княгиня, — вежливо ответил Игорь и кивнул Разумовскому. — Разумеется ваш сопровождающий может остаться.
На большее вежливости Игоря не хватило, поэтому он сверлил взглядом того, кого меньше всего хотел видеть в собственном доме. Как он вообще посмел?!
— Простите, моя дорогая, — он накрыл ладонью затянутые в кружевную перчатку пальцы. Юленька улыбнулась, прощая ему наверняка все грехи сразу. — Не желаете посидеть в тени, здесь слишком жарко.
Они присели на скамейку у раскидистого клена. Игорь не смотрел в сторону входящих в дом гостей, просто игнорируя их. Юленька что-то рассказывала, но он ее не слышал. Интересно, может княгине и Разумовскому стоило одну спальню выделить. Сопровождающий! Как же! Такое бесстыдство в его собственном доме. И негоже Игорю, отпрыску столь знатной фамилии, выказывать эмоции, словно крестьянину. С другой стороны, все вполне может иметь невинное объяснение. Возможно, и вправду ей нужен Разумовский в качестве трости. Но почему именно он? Вполне можно было привезти племянницу, служанку в конце концов.
Последующий ужин прошел для Игоря просто отвратительно. Разумовского, вместо того чтобы отправить есть на кухню, усадили за стол напротив Игоря. Вероятно, можно было наслаждаться вечером, и даже отметить, что этот рыжеволосый выскочка умудряется вести себя прилично, поддерживать беседу на должном уровне и даже носить нормальную одежду. Но Игорь смотрел на него, на скромно потупленный взгляд, когда не нужно было говорить, и не мог совместить этот образ с тем, что помнил. Словно два разных человека: скромный воспитанный молодой человек и беззастенчивая наглая шлюха. Как это вообще возможно?
Игорь себя одернул. Почему все его мысли вертятся вокруг этого человека? Силой воли он заставил переключиться на сидящих рядом гостей и начал активно участвовать в разговоре. После трех часов бесед в гостиной, музицирования дам, Игорь наконец смог сбежать в конюшню к Цезарю. Только в деннике своего верного безмолвного друга он смог выдохнуть. Скормил ему несколько морковок, потрепал по морде, проверил, хорошо ли его вычистили.
Он не помнил, сколько просидел прямо на сене, прислонившись спиной к дощатой перегородке, но его внимание привлекли звуки, чуждые обычным звукам конюшни. Шепот, смех, шуршание одежды. Совсем слуги распустились — позволяют себе совокупляться, не стесняясь хозяев. Игорь поднялся с намерением прекратить это безобразие, но не успел и шага ступить. Первое что он увидел сквозь щель между досками — запрокинутое лицо, раскрытый рот и рыжие волосы. Игорь словно во времени застыл. Разумовский, — а это был именно он — приспустив брюки, резко вколачивался в опиравшееся на коновязь тело. Игорь спустя долгие минуты опустил взгляд и узнал в случайном любовнике одного из конюхов, недавно нанятом в помощь. Отличную он помощь оказывал, нечего и говорить! Игорю следовало прекратить это безобразие, а не рассматривать в деталях, словно картину в галерее. Руки, впивающиеся в бедра, напряженное тело, стремящееся дойти до кульминации. Игорь облизал вмиг пересохшие губы и продолжал смотреть. Это было отвратительно! Похоть, исказившая черты лица, накрывала и его, обволакивала словно ядовитый туман болот. Разумовский издал несколько неприличных звуков и замер. Игорь нашел в себе силы отвернуться и уперся затылком в стенку стойла. Он старался не шуметь. Это было его поместье, его конюшня, его слуга и его же гость, а он вынужден прятаться подобно вору. Он подождет, пока они уйдут. В конце концов гости иногда развлекались, это в порядке вещей.
— Тебе понравилось? — вдруг раздалось совсем рядом. Дверь денника открылась. Разумовский сделал шаг внутрь.
— Это было отвратительно! — наконец твердо сказал Игорь.
— Неужели? — Разумовский метнулся вперед и положил свою ладонь на пах Игоря.
— А я думаю, как раз наоборот.
Он провел ладонью, оглаживая контуры возбужденного члена. От Разумовского тянуло жаром, на щеках горел румянец пережитого удовольствия, глаза шальные. Игорь замер. Он всегда отменно владел собой, не терялся, однако сейчас оказался в ситуации, к которой был совершенно не готов.
— Это не важно, — Игорь надеялся, что голос не звучал хрипло. — Я ведь не животное, потакать мимолетным низменным желаниям.
И оттолкнул Разумовского. Тот не препятствовал, отступил пропуская из денника Игоря.
— Это не значит, что ты сможешь с ними совладать.
Игорь не ответил.

Все утро в кабинете Игорь разбирал бумаги, отвечал на письма поверенного и дальних родственников. К обеду не вышел, сославшись на занятость. Это выглядело неподобающей слабостью, но у него была уважительная причина. И желание сохранить душевное равновесие.
И когда часть гостей ушла на прогулку, часть — отдыхать, Игорь решил проехаться верхом. Пока одевался для верховой езды, отдал приказ седлать Цезаря, но когда пришел в конюшню, оказалось что конь еще не готов. Он мог бы подождать, если бы не узнал в испуганно вскинувшем глаза конюхе того самого, который… Взгляд помимо воли скользнул на коновязь и обратно на слугу. Пальцы с силой сжали стек. Тот не убегал, а покорно стоял в ожидании своей заслуженной участи. И это стало ошибкой. Игорь замахнулся кнутом, глаза заволокло кровавым туманом.
Рука устала, по спине стекал пот, ноги подрагивали от напряжения. Конюх уже даже не скулил, а Игорь все бил и бил безвольное тело. В себя его привел тихий смех. У входа в конюшню стоял Разумовский: широко распахнутые глаза блестели, ноздри раздувались, словно от прекрасного зрелища. Игорь безвольно опустил руку и осознал, что натворил. Слуга был чудом еще жив.
Это не было бегством, жестко сказал себе Игорь, когда сам оседлал Цезаря, вскочил на него и тут же пришпорил. Разумовский едва успел отскочить в сторону с понимающей улыбкой. Игорь гнал коня и гнал, Цезарь обиженно храпел, но стремительно мчался вперед. Игорь успел прилично отдалиться от поместья, когда наконец остановился.
— Прости, Цезарь, ты не виноват.
Игорь провел ладонью под седлом, затем снял его, обтер травой круп коня и пустил остывать. Сам же упал в высокую траву. Сердце колотилось как бешеное, рука все еще ощущала зажатую рукоять хлыста, но внутри уже затихала бешеная ярость и жадная радость причиненной боли. От себя не убежишь.
Его, как и любого юношу его положения, воспитывали в строгости, с установкой подавлять и тщательно скрывать любые эмоции. Проявление чувств — удел крестьян и актрис. Сдержанность, внешнее спокойствие — главнейшие добродетели. Каждый человек словно необработанная древесина и только учитель как мастер по дереву может навести лоск, создать прекрасную, идеально гладкую поверхность. Игорь был прилежным учеником, а затем и студентом военной академии.
Воспитанный молодой человек, военный — хладнокровие он вырабатывал годами. У него почти всегда получалось держать себя в руках. Военная карьера пошла ему на пользу. С одной стороны, жесткая дисциплина, с другой — возможность скармливать жертвы его хищному нутру. Врага не жалко — он подлежал уничтожению. И там, далеко от степенного, уютного, регламентированного Петрограда он мог дать волю своей ярости, выплескивая на подходящий объект. Особенно когда выпадала возможность сойтись в ближнем бое с саблей. Игорь любил находиться на передовой, хотя как офицер вполне мог отсиживаться в штабе. Это его спасало. Разить врага во славу Отечества, ощущать тот миг, когда жизнь покидает человека, повинуясь удару стали. И даже если после, когда кровь все еще бурлила в венах словно шампанское в бокале, Игорь, забыв обо всем, вбивался в сопротивляющееся тело первой попавшейся под руку женщины. Побочные эффекты войны. Все происходящее там смывалось кровью, впитывалось в землю и исчезало, очищало.
Но здесь, в кругу семьи, он никогда не позволял себе выходить за рамки. Вся его ярость в бурные юношеские годы растворялась в бесконечной муштре. Дом — это тихая гавань, здесь он достойный мужчина, наследник и будущий супруг. Отнюдь не бешеный берсерк, которому нужно лишь больше крови, чтобы утолить неутихающую жажду.
И вот он встретил человека, который за короткое время знакомства смог словно библейский змий пробраться под кожу, учуять тьму внутри и выпустить ее на волю. И тот несчастный конюх ни в чем не повинен. А если бы свидетелем этой сцены стал кто-нибудь другой? Игорь застонал. Стоило пренебречь правилами приличия и гнать Разумовского из своего дома батогами. Чтобы вся его белоснежная кожа покрылась кровоподтеками.

К ужину Игорь едва успел и в качестве извинения за отсутствие преподнес Юленьке букет полевых цветов. Ее искренняя улыбка была лучшей наградой, он коснулся ее пальцев губами. И не смотрел в сторону одного из гостей, хотя пронзительный взгляд прожигал затылок.
Разумовский оказался отменным актером, за пару дней сумел завоевать симпатии всех окружающих. Смущенно улыбался, был тихим и неприметным. Даже papa сочувственно высказался, когда Разумовский поведал свою трогательную историю сироты из приюта, которому покровительствовал отставной генерал Орский. Заботился о своих подопечных словно о собственных детях, дал хорошее образование. А после Разумовский имел возможность посещать музыкальную школу. Игорь даже не усмехнулся, вспомнив где встретил этого наглеца. Эта информация не для дамских ушей. Значит, княгиня Залесская даже не подозревала, кому покровительствует. Это забавно, размышлял Игорь. Ведь даже император покровительствовал талантливым музыкантам и певцам, так что остальным также было не зазорно.
— Тогда, может быть, вы доставите нам удовольствие и сыграете что-нибудь? — высказался Игорь. Остальные с энтузиазмом поддержали идею.
— Как пожелаете, — проговорил Разумовский, окинув тяжелым взглядом. — Позволите выбрать на свой вкус?
Игорь благосклонно кивнул. Все переместились в музыкальный зал, Разумовский сел за рояль, прикрыл глаза и положил пальцы на клавиши. На первых аккордах Игорь пожалел, что не выбрал подходящее произведение. Он предполагал что-то из Чайковского или Глинки. Но по залу разливалась ария Саломеи. Разумовский играл, полностью погрузившись в музыку, не замечая ярости, снова клубившейся неподалеку. Или замечал и наслаждался. По окончании некоторое время стояла тишина, которая все же нарушилась аплодисментами.
— Смелый выбор, — усмехнулся papa, Игорь даже ушам своим не поверил. — Но исполнение отменное. Может, вы сыграете нам что-то иное, а Юленька споет?
Разумовский улыбнулся и предоставил выбор даме. А потом аккомпанировал ей. Все были в восторге от выступления, и некая неловкость сгладилась, растворилась за невозмутимыми масками присутствующих. И Игорь вел себя так же: улыбался, аплодировал, отпускал комплименты музыканту и певице. А сам прокручивал в голове танец в одном из домов на набережной Мойки. Только Игорь знал истинную сущность этого двуличного человека.


***


Летняя ночь тиха, безмятежна, скрывает грешников, защищает праведников. Игорь стоял у окна в кабинете, пил третий бокал крепленого вина и вглядывался во тьму. С конюшни доносилось тихое похрапывание лошадей. Усадьба спала, давая отдых хозяевам и слугам. Маски отложены, заботы забыты. Какие сны видят обитатели этого дома? Любимых людей или злобных демонов, терзающих душу?
Небо заволокло тучами, вдали слышались раскаты грома, сверкали отблески молний. Воздух был тяжелым, душным, покрывал испариной тело. Игорь снял китель, закатал рукава рубашки и втянул посвежевший воздух. Задрожали огоньки в газовых лампах. Тянуло запахом дождя. Дверь в кабинет тихо отворилась, щелкнул замок. За окном раздался громкий раскат грома. Игорю даже оборачиваться не нужно было. Только один человек мог, игнорируя все правила вежливости, нагло нарушить уединения хозяина дома.
— Пришел изобразить танец семи покрывал? (5) — Игорь все же повернул голову, словно нехотя. Разумовский стоял, небрежно прислонившись к двери. На нем красовался двойник давешнего кимоно.
— А если я потребую поцелуй?
Игорь промолчал и отвернулся к окну, ветром в окно занесло несколько капель дождя. Он спиной ощущал приближение сзади, словно невидимые нити протянулись от незваного гостя. Напряжение внутри нарастало, как и в воздухе. Разумовский подошел взял бокал из рук и сделал большой глоток. Отставил в сторону, потянулся к Игорю.
— Не смей! — Игорь отвесил пощечину.
Разумовский отшатнулся, улыбнулся сумасшедшей улыбкой, стер большим пальцем кровь с рассеченной губы и с наслаждением слизал ее, прикрыв глаза. За окном хлынул ливень, совсем рядом резануло молнией.
— Боишься? — засмеялся Разумовский. Игорь резко подался вперед, перехватил за горло, выдавливая смех.
— А ты?
Игорь зарычал, когда чужая рука легла на пах и нагло сжала. Как бы он хотел изгнать это темное желание, лишающее силы воли. Усилить хватку на горле, чтобы вырвался последний вздох и улетел вместе с ветром в грозу. Но вместо этого он с силой оттолкнул Разумовского. Тот налетел спиной на стол.
— Мне нравится эта идея, — он махом сбросил все на пол. Пресс-папье с глухим стуком упало, чернильница разбилась, разлетелись бумаги. Молнии сверкали непрерывно, ярко высвечивая сумасшедшую улыбку Разумовского, бешеные, злые, казавшиеся залитыми тьмой глаза. Затем он сел на стол, слегка раздвинул ноги, полы кимоно бесстыдно обнажили плоть.
Игорь не мог ответить, сжал кулаки, сдерживая себя. Он не мог позволить этому рыжему падшему ангелу, словно сошедшего с полотна Кабанеля (6), утащить его в Ад. Но он также не мог удерживать в себе то, что рвалось наружу.
— Лучше бы ты не появлялся в моей жизни, — Игорь быстро подошел. Разумовский распахнул кимоно полностью, выставляя напоказ обнаженное тело, неподдельное возбуждение.
— Я давно никому не позволял. Но ты, Игорь. Ты… — Разумовский выдохнул, словно и не слушал Игоря, а лишь себя. — Тебя я слишком хочу. И ты обещал мне показать, сколько ярости в тебе. Покажешь?
Он еще шире раздвинул ноги. У Игоря чуть подрагивали руки. За окном бушевала стихия, словно божий гнев обрушился на землю, на грешных его обитателей. Взывая, предупреждая, предостерегая. Разумовский больше не смеялся, не улыбался, он манил жаром и похотью, терпкой как вино и сладкой как грех.
Игорь хотел снова потянуться к горлу, но Разумовский перехватил его ладонь и положил на свой член, сжал поверх своей, протяжно застонал, подался бедрами вперед.
— Хватит заставлять упрашивать. Действуй!
А затем дернул за рубашку и впился в рот. Вкус вина, сумасшедшего желания — Игорь словно ждал приказа, снесшего последние надломленные подпорки, удерживающие стену благоразумия. Он зарычал, потянул Разумовского на себя, с силой впился пальцами в ягодицы, вжался пахом, потерся грубой тканью о нежную, но твердую как камень плоть. Рубашку на нем просто разорвали, оставив висеть бесполезными лохмотьями. Игорь слегка отстранился, давая возможность расстегнуть пуговицы и освободить себя от штанов. Застонал в рот, когда между ними исчезла последняя преграда. Кожа к коже, жар к пламени, тьма и сумасшествие.
Разошедшаяся непогода и ночь скрывали любовников от чужих глаз и ушей. Раскаты грома заглушали громкие стоны, ветер остужал кожу, словно готовую вспыхнуть огнем.
— Я готов, давай!
Игорь не стал уточнять, а одним резким движением, загнал член до упора в обильно смазанную и растянутую задницу. Замер откинув голову. Разумовский выгнулся и обхватил его ногами, подгоняя, словно коня: ну же, давай, вперед!
Игорь подхватил его поудобнее, сделал пару движений на пробу, словно примеряясь. А потом отпустил себя. Вбивался в распростертое под ним тело, крепко удерживая в нужном положении. Он действовал на одних инстинктах, повинуясь первобытному желанию. Разумовский словно не понимал что происходит: его выгибало, голова беспорядочно моталась из стороны в сторону. Руки беспомощно то скребли столешницу, то до боли впивались в удерживающие бедра запястья. Он иногда сжимал свой член, но тут же отдергивал руку, будто обжегшись. И продолжал метаться. Словно Игорь демона из него изгонял. Разумовский то закрывал глаза, то вскидывал взгляд на сильных глубоких толчках, выжигая остатки здравого смысла.
Игорь чувствовал, как напряжение давит на сердце, как тяжелее становится дышать. Это было слишком, словно он вот-вот, с последующим движением в жаркое жадное нутро испустит дух. Разумовский начал стонать громче. И тут же разочарованно заскулил. Игорь отстранился, стащил его со стола, развернул к себе спиной. Спрятаться хотя бы на миг от этих глаз, вытягивающих неприкрытую истину наружу. Небольшая пауза позволила вдохнуть полной грудью, немного прояснить сознание. И снова вбился в податливо выставленную задницу. Вжался, вплавился во влажное напряженное тело.
— Замолчи, — прошипел Игорь и перехватил горло, не давая шуметь.
— Да… — простонал Разумовский, — сильнее.
Игорь сжал пальцы. Это такое восхитительное ощущение, когда держишь чужую жизнь в руках. Когда не нужно думать, сдерживаться, а просто действовать, брать. Он двигался, гнался за пиком, уже почти, еще немного, пара движений. Разумовский хрипел от сжимавшей горло руки, задыхался, подрагивал, изливаясь. Игорь впился зубами во влажное от пота плечо и наконец замер глубоко внутри, в тугом жаре.
Шум за окном казалось усилился, деревья скрипели от сильных порывов ветра, дождь стучал в окна, заливал в кабинет. Игорь наконец разжал пальцы. Разумовский закашлялся, пытался дышать.
— Ты такой же, как я. Та же тьма, те же желания, — голос был хриплым.
Игорь отступил, понимая, что снова переступил черту, не в силах удержать зверя на цепи.
— Не такой.
— Не слышу былой уверенности.
— Убирайся.
— Ты…
— Пошел вон! — выкрикнул Игорь, не давая закончить фразу. — Вон!
Разумовский накинул кимоно и покинул кабинет. Игорь поправил штаны и подошел к окну подставил лицо холодным каплям. Напряжение схлынуло, внутри сыто облизывалось удовлетворение. Игорь не был невинным, разумеется. Но подобного он никогда не испытывал. Это пугало. Силой эмоций, отсутствием ограничений, обоюдным желанием. И что со всем этим теперь делать?

За завтраком Разумовский почти не разговаривал, но поглядывал на Игоря из-под рыжих волос. Иногда дотрагивался рукой до шеи, которую до подбородка укутывал шейный платок. Игорю казалось, что каждый присутствующий видит его насквозь, словно он сидит обнаженный и бесстыдное возбуждение горячит, наливает кровью плоть ко всеобщему ужасу. Словно все его мысли слышны всем. И только годами выработанное выражение лица спасало: улыбаться, обсуждать свежие новости. И совершенно не представлять, с какой бы извращенной радостью он сейчас уложил бы Разумовского на стол, стащил с него одежду и отодрал на этом столе среди изысканного фарфора императорского завода.
Теперь Игорь стал сам пристально следить за своим гостем, а тот с удовольствием отыгрывал свою роль для единственного зрителя. На глазах окружающих он не позволял себе лишнего или откровенно компрометирующих действий. Но легко касался шейного платка, чуть прикрывая глаза. Или прикусывал нижнюю губу. Бросал свои развратные взгляды, возвращая к вчерашним событиям. Словно провоцировал Игоря совершить какую-нибудь глупость. И приходилось усилием воли давить противоречивые желания: снова ощутить то пламя, что сжигало их обоих, или вогнать кинжал в сердце, чтобы прекратить мучения.
Игорь верил в бога, в искупление и покаяние. Он стойко выстаивал службы, ставил свечки за здравие и упокой, исповедовался, отмаливал полученную епитимью. Разумеется, он не говорил всего, просто не мог. Некоторые тайны должны навеки остаться на дне его проклятой души. Однако какие молитвы могут искупить одно рыжее искушение? Какому святому воззвать, чтобы помог очиститься? Игорю стоило уехать на следующий день после происшествия в кабинете. Сама природа в ту ночь предупреждала, угрожающе насылая ярую непогоду. Игорь не послушал, не смог, не устоял. На войне легче и проще. Всегда известно, где враг, а где друг. А как понять кто враг здесь? Сам себе Игорь или Разумовский?
Ему следовало больше времени проводить с нареченной, но вместо этого он почти все время пропадал в кабинете, чем радовал papa и расстраивал maman. Он трусливо прятался, но никак не мог признать этого. Несколько дней прошли относительно спокойно. С Разумовским он сталкивался лишь во время приема пищи и вечером, когда все обитатели и гости дома собирались для совместного времяпрепровождения. Игорь чувствовал внутреннее напряжение, но игнорировал его с достойным лучшего применения упрямством.

Игорь застыл у окна галереи. В сторону парка медленно шли Юленька и Разумовский. Его нареченная смеялась, иногда прикладывая к губам цветок. Игорю даже показалось, что Разумовский бросил взгляд на дом, безошибочно определив, из какого окна за ним наблюдают.
Игорь бросился за ними. Он не знал что ожидал увидеть: грехопадение ли своей нареченной или неудачу Разумовского. Он нашел их разглядывающими небольшой пруд. Разумовский цитировал что-то из Жуковского.
— Обсуждаете поэзию? — Игорь подошел ближе, с удивлением отметив погрустневший вид Юленьки, словно он помешал.
— Немного, — мило улыбнулся Разумовский. — Я цитировал «Мечты». Прекрасное стихотворение, не находите?
— Не нахожу. Оно весьма фривольное.
— Вы слишком строги, Ваше сиятельство, — Разумовский интонацией выделил обращение. — Присоединитесь к нашей прогулке?
— С удовольствием.
Однако никакого удовольствия не испытывал. Разумовскому следовало оставить наедине жениха с нареченной. Но разве у того были достойные светские манеры?
Разумовский вел себя странно. Он флиртовал с Юленькой! А та явно отвечала благосклонностью. Она вела себя безупречно, однако Игорь видел явную симпатию. Она бросала застенчивые взгляды не на Игоря, а на этого рыжего актера.
Игорь едва выдержал этот фарс, пока они вернулись к дому. Юленька вежливо поблагодарила за прекрасно проведенное время и удалилась в дом, а Игорь перевел потемневший взгляд на Разумовского.
— Ваше сиятельство изволит злиться? — усмехнулся Разумовский. — И какова причина?
— Ты прекрасно знаешь.
— Ревность? М-м-м, как приятно.
И смех глубокий, чуть хрипловатый.
— Не обольщайся.
Игорь сжал кулаки. Он был готов ударить, но его останавливало наличие возможных свидетелей. Следовало хотя бы внешне сохранять правила приличия.
— Все вон! — приказал Игорь, когда быстрым шагом вошел в конюшню и резко развернулся. Разумовский ухмыльнулся, схватил за портупею и толкнул вглубь, в тень.
— Знаешь, мне нравится твое пристрастие даже здесь носить военную форму, — промурлыкал Разумовский. Он был слишком близко, горячее дыхание обжигало кожу, зарождало опасную вибрацию внутри.
— Меня это не интересует.
— А что тебя интересует? О, не думай, что я не вижу, как ты проводишь меня взглядом. В твоих мыслях я всегда без одежды?
Вместо ответа Игорь сдернул с него шейный платок, темные пятна еще не сошли. Отчетливо виднелись отпечатки пальцев, словно клеймо. Он провел пальцами по кровоподтеку, надавил. Разумовский откинул голову. Игорь положил ладонь поверх отпечатка и дернул на себя, зашептал на ухо:
— В моих мыслях ты истекаешь кровью, а из твоих прекрасных глаз уходит жизнь.
— Если перед этим твой член, — он положил ладонь на пах, — был во мне, то это прекрасная смерть.
— Когда-нибудь я тебя убью, — продолжал шептать Игорь, едва не касаясь губами скулы.
— Но не сейчас, — Разумовский поглаживал сквозь ткань пах, нажимал, чуть подавался бедрами вперед.
— Не сейчас, — согласился Игорь.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты ушел.
Игорь и сам себе не верил. И оставался на месте. Их удерживала рядом, плотно прижатыми друг к другу, темная сила такого неправильного желания.
— От тебя пахнет осенью. Влажным, терпким, дымным деревом, — Разумовский уткнулся в шею, провел языком.
— А от тебя несет серой.
— Я тот, чей взор надежду губит; / Я тот, кого никто не любит; / Я бич рабов моих земных, / Я царь познанья и свободы, — декламировал Разумовский и улыбался, опускаясь на колени. Расстегнул пуговицы на штанах, обхватил рукой возбужденный член. — Я враг небес, я зло природы, / И, видишь, — я у ног твоих! (7)
И влажный жар окутал Игоря. Он застонал, ухватил за волосы Разумовского, сжал в горсти, с силой натягивая пряди. Такому умелому рту могли позавидовать лучшие девки лютеранши.
В этот момент послышались голоса.
— … и я видела, как они направились сюда. Странно, я никого не вижу, — раздался голос Юленьки.
Игорь попытался оттолкнуть Разумовского, но тот вцепился руками, всосал с силой член, что Игорь едва не взвыл от силы ощущений. Их скрывала ненадежная защита в виде короткой перегородки. Если пройти немного вглубь конюшни, то наблюдателю предстанет весьма интересная картина. Игорь почувствовал странный злой азарт, смешанный со страхом преступника, которого в любой момент могут застигнуть на месте преступления.
— Не волнуйся, милая, вероятно, он уехал на прогулку.
А это была его maman. Что он творил? Как позволял себя вести? Это ужасно и недостойно. Но, святый боже, как это было остро, сладко. Разумовский не останавливался, он усилил нажим, ускорил движения, впился ногтями в обнажившуюся кожу паха. Совсем рядом разговаривали его близкие, а Игорь весь сосредоточился на единственно важном в данный момент. Он закусил кулак, потому что Разумовский прикладывал все силы, чтобы выдавить стон или крик. Голоса удалились, Игорь выдохнул и перестал сдерживать себя. Он начал сам двигать бедрами, вбиваться в горло, надеясь причинить боль и достигнуть столь желанного экстаза.
— А ты не обделен природой, — сказал Разумовский позже, когда высосал все силы, потер челюсть, слизал капли спермы с губ.
Игорь приводил свою одежду в порядок и размышлял сколько пройдет времени, прежде чем его грязная и недостойная связь станет известна. Если все продолжится в том же духе, то немного. Игорь направился к выходу.
— Так ничего и не скажешь? — окликнул Разумовский.
— У тебя рот бордельной девки. Три рубля ты заработал.
Разумовский усмехнулся.
— Наверное, мне стоит быть более старательным. В следующий раз попробую лучше удовлетворить ваш взыскательный вкус, Ваше сиятельство.
Смех летел ему в спину, пока он едва не выбегал из конюшни. Разумовского ничего не оскорбляло, будто ему нравилось абсолютно все, что делал с ним Игорь.

Разумовский дал передышку, именно так Игорь воспринимал нейтральное поведение. Это с одной стороны радовало, с другой же… Что-то внутри выло и скреблось, требовало утоления голода, который теперь никому не под силу утолить. Кроме одного рыжего стервеца. Но сам Игорь никогда не признает этого даже под угрозой смертной казни. Он даже начал подумывать уехать в часть раньше, чем планировалось. Это не трусость, а желание удержать свою жизнь под контролем. Да и рассудок, в конце концов! Иногда закрадывалась мысль, что Разумовский с ним играл. Отступал, позволял расслабиться, а потом снова наносил удар, и на самом деле Игорь больше ничего не контролировал. Но тут же гнал от себя эти мысли. Обер-офицером и образованным человеком его круга не мог вертеть какой-то дешевый актер.
Игорь проходил мимо комнаты, в которой поселили Разумовского. Немного замедлил шаг, словно собирался совершить некую глупость, но махнул головой и твердо двинулся вперед. Его остановил приглушенный вскрик. Игорь рванул дверь на себя. Неужели Разумовский снова портит его прислугу. Он не смеет! Но он посмел. Первое что увидел Игорь — взгляд Разумовского, затуманенный наслаждением. Словно он ждал, когда в дверях появится Игорь и увидит эту развратную картину, представление на сцене: два тела сплетенных в самом интимном акте. Игорь медленно опустил взгляд, все еще не веря догадке. Под этим развратным существом стонала не служанка, а его нареченная. Его милая, добродетельная, застенчивая Юленька! Которая, забывшись, даже не обратила внимания на появившегося зрителя ее предательства. А Разумовский продолжал двигаться, словно ничего не произошло, улыбался Игорю. Наверное, с такой же улыбкой он мог бы стрелять в упор. Ощущения были равнозначными. Словно сердце прошила пуля. И тут неверная заметила, что происходит что-то странное. Она вскрикнула и попыталась оттолкнуть своего любовника. Разумовский лишь перехватил ее, удерживая на месте, и ускорил движения. Он быстро двигал бедрами, вколачивался в раскинутое под ним тело. И с протяжным стоном замер. Игорь будто окаменел, он не мог двинуться с места, словно некая сила удерживала его на месте. Ему следовало немедленно прекратить это непотребство, устроить скандал, убить обоих. Но он не двигался. А спектакль продолжался.
Разумовский наконец поднялся и принялся приводить одежду в порядок, холодно, отстраненно. Юленька сжалась и зарыдала. Игорь скривился. Не похоже, что ее взяли силой, она отдалась добровольно. Незнакомому человеку. И кому?!
— Не бойся, милая, это все останется между нами. Он не устроит скандал. Правда, Ваше сиятельство? — протянул Разумовский.
— Приведи себя в порядок и иди к себе, — приказал Игорь нареченной, проигнорировав вопрос. — Мы поговорим позже.
Все еще заливаясь слезами, Юленька дрожащими руками принялась поправлять одежду. Разумовский просто задрал ей платье, даже раздеть не удосужился. Игорь понимал, что Разумовский хотел ему досадить, показать свою развратную власть. Но все же боль предательства нареченной была сильна. Она не смела так себя вести. И ему предстояло решить, что будет дальше. И хорошо, что она молчала, он бы не вынес бесполезных извинений.
— Не бойся, он все равно женится, — Разумовский подошел к Юленьке, помог ей подняться, поправил пряди волос, лиф платья, словно заботливый брат. — Не волнуйся.
А она окинула его невидящим взглядом. Посмотреть на Игоря даже не решилась. Он перехватил ее за предплечье, когда она пыталась быстро проскользнуть к двери.
— Запрись и никого не впускай, скажись больной.
— Да, его сиятельство не хочет скандала, потому что знает…
— Замолчи!
Юленька вздрогнула от окрика, и Игорь разжал хватку. Пока закрывалась дверь, сделал несколько глубоких вдохов.
— Это мой подарок тебе, — усмехнулся Разумовский и даже с места не сдвинулся, когда Игорь начал приближаться. — Каждый раз, когда ты будешь исполнять свой супружеский долг, будешь вспоминать, что я был в ней. В ее горячем, сладком…
Договорить он не успел, Игорь с размаха ударил, с удовольствием наблюдал как Разумовский упал, некрасиво раскинув ноги и руки, как по губе потекла кровь.
— Как ты посмел? — выдавил Игорь и сжал горло не в ласке, а с явной угрозой.
— Что именно, Ваше сиятельство? — нагло протянул Разумовский, хрипя и улыбаясь. — Хотеть тебя? Я и сейчас хочу. Хочу чувствовать тебя, хочу гореть в твоих руках. И я знаю как сильно ты хочешь меня.
Это было невыносимо! Каждое слово причиняло боль, выворачивало душу. А откровенное предложение поднимало горячую муть внутри. Игорь даже не решался сосредоточиться хоть на одной из множества мыслей, что проносились со скоростью пуль, превращая его в бездумное животное. Стоило закончить начатое — смерть Разумовского решила бы все его затруднения. Игорь не хотел все это ощущать. Слишком сильные, выматывающие чувства. Зачем, зачем в нем пробудили эту неистовость?
Игорь разжал хватку, отшатнулся, безвольно сполз на пол. Разумовский словно почувствовал решимость сопротивляться. С похвальной скоростью выпутался из собственной одежды, опустился на пол и пополз к Игорю, сидевшему у стены. Протянул свои проклятые руки, рванул полу кителя, отрывая с треском крючки.
— Я не хочу тебя, — прошептал Игорь.
— Ты лжешь, — вторил Разумовский, расстегивая пуговицы штанов, обжигая пальцами возбужденную плоть. — Почему ты сопротивляешься?
Игорь опустил взгляд, откровенно стоящий член Разумовского все еще украшали следы девственной крови его нареченной. Он портил все чего касался, оставлял грязные следы своей сущности.
— А ты излишне откровенен, — усмехнулся Игорь, достал кинжал из перевязи, дернул и оборвал тяжелую штору, подцепил острием витую окантовку и с треском оторвал.
— Повелениями Твоими я вразумлен; потому ненавижу всякий путь лжи. (8)
— Не богохульствуй!
— Ты испытал сердце мое, посетил меня ночью, искусил меня… От мыслей моих не отступают уста мои.
— Замолчи! — Игорь толкнул Разумовского, перевернул на живот, заломил руки за спину и крепко перекрутил оторванным жгутом. — Тебе надо все испоганить?
— Ты знаешь как заставить меня замолчать, — и бесстыдно подтянул колени под себя, прогнулся в пояснице, выставил ягодицы. — Открываю уста мои и вздыхаю, ибо тебя я жажду.
У Разумовского не было никаких границ, и он быстро истирал их у окружающих. Игорь сбросил мешавшую одежду, прижался пахом, потерся. Приставил член и попробовал толкнуться внутрь, но туго сжатые мышцы сжались, не пуская.
— Если бы я знал, то подготовил бы себя, но…
И тут же вскрикнул. Игорь лишь немного смочив слюной, толкнулся, причиняя боль им обоим.
— Ты ведешь себя как потаскуха, значит, и обращение с тобой будет соответственное. А это — чтобы заткнуть твой болтливый рот.
И сунул в рот Разумовскому оторванный от его же рубашки рукав. Пристроился поудобнее, сделал несколько движений, крепко перехватил связанные руки и натягивал на себя при каждом встречном движении. Разумовский не только не противился такому обращению, напротив, изо всех сил подавался назад, поджимал пальцы на ногах, когда член Игоря входил до упора, с шлепком врезаясь пахом в промежность. И стонал. Пошло, протяжно. Никак не заткнуть.
В дверь постучали. Игорь замер. Не заперто, и стоит кому-нибудь войти, как увидят все это бесчинство. Но он двинулся, сильнее потянул за связанные руки, практически выкручивая в плечах. Снова раздался стук.
— Прощения прошу, — раздался приглушенный голос служанки. — Меня послали узнать не нужно ли чего.
Игорь потянул Разумовского, чтобы тот распрямился, все еще насаженный на его член, вытащил кляп.
— Отвечай, тебя спрашивают, — Игорь перехватил его возбужденный член, провел пальцем по головке, размазывая смазку.
— Ничего не нужно, — хрипло крикнул Разумовский. — Убирайся.
— И даже голос не дрогнул.
Игорь любовался, как выгнулись плечи, как натянулась кожа, как напряглись скулы и челюсть Разумовского. Убрал руку от члена, перехватил поперек живота и начал вбиваться. Поза была неудобной даже для Игоря, но наслаждение это не умаляло.
— Ты же этого хотел? Этого? — зло зашептал Игорь в ухо.
— Да, — выдохнул Разумовский. — Пожалуйста…
— Что?
— Верни руку.
— Нет, — и задвигался быстрее, чувствуя как накрывает оргазмом. Отпустил Разумовского, тот безвольно упал на пол, продолжая извиваться от неудовлетворенности. Стоило бы его оставить так, и не поддаваться этому взгляду из-под разметавшихся влажных волос, не смотреть с такой жаждой на эти искусанные губы. Не слышать мольбы. Вернуть кляп на место и бросить так? Он потянулся за кинжалом, подошел ближе, заметив странный азарт в темных от желания глазах. Демон, как есть демон. И резанул веревки на руках. Разумовский застонал от резкой боли, но улыбался при этом.
— Заканчивай, — сказал Игорь и сел, прислонившись спиной к изножью кровати.
Разумовский чуть развернулся, лег на спину, согнул в коленях и широко расставил ноги. Одну руку положил на член, сжал, провел вверх и вниз. Пальцами другой, скользнул между ягодиц, вогнал три пальца в себя, по ним потекла сперма. Игорь не мог оторваться от непристойного зрелища, и с ужасом почувствовал как его собственный член снова наливается. Он сдвинул ноги. Его манипуляция не осталась незамеченной, и слух резанул смех, понимающий и поощряющий.
— Давай, я вижу, что ты хочешь, — снова искушал, манил греховной плотью, заражал, словно болезнью, липким желанием.
Мог ли Игорь в этот момент противиться? Не мог. Он как завороженный песней морской девы подался вперед, устроился между ног. Теперь член скользнул легко в удушающий жар. Он не соображал, что происходит, где он находился, весь его мир внезапно уменьшился, сжался. Он чувствовал давление, слышал шипение, издавал хрипы и бесконечное время изливался, обжигался брызнувшей на живот спермой.
Эта ночь не кончалась долго, Игорь никак не мог утолить голод. Он сошел с ума, потому что после недолгого перерыва они снова набрасывались друг на друга, ставили метки, кусали, царапали, сплетались, извивались, глушили звуки.
Первые петухи развеяли наваждение, и словно кто-то стер удерживающий его меловой круг.


Игорь долгое время стоял перед зеркалом и рассматривал себя. Безжалостное стекло отображало всю его сущность, показывало насколько низко он пал, отринув все правила приличия. Разумовский выпустил на волю монстра, такого же каким был сам. Как и у каждого мужчины, у Игоря были стороны жизни, которые он прятал от общества. Он не был невинным ни в каком из смыслов. И мужскую любовь тоже знал. Влекомый любопытством, он посещал и Казанские бани, и, опьяненный свободой и вином, в юности даже захаживал в субботний вечер на набережную Фонтанки. И не сам факт такой связи его страшил. Даже закон смотрел на подобные шалости высшего света сквозь пальцы. А то, что пробуждалась эта необузданная жажда, грозящая раздавить целиком и полностью. Если он немедленно не одумается, то вся его жизнь пойдет прахом. А сила воли оказалась слишком слаба, чтобы противостоять ворвавшемуся в его знакомый и уютный мир урагану.
Он не нашел в себе сил поговорить со своей нареченной, написал письмо. Она должна будет сообщить, не имела ли ее неосторожность последствий. И тогда он примет решение относительно их общей судьбы. В настоящий момент Игорь бы не в состоянии адекватно мыслить. И не хотел действовать сгоряча. Он также написал письмо papa, нагло соврав, что его вызывают в часть. И на рассвете уже подгонял Цезаря прочь. Игорю казалось, что спину ему жег темный взгляд Разумовского, а в ушах звучал понимающий смех. Беги, Игорь, беги! Как далеко ты сможешь убежать от самого себя?


Екатеринбург, 1919


Игорь раздраженно почесал густую бороду. «Если будешь держать очи долу, мять шапку и молчать, авось за дурака сойдешь». Да, главное — молчать. И дураком он быть тоже согласен. Он удивился, когда его вызвал командир и в завуалированной форме, неофициально, приказал взять несколько доверенных людей и отправляться в Екатеринбург «тайно, не привлекая внимания красноармейцев, да и наших тоже». После того случая в Халдеевке Игорь даже не надеялся на реабилитацию. Хотя офицерского состава осталось не так много, чтобы разбрасываться даже такими как Игорь. Вокруг Омска они долго наводили порядок, некоторые увлекались, он не стал исключением. У него даже злости больше не осталось, лишь усталость, раздражение и желание, чтобы все уже закончилось. Не он один так думал, разброд в умах поселился давно, толкая то на переворот в своих же рядах, то на откровенное дезертирство в ряды врага. Великой единой империи больше не существовало. Была лишь разодранная, обнищавшая, залитая кровью кучка враждующих сторон. Мир, который он знал и любил, умер. Прошлое убили, будущего не было. Игорь не был уверен, что хочет увидеть, к чему все придет. Хотя догадывался. Красноармейцы отгрызали кусок за куском, тесня их ряды. В их руках главные столицы — Петроград, Москва, Киев. Игорь больше не верил в победу, не верил в саму борьбу, казавшуюся с каждым днем все бессмысленней. Слишком долго он воевал, чтобы в сердце еще билась хоть искра веры.
Именно поэтому новое задание его воодушевило и почти вернуло прежнюю здоровую злость. Такая оказия — совсем рядом с ними Красный Палач, о котором шла дурная молва по всей России. От его рук погибли многие его друзья, с которыми он еще сражался против немцев, австрийцев, осман. Легкомысленный Николай и смешливый Саша. И предложение добраться до Палача было слишком соблазнительным. Нет, это не переломит ход войны, однако Игорю определенно согреет сердце, и не только ему одному.
Екатеринбург наводнили красноармейцы, зачищали очаги «белой заразы». По какой причине сам Палач сюда пожаловал?
Игорь и его люди не выделялись среди множества им подобных: грязных, заросших, голодных и уставших крестьян и рабочих. Вероятно, скажи кто Игорю несколько лет назад, что он будет изображать тех, о ком столь пренебрежительно отзывался, как минимум услышал бы смех, как максимум — вызов на дуэль. Но вот он с опущенной головой в драной шапке, побитом жизнью тулупе. Они держались вместе, стараясь не выделяться, даже прихватили с собой пару серебряных тарелок, чтобы обменять на спички и хлеб. Главная площадь — хорошее место чтобы осмотреться, потолкаться, послушать разговоры. Здесь многое продавали, обменивали, но самое главное — болтали.
Новость о прибытии Красного Палача была у всех на устах и спустя пару часов Игорь знал, где тот квартировал, куда и как часто ходит, людская молва за ним неслась шлейфом. Ему даже спрашивать не пришлось.

Палача сложно было не заметить: он носил кумачовые одежды и фуражку, а лицо повязывал красной же косынкой, оставляя открытыми глаза. Лишь шинель была защитного цвета, распахнутая сейчас, будто и не было сурового мороза, словно этот красный зверь ничего не чувствовал. Глядя из-за угла на шагающего в окружении солдат Палача, Игорь больше не усмехался странной прихоти носить женский аксессуар на лице (9). Ничего в этом человеке не могло вызвать желание потешаться, а в Игоре — лишь желание крови.
Самым неудачным было то, что Палач никогда не ходил в одиночку, лишь в сопровождении. Словно алое знамя видимый издалека. Но если Игорь сейчас был похож на оборванца и мало кто узнал бы в нем прежнего князя, то и этот человек вполне мог быть незаметным в толпе, стоило лишь сменить одежду. Если бы у них было больше времени, можно было бы проверить эту гипотезу. Игорь готов был дать руку на отсечение, что Палач любит незаметно выходить. Но времени у них было немного и лучший случай чем сегодня вряд ли представится.
Когда Игорь несколькими часами ранее изучал этот маршрут, то приметил глухой Богословский переулок, в котором удобно напасть и зажать Палача и его людей. Засаду устроить там не удалось, поэтому Игорь со своими людьми затаился наискосок за полуразвалившейся телегой, заваленной сломанной мебелью. Все время, пока они ждали, он поглядывал то на улицу, то на изорванный портрет императора Николая, торчавший в деревянных обломках. Тот смотрел грустно, укоризненно и немного виновато. В происходящем была и его вина.
Их было пятеро, а с Палачом ходили семь человек. Но Игорь не сомневался, что этот перевес не даст врагу преимущества. Его люди были проверенными бойцами и слишком злы на всех красноармейцев и на этого конкретного, в частности. Действовать решено было тихо, не привлекая внимания, предпочтение отдали холодному оружию.
Благодаря внезапности они сравняли силы. Двоим из свиты Палача не дали даже достать оружие. Солдаты тут же организованно прикрыли своего командира, отступившего вглубь переулка. Игорь краем глаза отметил, что Палач достал револьвер, но не торопился его использовать, а спокойно наблюдал как гибнут его люди и противника.
Игорь проткнул одного, его человек рассек горло другому. Они теснили людей Палача, не давая использовать револьверы, заставляя отбиваться саблями. Все шло неплохо. Игорь отметил, что Палача прикрывало уже лишь двое, а еще один бился позади, безмолвно, разговаривая лишь ударами стали. Сзади раздался крик, но Игорь не стал оборачиваться. Он должен достать Палача, даже если погибнет сам. Одного из прикрывающих он даже достал, полоснув по лицу — тот выбыл с криком упал и схватился за лицо.
— Кто ты? — спокойно спросил Палач, взвел курок и направил дуло на Игоря.
— А у тебя мало врагов, Палач?
Тот странно повернул голову, словно рассматривая диковинное животное, и нажал на спусковой крючок. Выстрел оглушил, а Игорь с удивлением смотрел как осел с непониманием во взгляде солдат, прикрывавший Палача. Следующие пули достались корчившемуся от боли с залитым кровью лицом и двум последним людям Игоря. Он не стал закрывать глаза в ожидании следующей для себя. Глупцу — глупая смерть.
— Пришел выполнить давно обещанное?
Палач стащил косынку, продолжая целиться теперь в Игоря. Разумовский. Нет! Игорь отшатнулся, словно увидел призрака из прошлого. Да так оно и было.
— Ты и есть Палач?
— Глупый вопрос, — пожал плечами Разумовский и с брезгливостью оглядел тела.
— Но зачем?..
— А ты хотел бы разговаривать при свидетелях? Бросай, — он махнул дулом на саблю. Игорь безвольно разжал пальцы. — Я так понимаю, моя скромная персона привлекла внимание вашего командования?
Он изменился. Холеная плавность сменилась резкостью черт и движений. Вокруг рта залегли складки, под глазами мрачные тени, а во взгляде лишь холод и безразличие.
— Стреляй, зачем тянуть? — Игорь был готов к смерти. Давно готов.
— А тебе всегда было проще сбежать, чем встретиться лицом к лицу, правда, Игорь? Я тебя не сразу узнал. Что это за мерзость на твоем лице?
Игорь, не думая, провел рукой по бороде.
— Чтоб уподобиться вашим людям. Как ты, когда рядился в шелка.
Разумовский усмехнулся. Игорь думал, что у него еще есть шанс выполнить задание. Палач не торопился пускать пулю, а тянул, выжидал.
— Ты ничего обо мне не знаешь.
— Верно.
Игорь резко рванулся вперед, чуть приседая, уклоняясь от направленного дула и толкнул Разумовского, скользнул рукой за голенище сапога и достал нож. Левое плечо обожгло болью — все же пуля успела зацепить. Но Игорь игнорировал ее, приставил лезвие к горлу Разумовского, вжал в кирпичную стену. Тот засмеялся, но как-то холодно и безразлично, словно показывал эмоции, которых у него давно не было.
— Я даю тебе шанс выполнить обещанное, — с холодной улыбкой произнес Разумовский. Желание стереть эту холодность и вытащить наружу то, что спрятано где-то там в глубине вгрызлось оглушительно резко и нестерпимо. Казалось, даже в глубине глаз нечто молило сделать это немедленно.
Нельзя сказать, что Игорь за прошедшие годы не вспоминал Разумовского и то помутнение рассудка, сладко-мучительное, темное, выматывающее душу желание обладать, ломать и быть сломанным самому. Но память обманчива, со временем многое стирается. А сейчас так ярко вспыхнули перед глазами картины прошлого.
Игорь не собирался этого делать, и даже вопреки внутреннему убеждению немедленно выполнить приказ, дернулся вперед и впился грубым поцелуем. И сам ошалел от нахлынувших эмоций. Разумовский будто ожидал чего угодно, но не этого, некоторое оставался безучастным и Игорю казалось что он припал устами к безжизненной статуе. И уже отстранился, но Разумовский словно очнулся, прижал ладонью за затылок, натянул пальцами волосы. И застонал. Гулко, так знакомо.
Нож все еще впивался в его горло, но Разумовский тянулся вперед, заставляя Игоря все сильнее вжимать лезвие в кожу. По пальцам горячо потекли капли.
Они ввалились в какое-то помещение, выбив собой едва держащиеся на петлях двери, цеплялись за обломки мебели, оббивали спины об острые углы и стены. Они не отрывались друг от друга ни на мгновение, боясь то ли очнуться, то ли задуматься. Но всего было мало. Игорь снова чувствовал себя живым, впервые за долгое время. И весь тот темный огонь, который сейчас так сладко выжигал изнутри, больше не пугал. Опрокинул на первую попавшуюся поверхность — кажется, это был стол — Разумовского, содрал шинель, штаны. Огладил ягодицы, сплюнул на пальцы и загнал сразу два. Сжало как тисками, Разумовский вскрикнул и нетерпеливо двинул бедрами. Игорь сделал несколько рваных движений, руки дрожали, в висках пульсировало, а член болезненно ныл. Ругаясь на пуговицы, он расстегнул ширинку, приставил член ко входу и двинулся, с трудом протискиваясь в сопротивляющиеся мышцы. Боль не отрезвила, наоборот подгоняла продолжить это соитие-агонию.
Разумовский царапал грязную поверхность стола, вскрикивал, без слов требовал еще и сильнее. Игорь, даже если бы ему револьвер приставили к виску, не смог бы остановиться. Он вбивался с такой силой, словно его жизнь от этого зависела. Дернул Разумовского на себя, выпрямил, прижал к себе, сжал его член. В крови бурлил вовсе не изысканный коктейль похоти и жажды причинить боль, получить в ответ. Разумовский, весь напряженный как стальной клинок, жадными руками тянулся куда мог, царапал до крови. Они совокуплялись, словно два зверя. Игорь впился зубами в выгнутую шею и с наслаждением излился. Двинул пару раз рукой, выдавливая оргазм из своего любовника.
Разумовский без сил упал на стол, тяжело дышал и молчал. Игорь привел свою одежду в порядок, отошел в сторону. Разумовский не двигался.
Когда жар схлынул, морозный воздух в разрушенном доме дал о себе знать. Игорь подошел и заглянул в лицо Разумовского. По его лицу текли слезы, а в глаза безучастно смотрели вперед.
— Палача так просто обезвредить?
— Я надеялся тебя никогда больше не увидеть.
Он с трудом поднялся, словно произошедшее лишило его сил, какого-то стержня, что держал его прежде. Привел себя в порядок, потянулся за шинелью. Поморщился, когда надевал.
— Не попадайся мне больше, Игорь. Иначе я тебя сломаю, — он подошел вплотную, обжег дыханием. — Мне очень этого хочется.
Снова скрыл лицо за красной косынкой и ушел, оставив Игоря в обломках и холоде.
— Нельзя сломать того, кого ты уже сломал, — прошептал Игорь в пустоту.



Омск — Екатеринбург, 1919

Что полагается испытывать человеку, когда от его прежней жизни ничего не осталось? Гнев? Смирение? Жажду отмщения? Игорь не испытывал ничего, кроме усталости. Казалось, даже сам господь отвернулся от них. Омск адмирал (10) не удержал, отступил вглубь Сибири. И Игорь даже какой-то еще не умершей частью радовался, что его война на этом закончилась. Он выполнил свой долг, дрался до последнего, даже когда веры не осталось, а силы уплывали с каждым днем безнадежной борьбы. Понятие будущего сократилось до «дожить до следующего дня». Отечество пало под натиском революции, его раздирали большевики, эсеры, меньшевики, монархисты и множество других «законных» наследников великой империи.
От двух дивизий осталось едва с полсотни человек, которых не расстреляли на месте по непонятным для Игоря причинам. Их согнали в какой-то хлев и заперли. Он прислонился к дощатой стене и сквозь щель между потрескавшимися досками щурился на лучик солнца. Долгожданное едва уловимое тепло, скупое, сибирское. Когда он просто радовался таким мелочам? Он не заблуждался относительно своей участи и других. Теперь они все предатели и враги народа по мнению новой советской власти. Может, хотят устроить показательный и фальшивый суд, а потом насадить их головы на пики?
Игорь осмотрел своих товарищей по несчастью. На кого они похожи? На оборванцев. Да и сам он выглядел не лучше. Порванная и грязная гимнастерка, знаки отличия с них срезали, словно последний плевок. Галифе с комками налипшей грязи и бурых пятнах. Он, насколько мог, привел себя в порядок. Поправил окладистую бороду, которую так и не сбрил. Она словно делала его другим человеком, старше, но ничуть не мудрее. Возможно, ему стоило последовать за Пчелкиными в эмиграцию. Он был рад, что его бывшая нареченная спаслась. Что она сможет жить. Воспоминания о таком далеком прошлом, словно минула сотня лет, странно сжимали сердце, кололи горьким облегчением. Ему не пришлось решать их общую судьбу, война сделала это за них. У Игоря больше не было будущего. Возможно, было у других, которые нашли в себе смелость покинуть родину.
Покосившаяся дверь со скрипом открылась, впустив нескольких красноармейцев с взведенными к плечу ружьями. Один держал вместо оружия папку. Игорь без интереса посмотрел на них.
— По одному называете фамилию и имя, — с ярким малороссийским акцентом приказал командир. Никто даже с места не двинулся. Игорь оторвался от стены и подошел, не имело смысла злить своих тюремщиков еще больше. Он знал, на что те способны и как могут длить предсмертную агонию.
— Князь Гром, обер-офицер Его Императорского…
— У нас больше нет князьев, гнида ты куркульская, — оборвал его малоросс. Но полистал бумаги. И обернулся к своим:
— Этого к отправке. Следующий, — и после ответа и паузы. — Расстрел.
Игорь не стал спрашивать куда его отправляют. Может офицеров хотят допросить. Хотя что они могут сказать? Позже его заставили наблюдать как расстреляли оставшихся солдат, Игорь им даже позавидовал.
А после был долгий выматывающий переход вглубь страны. Красноармейцы ехали верхом или на повозках, а пленные шли следом. Игорь покосился с особой ненавистью на одного из командиров. Тот хотел ехать верхом на его Цезаре. Но норовистый конь признавал только одного хозяина. Игорь даже радовался, когда смотрел на бесполезные попытки совладать с разбушевавшимся зверем. А потом Цезаря просто пристрелили и бросили на обочине, в грязи как крысу. Игорь рвался убить того красноармейца, который словно бешеного пса убил прекрасное гордое животное. Игоря успокоили прикладом по голове.
Прощай, верный друг. Ценой за верность тебе стала подлая смерть.
Игорь и себя ощущал зверем, которого на потеху публике тащит скоморох. Двигались они неспешно мимо станов, волостей, приселков, погостов. Всю народную «любовь» пленники ощущали в полной мере. В них летели камни, гниль, иногда пугали вилами или потрясали палками. Красноармейцы посмеивались на все действия, но не давали причинять большого ущерба. Хотя многие рвались, лишь завидев «белых предателей». Лицо войны уродливо, искажено гримасой ненависти и ярости.
В одном уезде они задержались на пару дней, пленники получили небольшую передышку. Они шли в связке, соединенные веревкой. О побеге никто и не думал. На всю округу не найдется людей сочувствующих. Не здесь, где на улицах еще лежали изуродованные тела бывших хозяев жизни, а дети пинали головы вражеских солдат. И все это выглядело до ужаса обыденным.
Их привязали к коновязи на берегу маленькой речки. Игорь вместе с остальными просто упал без сил, где стоял. Им стоило радоваться, что уже конец весны и на улице тепло. Он проспал несколько часов, пока его не разбудили громкие крики детей неподалеку. Он подполз и окунул лицо в грязную воду реки, напился. Хотелось бы умыться, но руки были связаны за спиной, а освобождать для гигиенических процедур их никто не собирался. Игорь повернул голову в сторону криков. На берегу, чуть поодаль, неподвижно лежал священник с повернутым лицом к нему, вода покрывала нос, заливалась в приоткрытый рот. И Игорю казалось, что он видит страх в остекленевшем глазе. Пара мальчишек прыгали на него и со смехом спрыгивали в воду. Игорь почувствовал спазм, и его вырвало мутной жижей. Он рад был покинуть это ужасное место. Куда бы он ни посмотрел, натыкался на смерть, ненависть и злобу.
Долгие четыре недели они шли до Екатеринбурга. Здесь его настигли воспоминания о встрече с Палачом. Краткий миг помутнения, жаркой жажды и выворачивающего нутро желания. Игорь не мог внятно объяснить самому себе, почему так обрадовался той встрече. Он помнил, как бежал из собственного дома, гонимый присутствием Разумовского, который пробрался в него ядовитой змеей. Как практически без сопротивления погрузился во тьму похоти, с каким неистовством брал что так бесстыдно предлагали. Как хотел причинить боль, вывернуть наизнанку, как это сделали с ним самим. Отомстить за собственную слабость и тьму. Может поэтому потом, когда их отозвала с фронта новоявленная власть, Игорь снова бросился в бой. Только теперь врагом была собственная Отчизна.
А потом он увидел Разумовского снова, холодного, отстраненного, неживого. В этом была неправильность. И их краткое быстрое соитие вернуло в далекий шестнадцатый год. Когда все было иначе. Когда у Игоря было положение, была уверенность в себе. И где сейчас твоя уверенность, Игорь? Где гордость, вера, надежда? Остались далеко позади, выброшенные за ненадобностью, втоптанные в грязь, кровь и дерьмо.


***


Игорь постарался лечь поудобнее на тряпках, которые совершенно не защищали от могильного холода каменного пола. Веревки, связывавшие руки во время перехода заменили ржавыми кандалами, вмурованными в стену. Тяжелые цепи гремели при каждом движении и не давали свободно двигаться. Его бросили в это сырое подземелье более двух недель назад. Молчаливый охранник приносил скудную еду: кусок хлеба и кружку воды два раза в день. Игорь не брезговал это есть, с иронией отмечая, что раньше и подумать не мог, чем придется довольствоваться.
В камере он находился один, что произошло с остальными спутниками пути позора из Омска он не знал. Он жил в ожидании решения своей судьбы. Скорее бы… День шел за днем и ничего не происходило.
Металлическая дверь со скрипом отворилась, Игорь даже головы не повернул, лежал уткнувшись в стену. Если долго всматриваться в красную кирпичную кладку, то можно увидеть странные узоры, местами переходящие в клеймо завода с императорской короной. Его подергали за плечо и что-то сказали, но Игорь почти ничего не чувствовал, и сил у него не было, он не мог вспомнить даже, когда ел в последний раз. Да и какая теперь разница. Потом его куда-то тащили. Заставляли проглотить безвкусную еду и горькое питье. Зачем? Оставьте его в покое, дайте умереть.
Его усадили и сильно, наотмашь ударили.
— Не смей! — закричали на него. Игорь поморгал, пытаясь собрать расплывчатый образ воедино, но у него не получалось, перед глазами стояла черно-красная пелена. Он отмахнулся, но его снова ударили. Игорь упал и подогнул под себя колени. Этой боли недостаточно, чтобы он мог подняться.
— Ты меня сломал… ты меня убил, — тихо прошептал Игорь тому далекому образу, за который отчего-то цеплялся.
Он блуждал во тьме и не видел выхода. Он лежал, скрючившись на крошечном сухом участке, окруженный черной водой. В черноте что-то шевелилось, шипело, обещало сожрать кусок за куском. Он не двигался, ему было больно везде: ломило суставы, разрывало голову. И что-то постоянно мешало. Одна сила тащила его в одну сторону, другая — в противоположную. В конце концов победа достанется лишь одной из них.
Игорь очнулся, ощущая дикую слабость, во рту было сухо, словно он не пил целую вечность. Он находился в той же камере или немного другой, но лежал на кровати, укрытый старым, вытертым одеялом. В помещении стоял стойкий гуашевый запах карболовой кислоты (11). Игорь оглядел и ощупал себя: чужая одежда, сбритые клоками борода и волосы. Значит все-таки и его зацепил тиф. И за ним кто-то ухаживал, мыл, переодевал, состриг завшивевшие волосы. Кому могло понадобиться возиться с мертвецом? Вылечить от тифа чтобы потом казнить?
Ответ на свой вопрос Игорь получил, когда дверь его камеры открылась, пропуская посетителя. Человек в белом халате, докторской шапочке и в кисейной (12) повязке на лице.
— Ты очнулся, — заключил голос и Игорь неожиданно для себя засмеялся.
— Танцор, музыкант, шлюха, палач, доктор. Сколько в тебе ипостасей, Разумовский?
— Никем из них я не стал по доброй воле, Игорь. А теперь я еще и сиделка.
Он прошел к пузатой печке, поставил на нее глубокую миску, что принес собой, подкинул дров. Затем стянул шапочку и повязку, устало утер лоб.
— Я, наверное, умер, — проговорил Игорь, не сводя взгляда со своего посетителя. — Сиделка? Серьезно?
— Это только твоя привилегия.
— Почту за честь.
— Сделай милость, — Разумовский подал ему миску с какой-то кашеобразной дрянью. — Тебе придется это съесть.
Игорь покрутил в руке вычурную серебряную ложку с вензелями и алюминиевую миску. Контраст новой власти ощущался в каждой мелочи. Но вслух ничего не сказал. Попробовал варево. Это действительно оказалась каша, приправленная медом. Он слишком долго не ел ничего, кроме черствого хлеба. Так что обычная крестьянская еда показалась ему очень вкусной.
Разумовский смотрел куда-то вдаль, выглядел холодным, отстраненным и постаревшим на добрых десять лет.
— Зачем ты меня выхаживал? — наконец решил нарушить неуютное напряженное молчание Игорь.
— Мне нужна информация, — после долгой паузы сказал Разумовский и снова посмотрел на Игоря.
— Об адмирале? Я понятия не имею, где он.
— Одним из его приближенных был некий господин Северов, как он себя называл.
— Адъютант генерала Кирашова?
— Верно. Он был с вами Омске, а потом пропал.
— А что я могу сказать? Я уже… даже счет дням потерял. И куда он подался, если его не убили ваши, не знаю.
— Не должны, — Разумовский поднялся и отошел в сторону. — Я составлял списки, кого мне нужно доставить.
— Я тоже там был?
— Да.
— Зачем? Ради информации? И зачем тебе этот Северов?
— Не твое дело! — вдруг зло отрезал Разумовский. — Вспомни все, что о нем знаешь.
— Советское правительство требует жертв?
— Только не говори, что в тебе взыграла гражданская совесть и верность стране, которой больше нет, — безжалостно отрезал Разумовский. Игорь скривился. В нем давно ничего из этого не осталось.
— Хорошо. Он заведовал личной корреспонденцией генерала, часто выезжал по поручениям оного или адмирала в Таврическую губернию. Иногда привозил каких-то людей.
— Ты его когда-нибудь сопровождал?
— Нет.
— А кто? Был ли кто из тех кого из Омска вели?
— Да, капитан Стрелков.
— Он умер от тифа, — недовольно заметил Разумовский. И со злостью стукнул кулаком по стене, а потом еще несколько раз. Затем, словно опомнился, резко покинул камеру.
Разумовский не появлялся долго. Игорю исправно приносили еду, выносили ведро, служившее ему ночным горшком. Приносили газеты: потрепанные, прошедшие через множество рук «Петроградские вести» с карикатурами на Верховного правителя и его окружение, речами Ленина на несколько страниц, сводками военных действий. Врагов народа победоносно теснила доблестная Красная Армия. За неимением иных развлечений Игорь читал все от первой до последней страницы. В один из дней попросил у армейца, который приносил ему еду, книг, какие найдутся. Без особой надежды, что ему их принесут. Но, как ни странно, через пару дней в его камере появилось «Преступление и наказание» и подпаленная «Илиада». Странный выбор, решил Игорь. Все это помогало создать иллюзию жизни. Он ведь должен держать лицо даже находясь в заточении. Разве не это вбивали в него сызмальства?
Спустя месяц снова явился Разумовский, снова в кумачовой одежде, со сжатыми губами, недовольно окинул взглядом Игоря. И приказал убрать все удобства из его камеры, унести книги, приковать к стене и обращаться с ним как полагается. Игорь без сопротивления позволил приковать себя, устроился на матрасе, который бросили на пол. Разумовский наблюдал за всеми действиями и молчал.
Дни тянулись однообразно, Игорь потерял им счет. Разговаривать с ним никто не решался, армейцы, заходившие в его камеру все время менялись. Сам же Разумовский время от времени заходил, становился напротив, сверлил тяжелым взглядом и, не говоря ни слова, уходил. Это раздражало, но, с другой стороны, Игорь начал ждать этих встреч. И это злило.
Как-то он уснул сидя, а когда открыл глаза, рядом, совсем близко, сидел его главный тюремщик.
— Зачем я тебе? — хрипло спросил Игорь. — Почему я еще жив?
— Ты выглядишь ужасно, — проигнорировав его слова сказал Разумовский и потянулся назад, подтащил таз с водой и полотняный отрез ткани, достал из нагрудного кармана бритву с костяной ручкой и с улыбкой раскрыл ее.
Макнул помазок в воду и взбил пену на куске мыла, нанес плотным слоем.
— Что ты делаешь?
— Тебя надо побрить.
— Зачем?
— Потому что мне не нравится поросль на твоем лице.
— Я тебе не кукла.
— Молчи, иначе случайно порежу.
И принялся брить, поворачивал голову по ходу движения лезвия, впившись пальцами в подбородок, споласкивал пену в тазу. В нескольких местах, скорее намеренно, он порезал. Тщательно выскоблил шею, Игорь часто сглатывал и позволял себя брить. По окончании его лицо тщательно протерли влажной тканью. Игорь задержал дыхание, когда понял, что эта процедура его взволновала.
Разумовский промыл лезвие и тщательно вытер, задумчиво посмотрел на него, а затем провел по своей щеке, рисуя красную линию. Собрал пальцем выступившую влагу и мазнул по губам Игоря.
— Оближи, — приказал Разумовский.
— У меня идея получше, — он резко выбросил руку и притянул за волосы к себе, впился в рот, кусая губы. И тут же отстранился. — Ты этого хочешь? Затем ты держишь меня на цепи, словно пса?
Горла коснулось лезвие, опасно впилось. Игорь, продолжая удерживать его за волосы, выгнул свою шею.
— Давай.
— Нет.
Игорь безвольно разжал пальцы.
— Ответь. Ты же шлюха, правда? Жаждешь чтобы тобой обладали?
— Да что ты обо мне знаешь? — закричал Разумовский и ударил наотмашь. — Может, ты у нас праведник? Так я знаю кто ты. Как бы ты ни кичился своим происхождением, ты такая же тварь, как и я. Такая же!
Игорь рассмеялся и не мог остановиться. Разумовский буквально вылетел из камеры. Хлопнула тяжелая дверь и Игорь перестал смеяться. Он думал, что стал совершенно безразличным ко всему. И был готов принять свою участь, как и множество его людей, но ему не давали свободы ни в каком из смыслов. Может, если он сможет вывести из себя Красного Палача, тот наконец-то сделает свое дело.
Разумовский снова пропал, а Игорь доходил до грани. Его в покое не оставят и придется расплачиваться за все грехи прямо в этой камере и медленно сходить с ума. Не было больше ни газет, ни книг, ни разговоров, ни людей вокруг. Больше не было за что держаться. Лишь мысли. Они сводили с ума. Потому что к нему стали приходить те, кого больше не было, кого убил он сам. Его papa и maman, о которых он предпочитал не думать, убитые матросами в собственном поместье. Они с укором и разочарованием смотрели на него, указывая на поле, усыпанное изрубленными телами. И Игорь давился слезами. Интересно, Разумовский видит своих жертв? Являются ли они и ему в минуты затмения?
В одну из беспокойных ночей в камеру вошел Разумовский с керосинкой в руках, поставил ее у входа, подошел поближе, опустился на колени рядом. Его трясло, на полотняной рубахе виднелись бурые пятна, такие же разводы на руках и лице. Его потряхивало. Игорь дернулся, когда Разумовский оседлал его и крепко вжался. Некоторое время ничего не происходило. Лихорадочная дрожь передалась Игорю.
— Я их всех уничтожил, — глухо прошептал Разумовский куда-то в волосы.
— Кого?
Вместо ответа он схватил Игорь за волосы, с силой дернул, запрокидывая лицо, смотрел несколько мгновений, а потом отчаянно впился в губы. А Игорь с неменьшим отчаянием ответил. Возбуждение пронзило болезненной иглой. Он обхватил Разумовского, гремя кандалами, которые мешали свободному движению, но он не обращал на это внимания. Жар чужого тела был так приятен, словно остался единственным источником тепла в этом мире. Да так оно и было. Они оба изломаны, искалечены, растоптаны. И объяты могильным холодом. Может, этот жар немного согреет их проклятые души?
Разумовский судорожно водил ладонями по спине, дергал за волосы, царапал плечи, кусал до боли губы. Он отстранился на миг, выпутался из штанов, вытащил налитой член Игоря. Их движения были горячечными, дергаными, словно они торопились и боялись не успеть. Разумовский наскоро смазал себя чем-то и тут же начал опускаться. Тугие мышцы неохотно поддавались вторжению, но Разумовский не дал им обоим передышки и махом сел, вбирая член Игоря. И вскрикнул, по щекам полились слезы. И он двинулся, сначала медленно, вверх и вниз, а потом все ускоряясь. И снова впился в рот. К поцелую примешивались соль слез и горечь чужой крови. И все это перекрывалось жаждой забыться хоть на миг, отдаться жаркому желанию, раствориться на краткий миг в боли и удовольствии.
Игорь стиснул напрягшиеся ягодицы, кусал губы и язык, получал в ответ стоны и не менее болезненные укусы. Член Разумовского терся между их телами. Они задвигались хаотично и резко. Под аккомпанемент собственных приглушенных стонов и гром цепей они почти одновременно влетели в экстаз, оглушивший их на какое-то время.
Разумовский поморщился и отстранился, но не ушел, а сел рядом. Положил голову на плечо Игорю.
— Я не могу тебя отпустить, — наконец нарушил тишину Разумовский.
Может, это и есть его, Игоря, Ад, а Палач — личный дьявол, изводящий грешника.
— Я понял. И что дальше?
— Не знаю.
Они молчали. Не было неуютно, не чувствовалось напряжения. Было спокойно. Можно ли пасть еще ниже? Игорю предстояло это выяснить.
— Расскажешь, кого ты уничтожил?
— При одном условии. Если ты ответишь на мой вопрос.
— Какой?
— Халдеевка, — тихо сказал Разумовский. Игорь окаменел. Он никогда бы не хотел об этом говорить. Рад бы и забыть, да не получалось. Но ведь в Аду принято страдать, разве нет?
— Что ты хочешь знать?
— Что ты испытывал, когда делал это? Пятьдесят семь человек. Мужчины, женщины, старики, дети.
Игорь прекрасно это знал и помнил лица каждого, хотя тогда казалось в порыве ярости, он ничего не видит перед собой, лишь кровавое марево, в котором его вело безумие. Жители покрывали небольшой отряд красноармейцев, не отдавали продовольствие в пользу адмиральской армии, пытались противостоять. Даже его люди после с ужасом смотрели на Игоря. А он уже ничего не чувствовал. Совершенно ничего.
— Ярость, много ярости, звериную радость, а еще… — он замолчал, а Разумовский даже дыхание затаил.
— Что?
— Облегчение, когда все закончилось, — Игорь выдохнул. А еще, позже, чувство вины, но оно было каким-то тусклым и невнятным. Да, после он много думал о Халдеевке.
— Хорошо, — выдохнул Разумовский. — Тогда моя очередь. Только мне нужно выпить.
Он поднялся поправил одежду и вышел. Вернулся быстро, с бутылкой в руке, бросил на колени Игорю влажное полотенце, тот обтер лицо, руки, опавший член.
Разумовский кивнул и опустился рядом, откупорил бутылку.
— Наши гонят, — отпил сам и протянул Игорю. Тот сделал глоток и закашлялся.
— Какая дрянь.
— Что, к такому Ваше сиятельство не привыкли? — нервно усмехнулся Разумовский.
— Достаточно прелюдий, рассказывай.
— Я еще никому не говорил, — Разумовский переплел их пальцы. Игорь удивленно посмотрел на их руки, но промолчал. — Наверное, стоит начать с небольшого предисловия. Родителей своих я не помню, с пяти лет в приюте. Что было раньше — неизвестно. Имя я получил от умершего накануне моего появления приютского мальчика. Наставники нас держали в ежовых рукавицах, воспитывали батогами. Нам читали Псалтирь ежедневно, заставляли заучивать некоторые фрагменты. Мы много молились, ощипывали гусиное перо для подушек и перин, драли лыко на веревки. Все это продавалось и, как нам говорили, шло на содержание приюта. Видели мы мало, жили на хлебе и воде, иногда давали пареную кашу. И однажды — мне тогда было около восьми, наверное — в наш приют приехал генерал Орский, который хотел взять под свое покровительство нескольких сирот. Нас тогда всех вымыли, поставили пред светлы очи благодетеля. Как он сам сказал, выберет нескольких способных и смышленых мальчиков, даст образование и шанс на лучшую жизнь, чем мы когда-либо сможем получить в нищенском приюте. Я помню, как тогда разволновался.
Разумовский замолчал, сделал два глотка из бутыли и снова продолжил:
— Это я теперь понимаю, что отбирал он нас по смазливым лицам, а не уму. Но тогда мы были просто оборванцами, которых поманили красивыми тряпками. Меня и еще шестерых он увез тем же вечером. Нас привезли в красивый дом, окруженный большим парком, выделили каждому отдельную комнату, отмыли, дали красивую одежду, которой мы никогда не носили. Наша жизнь изменилась, Бог нас благословил. Я никогда еще с такой радостью не читал «Отче наш». Нас начали учить. Только один, Гриша, знал алфавит, а больше никто грамоте обучен не был.
Разумовский снова замолчал, словно набираясь смелости для продолжения. Игорь боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть настроение своего рассказчика.
— Однажды утром я нашел Гришу в ванной комнате. Он лежал на полу, скрючившись, и плакал. Я попытался выяснить что с ним случилось. Но тот отказывался говорить и лишь бился в истерике. Вскоре я узнал, почему Гриша так себя вел. Генерал вызвал меня к себе, похвалил за послушание. С отеческой улыбкой расспросил про успехи. Затем велел лечь животом на стол и спустить штаны. Я подумал, что будут пороть. Поэтому когда генерал сунул в меня свои пальцы, а потом член, это оказалось неожиданностью. Я почти не кричал, и все закончилось быстро. Тебе неприятно это слушать, Игорь?
— А, по-твоему, это должно доставлять мне удовольствие?
— Ты тоже не считал тех, кто ниже тебя по положению, за людей. Разве нет? Наверняка не один бастард бегал в твоем поместье. И сомневаюсь, что все их матери добровольно пришли в твою постель.
— Ты сам знаешь ответ, — ответил Игорь и отхлебнул из бутыли. Ему было неприятно сравнение с тем ублюдком, но внутри царапало, что он поступал не лучше.
— Генерал вызывал нас по одному, — продолжил рассказ Разумовский. — Это случалось не каждый день, но регулярно. Двое не выдержали. Гриша повесился в своей комнате через полгода, а еще один мальчик в первый раз так кричал, что генерал в попытке сдержать крик удушил его. Еще одного отослали, не знаю, что с ним произошло. Затем из приюта привезли еще нескольких таких же ошалевших от радости, как мы когда-то. Но, как ни странно, учителей нам нанимали хороших. Наверное, генерал таким образом выкупал себе индульгенцию. Правописание, математика, история, французский, английский, музыка, пение. Все как у тебя, твое сиятельство. Только тебя не драл мерзкий старик. Я втянулся, потому что понял, чья-то слабость — мое преимущество. И я хотел жить. Потом… Потом генерал решил устроить в своем доме клуб запретных удовольствий. Он приглашал друзей со схожими интересами и привозил туда нас. После первого такого вечера я еле выжил. Два месяца отлеживался, двое не вернулись. Я старался угодить генералу и стал его любимчиком, он перестал меня возить на эти званые вечера, оставил только для себя. Я научился манипулировать им. Мне так казалось. Господи, каким я был таким наивным. Хотел пойти в академию, император квоты выделил. Но генерал сказал, что я должен идти в императорскую музыкальную школу. Нанял мне учителя танцев и вокала.
Разумовский прочистил голос и снова отхлебнул самогона. Но не продолжал свой рассказ.
— Я слышал, что особняк генерала сгорел вместе с его хозяином и слугами много лет назад. Об этом в газетах писали.
— Да, несчастный случай.
— Неужели?
— Почти. Я прошел испытание и поступил в музыкальную школу. Собирался уехать из дома генерала и жить при школе. Он не оценил мою идею. И он не заслуживал жизни. Мерзкий червь. Знаешь, каково, когда тобой владеют? Хотя теперь уже знаешь. Я тобой владею, Игорь. Ты мой.
— Я олицетворяю все, что ты так ненавидишь? Ты мстишь мне за генерала или за мою принадлежность к дворянству?
— Дело не в мести. Не с тобой.
— Ты мной не владеешь, хотя моя жизнь в твоих руках.
— Я владею твоей душой, — прошептал Разумовский. — Твоим телом, твоими мыслями.
— И ты все это время разыскивал тех, кто принимал участие в тех самых вечерах? — вернулся к прежней теме Игорь.
— Да, оставался последний, на десерт так сказать. Он любил использовать бутылки из-под вина. Я один раз присутствовал при этом, хотя меня портить генерал не позволил, но досталось другому. Северов умирал долго и мучительно. С осколками внутри. Знаешь, сколько может в человека поместиться стекла? Много, Игорь, очень много. Такой реверс ему не понравился. А ты, Игорь?
— Что? Я таким не увлекался, — передернулся Игорь.
— А чем ты увлекался?
— Тобой, Разумовский.
Он промолчал, сделал еще пару глотков, сполз пониже и уложил голову Игорю на колени. Через некоторое время даже уснул, а Игорь задумчиво перебирал рыжие пряди. Что за странный поворот судьбы? Прихоть или кара божья? Испытание или низвержение его неверного раба? Почему от прежней жизни рядом оказался человек, который пытался все разрушить? Который ненавидел самую суть того, что Игорь почитал идеалом, чему служил и ради чего жил. Разумовский не принадлежал ни одному из миров: ни миру Игоря, ни, насильно выдернутый, рабочему классу. У Игоря не было будущего, но было разрушенное прошлое. Он сам ненавидел то, что олицетворял собой Красный Палач: социализм, который был плевком на все впитанные с детства догмы. Злая ирония, бессердечная жизнь, проклятая проигранная война.
Тогда, в разгар зимней стужи, когда Игорь должен был выполнить поручение, но так и не сделал этого, осознал что прежний он окончательно умер. Он просто хотел чувствовать себя живым, в какую бы извращенную форму это не вылилось. И к чему он в итоге пришел? Он пленник, сидит на цепи словно зверь, потерявший веру и забывший что такое вольная жизнь. Что крепче его удерживает на этой земле: цепи или Разумовский? И что произойдет, если его сейчас отпустить? Погибнет, как рожденный в неволе лев, не знавший иной жизни? Или просто вернется к своему хозяину, где есть клетка и кусок хлеба. Почему его просто не расстреляли, как остальных? Возможно, он все еще не умер и внутри, в предсмертной агонии, корчилась его душа.
Когда-то Разумовский сказал: «ты такой же как я». Только теперь Игорь мог признать, что да. Невзирая на счастливое сытое детство, достаток во всем, все равно стал монстром. Чем он лучше Палача, на руках которого кровь таких, как сам Игорь, и не все они имели грехи тех насильников. Возможно новый мир будет лучше без них. Да и без самого Игоря.
— Муки совести? — спросил Разумовский, поглядывая сквозь ресницы.
— А ты знаешь что это такое?
— Нет. К счастью.
— Я теперь тоже не знаю. Ничего не знаю…
— Ваше сиятельство изволили напиться? — усмехнулся Разумовский.
— Не называй меня так. Я больше никто, — вдруг всхлипнул Игорь. Разумовский не ответил, лишь по-птичьи наклонил голову, словно изучал червя в раздумьях, следует ли его съесть.
Игорь впал в апатию, не притрагивался к еде, перестал реагировать на Разумовского. Его словно выключили как газовую лампу — повернули рычажок и перекрыли пищу для огня. Его запала хватило ненадолго. Он даже думать толком не мог, лишь плавал в киселе из мрачных воспоминаний, которые разбавлялись яркими вспышками былого извращенного удовольствия, что тоже вгоняло еще глубже во тьму.
Через какое-то время — Игорь совсем потерялся — два красноармейца вошли в камеру, отстегнули кандалы и повели его по коридору, втащили в большую камеру, снова пристегнули кандалами, свисающими с потолка. Помещение с большим количеством разных инструментов, которые, по всей вероятности, предназначались для вытягивания правды из сопротивляющихся. Пыточная. Разумеется, у Красного Палача, должна быть своя пыточная. Иначе какой он палач? Сколько людей здесь умерло в мольбе о милосердии и помощи. Игорь равнодушно пожал плечами.
— Как тебе мой рабочий кабинет? — раздался голос сбоку. — Нравится?
Игорь не ответил.
— Я знаю, в чем твоя беда, Игорь. Ты запутался и потерялся, как я когда-то. Нужно просто взглянуть правде в глаза.
Может стоит объяснить Разумовскому. Он сможет понять.
— Зачем? Я устал, понимаешь? — Игорь осознавал, что расписывается в собственных несостоятельности и слабости. — И я не могу так. Как долго ты будешь меня терзать? Ты обещал меня сломать. Ты своего добился, еще тогда, в поместье. Так что ты хочешь от меня теперь? Окончательно уничтожить? Делай! Я все равно в твоей власти!
Под конец Игорь почти кричал.
— Помнишь того конюха, которого ты видел со мной? — невозмутимо спросил Разумовский. — Почему ты его избил? Потому что он добровольно отдавался мне? Или ты хотел быть на его месте?
— Что? — вскинулся Игорь.
— Ты когда-нибудь был принимающей стороной? — Разумовский подошел ближе, достал бритву и принялся срезать одежду с Игоря.
— Ты не посмеешь!
— И как ты мне помешаешь? Я испытываю огромное наслаждение, когда ты входишь в меня. И есть нечто прекрасное, чтобы покоряться другому мужчине. Я не боюсь в этом признаться. Хотел бы ты покориться мне, Игорь?
— Нет, — он задергался, словно и не висел, безразличный к своей судьбе, лишь пару мгновений назад.
— Почему тебя это так пугает? Ты владел мной полностью. Ты должен узнать, что это такое на собственной… Да, именно этой части.
Разумовский срезал штаны, которые тряпьем упали к ногам, и резко ударил ладонью по обнаженным ягодицам.
— Ты собираешь меня насиловать?
— А ты этого сам никогда не делал?
Игорь зажмурился. Ему казалось он выдохся и остался безучастным ко всему. Но это… Он не понимал, почему его вдруг так задело.
— Я не буду брать тебя силой. Ты сам захочешь этого.
Игорь помотал головой.
— Нет-нет, я никогда не соглашусь. И как только ты меня отпустишь, я тебя задушу собственными руками!
— У тебя было много шансов, я даже позволял сделать это. Почему же я до сих пор жив?
Игорю нечего было на это ответить. У него было множество возможностей, но он раз за разом предпочитал обладать этим развратным телом, наслаждаться сжигающим пламенем.
— Знаешь, — Разумовский принес бритвенные принадлежности, нанес пену и принялся брить. Слишком резкими и злыми движениями. И впервые Игорь осознал во власти какого человека находится. Это был низкий, липкий, противный страх. — Мы ведь встречались раньше, еще до того театра.
— Что? Когда?
— Несколько лет назад, Масленица на Марсовом поле, праздничные гулянья. Ты был пьян, я был пьян. Ты выловил меня возле циркового шатра. Это я потом узнал, что там как раз ищут партнеров. Я не искал, но ты оказался весьма настойчивым, горячим и грубым.
— Прости, — прошептал Игорь.
— О, нет. Ты как раз изменил мою жизнь, показал, что мне нравится. Я не думал, что после генерала смогу испытывать удовольствие от подчиненной позиции. Ты был таким сумасшедшим, даже не знаю что тебя довело до такого состояния. Но я излился два раза, пока ты вколачивал меня в клетку с медведем. Который, на мое счастье, оказался совершенно индифферентным к окружающему. Но страх, боль и удовольствие…
Игорь пытался припомнить, когда в последний раз был на Масленицу в Петрограде. Получалось что в 1912. А ведь совершенно не помнил того случая, не помнил Разумовского.
— Поэтому когда я тебя увидел в том театре, я глазам своим не поверил. Я ведь даже имени твоего не знал, лишь ошалевшие глаза, горячие губы, жадные руки и твердый член.
— Сергей, — Игорь впервые обратился к нему по имени. — Не делай этого.
Разумовский вскинул на него взгляд и продолжил аккуратно обмывать его тело, не пропуская ни одного участка.
— Мне все равно как ты меня зовешь. Хоть по имени, хоть Палачом.
Зачем он так его унижал? Зачем показывал, что у Игоря не осталось ничего, даже собственного тела, мыслей, души? Разумовский закончил и подтянул цепи. Игорь теперь вытянулся, едва касаясь пальцами ног пола. Беззащитный, открытый, беспомощный.
— Ты очень красивый, — Разумовский провел ладонью по груди, чуть царапнув ногтями ареолы, по животу, заставив Игоря судорожно вдохнуть. — Просто отпусти себя. Позволь мне показать тебе.
И сжал вялый член, принялся мять его, призывая возбуждение. Плоть слаба, а Игорь — тем более. В этот момент он не хотел возбуждения. Он предпочел бы гордо усмехнуться и сказать в лицо Палачу, что он ничего не добьется. Лжец и лицемер, ты Игорь. А тело с радостью реагировало на грубую ласку, наливало кровью пах, выжимало злые слезы.
— Не нужно, — прошептал Разумовский и слизал соленые капли. Затем он разделся сам, прильнул всем телом, потерся, словно кот. Застонал, уткнувшись в шею. Снова вернул руку на уже налитой член, прикусил под ключицей, сначала немного, а потом сильнее. Продолжал грубо двигать рукой. Игорь тянулся насколько мог к своему мучителю, но он ничего не контролировал, он только беспомощно болтался на цепях и дергался каждый раз, когда Разумовский впивался зубами.
Пытка длилась бесконечно. Палач не давал достичь оргазма, доводил до края и отступал, забирал нужное давление и тепло. А затем снова возвращался. Царапал, кусал, целовал, вылизывал. Заглатывал член, с силой сжимал яйца, выдавливал стоны, мольбы о желанном экстазе.
— Ты знаешь как прекратить, лишь попроси.
Но Игорь лишь мотал головой.
— Упрямый, — мурлыкнул Разумовский. И снова продолжил, и снова, и снова.
Через некоторое время он ослабил цепи, позволив Игорю упасть на подстеленный матрас, но руки по-прежнему оставались вверху. Не было возможности сжать болезненно ноющий член. Игорь сжал ноги, чтобы немного облегчить свое положение, но это не помогало. Всего пару бы движений рукой, чтобы эта боль ушла. Но никто не давал ему такой поблажки.
— Ради тебя я потерплю тоже, — Разумовский провел по своему члену рукой и принялся одеваться. — Продолжим завтра.
Он аккуратно обтер влажной прохладной тканью все тело, завернул в одеяло, напоил сладким чаем. Возбуждение спало, но тело била дрожь. Разумовский поглаживал по спине и ждал, когда все пройдет.
— Руки, — Игорь подергал цепи.
— Нет, тебе придется остаться так.
— Мне… нужно… — Игорь не мог выдавить из себя, что ему нужен ночной горшок. Но тот понял сам, принес. Помог справить нужду. В этот момент Игорь истово ненавидел своего мучителя. А Разумовский позже кормил его, с ложки, как маленького ребенка.
Последующие дни Разумовский не предпринимал попыток возбудить, лишь ухаживал как за больным. Кормил поил, помогал с гигиеническими процедурами. Игорь в конце концов перестал дергаться, когда тот омывал его тело, тщательно проходясь по самым интимным частям тела. Опускал руки, разминал, давал небольшую передышку, и снова натягивал цепи. Если бы его пытали, били, резали. Да что угодно! Только не эта невыносимая забота и отвратительная вынужденная беспомощность. У Игоря даже мыслей лишних не было, словно в голове образовался странный вакуум. И ему даже легче стало от этой пустоты.
— Сегодня я кое-что для тебя приготовил, — загадочно улыбнулся Разумовский. И показал небольшой флакончик. — Массажное масло. Просто массаж. Ты ведь не против?
Если это означало некоторое время просто лежать, а не висеть или сидеть с поднятыми вверх руками, он был согласен. Разумовский ослабил цепи, помог Игорю лечь на живот, не преминул огладить рукой мышцы.
— Не напрягайся, я обещал, что дождусь твоей просьбы. Но я не откажу себе в небольшом удовольствии.
Он разделся, сел на ягодицы, крепко сжал коленями бедра Игоря. На спину щекотно полилось масло, а затем теплые ладони прошлись по всей спине, пояснице. Он действовал медленно, аккуратно, даже медитативно. Усиливал нажим, разминал мышцы. Уделил внимание пояснице, от чего Игорь заерзал от проснувшегося возбуждения. Быстрым движением прошелся ребром ладони между ягодиц, затем еще. Игорь почувствовал, как налитой член касается его ягодиц.
— Видишь, мне это тоже понравилось.
Когда закончил, Разумовский лег на него, прижался к спине, поерзал. И замер. Игорь ощущал его горячее дыхание на затылке, жар всей спиной и покалывающее ощущение в кончиках пальцев от желания перевернуть, подмять под себя. Но он ничего не делал, просто наслаждался моментом.
На следующий день Разумовский утром опустил цепи, оставил еды и появился лишь поздно ночью. Он выглядел усталым, и его снова немного потряхивало. Но он ничего не сказал, опустился рядом и жадно припал к губам. Целовал долго, Игорь с жадностью отвечал. А потом также резко отстранился и вопросительно посмотрел на Игоря, и улыбнулся на отрицательное покачивание головой. Снова натянул цепи, быстро разделся, опустился на колени, облизал головку, вызвав шипение, заглотил поглубже, выпустил и снова. Затем поднялся, взял давешнее мало для массажа, обильно смазал свой член и Игоря. Прижался, обхватил оба одной рукой и задвигал, быстро резко, рвано дыша.
— Смотри на меня, — прошептал Разумовский. — Смотри на меня.
Да если бы хотел, не смог бы оторвать взгляда от потемневшей синевы глаз, припухших губ. А рука все рваней двигалась. Игорь насколько мог подавался вперед в это приятное давление. И едва он готов был сорваться, как Разумовский прекратил. Игорь застонал.
— Нет…
Как у него хватало терпения и сил останавливаться? Игорь вспоминал их прежнее сумасшествие, где по-звериному яростно стремились к оргазму.
Разумовский снова опустился на колени, обхватил ладонью головку и сделал несколько движений, дразня. Вторая рука скользнула между ягодиц, палец слегка нажал на вход. Игорь дернулся вперед и скользнул глубже в кулак. Палец проник чуть вглубь. И с каждым движением входил все глубже.
— Хорошо, — сдался Игорь, — сделай это.
— Ты согласен? — жарко глянул Разумовский.
— Да.
Он ослабил цепи. Игорь опустился на четвереньки, уронив голову. Разумовский присел рядом, поднял пальцами подбородок.
— Я буду нежным, обещаю.
Он плавным движением переместился назад, плеснул масла между ягодиц, поласкал вокруг и аккуратно ввел палец. Игорь никогда не делал подобного для Разумовского, у них для этого не было времени и желания. Тот либо уже был подготовленным или они делали это практически насухую. Но сейчас Разумовский аккуратно вводил уже два пальца, а через некоторое время — три. Возбуждение не спадало, и Игорь уже сам насаживался.
Он почувствовал, как Разумовский отстранился, как внутрь протискивается член. Замер, пытаясь привыкнуть к ощущениям. Внутри распирало от непривычного, тянущего и болезненного проникновения. Когда Разумовский, рвано выдохнув, вжался пахом в ягодицы, Игорь задышал чаще. По спине в ласке прошлась рука, скользнула вниз, вернула спавшее возбуждение.
Игорь подался, показывая что готов. Разумовский двинулся несколько раз, проверяя реакцию. Игорь потерялся в ощущениях. Почему он ранее сопротивлялся? Внутри все начинало гореть, от каждого удара проходила дрожь вдоль позвоночника. Все тело покрыла испарина, а член покачивался, обильно истекая смазкой. А потом он совсем потерялся, когда Разумовский наклонился, впиваясь зубами в загривок, и сжал член. Кажется он что-то бессвязно бормотал или кричал. Они двигались в унисон, забывшись. Никакого смущения Игорь больше не испытывал, он прогибался, стараясь впустить в себя как можно глубже, слушал бессвязное бормотание Разумовского. И растворялся, парил и куда-то падал.
Он очнулся, ощущая приятную легкость в теле и голове. Его словно вывернули наизнанку, вытряхнули все лишнее и вернули обратно. Разумовский лежал сзади и поглаживал предплечье. Игорю вдруг стало стыдно. Он никогда не проявлял ни заботы, ни нежности. Гнал Разумовского, отталкивал. Да, тот явно испытывал удовольствие от их бешеного спаривания. Но было что-то такое в сегодняшнем вечере… Извращенное, неправильное, томительное.
— Почему ты так нежен?
— Это твой первый раз. Я хотел, чтобы со мной было так же. Лови момент, я такой не часто.
Танцовщик, музыкант, палач, любовник. Кто ты, Разумовский? Почему всегда разный, словно в тебе несколько личностей живет? То сильный, почти деспотичный, то нежный до уязвимости. То сумасшедший, то скромный.
Игорь повернулся:
— Сними кандалы.
Разумовский отстегнул, освобождая руки и замер в ожидании. Чего он ждал? Нападения? Мести? Смерти?
Игорь потянул его, укладывая на себя, и крепко обнял. Они так и уснули. А утром они приводили друг друга в порядок, оттирали засохшую сперму и долго целовались. В этот раз Игорь брал его с ответной нежностью, впервые за все их встречи. Он возвращал сторицей, что получил вчера. Ловил горячие влажные губы, впивался в подставленную шею. Разумовский отдавался, словно это последний акт в его жизни. С отчаянной тоской всматривался в Игоря, жадно отвечал на поцелуй, и излился, даже не коснувшись себя. А потом они снова сплетались. И снова, пока без сил не упали, забывшись сном.
Игорь очнулся, когда в крошечное зарешеченное окошко под потолком пробивался закатный свет. Разумовский его так и не приковал обратно. Рядом лежала стопка одежды и какие-то бумаги. Он потянулся. Сверху лежал сложенный пополам лист бумаги. Всего два слова: «Ты свободен». Одежда и документы. И Разумовского больше не было. Значит, не показалось это ощущение прощания.
Игорь оделся, впервые за многие недели вышел из здания, которое уже покинул Красный Палач. И, не оглядываясь, зашагал вперед.

Англия, предместье Лондона, 1924

«Правда», датированная 24 января, попала в его руки только спустя месяц. На передовице красовался портрет Ленина и огромная статья о смерти вождя пролетариата. И все страницы посвящены его жизни и деятельности. Игорь вздохнул. Теперь либо Сталин, либо Троцкий. Ничего оптимистичного не предвиделось в любом случае. Гражданская война захлебнулась красной заразой. Разумеется, он следил за происходящим в России, вернее теперь эта страна называлась СССР. С особой жадностью он вчитывался в статьи о Красном Палаче. Даже хранил вырезки в отдельной папке. Хотя последнее упоминание о нем было полтора года назад. Информации в последние месяцы было все меньше, а бежавших эмигрантов — все больше.
Мировая общественность реагировала неоднозначно на произошедшее в некогда сильной империи, но принимала эмигрантов охотно. Особенно Франция, там и осело большинство беженцев. Туда же прибыл и Игорь, когда удалось попасть на французское судно, увозившее из Тавриды остатки проигрывающей и обессилевшей стороны. Они все выглядели жалкими, напуганными смутным будущим вдали от Отчизны, лишенные всех прежних привилегий. Игорь не был исключением. В той одежде, что оставил ему Разумовский, он выглядел как оборванец, что во множестве просили милостыню на Невском проспекте. Но этот вид помог ему беспрепятственно добраться из Екатеринбурга до черноморского побережья. У него с собой не было ничего, кроме тряпья на нем и документов на чужое имя, которые он выбросил, едва ступил на борт. Имя — это единственное, что у него осталось, хотя теперь ни титул, ни звание не имели значения и были пустым отголоском былого. Жаль, что родители не смогли вырваться. Он ведь даже похоронить их не смог, надеялся лишь, что над их телами не глумились. И все же сжалились и предали земле.
Присоединяться к остаткам оппозиции Игорь не намеревался, он последние годы провел в бессмысленной борьбе, а теперь она была откровенно безнадежной. Он не знал точно, какую мысль пытался донести до него Разумовский, ломая сопротивление и ставя на колени. Но Игорь понял главное: не в его силах все контролировать, а прогибаться под обстоятельства — не всегда слабость. Нет ничего глупее и бессмысленней в упорстве мотылька, летящего на огонек в жажде смертельного тепла и света.
После долгих процедур проверки личности, подтвержденных рекомендациями тех, кого он знал лично, Игорь получил новые документы на свое имя. Он сначала планировал остаться в Париже. Там было много знакомых лиц. Но это же и спровоцировало его уехать. Изначальная радость встречи выживших и избежавших красного террора сменилась пониманием безнадежности. Его на время приютил барон Соколов, с которым был когда-то дружен papa. Тот жил в крошечной мансарде неподалеку от Булонского леса. И выделил поношенную, но чистую одежду. Игорь спал на полу возле коптящей печки и размышлял о том, что ему делать дальше. Как и многие русские, он был растерян, без цели, но с огромным желанием жить дальше.
Эмигранты старались держаться вместе, ужинали в русских ресторанах, покупали еду в русских магазинах. Многие придерживались мысли, что скоро большевики потерпят поражение и они смогут вернуться возрождать великую Россию. Нужно немного потерпеть и подождать. И они ждали. И терпели. Жили на деньги, вырученные за фамильные драгоценности, которые удалось вывезти на себе зашитыми в одежду. Игорь выслушал множество историй. Старая аристократия жила прошлым, бесконечными воспоминаниями, медленно задыхаясь в новых условиях. А многие возвращались в надежде на примирение с новой властью. И пропадали навсегда.
Кто-то смирился, пытаясь жить дальше. Франция нуждалась в рабочей силе, а не в аристократах. Заводы Пежо и Рено, пекарни, прачечные, — везде можно было встретить бывшего князя или генерала. Метрдотели, швейцары, шоферы, посудомойщики, набивщики папирос, танцоры, да и просто жиголо. В этом была некая ирония. Юные аристократки блистали на подиумах, а некоторые — в районе Монмартр. Наверное, последней болезненной каплей стала встреча с княгиней Залесской. Игорь задумчиво и бесцельно бродил по улицам Парижа, когда наткнулся на просящую милостыню на идеальном французском:
— Подайте русской дворянке кусок горького хлеба изгнания. (13)
Игорь уже почти обошел ее, когда знакомый голос заставил обернуться. Его полоснул злой и отчаянный взгляд. Разумеется, она его узнала. А он сделал вид, что не узнал ее, оставляя хоть каплю гордости бывшей княгине.
На следующий день Игорь уехал в Лондон. У него не было драгоценностей, которые можно продать, он бежал с пустыми карманами. На билет на поезд заработал, загружая машины на кирпичном заводе. Здесь русских было меньше и дышалось легче. Ему, можно сказать, повезло, он увидел в одном из пабов объявление, что требуется человек за стойку. Хозяин, грузный англичанин с добродушной улыбкой хохотнул:
— В моем пабе будет наливать пиво настоящий русский князь!
Фраза царапнула, но Игорь промолчал. Ему нужно было на что-то жить, а это было лучше кирпичного завода. Ему даже выделили комнату наверху с крошечной ванной и маленькой печкой. Он никогда по-настоящему не ценил то, чем владел: положением, деньгами, возможностями, домами. Это все было естественно в его жизни, как смена времен года, и постоянно, как незыблемость российской монархии. А теперь приходилось довольствоваться ничтожно малым. Игорь не чувствовал себя оскорбленным или униженным, скорее эта ситуация была расплатой. И в глубине души он даже радовался, что на плечи мраморной плитой больше не давил долг дворянина.
Постепенно он втянулся и даже получал удовольствие от своей новой жизни. Хозяин платил исправно, за комнату брал на удивление мало. Присутствие Игоря, как ни странно, привлекало клиентов, которые с удовольствием выслушивали байки, коими их развлекали. Словно скоморох на ярмарке, иногда смеялся про себя Игорь, когда жонглировал бокалами, вызывая довольные крики работяг, которые не скупились на чаевые.
Однажды ему попался выпуск «Нью-Йорк Таймс» трехмесячной давности, оставленный кем-то из посетителей. Он без интереса листал, когда наткнулся на небольшое фото и объявление о свадьбе русской графини Юлии Пчелкиной и фабриканта Джеймса Эллиота. Игорь был рад за нее. Даже написал письмо с запоздалыми поздравлениями, увидев адрес в информации о новобрачных. Ответ пришел через пять месяцев. Письмо содержало лишь одну фразу: «Никогда больше мне не пишите». Игорь и не ожидал радости. Бывшая нареченная всерьез на него была обижена. Она достойна быть счастливой.

Он начал ходить в боксерскую секцию, что помогало выплескивать напряжение и держать ярость в узде. Особенно яркие приступы бывали, когда случались и приступы же ностальгии. Разумеется иногда накатывало состояние тоски, а затем следом — вины, стыда, злости. В такие дни он брал пару выходных и уезжал подальше. Заливал алкоголем мысли, вспоминал о безвозвратно потерянном. Случалось с кем-нибудь подраться, а иногда и быть избитым. А потом он пьяно рыдал, вспоминал дом, родителей, нареченную, Разумовского. Бывало, он стоял на берегу залива, на манящую тьмой беспокойную воду и размышлял насколько больно умирать в воде. Но каждый раз этот состояние проходило, отступало словно отлив на Темзе. Иногда он посещал русскую церковь, однако больше не испытывал той убежденности, что ранее. Ставил свечки за упокой родителей, друзей, России. И отстаивал службу, причащался, целовал образ по привычке, без должной веры.

Через два года Игорь смог снимать отдельное жилье, немного просторнее и светлее его прежней каморки. И даже пытался наладить личную жизнь. Начал ухаживать за милой девушкой. Элис работала машинисткой в мэрии, очень гордилась своей работой и в свободное время помогала в церковном приходе. Она была легкой, смешливой и такой светлой, что Игорь рядом с ней чувствовал себя ущербным. Но ее искренняя влюбленность встречала ответ и делала его лучше. Он подумывал сделать ей предложение. Ему бы пора остепениться.

Тома он встретил случайно. Они столкнулись в книжном магазине, куда Игорь зашел узнать о русских новинках, которые присылали из парижской типографии. Он случайно толкнул молодого человека, который выронил томик Набокова на русском языке. Оказалось, Том, преподаватель приходской школы, искренне любил русскую литературу и даже самостоятельно изучал русский язык. Они разговорились за чашкой кофе в небольшом кафе. Игоря умилял его корявый русский и возбуждал горящий заинтересованностью особого рода взгляд. А через пару часов он вбивался в отзывчивое горячее тело, ловил стоны ртом и жадно сжимал руками узкие бедра. После, когда Том, вымотанный и с легкой улыбкой на зацелованных губах уснул, Игорь понял, что ни о какой свадьбе с Элис не может быть и речи. Он не сможет довольствоваться ее нежной и мягкой любовью. А жениться, заведомо зная, что сделает ее несчастной, Игорь не мог, слишком восхищался ею. Он гораздо примитивнее и грубее, чем думал. Или его испортил один рыжий стревец, показав, что такое страсть, которая выбивает почву из-под ног, отключает мысли и толкает на безумства. Игорь не думал, что такое еще раз повторится в его жизни. Но даже то, что он ощущал с Томом, было сильнее и жарче объятий Элис. Поэтому он с ней расстался, стыдливо сбежав, едва она разрыдалась.
С Томом было сложно, он опасался огласки своих наклонностей, поэтому вел себя иногда весьма нервно, когда они появлялись вместе в общественных местах. Но был страстным и ненасытным наедине. Поэтому их встречи свелись лишь к единственно возможному занятию, которому оба отдавались с радостью за крепко запертыми дверьми квартиры.

Игорь стал замечать, что на него обращают внимание мужчины с весьма определенным интересом. Если раньше он мог окунуться в мужскую любовь лишь превозмогая себя, сопротивляясь, или в затуманив рассудок винными парами. То теперь, когда он был никем, обычным — как тысячи вокруг — рабочим, плывущим по течению, пережившим любовь Красного Палача, мог не стесняясь признаться в своих тайных желаниях. И временами позволял себе необременительные одноразовые встречи. Иногда оказывался принимающей стороной и даже испытывал от этого удовольствие. Хотя так больше и не испытал того выматывающего наслаждения, как было с Разумовским. О нем Игорь думал чаще, чем того хотелось. Иногда представлял его вместо своих случайных любовников. Остро реагировал, когда в толпе случайно видел рыжеволосую голову, что в этой части Лондона было и не удивительно из-за обилия шотландской крови.

Игорь натирал пивные кружки, осматривая засидевшихся любителей выпить. Дело шло к закрытию. Звякнул колокольчик на двери, оповещая о новом посетителе. Тот кутался в пальто с высоко поднятым воротником и прятал лицо под низко надвинутой шапкой. Сел за стойку и хриплым голосом попросил чего-нибудь покрепче. Игорь налил скотча и занялся своими делами. Зал опустел, а странный посетитель так и сидел, сверля взглядом пустой стакан.
— Простите, мы закрываемся, — намекнул Игорь, что тому пора и честь знать.
Вместо ответа мужчина стащил шапку и криво улыбнулся.
— Здравствуй, Игорь.
— Разумовский.
Наверное он должен был спросить… Да много о чем. В голове пронесся сонм вопросов. Но он просто смотрел. На проседь во все еще длинных волосах, на идущий от виска к подбородку шрам, который тот прятал, наклоняя голову. На неловко дернувшуюся руку без двух пальцев.
— Я живу неподалеку. Зайдешь? — спросил Игорь. Разумовский кивнул. Игорь навел порядок, запер паб и они молча пошли в сторону его дома. Вечерний воздух немного успокоил, унял сумятицу в мыслях. Разумовский шел, чуть припадая на правую ногу, и упорно смотрел вперед.
Дорога заняла слишком мало времени. Игорь открыл двери и махнул рукой, приглашая войти. Они застыли в крошечной прихожей, освещенной тусклой газовой лампой. Куда вмиг подевались все слова? Разумовский выглядел чужим, холодным, закаменевшим. И мертвым.
Напряженное молчание прервал стук в дверь. Черт! Игорь совсем забыл, что договорился о встрече с Томом. Из-за двери тихо позвали. Разумовский усмехнулся.
— Откроешь гостю?
Игорь посмотрел на дверь, даже потянулся к ручке, но вместо этого взял руку Разумовского. Безымянный и мизинец будто оторвали. Он завороженно поцеловал узловатые шрамы. Разумовский как-то обмяк весь и съехал по стене на пол. Игорь упал рядом, притянул за затылок, прижался лбом, пытаясь вглядеться в такую знакомую синь и передать ту вязко-тягучую тоску, что поселилась в нем как густой лондонский туман на улицах близ набережной. А потом впился в чуть приоткрывшийся рот. Как же жадно и отчаянно ответил Разумовский, вцепился в ворот пальто, словно боялся что Игорь сейчас исчезнет. Но Игорь не исчезал. Вздернул на ноги и потащил вглубь квартиры, на ходу освобождая от одежды. Разумовский сжал руки, когда Игорь попытался стянуть с него рубашку. Но потом безвольно отпустил и позволил раздеть себя. По груди шел еще один шрам, пересекая сосок, превратив его в бесформенный узел. Игорь провел пальцами, ловя дрожь. Сбросил одежду с себя. Руки подрагивали, а возбуждение горячило кровь. Он не знал чего хотелось больше: обладать или быть обладаемым.
— Хочу чувствовать тебя, хочу гореть в твоих руках. И я знаю как сильно ты хочешь меня, — прошептал Игорь, возвращая давно сказанные слова. Глаза Разумовского потемнели, ноздри расширились — помнил, не забыл с какой горячностью произносил их сам. Он толкнул Игоря на кровать, тут же скользнул рядом, притерся, жадно обвел ладонями грудь, живот, пах. Игорь потянулся и достал из-под подушки вазелин и сунул Разумовскому, перетек на живот, подтянул колени.
Разумовский застонал, внутрь скользнуло сразу два пальца, и почти тут же нетерпеливо толкнулся член. Сразу на всю длину. Игорь замер, закусив губу, все же тренировки у него было мало. Разумовский что-то бессвязно шептал и сжимал бедра. Почувствовав, что мышцы расслабились, сразу резко задвигался. Это не было нежно как в прошлый раз. Наоборот, больше походило на безумное желание вплавиться друг в друга, слиться. Игорь подавался назад, кусал губы и крепко сжимал собственный член. Оргазмом накрыло неожиданно и сильно, словно оглушающим ударом.
После небольшого перерыва Игорь уже брал Разумовского закинув его ноги себе не плечи. И впитывал неприкрытую жажду, огнем исходившую от насаживающегося Разумовского. А еще позже медленно и неспешно двигался, выцеловывал рубец на лице, слизывал с заросшей щеки соленые слезы. Чьи они были? Обоих вероятно.
Этот вечер имел множество оттенков: от горечи прошлого до сладости внутреннего тепла, которое возможно лишь у таких как они. Неправильных, изломанных, развороченных болью, людьми, войной. Собственной тьмой, от которой никуда не деться. Но можно слегка рассеять ее тем едва тлеющим угольком, что еще горячит внутри. Что начинает искрить и разгораться при соприкосновении с обугленной душой другого, точно такого как ты сам.
Игорь лежал рядом и поглаживал шрам на груди, обводил пальцами кривой узор. И почти ощущал фантомную боль. Она же теперь горчила и во взгляде синих глаз с морщинками вокруг. Что же с ним произошло? О Красном Палаче он давно не слышал и не надеялся увидеть снова. Дар или проклятие их новая встреча? Он сильно изменился, да и сам Игорь уже давно не тот князь Гром, которым был при их первом знакомстве.
Позже они мылись в ванной, пока не кончилась теплая вода в баке. И до рассвета сидели на кухне, молчали, потягивая терпкий чай из алюминиевых кружек.
— Ты останешься? — спросил Игорь.
— А ты этого хочешь? — усмехнулся почти прежней улыбкой Разумовский.
— Хочу.
— Хорошо, — после паузы выдохнул он, вглядываясь в Игоря, словно искал там опровержение слов. Но не нашел.





Август, 2021



(1) В Российской империи бордели были узаконены, проститутки получали в полиции документ на деятельность. По расценкам: имелось три категории. Элитные — 5-15 рублей (в зависимости от времени проведенного с клиентом). Средние — 3-5 рублей, низшая — 20-50 копеек.
(2) Имеется в виду первая мировая война.
(3) Усадьба в Торосово — реально существует. Ею владел барон Врангель, которого расстреляли в 1918 году прямо в этом поместье.
(4) Имеется в виду Смольный институт благородных девиц, где получали образование дочери дворян, пока их оттуда не выселили большевики.
(5) Танец из уже упомянутой «Саломеи»
(6) Александр Кабанель, картина «Падший Ангел». Фрагмент: https://i.pinimg.com/originals/7f/78/d3/7f78d3d...
(7) М. Лермонтов «Демон»
(8) Здесь и в последующих репликах Разумовский цитирует Псалтирь, местами перевирая, вырывая цитаты из контекста и используя их неподобающим образом.
(9) Красные косынки носили женщины (обычным способом, на голове) — красные комиссарши.
(10) Адмирал Колчак
(11) Или карболка, дезинфицирующее средство
(12) Кисея или марля, марлевые повязки носили в качестве защиты органов дыхания в больницах.
(13) Цитата из мемуаров Нины Берберовой. Только там фраза от мужского лица.
Лис Алисы2021.09.27 03:06
Ну и тут отмечу: шикарная работа с глубоким раскрытием персонажей, чувственная, ожидаемо жестокая, учитывая временные рамки, и одновременно удивительно нежная.
Rubin_Red2021.09.27 04:45
Лис Алисы, о, спасибо вам за такую крутую оценку!
Лис Алисы2021.11.15 00:47
Пришел поздравить!!!
Работа, мне кажется, получила очень заслуженную номинацию - я от души за нее болел и продолжаю болеть - теперь за победу))))
Rubin_Red2021.11.15 01:35
Лис Алисы спасибо! Это прям здорово!
цитировать