Комиксы и экранизации 3-15К;количество слов: 14475
автор: Крия
бета: Касанди

Старик и Гидра

саммари: Мистер Роджерс, что звучит убедительнее: что вы супергерой, наделенный сверхчеловеческой силой, или что вы в юности любили комиксы, а в девяносто пять лет слегка запутались, где верх, а где низ? Вам пора вернуться в вашу комнату. И принять таблетки. Не забывайте ваши таблетки, Капитан!
предупреждения: AU, ООС, ненормативная лексика, насилие, унижение, золотой дождь, психологические манипуляции, упоминание геронтофилии, вещества
За обледеневшим стеклом он увидел лицо.

Не то спящее, не то мертвое, оно было неподвижно. Молодой, красивый мужчина с ямочкой на подбородке, от которой почему-то становилось щекотно в животе. Тень тревоги застыла в напряжении мускулов, в инее на ресницах. Боже, ему же холодно там...

— Баки, — всплыло из недр памяти, из темного омута, из тумана. Баки — это было важно. Об этом нужно было подумать еще, думать не переставая, может, тогда станет ясно почему.

Он заставил себя отвести взгляд от синих губ и зашарил руками по стеклу, по металлической раме. Пробиться туда. Разбить, открыть, как?

— Вот вы где, мистер Роджерс, — произнес за спиной вкрадчивый голос.

Мистер Роджерс, да. Это было правильно. Стив Роджерс, так его зовут, имя встало на свое место, как кусочек пазла. Голос тоже был правильный, где-то в позвоночнике сидело, что вот с этим человеком можно и в разведку — спину прикроет. В разведку — это что-то про войну?

Стив обернулся.

Высокий мужчина держал за ручки пустое кресло-каталку, и Стив немедленно почувствовал себя ужасно усталым. Кресло было для него, он помнил, что в последнее время проводил там много времени, но сдаваться так сразу не хотелось.

— Это Баки, — сообщил он. Голос был хриплым и слабым и звучал отнюдь не так уверенно, как у Стива в голове.

Мужчина не ответил, но взгляд его стал таким, будто Стива было жалко. Стив терпеть не мог, когда его жалели, и никогда не показывал слабость, и последнее, чего он хотел бы сейчас, — это выглядеть беспомощным, но ноги подгибались, и выбор становился все меньше. Опереться на стекло, сползти на пол или проглотить гордость и сесть в кресло.

Он выбрал последнее, потому что подозревал, что окажется в кресле в любом случае.

— Мистер Роджерс, опять вы таблетки не выпили, — пожурил его высокий, — отвезу вас к главному, пусть он разбирается.

Кресло тяжело катилось по коридору, подрагивая на стыках линолеума. Высокий остановился у одной из дверей в кабинеты, постучался, приоткрыл.

— Сэр, я привез Роджерса.

Изнутри что-то ответили, высокий распахнул дверь пошире, чтобы поместилась каталка. Колеса неприятно тряхнули, переваливаясь через порог, и Стив оказался в просторном кабинете перед заваленным бумагами столом. По ту сторону стола сидел смутно знакомый человек.

— Добрый день, — сказал он, — вижу по вашему лицу, что нам придется знакомиться заново. Меня зовут доктор Штайн, я ваш лечащий врач и главный в этом заведении. У вас случился микроинсульт, после такого травматичного опыта вам поначалу может быть сложно сориентироваться в окружающем мире, но не волнуйтесь, мы здесь, чтобы помочь. Вас могут беспокоить головные боли; это нормально. Скажите, вы знаете, кто вы?

— Стив Роджерс, — сказал Стив.

— Верно. Помните что-нибудь еще?

— Капитан, — всплыло в голове, — капитан Америка?..

Врач снял очки в тонкой золотой оправе и нежно протер бархатистой на вид тряпочкой, лежавшей в футляре среди бумаг.

— Вы служили. Вышли на пенсию в звании капитана, вас так и называли: Капитан, Кэп. Впрочем, вы также были капитаном судна, маленький рыболовный траулер «Америка». Так что... Капитан «Америки», да.

— Я помню холод. Льды. Я... замерзал?..

— После войны вы почти все время провели за полярным кругом, вполне вероятно, что вы могли оказываться за бортом в ледяной воде. К счастью, вы были достаточно удачливы, чтобы пережить все лишения, которые выпали на вашу долю.

Заполярье?.. Перед глазами встали бескрайние просторы голубых торосов, припорошенных снегами. Зеленые всполохи в небе. Старенький траулер, окруженный чайками. Картины природы, за которыми, он чувствовал, аж сквозило из дыры в его памяти. Как из ямы, прикрытой хворостом и листвой.

— Я... почему я не помню так много?

Врач посмотрел на него со знакомой нежной снисходительностью, будто все это уже говорилось ими не раз.

— Скажите, мистер Роджерс... Капитан. Сколько вам лет? Вы помните хоть что-то из своего детства? Свой год рождения?

— Девяносто пять?..

— Девяносто пять, — повторил врач, кивая, — вдумайтесь в эту цифру, Капитан. Вам почти сто лет. Поразительно, что вы хоть что-то помните! Мало кто доживает до такого почтенного возраста, а те, кому это удается, увы, страдают от деменции, Альцгеймера, кучи стариковских болячек.

Он стар. Эта мысль точно окатила ледяной водой. Ему и вправду почти век, неудивительно, что он помнит обрывки то тут, то там. Он сухая столетняя мумия, впавшая в маразм. Стив содрогнулся. Эта мысль вызывала протест, но, черт возьми, никому не хочется стареть. Время неумолимо.

— Думаю, мистеру Роджерсу стоит вернуться в его комнату. И принять таблетки. Не забывайте ваши таблетки, Капитан!

Дюжий санитар взялся было за ручки каталки, но в тот же миг взгляд Стива выхватил маленькую картинку на одной из бумаг, красный логотип в уголке. Осьминог.

— Гидра. — Рычание вырвалось из горла, и даже руки санитара дрогнули на ручках каталки, таким ледяным, обвиняющим прозвучал этот голос. В висках колотилась необъяснимая ненависть. Хотелось бежать куда-то, ломать стены, швыряться предметами. Обманывают, его обманывают. Что-то неправильно.

Врач поправил очки на переносице.

— Гидра, — повторил он за Стивом. — Гидра, от греческого названия воды. Гидратация, то есть увлажнение. Хотя некоторые считают, что название взято от латинского наименования гортензии — hydrangea.

— Что?..

— Вы совершенно правы, я действительно работаю на Гидру. Как и все в этом здании. Мистер Роджерс, вы не помните, где вы сейчас? Вы находитесь в стенах благотворительного заведения на попечении косметической компании «Гидра». Строго говоря, это дом престарелых, но мы не любим называть это так. Центр здоровья и долголетия. У вас не было никого, Гидра взяла вас к себе доживать свой век в Центре, в обмен вы согласились время от времени улыбаться перед камерами. Гидра заботится о позитивном восприятии брэнда, и эта небольшая богадельня замечательно работает на имидж. Достижения бьюти-индустрии на борьбе со старостью. Вы знаете, что старость представляет собой в первую очередь потерю жидкости?

Свет неоновых ламп отразился в очках, на мгновение делая лицо плоским и неживым.

— Осьминог! Я видел чертова осьминога, гидровский символ!

Стив не помнил, что такое этот осьминог и почему одна мысль о нем вызывает слепую ярость. Не помнил, почему «гидра» — это плохо.

— У нас действительно есть линейка косметики с использованием даров моря. Осьминоги — потрясающие создания, — врач пожал плечами. — Меня беспокоит, что вы задаете подобные вопросы, мистер Роджерс. Возможно, ваши препараты необходимо заново отрегулировать, увеличить дозы... А мне казалось, что у нас уже установилась некоторая стабильность. Жаль, что весь прогресс насмарку. Увы, это неизбежно. Что еще вас тревожит?

— Я сражался, — сказал Стив уже совсем неуверенно, — у меня был щит и форма со звездой на груди, я был сильным... Я, кажется, мог поднять мотоцикл?..

— Мистер Роджерс, — главврач сцепил пальцы в замок, — вы и себя-то поднять не можете. Скажите мне, что звучит убедительнее: что вы супергерой, наделенный сверхчеловеческой силой, или что вы в юности любили комиксы, а в девяносто пять лет слегка запутались, где верх, а где низ? Здравый смысл, мистер Роджерс. Бритва Оккама.

— Но... Тот человек. Я знал его. За ледяным стеклом?

Врач поморщился.

— Рекламный плакат. Возвращайтесь в вашу комнату, мистер Роджерс.

— Это не плакат! Он был за стеклом, на самом деле там, настоящий!

— Это был трехмерный плакат с использованием голографического изображения. Мистер Роджерс, вам девяносто пять, вы не справляетесь с мобильным телефоном, я при всем желании не смогу вам объяснить, как работают современные рекламные технологии. Кроме того, это попросту не моя сфера...

Жгучий стыд за свою дремучесть привычно опалил где-то в желудке. Стив определенно не дружил с техникой. Современные штуки вызывали недоумение, он помнил это, помнил чувство потери связи со временем. Все, что ему говорили, отзывалось в подкорке. Даже не помня, он чувствовал, что различает правду и ложь. Ему девяносто пять, он не дружит с техникой, он провел полжизни среди льдов. Все это так.

Но сдаваться так легко не хотелось.

— Какое отношение имеет к косметике однорукий инвалид в холодильнике?!

— Современная бьюти-индустрия инклюзивна. Косметика давно перестала быть прерогативой женщин. Зимняя линейка для спорта, для тех, кто любит приключения, покорения вершин и все такое, и слово «инвалид» больше не используется, мистер Роджерс, это называется «человек с альтернативными возможностями». В рекламе теперь много разных людей, а не только стереотипные красавицы, как в ваши времена. Человек с протезом может вести полную жизнь, и да, мы выбрали именно такое лицо нашей зимней линейки. А теперь вам действительно пора, Капитан, вы же понимаете, как важно соблюдать распорядок, принимая лекарства?

Санитар, послушный жесту, покатил кресло к дверям. Стив хотел было сказать еще что-то, еще много всего, внутри бушевал хаос, его несло, как ураган. Кресло тряхнуло, колеса с трудом перевалили через порог.

— Вы переволновались, мистер Роджерс, — сказал санитар, разворачивая его и катя по коридору, — у меня для вас укол есть, транки... транквилизаторы. Успокоительное.

— Не нужно, — сказал Стив, и громила согласился:

— Не нужно так не нужно, вы не напрягайтесь, главное. Вечер, спать будете плохо.

Стив смотрел на свои руки. В них было что-то в корне неправильное. Каталка въехала в маленькую комнатку с больничной кроватью. Штативы с капельницами, маленький столик с растением в горшке, стаканом воды и стопкой книг — вот и все убранство. Ни фотографий, ни безделушек.

— Я был одинок? — спросил Стив санитара. — Неужели у меня не было вообще никого? Команда траулера? Полярники? Черт побери, любимая собака? Эти... маламуты.

Санитар пожал плечами.

— Давайте-ка в туалет, ночная смена потом подгузник наденет, но пока я здесь, такой фигни у нас не будет, да, Кэп?

Стив почувствовал дурноту. До сих пор он не обращал внимания на свою одежду, занятый всем, что клокотало внутри, в мыслях и памяти, но теперь рассмотрел пеструю больничную робу по колено. Сверху на нее был наброшен халат, а под ней, о святые угодники, прощупывалась ватная толщина взрослого подгузника. Господи, он настолько стар, что не контролирует тело. Какой кошмар, да лучше б он замерз там, во льдах.

Санитара звали Роллинз — Стив прочитал нашивку на форме, пока тот помогал ему подняться. Имя подходило человеку, они были знакомы, это как-то ставило все в равновесие. Роллинз довел его до двери в санузел, тесный, точно шкаф, придержал, помог опуститься на унитаз, забросил в мусорку чертов подгузник.

— Я за дверью, — сказал он, и Стив готов был расцеловать этого человека за его деликатность.

Возле унитаза кроме туалетной бумаги висел свернутый шланг, заканчивающийся компактной душевой головкой. Идеально для человека, который вряд ли может доковылять до душа. Облегчившись, Стив подмылся дочиста и не без труда поднялся на ноги, вцепившись в поручни. Умывание и чистка зубов забрали остатки сил, а более всего измотала необходимость сохранять стоячее положение.

Над умывальником не было зеркала, но, наверное, к лучшему.

Он вышел из туалета, хватаясь за дверной косяк и чувствуя, что вот-вот осядет на пол. Санитар подхватил его, подставил плечо.

— Кэп, ну епт, а позвать? Упрямый как черт.

— Старость — тяжелая вещь, мистер Роллинз, лишающая человека достоинства, но не гордости.

— Все там будем, — буркнул санитар, подводя его к койке.

Он помог Стиву устроиться поудобнее, приподнял изголовье. Подал стакан воды и пару таблеток.

— От чего это? — спросил Стив, но в ответ услышал только бесполезное «нужно».

Роллинз закатал ему рукав халата, и показалась трубка на сгибе локтя, закрепленная пластырем и уходящая в вену. Подсоединив капельницу, он пощелкал ногтем по пакету без маркировок, проверяя, все ли в порядке.

— Аудиокнигу включить, музычку? Или спать?

Стив пожал плечами. Вот это — его жизнь? Неудивительно, что он впал в маразм, такое и запоминать не стоит. Старый выживший из ума капитан, сражающийся с бьюти-индустрией. С ветряными мельницами. В маленькой комнате без окон, с таблетками, капельницами, подгузниками.

Он поморщился.

Санитар по-своему истолковал его молчание, включил что-то где-то, — Стив привычно ощутил себя не на месте в этом современном мире среди удивительных технологий — и тихие звуки Вивальди полились из невидимых колонок. Приглушил свет, оставив ночник.

— Отдыхайте. Если нужно что — вот тут кнопка.

По всей видимости, вот этот день, когда он самовольно прошел несколько шагов по коридору до того помещения с рекламным... плакатом, проходил в его нынешнем календаре как насыщенный событиями. Черт. Эта жизнь. Неужели вот так все закончится? Он даже не помнит себя молодым и сильным, так несправедливо!

Стив зажмурился, пытаясь вызвать картины прошлого. Перед глазами раскинулось темно-лиловое небо с прозеленью северного сияния, ели вдоль дороги, безвольно опустившие ветви под колоссальным весом налипшего снега. Запах зимы трогал в нем что-то болезненное, чувство потери, и, наверное, это было правильно, не мог же он, в самом деле, прожить всю жизнь в одиночку? В молодости он любил, наверное. Может быть, его любили в ответ. Если потеря загнала его во льды, это многое объясняет.

А он все забыл.

Сон незаметно вкрался под веки, смежил их, но не принес видений, точно и здесь была та же яма, что и в памяти. Стив проспал в том же положении всю ночь, не потревожив капельницы и не проснувшись, когда ночная смена отсоединила трубки. Он открыл глаза только утром.

Утро началось, когда незнакомая плечистая санитарка включила свет и коснулась плеча.

— Доброе утро, Капитан! Пора просыпаться. Завтрак, таблетки, умываться и на процедуры.

Он попытался сесть в койке, но санитарка — Сильвестри, он прочитал на нашивке — покачала головой.

— Лежите смирно, мистер Роджерс, я все сделаю.

Она подкатила поближе столик на колесах, который появился в комнате вместе с ней, нажала кнопку на боку койки, и та мягко согнулась, поднимая Стива в сидячее положение. Санитарка открыла контейнер с чем-то неопознаваемым, окунула ложку в жидкую кашицу и поднесла к его рту, жизнерадостно улыбаясь.

— Ну же, мистер Роджерс. Приплыл кораблик, ам!

Стив отшатнулся от нее.

— Мисс, я не настолько дряхлая развалина, чтобы кормить меня с ложки!

Санитарка нахмурилась.

— Ну-ка не спорьте, Капитан. Опять за свое? Открывайте рот, ну же!

Ложка ткнулась в его сжатые губы, капля жижи потекла по подбородку.

— Я сам!!!

Он рявкнул так, что женщина вздрогнула, в голосе, не иначе как от унижения, прорезались сталь и сила. Санитарка скривилась, сунула ему контейнер. Справиться с ложкой оказалось сложнее, чем он ожидал, слабые руки дрожали, разбрызгивая еду. Контейнер пришлось поднять чуть ли не к подбородку, чтобы не закапать все вокруг, и все равно донести до рта удавалось по пол-ложки за раз. От стыда за эту слабость Стив прятал глаза, но упрямо черпал ложкой массу, на вкус отдававшую химией и фруктовым пюре.

Наконец он опустил руки, совершенно раздавленный. Санитарка молча соскребла со стенок контейнера остатки, и Стив безропотно открыл рот, когда она поднесла ложку к его губам.

— Упрямец, — пожурила она ласково, смочила салфетку в большой миске, стоявшей на том же столике-тележке, и вытерла Стиву подбородок.

Убрав на нижнюю полку столика контейнер от еды, она потянула Стива за плечо, снимая с него халат. Он был немного забрызган, как и то, что было под ним. Стив покосился на столик. Миска с водой и мягкая губка рядом, сложенное полотенце. Он сглотнул. Она же не собирается...

Она собиралась.

— Мисс, я мог бы принять душ, — взмолился он, пока санитарка распускала завязки робы у него на спине.

— Глупости, милый, — улыбнулась Сильвестри, — давайте, не упрямьтесь, Капитан, ну что вы застеснялись, как невеста на брачном ложе, так моют всех лежачих больных. Постельное я сменю, под ним непромокаемая простыня, отличное изобретение на случай, ну, вы меня понимаете, ночной аварии, и для мытья тоже очень удобно. И не надо никуда идти.

Он уже сидел перед ней с голым торсом, прикрытый до пояса одеялом и очень ярко осознающий свою наготу. Санитарка надела перчатки, многоразовые, резиновые, в таких хозяйки моют посуду в рекламе. Будто брезговала коснуться его немощного старческого тела, заразиться слабостью. Смочила губку в воде, отжала и, взяв Стива за руку, мягко провела по его плечу. Кожа покрылась пупырышками от прохлады, сменившей влажное прикосновение.

— Я могу сам, — буркнул он упрямо, пытаясь отобрать у нее губку, но санитарка предсказуемо покачала головой.

— Если вы тут запаршивеете, Капитан, спросят с меня, а не с вас. А вы уже сегодня показали, на что способны. Вернее, не.

Он вспыхнул, отвел взгляд. В этой каморке даже не на что было уставиться, ни картины, ни окна, сущая камера. Взгляд от отчаяния нашел крохотную царапину в краске на ближайшей стене и зацепился, разглядывая, пока Стива вылизывали, точно новорожденного котенка, влажной губкой, и каждое движение стирало остатки гордости с его кожи.

Санитарка потянула одеяло, Стив вцепился в него, как в спасательный плот.

— Мисс, я прошу. В туалете есть душ, шланг, мне все равно туда нужно, я сам, я справлюсь. Пожалуйста.

Она закатила глаза, но отодвинулась, позволяя ему спустить ноги на пол. Стив сунул руки в рукава грязного халата, на котором все еще сидел, попытался стыдливо запахнуть полы, но санитарка приподняла одеяло.

— Ну вот еще что за дела, где ваш подгузник, мистер Роджерс? Кто это, ночная смена позволяет вам такие вольности? — Она погрозила пальцем. — Капитан, Капитан. Я понимаю, что вам это не по нраву, но разве лучше будет проснуться в луже, если вы надуете во сне? А то и чего похуже!

Она не была ни агрессивна, ни жестока, но ее бурная жизнерадостность казалась неприятной и отчасти пугающей, неуместной. Завернувшись в халат, точно в броню, Стив не без труда одолел два шага до двери, санитарка придержала его за плечи. Помогла опуститься на унитаз, но не ушла, как он надеялся, и пришлось подмываться под ее цепким взглядом.

— Везде, везде, Капитан, и спереди, и сзади. Раздвигайте шире ноги, нечего меня стесняться. Вы не мужчина, вы пациент.

Похоже, остатки гордости отправились туда же, куда и вода. Наконец санитарка сунула ему в руки зубную щетку с пастой и оставила одного. Через приоткрытую дверь было видно, как она перестилает белье. Светлое, с цветочками. Гортензиями Гидры, должно быть. У них же, наверное, фирменный стиль.

Боже, косметическая компания. Насколько же он должен был отчаяться, чтобы согласиться быть их цирковой обезьянкой перед камерами и жить как затворник.

— Готовы, мистер Роджерс?

Он кивнул, принял стакан воды из ее рук, прополоскал рот. Выпил одну за другой горсть таблеток всех цветов и форм, запил.

— Для чего все эти лекарства, мисс? — спросил он, не особенно надеясь на ответ, но она удивила:

— Чтобы поддерживать вас. Старость не лечится, но симптомы можно облегчить. Витамины, кроветворное, обезболивающее, пробиотики, вашему организму нужна помощь.

— А что в еде?

— Протеиновая болтушка, витамины, минеральные вещества. Фруктовое пюре для вкуса. На обед будет овощное. Давайте-ка одеваться, пора на процедуры.

Он надеялся на одежду, настоящую одежду, но его ожидало разочарование. Больничная роба с завязками на спине, точно такая же, как прежняя, только чистая, свежий халат взамен мокрого и заляпанного едой, и в довершение всего — подгузник.

— Даже и не думайте со мной спорить, Капитан. Вам сидеть на одном месте несколько часов подключенным к аппарату. Вы не сможете отойти в туалет.

— Я потерплю.

— Поберегите почки, если они откажут, вам не найдут донора. Поверьте, это для вашего же блага. Кого-то, может, и повеселит, если вы сделаете лужу в процедурной, но нам это надо?

Глотая гордость, он натянул подгузник. Плотный и непривычно толстый между ног, он не давал забыть о себе, хотя и не доставлял неудобств. Стива усадили в уже знакомое кресло, и санитарка покатила его по коридору, к лифту, где для нажатия кнопок требовался специальный ключ.

В полированном металле панелей, которыми был отделан лифт, Стив поймал свое размытое отражение. Он вглядывался в смазанное пятно, пытаясь вспомнить свое лицо. Представить себя в любом возрасте. Вспоминалось что-то очень смутное, давнее. Кажется, он был светловолос и худощав. Мелкий, он был мелкий, это слово всплывало в голове, произнесенное чьим-то голосом с такой нежностью, что даже обижаться не хотелось.

— Приехали, мистер Роджерс.

Санитарка выкатила кресло из лифта, и вскоре они очутились в небольшом помещении с приглушенным светом и ширмами. Кресло встало на тормоз в пустом углу, где для него предназначено было место, и Стива прямо в нем подключили к неизвестному аппарату трубками в вены на обеих руках.

— Для чего это? — спросил Стив.

— Гемодиализ.

Как будто ему это что-то объясняло. «Гемо» значит что-то насчет крови, но это и без того было понятно по катетерам в венах. Санитарка вставила ему в нос трубку с кислородом, отрегулировала вентиль на баллоне и ушла. Аппарат тихонько загудел, по одной из трубок потекло темное, бордовое, чтобы через минуту вернуться по второй. Было не больно, но слабо, и чем дольше он сидел здесь, подключенный к непонятной аппаратуре, тем более усталым чувствовал себя. Кажется, он задремал под конец, а проснулся оттого, что трубку с кислородом вынули из ноздрей.

— Пора просыпаться, — весело сказала санитарка, — уже время ланча.

Его отсоединили от аппарата и той же дорогой отвезли обратно в комнату. Санитарка не позволила ему на этот раз есть самостоятельно, сказав, что второй раз за день мыть и переодевать его в чистое ей не с руки, а выпустить из комнаты в грязном виде она не имеет права. Воодушевленный мыслью, что сможет покинуть камеру, Стив позволил это унизительное кормление, послушно раскрывал рот и глотал, и да, он остался чистым, но ценой самолюбия.

Впрочем, процедура с трубками так истощила его, что Стив всерьез сомневался, сможет ли повторить и без того сомнительный утренний успех.

После, запив все таблетки, он снова сел в кресло, и санитарка отвезла его туда же, на этаж с аппаратом, в металлическом лифте. На этот раз они отправились в другое помещение: светлое, большое, с огромным окном, завешенным дневными шторами. Стив прикрыл рукой лицо — таким ярким показался этот свет, таким режущим глаза. Сколько ж он не видел дневного света...

— А, Стив, вот и ты, — послышался негромкий голос, сопровождаемый натужным кашлем.

Стив огляделся. Он был не единственным стариком в комнате: возле окна в кресле-каталке полулежал еще один смутно знакомый человек, укутанный в плед. Должно быть, еще один постоялец гидровской «богадельни». Он выглядел чудовищно, и Стив внутренне содрогнулся, представив, что и сам, наверное, выглядит такой же развалиной.

— Я прошу меня простить, — сказал Стив, — у меня проблемы с памятью. Мне сказали, что это из-за микроинсульта. Вы кажетесь мне знакомым, мистер...

— Алекс. Называй меня просто Алекс. Не чужие люди.

Он хрипел, сипел и надсадно, мучительно кашлял. В нем будто постоянно хлюпало что-то, каждый вздох давался с трудом. Прозрачная гибкая трубка от кислородного баллона выныривала из-под уха, обвивала его морщинистое лицо, будто деля его пополам, и скрывалась за другим ухом. Санитарка ушла, оставив Стива наедине с товарищем по несчастью. Хрипы не встревожили ее, должно быть, для Алекса такое было нормой.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Алекс, — о себе. Что помнишь.

— Я помню небо, — сказал Стив, подумав, — красивое, невероятно красивое небо. Северное сияние в вышине. Зеленые росчерки на лиловом. За Полярным кругом красиво, хоть и иначе, чем в Нью-Йорке.

— Ты помнишь Нью-Йорк?

— Почти ничего, увы. Я там родился. Были сытые годы, потом пришли голодные. Неспокойные. Это было время сухого закона, мы так привыкли к звукам выстрелов, что даже не просыпались, если ночью слышалась стрельба. Мы — это... сначала я жил с матерью. Отец погиб. Потом... у меня был друг.

Друг.

Баки.

Иней на ресницах. Баки был высокий и куда крупнее Стива, но тот, на рекламном плакате, все равно напоминал его до боли, хоть и был со Стивом одного роста. Или так разместили этот... плакат, господи. Трехмерный, объемный... как там сказал врач? С использованием голографических... Черт возьми. Он совершенно не понимал в современных технологиях. Все было просто раньше: листовки, где какой-нибудь аптекарь описывал действие своей тинктуры, рядом с текстом и названием, украшенным финтифлюшками, — гравюра миловидной женщины. Олицетворение красоты и здоровья. Потом, уже во времена его детства — сигареты, румяна, овсяные хлопья, — цветные плакаты, пахнущие типографской краской. Такие же простые и понятные, с благополучными людьми. Толстощекие дети, модные дамочки, усатые отцы семейств в солидных шляпах. Улыбки. Если на плакате плакали, значит, кому-то не купили этот замечательный товар.

С современной рекламой было сложно. Он помнил, что она ставила в тупик. Должно быть, сталкивался уже после того, как вернулся из своего ледяного затворничества.

Всего день взаперти, и он готов лезть на стены. Как он мог прожить полжизни вдали от людей? Выбрать себе такую судьбу?

Он что-то рассказывал Алексу, тот слушал, булькая и хрипя. Понимал, конечно, его чувства — ведь он и Стив оказались в одной лодке. Сам он почти не говорил: начинал задыхаться. Они сыграли партию в шахматы — санитары придвинули кресла к маленькому столику. Стив играл белыми, проиграл, пообещал отыграться в следующий раз и с пугающей четкостью понял, что это обещание, всю жизнь так легко раздаваемое направо и налево — доделать, доиграть, повторить, встретиться завтра, — перестало иметь вес. Они оба были так стары и немощны, что могли не пережить следующую ночь.

Все могло закончиться вот так просто.

Солнечный свет за окном порыжел, потом выцвел: близился вечер. Вскоре за Стивом пришли. В подавленном настроении он даже не стал спорить с санитаркой, когда она пришла кормить его и устраивать на ночь. Вместо музыки перед сном он хотел было почитать книгу, но то, что лежало на его столике, оказалось безвкусными любовными романами, да еще и написанными преотвратно. Все три — как под копирку, различались лишь имена героинь и цвет их платьев.

Спал он плохо, тревожно и среди ночи проснулся оттого, что приспичило по нужде, должно быть, слишком много воды выпил, столько таблеток требовалось запить. В комнате царила почти кромешная тьма, но из коридора пробивалась полоска света под дверью, и глаза быстро привыкли, различая контуры кровати и металлический блеск штативов. Трубки капельниц были убраны, его ничто не сдерживало. Стив спустил ноги на пол и сел на койке. Он не станет мочиться в подгузник. До туалета всего пара шагов.

До двери ему удалось дойти почти без усилий, но там, внутри, накатила слабость. Он хотел было вцепиться пальцами в поручни возле унитаза, пережидая головокружение, но не рассчитал, и рука лишь мазнула по холодному хрому. Ноги подкосились, он неловко рухнул на пол.

Молнией озарило — старикам падать куда опасней, чем ему прежнему, тощему астматику. Для старика перелом бедра — приговор, он будет прикован к постели. Совсем. Впрочем, он и сейчас способен лишь на три или четыре шага. Все это казалось таким знакомым... В детстве он постоянно болел, тошнота и слабость были его вечными спутниками. Тогда он не чаял дожить до тридцати, а теперь вот: девяносто пять, он лежит на голом полу туалета в подгузнике и тряпке в цветочек, похожей на передник больше, чем на любой другой предмет одежды. Слава всем святым, никто не видит его позора.

Резкий свет ударил по глазам, и Стив рефлекторно вскинул руку, закрывая лицо от ламп. Кожа на предплечье была содрана, он проехался по шершавой стене, и теперь пара бисеринок крови нехотя собиралась в царапинах.

— Красавец, — ночной санитар прищелкнул языком, — эй, Бенни, ты только взгляни на него!

Стив попытался подняться, но неловко плюхнулся на локоть. Незримый Бенни топал тяжелыми ботинками из коридора, они остановились прямо возле лица Стива, здоровенные, не меньше девятого размера, высокие и со шнуровкой.

— Красавец, — подтвердил тот, кого назвали Бенни, и легонько ткнул Стива в спину носком своего огромного ботинка. — Эй. Вставай, падаль.

В животе спиралью скрутился гнев. Сжался в пружину. Стив поднял было голову, но от яркого света глаза слезились. Ночная смена была куда менее дружелюбна, чем дневная. Эти люди не помогут. Он нарвался на неприятности. Ему было привычно нарываться, но никогда еще он не оказывался так беспомощен, даже когда был болезненным юнцом.

— Что тут? — спросил третий голос, и Бенни ответил:

— Кэп ведет половую жизнь.

Все трое рассмеялись, Стив вновь попытался подняться, но смог только перевернуться на бок. Почти машинально потянулся одернуть робу, прикрыть подгузник, но лишь вызвал каскад насмешек.

— Что он тут делает?

— Не хочет ссать в памперс, он же гордец у нас.

— Кэп, это правда? Смущаешься намочить штанишки?

— Ты мог бы сказать, что это не ты. Ну, знаешь, как в той шутке, пришли какие-то люди, заблевали галстук, нассали в подгузник... Только ты же у нас честный малый, прямо как старина Эйб Линкольн! Сдается мне, Кэпу нужна наша помощь, парни.

Он не сразу понял, но вжикнула молния, а потом сверху потекла тонкая струя, попадая ему на бедра, на чертов подгузник. Санитары загоготали, заулюлюкали от восторга и отвращения. Стив попытался отползти, но он был зажат в углу между стеной и полом, а выход преграждали чужие ботинки. Один из санитаров обошел его, аккуратно перешагнув лужу, и следом Стиву на живот полилась вторая струя. Мокрое пятно расплывалось по тряпке, медленно ползло к груди. Подгузник потяжелел, разбухая от чужой мочи. К горлу подступила тошнота.

— Присоединяйся, Вик, — сказал Бенни, посмеиваясь, и третий голос протянул с заметным разочарованием:

— Да я только из сортира, блин. Прости, Кэп, в следующий раз.

Он сплюнул на пол возле самого лица Стива, густая слюна шмякнулась вытянутой бесформенной кляксой. Бенни стряхнул последние капли и отошел, третий, безымянный, покривлялся еще, крутя восьмерки бедрами и поливая, как из брандспойта, потом тоже застегнул штаны. Щелкнул телефоном, хмыкнув довольно.

— Идиот, сотри, — рыкнул на него Бенни, и все трое покинули помещение, выключив за собой свет.

Стив остался в полной темноте, в луже на полу туалета, дрожащий от смеси отвращения и гнева.

Первым делом он содрал с себя толстый, тяжелый от чужой мочи подгузник, швырнул в угол. Справиться с больничной робой оказалось куда труднее, завязки на спине было непросто достать, но он справился, поразившись своей совсем не старческой гибкости. Затем, пережидая головокружение, приподнялся сначала на четвереньки, потом на колени, нащупал поручни. Где-то рядом должен быть шланг душа. В полу возле унитаза был зарешеченный сток для облегчения мытья пола, Стив помнил это. Он включил воду и торопливо обмылся, не вставая, опираясь на стену, потом попросту направил поток воды в пол, надеясь, что не ошибся насчет стока и не устроит потоп. На большее его не хватило. Вода была теплой, и он долго сидел так, почти проваливаясь в сон.

Должно быть, он все же отключился, а проснулся от холода. В кромешной тьме, голый, в ледяной воде. Паника захлестнула волной, самолет, Баки, поезд, ворох спутанных не то воспоминаний, не то снов бросился в лицо, как горсть колючих снежинок.

Стив обнял себя, и в сгибах локтей неприятно потянуло. Он ощупал руки, нашел заклеенные пластырями катетеры и тут же вспомнил, где он — осознание не обрадовало его. Нащупав кран, он перекрыл воду, и наступившая тишина обрушилась в уши. Стив нашарил поручни и тяжело, медленно поднялся на ноги. Опираясь на стену, держась за нее обеими руками, как пьяный, он боком двинулся к выходу. Ему удалось не потерять равновесия и обогнуть дверной косяк. Дальше было труднее: два шага до кровати, не держась за стену. Стив с минуту собирал мужество и силы для этого рывка. Наконец он оторвался от стены и вцепился в изножье койки, чувствуя, как ускорился пульс. Обошел койку, опираясь на край, и тяжело упал на одеяло. Кое-как удалось завернуться в него, дрожа от холода и усталости.

Он долго не мог согреться. Когда тело наконец расслабилось, он сумел задремать, но стоило провалиться в глубокий сон, как в комнате вспыхнул свет.

Стив подскочил, тяжело дыша, но это были не его мучители — наступило утро, и ночная смена отправилась по домам. Очередной санитар закатил в комнату столик с утренними принадлежностями. Плечистый мордоворот со шрамом через все лицо. У первого, Роллинза, тоже на лице были шрамы, даже странно, неужели старики бывают настолько буйные?

— Подъем, — сказал мордатый.

Стив завернулся в одеяло с головой.

— Дайте мне поспать спокойно.

— Не положено!

Санитар поднял изголовье кровати, и Стив оказался в сидячем положении. Недовольно рыча, он уставился на мордоворота. Привычно прочитал фамилию на нашивке. Сегодняшний был Уильямс.

— Какого черта?

— Не положено, — повторил санитар, — распорядок. Утренний комплекс для пациента: подъем, умывание, завтрак, процедуры.

Он зашел в туалет, где на умывальнике стояла в стакане с цветочком зубная щетка. Долго смотрел под ноги на скомканную мокрую тряпку — вчерашнюю робу. Принес Стиву щетку с пастой прямо в койку, кивнул на туалет:

— Непорядок, — и безропотно ушел прибираться.

Стив поморщился. Холод этого пола, шершавая поверхность стены, набрякшая от долгого сидения в воде кожа — он до сих пор чувствовал все это. Кажется, ночью он оцарапал руку, но теперь кожа была гладкой, без следов. Стив чистил зубы, наблюдая, как санитар отжимает тряпку, складывает в один из контейнеров на своей тележке, ополаскивает из душа стену, моет пол видавшей виды шваброй. Как, закончив, моет руки с мылом, тщательно, ровно минуту, как рекомендуют специалисты.

Вернув санитару щетку, Стив получил полстакана воды. Часть этого он расплескал, пока донес до рта.

— Прополоскать рот, выплюнуть обратно в стакан, — проинструктировал санитар. Стив послушался.

Кажется, этот парень был... как это сейчас называют. С особенностями развития. Особенностями восприятия. Может, просто контуженый. Что ж, Стива это вполне устраивало, пока над ним не измывались.

К несчастью, в любви к порядку обнаружились и свои минусы. Уильямс наотрез отказал в самостоятельной помывке. Хмурился и твердил как попугай: «Не положено». Стив не рискнул выяснять, что бывает, если пациент отказывается следовать правилам — судя по хмурой роже, санитар мог навести порядок и силой.

Пришлось выдержать пару неприятных минут, пока санитар обтирал его всего губкой прямо на койке, голого и униженного, включая такие места, где Стива мыла разве что мама лет эдак девяносто назад. Сам Уильямс никак не прокомментировал его положение и закончил процедуру оперативно и строго по инструкции. «Строго по инструкции» включало в себя присыпку для избежания опрелостей, но к тому моменту Стив уже знал, что возражать бесполезно.

Одетый в чистое и с подгузником на местах, потенциально подверженных опрелостям, Стив обреченно уставился на контейнер с завтраком. Обкапать одежду и снова пройти через процедуру мытья и переодевания не хотелось еще больше, чем позволить кормить себя с ложки: учитывая отсутствие гибкости как класса в системе ценностей сегодняшнего санитара, он мог зациклиться и перемыть заново не загрязненный фрагмент, а всего Стива. Это была сделка с гордостью, но гордость страдала в любом случае, просто в этом немного меньше.

Он смотрел в одну точку, в уже знакомую царапину на стене, и послушно раскрывал рот, глотал и снова раскрывал рот. Санитар делал свое дело молча, и за это Стив был ему благодарен.

Покончив с завтраком и таблетками, Стив перебрался в кресло и по уже знакомому маршруту отправился на другой этаж, в процедурную. Там его вырубило прямо в кресле — сказывались ночные бдения. Так и не опознанный аппарат гонял туда-сюда его кровь, мерно шумя, как прибой.

Отличить дни друг от друга можно было только по санитарам. Они начали повторяться, Стив уже знал, чего ожидать. Проще всего было с контуженным Уильямсом: хотя тот и не позволял отклонения от инструкции, было видно, что не испытывает ни малейшей эмоции от унижения Стива. Всего за пару дней обмывание самых интимных мест посторонним мужиком в перчатках стало нормой. С Сильвестри можно было договориться в мелочах, но она получала явное удовольствие от инфантилизации пациента, это бесило на каком-то глубинном уровне. Роллинз в принципе был неплохой мужик, но избегал смотреть в глаза, а когда смотрел, то с брезгливой жалостью, с ним Стив всегда чувствовал себя неловко. Еще двоих, Кроуфорда и Дэниэлс, Стив яростно ненавидел: они не скрывали презрения и в открытую издевались.

Кроуфорд, суда по голосу, был тем самым Виком из ночной смены. Двух других Стив больше не встречал, возможно, потому, что усвоил урок: вставать ночью — все равно что дергать тигра за усы. Понимание, что в туалете либо камеры, либо детекторы движения, пришло органично и ничуть не удивило.

В процедурной Стива несколько раз осматривал врач, измерял давление, пульс, брал анализы крови. Таблеток становилось все больше: Стив сильно сдал. Лежа в постели, перед тем как уснуть, он часто думал о том, что ему осталось очень мало. Что, может быть, в городе, среди людей, он протянул бы дольше, чем в этом одиноком гробу. Что отдал бы без сожалений хоть половину отведенных ему дней, лишь бы хоть раз еще пройтись по солнечным улицам, вдохнуть полной грудью летний ветер.

Напрягал память, пытаясь выловить хоть что-то, но перед глазами вставали только картины Заполярья: голубые торосы, припорошенные снегом, зимний лес с гнущимися от тяжести елями, росчерк сияния на ночном небе, старенький траулер, окруженный птичьей стаей.

Алекс, в отличие от него, пошел на поправку. Он все еще выглядел развалиной, но не хрипел и не булькал, и те дни, когда Стива привозили в светлую комнату с шахматами, были радостнее других. Одиночество делало шаг назад, когда было с кем разделить это овощное существование.

Алекс все еще обыгрывал его в шахматы, и подобный исход не удивлял, потому что Стив, похоже, вообще не был победителем по жизни.

Дни, когда менялось хоть что-то, стали желанными. Бритье. Осмотр у врача. Самым ярким переживанием в жизни Стива стали шесть секунд, когда кресло проезжало мимо обычно запертой двери. В тот раз она оказалась открыта, и Стив успел увидеть целую толпу людей в черных униформах санитаров, а среди них — Баки, его Баки, с длинными волосами и железной рукой. Шесть секунд. Баки скользнул по нему взглядом и вернулся к разговору. Не узнал.

И, конечно, это был не Баки, Баки еще в войну погиб, да и будь он жив — он ровесник Стива, он сидел бы рядом, почти столетний старик, в кресле и подгузнике, но вот этот, молодой, был так похож. Такой сильный, красивый, такой живой.

Главврач объяснял, утирая Стиву слезы и сопли, что этот парень — фотомодель, тот самый, лицо зимней линейки косметики. Увлажняющей. Для любителей приключений. Что знаменитости — такое дело, они не любят встречаться с фанатами. Так что нет, мистер Солдат не сможет прийти в гости к Стиву, даже если Стив будет очень хорошо себя вести. Даже если сказать ему, что он похож на друга детства Стива. Он занят делами. Важными делами, мистер Роджерс.

Лежа в темноте в своей комнате, камере, палате... Он лениво размышлял, что мог бы разозлить ночную смену, встать сейчас, доковылять до двери, может быть, рухнуть — не так уж и важно, лишь бы привлечь их внимание. А потом, когда они придут, сказать что-нибудь дерзкое, и эти их тяжелые ботинки... Возможно, этого хватит, чтобы... кома или кровоизлияние... Потому что какой смысл. Или можно выковырять трубки из вен, те, катетеры. Закончить все тихо, лежа под одеялом, они даже ничего не поймут до утра. Кто будет горевать о нем — Алекс?

Мысли текли лениво, еле живые. К чему это все, он и так умрет совсем скоро. День, месяц, год.

Он уснул, убаюканный отчаянием, которое было с ним теперь так часто, что уже притупилось, как годами не точенный нож.

Утром уже привычно включился свет, и новый санитар втолкнул в дверной проем столик на колесах, на котором Стив знал уже все наперечет: миска с водой, губка, полотенце, резиновые перчатки, тальковая присыпка, подгузники, смена одежды, чистое белье, контейнер для грязного, контейнер с едой, контейнер с таблетками. Новое лицо обычно выводило Стива из транса, заставляло внутренне содрогаться, гадая, что ждет впереди и как с ним будут обращаться сегодня, но на душе было погано, будто все сгнило, высохло, поросло быльем, будто внутри остался один пустырь.

— Выглядишь как ебаный пиздец, — сказал санитар смутно знакомым голосом, но Стив не отреагировал. Он разглядывал трещину в стене. Не то чтобы трещина интересовала его хоть каким-то боком. — Эй, Кэп. Ты спишь? Между прочим, попасть сюда было дофига запарочно, мне пришлось пол-отдела кадров выебать, а оставшейся половине я теперь должен.

— Работа мечты? — протянул Стив с нескрываемым сарказмом.

— Скажем так, в ней есть свои преимущества. — Санитар подмигнул и бросил губку в миску с водой. — Например, полировать влажной тряпочкой национальное достояние. Дофига лучше, чем по грязи ползать в полной выкладке.

— Интересные хобби у вас, мистер... Рамлоу. — Он чуть приподнялся, читая нашивку, и санитар посмотрел на него со смесью удивления и беспокойства.

— Да уж, не кружок вышивания, — сказал он осторожно. — Кэп, ты это серьезно? Ты не прикалываешься? Тебе настолько память отбило?

— У меня был микроинсульт. — Стив пожал плечами, высвобождая руки из рукавов халата. Должно быть, этот Рамлоу присматривал за ним и до того, что случилось.

— Ну-ну, — буркнул санитар, наблюдая, как Стив расправляется с завязками на спине. — Черт, ты мне яйца оторвешь потом, но ладно. Я, в конце концов, не святой.

Он отжал губку и взял Стива за руку. Провел по коже, медленно и почти нежно, и что-то в этом так сильно не вязалось с контекстом, что Стив аж вынырнул из меланхолии.

Рамлоу не надел перчаток. Этих ужасных желтых хозяйственных перчаток, делавших Стива чем-то сродни грязной посуде или унитазу, которые нужно вымыть, хотя очень не хочется. Прикосновение его тела, молодого, пышущего здоровьем и силой, обожгло на миг, оглушило.

Рамлоу держал его руку, то поглаживая, то переплетая с ним пальцы. Смотрел так, будто... Будто хотел быть здесь и сейчас, наслаждался каждым мгновением.

— Что ты вообще помнишь? — спросил санитар.

— Немного из детства. Бруклин, депрессия.

— А из последних лет?

— Отдельные фрагменты, как картинки. Мой траулер. Северное сияние. Ледяные торосы, припорошенные снегом. Как олени приходили к самому забору.

Санитар нахмурился. Забывшись, провел горячей ладонью по груди Стива, вниз по животу. Что-то в его прикосновениях тревожило. Не будь Стив почти столетней развалиной, он счел бы, что с ним заигрывают. И ладно бы просто мужчина с мужчиной, но это... для этого существовало свое отдельное слово. Геронтофил — кажется, так. Человек, которого привлекают немощные морщинистые тела. Мысль, что Стив еще может кого-то привлекать, была некоторым образом свежей и требовала размышлений. С одной стороны, не особенно хотелось быть чьим-то грязным фетишем. С другой... вот это тепло чужой руки...

Или он все надумал? Но если так, что это значит? Ему нравится этот плечистый смуглый мужчина? Или Стиву все равно, об кого греть старческие мощи, и он готов влюбиться в первого, кто не смотрит на него как на падаль? Что и говорить, планка не высока.

И насколько же нужно отчаяться, чтобы употребить слово «влюбиться» в своем внутреннем монологе через минуту после того, как незнакомый мужик взял за руку пациента, трогать которого должен по долгу службы?

— Я мог бы домыться сам, — закинул он наудачу, — в туалете есть душ. Это гораздо проще и быстрее.

Рамлоу ухмыльнулся.

— Ну уж нет. Чтоб я выпустил из загребущих лап такой подарочек?

Стив сглотнул.

Его определенно клеили.

Ласковые и очень жаркие руки оглаживали его тело, почти не оправдываясь мытьем. Влажная губка рисовала линии и петли на коже, пустая раскрытая ладонь следовала по пятам, стирая следы. Приятно. Головокружительно. Но Рамлоу легонько потянул одеяло, которое все еще прикрывало Стива ниже пояса, и уродливая реальность озарила как вспышка молнии, заставляя вцепиться в ткань слабой рукой.

Набухший после ночи подгузник никак не вписывался в эту фантазию. Даже если представить, что для геронтофила это часть его привлекательности.

Рамлоу сдвинулся на шаг, позволяя Стиву прикрываться, как скромница, к которой пристает хулиган. Сунул руку под одеяло, находя ступню Стива, обнажая его потихоньку с другой стороны. Влажная губка на щиколотке даже не казалась щекотной, как и ласковые поглаживания. Одеяло сдвигалось, неумолимо освобождая путь. Судя по усмешке Рамлоу, щеки Стива полыхали всеми оттенками зари.

Наконец эти горячие нежные ладони скользнули на бедра, бегло ощупали неожиданную фактуру.

— Серьезно? — хмыкнул Рамлоу.

— Не твой фетиш? — огрызнулся Стив. — Я попытался однажды ночью сам дойти до туалета. Ночная смена была не слишком любезна, зато очень убедительна.

Глаза Рамлоу сузились, линия челюсти заострилась, затвердела.

— Что они сделали? — спросил он спокойно. Слишком спокойно.

— Это неважно.

— Кэп.

Стив отлично видел, как в глазах Рамлоу зажглось что-то очень опасное. Этот человек знал, на что способны его ублюдочные коллеги. Он верил. Он заведомо безоговорочно верил.

— Кэп, одно слово, и я принесу тебе голову на блюде.

— Как я должен это понимать? — фыркнул Стив.

— В прямом смысле. Я могу. Голову или просто навалять кому надо, без мокрухи.

— Это в какой-то мере даже мило с вашей стороны, но я предпочел бы, чтобы эти люди лишились работы и не имели возможности унижать тех, кто не может дать сдачи. А у вас любопытные способы ухаживать, мистер Рамлоу...

Черт, он сказал это вслух. Лицо снова вспыхнуло, жар пополз вниз, по груди. Если Стив все это придумал, сейчас будет очень неловко.

— Но они работают? — ухмыльнулся Рамлоу, и что-то шальное и бесстрашное затеплилось в груди.

Стив приподнял бедра, помогая стянуть с себя подгузник. Нагота, остающаяся после него, всегда была ярче, чем от штанов или белья: он сильнее сдавливал, не давая забыть о себе, о своей неловкой тяжести. Рамлоу убрал одеяло, последнюю преграду, и окинул жадным взглядом тело, беззащитно обнаженное перед ним. Стив отвернулся.

Влажные касания губки воспринимались иначе теперь, когда Стив знал, что не придумал этот противоестественный интерес в чужих глазах. Он никогда не подумал бы, что может быть благодарен своей дряхлой слабости и состоянию здоровья, но это именно они сейчас спасали его от еще большего конфуза. Будь он здоров и молод — или хотя бы просто здоров, — валялся бы сейчас с эрекцией перед фактически незнакомым человеком.

Не то чтобы член совсем не пытался его выдать.

Рамлоу вылизал его губкой до последней складочки. Жадные прикосновения скользили по тому же пути, как гончие, взявшие след. Кончики пальцев касались таких мест, что Стиву делалось стыдно, жарко и страшно. По-хорошему страшно, как на аттракционах, когда тележка замирает на верхней точке рельсов и наконец-то срывается вниз. По-хорошему стыдно, как юным влюбленным, впервые раздевающимся друг для друга.

Если бы только Стив встретил этого человека полжизни назад...

Губка плавала в миске. Рамлоу, уже не притворяясь, что всего лишь выполняет свои служебные обязанности, бесконечно нежно гладил между ягодицами, вдавливался подушечкой большого пальца и отступал, будто играя. Долго, увлеченно. Абсолютно головокружительно. Ох, его пальцы молили их впустить. Открыться. Поддаться. Податься навстречу. Позволить этому сумасшедшему делать с его телом все, что вздумается, играть на всех струнах. Довести себя до стонов, до мольбы.

— Маму твою, Роджерс, ты ж мне башку отвинтишь, — вздохнул Рамлоу, но глаза его улыбались, намекая, что их обладатель не жалеет ни о чем. Смотрели так, что становилось слабо коленям.

Запищали часы у него на запястье, и Рамлоу встрепенулся.

— Черт. Пора выдвигаться, а тебе ж пожрать еще. Они тебя реально кормят с ложки?

Стив пожал плечами, чувствуя, как стремительно рассеивается волшебство момента. Впрочем, «они» грело. Как будто он и Рамлоу — на одной стороне, а все остальные — на другой.

— У меня тремор. Половина остается на одежде.

— Пока поссал, три раза кончил, — хмыкнул Рамлоу. — Ну нахуй эту ебанину. Ща, момент.

Он сполоснул руки в миске и вышел из комнаты, на ходу вытираясь полотенцем с тележки. Стив набросил на себя одеяло, внезапно отчетливо ощутив наготу. Он не успел встревожиться — Рамлоу вернулся с большой термокружкой, из которой что-то допивал. Снял герметичную крышку, зашел в туалет, вымыл под краном.

— Извини, если твоя болтушка будет немного вонять кофе, но так, по крайней мере, быстрее.

Он закрыл дверь ногой, пристроил на столике термокружку с крылатыми розовыми единорожками, такими пухлыми, что они казались облачками. С радугами, сверкающими бриллиантами и еще черт знает чем, что явно привело бы в восторг десятилетнюю девочку. В загорелой волосатой руке этот розовый рай смотрелся крышесносно, и Стив немедленно понял. Вот этот мужик — с его бицепсами, небрежной щетиной, черной униформой, — он может себе позволить вообще не думать о том, что там на его кружке. Его бесполезно подкалывать. Он может пить кофе из этой дурацкой кружки, и никому не придет в голову усомниться в его мужественности.

Не то чтобы мужественность имела какое-то отношение к цвету чего-либо, но додумать эту мысль Стив не успел, потому что Рамлоу аккуратно перелил в опустевшую кружку жидкую кашицу, служившую Стиву завтраком.

Господи. Стив готов был расцеловать этого человека, с легкостью и изяществом менее чем за минуту решившего унизительную проблему, мучившую Стива три раза в день каждый день вот уже... сколько? Несколько недель, если считать с того момента, который он помнил. А как долго он жил в Центре до микроинсульта?..

— Давай, одеваемся и по коням, позавтракаешь по дороге, лады? Мне пропиздонов выпишут за опоздание, а я и так сюда еле пробился.

Стив спустил ноги на пол, опираясь на койку, и торопливо сунул руки в просторные рукава больничной робы. Повернулся, давая возможность помочь себе с завязками. Рамлоу молниеносно справился, невесомо погладил расселину между ягодицами и в противовес этой нежности шлепнул всей ладонью так, что Стива едва не впечатало в койку. Набросил халат, подтащил кресло, помог Стиву устроиться и сунул в руки термокружку.

— Норм? Погнали.

Посасывая химическую болтушку через специальный носик для людей, привыкших хлестать горячее на бегу, Стив впервые почувствовал себя человеком. Рамлоу не то забыл, не то проигнорировал подгузник, еда не расплескивалась, черт, черт, как же мало теперь нужно было для счастья.

Всего лишь отсутствие унижения.

В лифте Стив откинул голову, умышленно касаясь затылком бедра Рамлоу, и улыбнулся снизу вверх. Рамлоу чуть наклонился.

— Ну ты как вообще в целом?

— Обычно неважно. Сегодня, кажется, немного лучше.

Рамлоу кивнул. Покосился на панель управления, и Стив как-то сразу понял, о чем он думает: камеры и микрофоны.

— Нам с тобой есть о чем поговорить, Кэп. Но не сейчас.

Створки лифта разомкнулись, и вскоре Стив уже был в процедурной. Аппарат мерно загудел, гоняя туда-сюда кровь. Заглянув украдкой за ширму, Рамлоу покачал головой, но ничего не сказал. Он оставил Стива дышать кислородом, однако вскоре вернулся с казенным пледом, набросил на колени. Забрал опустевшую кружку.

— Мне надо отойти. Ты здесь нормально?

Стив кивнул. Рамлоу не хотелось отпускать, но сама мысль о том, что тот мог бы посидеть с ним рядом, наполняла теплом. Черт, Стив как бездомный щенок, потянувшийся к руке, которая его мимоходом приласкала. Это, в конце концов, опасно. Стоит ли возрождать в себе надежду... да и на что? На людскую порядочность? Рамлоу не очень-то вписывался в рамки «порядочного», хоть, надо признать, Стиву было приятно его внимание. Парень, которого возбуждают старые развалины. В этом было что-то нездоровое.

Стив смотрел на свои руки, сложенные поверх пледа. Потом коснулся лица, погладил себя по щеке.

Вот что напрягало его с первого же дня. Для старика у него была удивительно гладкая кожа. Наверное, если спросить главврача, ему ответят, что все дело в увлажняющей косметике. Гидра на борьбе с признаками старения и все такое. Оздоровительные процедуры, кислород, витамины.

Интересно, чем они объяснят у него в девяносто пять свои зубы?

К концу процедур Стив уже успел пожалеть о том, что так неосмотрительно отказался от подгузника. Последний час, не меньше, он провел в мыслях о том, чтобы поскорее добраться до туалета. Мочевой пузырь, впрочем, выдержал испытание с честью. Рамлоу, стоило намекнуть на деликатную проблему, завернул кресло в незнакомую часть коридора и закатил в просторный туалет с рядами кабинок. В одну из них, с эмблемой кресла с колесами, сопроводил Стива.

— Сидя, стоя?

Сомнительная роскошь такого выбора аж вскружила голову.

— Стоя, но тебе придется придержать меня, — решил Стив, тяжело вставая из кресла. Ледяной кафель обжег ступни.

— И тебя, и тебе, — ухмыльнулся Рамлоу и играючи развернул Стива лицом к стене, прижался сзади. Теплый, жесткий, ремни униформы вдавились хорошо и правильно. Он оказался на полголовы ниже, хотя Стив помнил, что сам едва доставал Баки до подбородка, даже выйдя из подросткового возраста. Рамлоу настолько низкорослый?

Стив оперся на стену обеими руками. Об ягодицы потирался уверенно крепнущий член. Как тут вообще сосредоточиться на том, ради чего они, собственно, пришли сюда?!

Рука Рамлоу скользнула под больничную робу и нежно обхватила член Стива.

И черт возьми. Будь он моложе. Здоровее.

Да он бы кончил от одного этого прикосновения.

Но ему девяносто пять, он еле стоит на ногах, крови в организме не хватает на эрекцию. Он рад бы был ошибаться. Вздохнув, Стив зажмурился и дал волю мочевому пузырю. Мочиться вот так было чертовски странно, не просто в присутствии кого-то — в конце концов, в мужском туалете он не раз делал это публично, — но с членом в чужой руке. Будь это кто угодно другой, весь процесс превратился бы в унижение. Просто потрясающе, как мало нужно Стиву для доверия.

— Не болтай с Пирсом, он тебе не друг. Притворись, что вырубился, пусть он лучше отошлет тебя, — прошептал Рамлоу едва слышно, в самое ухо. — Мне нужно показать тебе одну хуету, и это будет нелегко.

— Пирс... Алекс?.. — переспросил Стив, стараясь говорить так же тихо. Рамлоу кивнул.

Алекс был единственным, кто понимал его в этих стенах: тоже старик, тоже постоялец «богадельни». Он знал, что такое безразличие, беспомощность в руках недобрых людей, унижение и стыд. Они никогда не обсуждали подобные вещи, хотя Стив позволил себе раз-другой в сердцах обронить нелестный комментарий в адрес санитаров. Алекс понимающе усмехался.

Стив не понимал, почему Рамлоу сказал эти странные слова.

Однако все, что требовалось от Стива, — это притвориться, что он совсем выбился из сил — что было правдой. Опустить голову на грудь и не ответить на пару окликов. Сделать вид, что его сморил солнечный свет, теплым одеялом укрывший колени. В его возрасте такое вполне случается, Алекс не обидится, значит, эта маленькая ложь никому не навредит.

Зато даст Стиву еще немного времени с Рамлоу.

С геронтофилом, который, вполне вероятно, снова будет к нему приставать.

Собственно, он и не прекращал.

Стиву хотелось тепла. Этого жара кожей к коже. Может быть, когда-то он был другим: нелюдимым, зажатым. Теперь это не имело значения. Он мог всю жизнь безответно любить Баки, но стоит ли хранить верность давно погибшим? Кому лучше от того, что Стив прожил всю жизнь вдали от людей, сторонясь и чистой любви, и грязной страсти? Всего его изнутри выстудила не зимняя вьюга, нет. Он похоронил себя десятилетия назад. Ему стоило понять это гораздо, гораздо раньше. Возможно, он еще мог быть счастлив — десять, двадцать, тридцать лет назад. Он боялся потерять снова?

Даже пять минут тепла стоили того.

Пусть для Рамлоу он — фетиш, извращенная фантазия. Для него самого Рамлоу — лебединая песня.

Честный обмен.

Он послушался совета — пожаловался Алексу, что плохо спал, и вскоре сделал вид, что засыпает. Алекс окликнул его раз-другой, подождал, но, видя, что Стив бесполезен как собеседник, нажал на кнопку у себя на наручных часах.

— Рамлоу ко мне, — сказал он себе в запястье, сипя и хрипя. Тот, должно быть, прибыл мгновенно — Алекс с трудом повернул голову и велел отвезти Стива в комнату.

Пока кресло катилось по коридору, Стив успел подумать, что Рамлоу знал что-то, чего не знал он сам. Совет оказался не прихотью, здесь определенно что-то крылось. У Стива не было волшебной кнопки, и санитары не слушались его приказов. Он и Алекс отнюдь не были в одной лодке.

Что-то было очень сильно не так.

— Тебя, похоже, сейчас и вправду срубит, — сказал Рамлоу, закатывая кресло в лифт.

— Подоткнешь мне одеяло?

Возможно, это было слишком прямолинейно. В какой-то степени даже грубо. Стива встревожила эта неправильность происходящего, которая махнула хвостом как лиса, поманила, и теперь Рамлоу казался якорем. Заземлиться об эту константу похоти, чтобы не унесло в тревогу. Не думать о том, сколько же еще всего он не знает, не понимает, в чем еще ошибается.

Рамлоу рассмеялся мягко, грудным смехом. Похлопал себя по карманам, нашел упаковку жвачки, закинул в рот.

Мятная жвачка для свежего дыхания? Да он просто джентльмен, особенно для извращенца.

В комнате Стива покинула та мрачная решимость, которую он уже успел было в себе найти. Перемещаясь с кресла на кровать, он напряженно думал. У него физически было очень мало вариантов. Все, что он мог предложить Рамлоу, ограничивалось, в сущности, двумя вариантами. Оба задействовали Стива в принимающей позиции, и оба требовали некоторого представления о процессе. Стив катастрофически не помнил, чтобы ему вообще доводилось заниматься сексом, если не считать то баловство, которое они с Баки устраивали, оказавшись под одним одеялом. Сладкое, жаркое, но, к сожалению, относительно невинное.

Очень относительно.

И да, хорошо, Стив точно помнил, что ему доводилось слизывать с руки сперму Баки. И, пожалуй, сестра Агата из воскресной школы назвала бы все это каким угодно, но только не невинным.

И да, ему доводилось смотреть порно. Например, то, где сплетались на постели трое мужчин. Он был не таким уж отсталым в технике, он умел пользоваться компьютером.

И да, когда Рамлоу ласкал его задницу этим утром, тело не имело возражений. Не имело и теперь, снова почувствовав на себе хозяйские ладони.

— Так что ты там говорил насчет одеяла? — мурлыкнул Рамлоу, бесцеремонно заваливаясь на койку рядом со Стивом прямо в одежде.

— Только то, что мне бывает холодно, что бы ты там себе ни подумал.

— Детка, я могу тебя согреть. Я офигенно горячий!

— С этим не поспоришь...

Рамлоу ужом вполз к нему под одеяло, притерся, трогая, гладя, лаская везде. Прикусил за ухо, жарко дыхнув, до мурашек. Провел раскрытой ладонью по груди, ухватился за ворот халата, помогая Стиву выпутаться из рукавов. Куснул в шею, в холку, потом сполз чуть ниже, зубами потянул завязки больничной робы. Чертов Рамлоу. Как, как вообще можно делать такое с человеком, жар его тела заполнял Стива до краев, заставляя дышать коротко и поверхностно. Под одеялом стало душно, и Стив позволил ему сползти с плеча. Рамлоу что-то невнятное простонал ему в поясницу и вынырнул, прижался со спины, укладываясь на самый край койки.

— Ебаные пассатижи. Роджерс, я с тобой сдохну. Скончаюсь. Сколько я вокруг тебя круги наматывал, думал, взвою, а теперь... здесь... вот так... Я не собирался, честно! Но ты же... Ты же, блядь, такой, — руки Рамлоу беспорядочно шарили по телу, — ты же охуенный. Дай мне, а? Хоть раз, детка. Ну пожалуйста!

— Мистер Рамлоу, — сказал Стив строго, и руки на его теле остановились, подрагивая от напряжения, — если уж вы собираетесь лечь в мою постель, потрудитесь хотя бы снять ботинки.

Рамлоу счастливо рассмеялся ему в загривок и скатился с койки. Разувался он по-военному споро. На одной ноге, стягивая тяжелый ботинок, допрыгал до двери, выключил свет, оставив только тусклый ночник. Выудил из кармана флакон с прозрачной жидкостью, забросил к Стиву под одеяло.

— Гидровская линейка для любителей спелеотуризма?

— Упаси меня боже в койке использовать гидровские разработки, — фыркнул Рамлоу и, содрав с себя тесную футболку, вернулся под одеяло.

Жар его голой кожи опалил так, что Стив не сдержал стона. Спину жгло, напрягшиеся соски Рамлоу ощутимо проехались от поясницы до лопаток, и чужое тело прижалось, будто входя в пазы. Стив поерзал, удобно устраиваясь на боку, подтянул повыше колени в веселом угаре. Он собирался заняться сексом. В чертовом доме престарелых, на постылой больничной койке, с мужчиной вдвое младше себя.

За все дни, которые он помнил, Стив не чувствовал себя настолько живым.

Во флаконе предсказуемо оказалась смазка, Рамлоу не стал терять времени даром. Уже знакомо помассировал пальцами анус, будто уговаривая расслабиться, потом приставил скользкую головку. Поначалу пришлось переждать несколько не самых вдохновляющих минут, когда в заднице оказался член, Стив уже хотел было малодушно прервать все это, но Рамлоу поглаживал по груди, покусывал в шею, и это было хорошо. Это было нужно. Потом незаметно удалось расслабиться, и стало...

Ох.

Стало сладко.

Рамлоу явно сдерживал свой бешеный темперамент, боялся навредить. Он был таким нежным и всеобъемлющим, трогал везде, гладил, сжимал, сильный, но осознающий свою силу. Сминая грудную мышцу в ладони, потирая между пальцами сосок, четко угадывал грань, за которой ласка стала бы болезненной, — и успевал отхлынуть, как волна на песке. Царапал короткими ногтями, заставляя напряженные мышцы вспыхивать удовольствием.

Стив мягко подавался навстречу, смаковал эту близость, как изысканный десерт маленькой ложкой. Удивленно распахнул глаза, когда ощущения сменили тональность. Внутри стремительно раскручивался ураган, которого Стив за отсутствием эрекции никак от себя не ожидал.

Рамлоу со снайперской точностью нажимал на все нужные кнопки механизма, которым, сам того не подозревая, обладал Стив Роджерс. Стив в пароксизме совершенно неожиданного удовольствия застонал, впиваясь зубами в уголок подушки, и его член, не особенно успешно, но безусловно героически пытавшийся гордо распрямиться, брызнул семенем на больничные простыни.

Это было просто абсурдно.

Нет, в порно такое бывало.

Но в его-то возрасте. С его опытом.

С его отсутствием опыта. Хотя кто знает, не факт, что это первый и единственный анальный секс в жизни Стива, ведь могло быть, что он попросту не помнил.

Ослепший и оглохший, замкнувшийся сам на себя как лента Мебиуса, Стив еще с минуту подрагивал всем телом, переживая оргазм как стихию. Рамлоу оставался в нем, с ним, и Стив интуитивно подался навстречу, остро желая, чтобы его удовольствие было разделенным.

Рамлоу прикусил за шею, глуша стон, похожий на вой, и все стало как надо.

То ли от уютности объятий, то ли от накатившей усталости сознание слегка плыло. Стив пришел в себя от ощущения теплых пальцев на своем плече, поцелуев в затылок.

— Я идиот, — пробормотал Рамлоу.

— М-м-м?..

— Я с какого-то перепою надеялся, что меня отпустит, если я разок дорвусь. Херня. Ты как наркотик, Роджерс, я ж теперь буду на коленях ползать, выпрашивая дозу, пока не сдохну.

Стив невесело усмехнулся.

— Скорее уж пока не сдохну я, а это недолго. Надеюсь, ты хотя бы не некрофил?

Рамлоу фыркнул, но потом влажной голой спины коснулся ветерок тяжелого вздоха. Теплое и уютное заканчивалось, и Стив вспомнил обо всем, что существовало за пределами одеяла и о чем совершенно не хотелось думать.

Рамлоу нехотя встал, подал Стиву полотенце и пошел в санузел, придерживая расстегнутые штаны. Зашумела вода — видимо, холодная, потому что Рамлоу чертыхнулся. Стив стер сперму с простыни. Толку от этого было мало, все равно осталось влажное пятно, но он подумал — ну и что, пусть не очень приятно лежать на сыром, зато это напоминание.

Между ягодиц было скользко и податливо, он потрогал пальцами с болезненным любопытством, прежде чем обтереться насухо.

— Скоро время ужина, — сказал Рамлоу, появляясь из туалета. Поднял футболку с пола, натянул, заправил в штаны. — Я пойду приготовлю твой милкшейк, а ты... почитай пока, хорошо?

— Там такая дребедень. — Стив поморщился, но Рамлоу покосился на стопку книг, потом цепко глянул в глаза и повторил с нажимом:

— Роджерс. Почитай.

Стив обернулся к книгам. Книг было три, как прежде, но под стопкой виднелся тоненький корешок, которого раньше здесь определенно не было. Стив потянулся за ним, и Рамлоу, кивнув, вышел из комнаты.

Его возвращения Стив не заметил.

То, что пряталось под книгами, оказалось небольшим настенным календарем. Фотографии с северными пейзажами. Видами Заполярья. Арктика, Аляска, Канада, Гренландия.

Северное сияние в ночном небе. Зеленые росчерки на лиловом. Январь.

Бескрайние просторы голубых торосов, припорошенных снегами. Февраль.

Зимний лес с гнущимися от тяжести елями, безвольно опустившими ветви под колоссальным весом налипшего снега. Март.

Олень с красивыми рогами и нежными глазами перед забором возле куста с красными ягодами, невозможно яркими на снегу. Апрель.

Старенький траулер выходит в море, окруженный чайками, небо свинцовое, темное, а вода светлая, как ртуть. Май.

Стив закрыл календарь. Сердце колотилось в горле. Тело сковал липкий ужас, как будто Стив провалился в ночной кошмар, вот только ему не проснуться. Руки дрожали. Лицо покрыла испарина.

— Дыши, — сказал Рамлоу мягко, садясь на край койки. — Камеры звук не пишут, резолюция говно, но серьезный мелтдаун могут и спалить.

Стив с усилием оторвал взгляд от обложки календаря.

— Здесь все мои воспоминания, как это вообще возможно?!

— Ты неверно формулируешь, Роджерс. Они не здесь. Они отсюда.

— Что это значит?

Рамлоу поскреб подбородок.

— Воспоминания — настоящие воспоминания — как вид из окна. Тебя заставили забыть его, а окно заклеили вот этим говном. Ты хочешь смотреть из окна, а видишь только эти картинки, но тебе кажется, что все так и должно быть.

Перед глазами промелькнули заклеенные газетами окна. Во время войны, так делали во время войны... чтобы стекла выдерживали во время бомбардировок. Где-то крест-накрест, где-то целиком, чтобы не было видно света в доме. Война, он был на войне?.. Он ведь был мелким задохликом, разве его взяли бы в армию?

— Заставили забыть?

— У тебя не было инсульта, Роджерс. Вспоминай. Это займет время, но память вернется. Я не буду тебе ничего рассказывать, это создаст такие же помехи. — Он ткнул пальцем в календарь.

Вечерние ритуалы прошли мимо сознания. Как в угаре. Рамлоу не давил, просто был рядом. Только подав Стиву стакан воды, чтобы запить таблетки, он сказал:

— Маленькие зеленые — седативы. Не пей их, меньше будешь тормозить. Прячь куда-нибудь. В книгу. Эти книги точно никто не трогал все эти дни, кроме тебя.

Перед уходом он поцеловал Стива в уголок губ.

Когда Стив снова открыл глаза, его уже знакомым «доброе утро, Капитан» приветствовала Сильвестри.

И черт побери, это было самое чудовищное утро из всех, что он помнил.

Он наивно думал, что теперь все изменится. Не может не измениться. После того, что сказал ему Рамлоу. После их близости. После термокружки из-под кофе. Как-то само собой все просто станет иначе, ну не может же мир просто закрыть на это все глаза и продолжить как ни в чем не бывало?

Почему-то именно кормление с ложки шокировало больше всего.

Мир не изменился. Рамлоу исчез из него, будто приснился Стиву, и все стало по-прежнему. Календаря предсказуемо не оказалось под книгами, и только едва заметный промежуток между страницами нижней напоминал о спрятанных таблетках.

Стив отвлек Сильвестри и выудил очередную зеленую из контейнера. Таблеток было столько, что заметить пропажу было практически невозможно.

Он понятия не имел, что делать дальше. Будто летел по барахлящим приборам в ночи. Отчего-то сравнение казалось оправданным, как будто это было само собой разумеющимся, что он пилотировал самолеты, знал, как это. Мог ли ночной полет быть воспоминанием? Еще вчера Стив обрубил бы себя на полуслове — он помнил себя болезненным юнцом, таких не брали в армию, — но сегодня он дал себе обдумать эту мысль, покрутить со всех сторон.

Теперь, зная, что некоторые из его воспоминаний были фальшивыми, он удивлялся, как не понял этого раньше. Они были слишком плоскими, замершими. Если бы у него во дворе росло дерево, он помнил бы голые ветви, почки, молодую листву, осеннее убранство и кружево инея, помнил бы шелест кроны и скрип в мороз, резные тени, разные от солнца и луны. Но не одну-единственную застывшую картину.

Он пытался применить это ко всем воспоминаниям. Детство. Баки. Бруклин. Звуки, запахи обволакивали, все менялось и в то же время оставалось неизменным.

Настоящее прошлое.

Если верить себе, своим ощущениям, то Стиву доводилось пилотировать самолет. Грусть и тень безнадежности сопровождали гул двигателей, щелчки приборов и треск рации. Непохоже на фальшивку. Что это был за самолет? Куда он летел и зачем? Осторожно, прислушиваясь к себе, Стив выпустил на свет те видения ли, сны ли, которые пришли к нему от холода тогда, на полу. Там был самолет. Там было что-то про поезд, про Баки, про лед...

Баки погиб в войну. Стива переполняло такое всепоглощающее чувство вины, что он избегал вспоминать это, но теперь заставил себя, стараясь, чтобы его не унесло в водоворот эмоций. Баки упал с поезда в ущелье, у него было растерянное лицо, испуганное, когда он лишился опоры.

Если Стив помнил его лицо, значит, он был там. На войне, в Европе. И тогда появлялся смысл в его воспоминаниях о бомбежках и заклеенных стеклах.

Что-то случилось между тем временем, когда Стив был тщедушным цыпленком в Бруклине, и смертью Баки. Что-то, что все изменило.

День прошел странно и незаметно. Стива и в самом деле сморило от усталости в кресле за шахматами. Алекс — его полное имя Александр, Александр Пирс — выглядел немного получше, но теперь эти изменения не радовали Стива так, как прежде. Ему всюду мерещился подвох. Он вглядывался в морщинистое лицо напротив, пытаясь разглядеть теплоту и дружеское расположение, которые раньше считал само собой разумеющимся фактом, и не знал, что видит. Между ним и Александром словно обнаружилась стеклянная стена или решетка.

Они были не на одной стороне.

Полусонного Стива отвезли в комнату, Сильвестри помогла ему перебраться на койку. Есть не хотелось, он пытался было отказаться от ужина, но санитарка настояла. Неудивительно. Стив уже давно понял, что здесь он ничего не решает.

А где-то решал. Невозможность встать у руля ощущалась как инвалидность.

Оттого ли, что он раньше лег, но спал он на удивление чутко. Так, что проснулся сразу и весь, когда среди ночи тихо приоткрылась дверь и в полоске света из коридора мелькнули две фигуры. Замер в панике, лихорадочно пытаясь найти способ себя защитить, но ночные гости не торопились приближаться.

— Камеры зациклил? — услышал он шепот.

— Обижаешь.

— Сколько у меня времени?

— Недостаточно, если ты будешь страдать фигней, давай займись делом, оплата вперед. Потом он весь твой.

Мягкий смех в темноте накалил комнату, волоски на предплечьях встали дыбом. Вжикнула молния, и снова стало тихо. Будто никого и не было у стены в темноте. Глаза привыкли, и на светлом фоне Стив с трудом различал неподвижную темную тень. Безмолвие истончилось, сквозь тишину просачивалось рваное дыхание. Тишина расползалась как мешковина. Влажные хлюпающие звуки и несколько очень знакомых стонов.

Стив нащупал выключатель ночника, и тусклый свет пририсовал лицо Рамлоу темной фигуре у стены. Возле него на коленях стоял второй ночной гость, что он делал — не было видно, но особо гадать не приходилось, уж очень красноречиво двигалась его голова возле чужого паха. Рамлоу улыбнулся, подмигнул Стиву, впутал пальцы в длинные волосы своего спутника, не давая отстраниться.

Длинные волосы. Блик на металле плеча. Стив заговорил раньше, чем успел подумать обо всем том, что ему говорили о «лице зимней линейки».

— Баки?..

Тот застонал с заткнутым ртом, Рамлоу намотал волосы на кулак и жестко дернул на себя раз, другой, третий, потом замер, весь искореженный удовольствием. Выпустил, и Баки — или кто-то очень похожий на Баки, но в это даже уже не верилось — вскочил на ноги, не шутя двинул Рамлоу в живот кулаком и шагнул на свет.

— У тебя пять минут, детка, — прохрипел Рамлоу, сгибаясь от боли, и выскользнул за дверь.

У Стива закружилась голова. Время остановилось. Он сел на койке и смотрел, как к нему приближается Баки, остатками мозгов пытаясь обработать картину, где его молодой любовник кончил в рот его другу детства у него на глазах.

Молодому другу детства, почти не изменившемуся с тех пор, как Стив видел его в последний раз. Почти семьдесят лет назад.

— Ты меня помнишь, — сказал Баки, — Стив.

Он залез на койку, подобрав под себя ноги, как залезал на его кровать тысячу раз в далеком, безвозвратно ушедшем Бруклине девяносто лет назад.

— Это правда ты? — спросил Стив, чувствуя, как удушливо распрямляется внутри что-то, что схлопнулось в сорок пятом над тем ущельем. Распрямляется и звенит где-то в вышине, жаворонком в летнем небе.

Баки кивнул, нервно улыбнулся, нахмурился, прикусил губу — будто перебирал, что отразило бы его чувства, и никак не находил.

— Стив. Стиви. Мелкий.

Он дернул Стива на себя и прижал к груди, порывисто дыша. Стив обвил его руками, и пусть они снова, как в детстве, были слабыми, никто не сумеет вырвать из них Баки. Больше никогда.

— Я думал, что ты умер! — сказал Стив сердито, пытаясь не разреветься.

— Это с нами уже было, — фыркнул Баки, — я сказал... Помнишь, что я сказал?

— Что я был мельче. Но я... не помню почему. Бак, — он вывернулся из объятий, взял родное лицо в ладони, — я совсем ничего не помню, прости...

— Я тоже. Но я помню тебя.

Баки несмело потянулся к нему, едва коснулся губами губ и замер на расстоянии вздоха.

— Я очень хочу тебя поцеловать. Я помню, мы целовались раньше. Но мне, наверное, надо сначала почистить зубы?.. После... ну ты видел.

— Ты хочешь поцеловать... меня?

— Ну конечно, хочу, придурок. Так что, одолжишь мне зубную щетку?

— Господи, Бак. Я целовал тебя после лукового супа, иди сюда. Вот только...

— Да говори уж.

— Бак, что это было? Ты и он... вы вместе или...

— Ты ревнуешь?

— Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке, — твердо сказал Стив. Баки вздохнул.

— Со мной все очень не в порядке, Стиви, но Командир в этом не виноват. Он иногда ведет себя немного... чрезмерно. Но он свой, да и что скрывать, в койке он хорош.

— Я знаю.

Он глянул на Баки снизу вверх, пытаясь понять, он испортил что-то этими словами или та честность, всегда бывшая основой их отношений, и здесь была лучшим рецептом.

— Так и знал, что он не устоит, — рассмеялся Баки.

— Тебя не ужасает это? Я имею в виду, мне девяносто пять...

— Я старше тебя на год, сопляк. О чем ты вообще? Возраст — всего лишь цифра в нашем с тобой очень запущенном случае. Командир сделал тебе хорошо?

— Да, но...

— Тогда я рад, что тебе перепало.

И Баки наконец-то поцеловал его. Как будто они расстались вчера. Как будто они не виделись семьдесят лет. Как будто они застыли в янтаре безвременья.

Легкая нотка чужого семени придавала поцелую головокружительного сюрреализма.

Дверь приоткрылась, и Рамлоу сунулся внутрь.

— Зимний, время!

Баки как зеркало повторил позу Стива. Железная ладонь ощущалась твердой и прохладной на щеке.

— Мне надо идти. Послушай. Тебя обнулят, если заподозрят, что ты слишком много вспомнил. Они боятся тебя, Стив, поэтому обнулять будут часто. Обнуление не стирает все подряд, тебе будут задавать вопросы, пытаться навести тебя на мысль... Не слушай и не отвечай. Не вспоминай ничего, что действительно важно. Они ориентируются по приборам, стирают тот участок, который активируется, так что перечисляй в голове все неважное и незначительное, то, что легко вернуть. Животных Австралии. Столицы Европы по алфавиту. Сюжет любого фильма. Не думай о белой обезьяне, Стив.

— О чем ты? Что происходит? Баки, не уходи, прошу тебя...

— Я с тобой. Я близко. Мы что-нибудь придумаем. Пожалуйста, не загнись тут без меня.

Он еще раз поцеловал Стива, выключил ночник и бесшумно, как призрак, исчез за дверью.

Сердце колотилось. Вкус Баки, приправленный вкусом Рамлоу, таял на губах. Мысли роились как потревоженные пчелы. Баки жив.

Баки юн и прекрасен, он почти не изменился с того последнего дня. Ему было и осталось двадцать восемь.

И он жив.

Рука... изменилась. Что это? Протез? Баки потерял руку? Что с ним случилось? Баки сказал, что он не в порядке. Ему стирали память, им обоим. Заставили забыть.

Зачем стирать память дряхлому старику?

«Возраст — всего лишь цифра». Они с Баки ровесники, но Баки выглядит на тридцать. Он сильный, мощный. Крупнее, чем был. Главврач назвал его Солдатом.

Стив чувствовал, что упускает нечто важное. Мысль вилась вокруг пальцев как малек на мелководье у песчаного берега, но стоило попытаться сжать кулак, и добыча ускользала. Солнечные блики слепили глаза. Вода пахла тиной, и возле нее держалась прохлада, но стоило выпрямиться во весь рост, и жара затапливала легкие, целовала щеки. Загорелые руки, облупленный нос. Украденные у отца Баки папиросы.

Когда он проснулся, первым и самым острым желанием было вернуться туда, в сон, в жаркий летний Бруклин, провонявший копченой рыбой и сладковатым духом пивоварни.

Стиву все это время ничего не снилось. Он не помнил, когда последний раз видел сны.

Дверь открылась, он повернул голову и с легким разочарованием узнал Роллинза. На что надеялся? Если Рамлоу выходил в ночную смену, глупо было ждать его сегодня.

На тележке помимо привычного набора он заметил термокружку. Роллинз неловко дернул плечом, отследив взгляд.

— Приятель подарил. У него своеобразное чувство юмора.

Стив разглядел орнамент, оказавшийся позами из Камасутры, и еще до того, как Роллинз перелил в неприличную кружку его завтрак, мог точно сказать, как звали этого «приятеля».

— Он мне ничего не передавал?

— А, да. Извинялся за вчерашнее, но сказал, что ни о чем не жалеет.

Судя по его полному отсутствию любопытства, Роллинз либо очень хорошо знал своего приятеля, либо отличался поразительным в этом веке тактом. В его отношении что-то изменилось: брезгливая жалость сменилась на серьезную сосредоточенность. Стиву был знаком этот его взгляд. Откуда?

Он вновь и вновь тянул за ниточки воспоминаний, пытаясь что-то зацепить, вытащить из тумана, но ни одна не знала рук Ариадны. Что-то большое и тяжелое мешало. Впрочем, без таблеток голова немного прочистилась, и теперь он и в настоящем замечал странности, раньше ускользавшие от внимания.

— Скажите, мистер Роллинз, зачем санитарам в доме престарелых нужны тактические униформы, электрошокеры и пистолеты с транквилизаторами? — спросил он будто невзначай, попивая бурду из кружки.

Роллинза перекосило.

— Кэп, не задавай таких вопросов, а? Мне же полагается все такое наверх передавать. Вечно попадаю между жерновами, то между одним начальством и другим, то теперь между работой и Броком.

— Брок... Рамлоу.

— Угу. Брок Рамлоу. Давай завтракать, Кэп, тебе силы нужны.

Когда Роллинз неловко выковырял крупными пальцами крохотную зеленую таблетку из контейнера, внутри затеплилось уже знакомое удовлетворение от правильности происходящего.

Сидя в темном углу с кислородной трубкой в носу, Стив, подключенный к аппарату, пытался упорядочить хаотичные воспоминания и новую информацию. Здравый смысл не помогал. Бритва Оккама — насколько он понимал в таких вещах, предполагалось начинать с наиболее вероятной гипотезы, но отнюдь не заканчивать на этом, если простое объяснение не работает.

А оно не работало.

Если принять за рабочую теорию то, что говорил Рамлоу и, что важнее, чудесным образом воскресший Баки, то кто-то стер ему память. Стив не стал задерживаться на тонкостях: в мире, где существовали непонятные ему голографические технологии и мобильные телефоны, осуществимым могло оказаться что угодно. Важно было то, что кто-то это сделал — и уж явно не ради высокой цели. Где-то в тенях прятался враг.

В тенях... или на виду?

Главврач солгал про Баки и про Полярный круг. Красный осьминог с логотипа насмешливо кривил щупальца на бумагах. У него была совершенно не осьминожья голова, похожая на череп.

Красный... череп.

Если нельзя верить ничему, что сказал главврач, если верить себе, всплескам эмоций, то Гидра была врагом. Может быть, Стив так долго находился в этой чертовой богадельне, что возненавидел своих благодетелей. Но, может, все гораздо хуже.

Откуда взялся Баки? Почему он не выглядит на свой почти что век? Что-то маячило на периферии: Баки, пристегнутый к столу. Не просто пытки... эксперименты. С ним что-то сделали. Что-то знакомое. Это что-то сохранило ему жизнь.

Но если он не фотомодель, то...

Ответ лежал на поверхности: он солдат.

Тактические униформы санитаров. Железная рука. Шахматные фигуры. В «центре здоровья и долголетия» было всего два пациента, и один из них командовал военными, которые приглядывали за вторым.

Стив не без труда подкатил кресло к краю ширмы, насколько позволяли трубки. Он ни разу не заглядывал за нее прежде. То, что он увидел, не удивило.

Комната оказалась просторной и светлой, с большими окнами, совсем как соседнее помещение, где Стив играл в шахматы после обеда. Отделенный ширмой угол был ее малой частью. У окна, окруженный капельницами и мониторами, в кровати на белоснежных простынях лежал Александр Пирс. Кислородная маска, датчики, трубки. Две из них тянулись к тому же аппарату, который гонял туда-сюда кровь Стива.

Круг «туда-сюда» оказался немного шире. Он проходил по венам Александра.

Должно быть, Стив неловко дернулся и слишком сильно потянул катетеры, а может, Александр не спал и заметил его — наверняка в его распоряжении была не одна тревожная кнопка. Загудел сигнал, и в комнату почти немедленно ворвалась толпа солдат с автоматами наперевес. Черные униформы, ботинки со шнуровкой, кобуры на бедрах. Как нужно было затуманить рассудок, чтобы принять их за санитаров? Насколько он был внушаем после... как это называлось? После обнуления.

Черные дула целились ему в голову. Стив моргнул.

— Алекс болен, — сказал он мягко, — с ним все в порядке?

Охрана переглянулась, кто-то буркнул в запястье: «Отбой тревоги». Опустились автоматы, и группа исчезла так же бесшумно и стремительно, как появилась. Остались только трое.

Кроуфорд и его дружки.

Стив, холодея, сохранял полную неподвижность. Как добыча перед шакалами — в тщетной надежде, что ее не заметят. Кроуфорд отсоединил трубки и тихо выкатил кресло в коридор.

Едва закрыв за собой двери, троица расслабилась, зашумела.

— Что, Капитан, не сидится на месте? Ишь, резвый!

Кроуфорд разогнался по коридору, потом резко затормозил. Стива сдернуло с кресла и швырнуло на пол. Липкий страх сковал тело, сквозь него, как сквозь вату в ушах, слышались угрозы и оскорбления, а потом вспомнился Баки, вспомнились веселые глаза Брока и зеленые таблетки в тайнике между страниц, календарь... и звезда. Белая звезда на груди.

Черта с два он был капитаном траулера.

Плечо и спину заломило болью там, где ударили тяжелые, усиленные металлом ботинки. Пестрый узор линолеума был очень близко к лицу, но Стив почти не видел его. Белая звезда жгла под веками. Над головой злобно шипели. Враги.

Гидровцы.

Стив собрал силы и встал на четвереньки. По животу прилетело жестоким ударом, дыхание скрутило, но сквозь боль, сквозь слабость словно навелась резкость на мир. Стив сел на пятки. Потом встал на одно колено.

Когда он выпрямился во весь рост, никто уже не смеялся. Кроуфорд и его прихвостни отступали, пятясь. Чуть подрагивали дула автоматов, нерешительно поднимались все выше.

В полной тишине тренькнул лифт, и за спиной выругался Роллинз. Теплая ладонь легла на плечо.

— Вот вы где, мистер Роджерс. Давайте-ка я отвезу вас в комнату. Пора пить таблетки, да, Капитан?

Кроуфорд и его приятели в полном молчании смотрели, как Роллинз помогает ему сесть в кресло. Стив видел их напряженные лица и вороненые дула, пока не сомкнулись створки лифта. Потом обернулся к Роллинзу. Тот вытирал пот со лба.

— Ничего не говори и не спрашивай, — пробормотал Роллинз, — Кэп, я же вижу, что у тебя в мозгах прочистилось. У меня приказ. А я этого говна на своей совести не хочу. Просто молчи, ладно? Броку я скажу. Он к утру с твоим одноруким бандитом должен с миссии вернуться, будет здесь по-любому. Если он тебя найдет опять овощем, он меня выебет и высушит, и это если Зимний первый не доберется. Не высовывайся, а?

Шахмат в тот день не было. Вместо них Стива отвезли в уже знакомый кабинет главврача. Беседа больше походила на допрос и продолжалась несколько часов, но Стив уже выучил пару новых фокусов: он забывал вопросы, отвлекался, менял тему, взахлеб рассказывал о красоте северного сияния, засыпал на середине слова. Вел себя на свой возраст. Смутно помнил, что когда-то не был чужд сцены. Не любил, но работал на совесть.

Наконец его вернули в комнату. Роллинз перевел дух. На ночь уговорил выпить снотворное — теперь, зная, что он в тылу врага, Стив не смог бы уснуть, но нельзя было терять и без того малые силы.

Утро началось с нежных, таких нежных поцелуев в ладонь.

Прохлада металлических пальцев с головой выдавала Баки, и Стив готов был просыпаться так каждое утро. Он открыл глаза, нашел взглядом Брока у двери — пистолет с глушителем в руке, никакой нервозности, бывалый вояка — и разом успокоился. Все, что должно было случиться, уже происходило.

— Стиви, — позвал Баки тихо, видя, что он проснулся. Брок обернулся на них и снова выглянул в коридор. — Мы хотим попытаться, но... Черт, мелкий. У нас очень плохой план, но он только один. Мы друг друга пытались разубедить, разубедили, но все равно делаем именно так.

— Попытаться...

— Вытащить тебя отсюда.

— Я никуда без вас не собираюсь, — сказал Стив торопливо и так твердо, как только мог.

Брок фыркнул от двери.

— Я тебе говорил.

Покачав головой, Баки снова поцеловал ладонь Стива.

— Ты вчера видел Пирса?

— За ширмой. Что это за аппарат?

— Старик болен. Неизлечимо. Но ты знаешь этих гидровских ублюдков, они как тараканы. Ты для него — вроде искусственной почки... Мог быть я, но группа крови не подошла. А ты... У нас с тобой сыворотка. Усиленная регенерация, выносливость. От простого переливания не было толку, сыворотка не передается. Тогда они придумали эту адскую машину, она замыкает ваши системы кровообращения в одну. Сыворотка лечит тебя, но тем самым ты чистишь кровь ему. Понемногу, день за днем, слабеешь, медленно умираешь за него. Старик выдавливает себе из тебя лишний день, лишний час.

— Зимний, блядь, время есть сейчас на это? — прошипел Брок, нервно похлопывая себя пистолетом по бедру.

— Процедурная — наземный этаж. Сваливаем оттуда. Отвлекающий маневр связан с риском для жизни. Расчетное время не больше пары минут. Стиви...

Он завис, и Стив погладил непривычно длинные волосы.

— Давай договаривай.

— Я вколю тебе токсин, — сказал Брок хрипло вместо Баки, — между лифтом и процедурной, там слепая зона. Ядреная херня, сыворотке твоей ночь длинных ножей устроит. Пирсу — крышка, ты, надеюсь, вытянешь.

— Проблема в «надеюсь»? — уточнил Стив. Баки кивнул.

— Я выживал после этой штуки. Но ты сильно ослаблен...

— Но если ты пробудешь здесь еще пару недель, мне придется-таки попробовать некрофилию, если ты понимаешь, о чем я, — отрезал Брок.

— Лифт, токсин, что потом? Я буду в сознании?

— Я подрубаю трубки в штатном режиме и отхожу. Тебя начнет рубить через пару минут. Токсин поступает Старику в организм, приборы ни с хуя начинают пищать, весь медицинский персонал сбегается откачивать начальство, я отсоединяю тебя, и мы вместе с твоей каталкой валим под шумок через пожарный выход. Красный код не будут врубать, если тревога медицинская, не боевая. Ради этого и риск, иначе я просто вхуярил бы шприц Старику в шею. Камеры в процедурной мониторят каждый чих, ты вчера убедился, на тебя как раз красный врубали. Нам надо свалить раньше, чем они вычислят, что его убило. Красный код — значит, локдаун, это дохуя усложнит выход из здания.

— Баки уходит с нами.

Брок кивнул.

— Зимний ждет на парковке за рулем, греет движок. Колем тебе антидот для гарантии, вырезаем маячки на ближайшей заправке, пару раз меняем тачки, сливаемся в закат, сидим тихо и не отсвечиваем в моей норе под Онтарио. Дальше по обстоятельствам.

— Стив, это риск.

Стив улыбнулся.

— На Онтарио невероятно красивая осень.

— Кэп, но ты правда никакой, — Брок нервно взъерошил себе волосы, — и он прав, шансы так себе.

— У нас не будет другого такого шанса, — сказал Баки тихо, моментально разворачиваясь на сто восемьдесят. — Или тебя, или меня обнулят, Брока раскроют, меня заморозят, ты с каждым днем все слабее, нам надо решаться сейчас, пока есть хотя бы это.

— Послушайте меня, вы оба. Я предпочту умереть, пытаясь. Зная, что у меня есть два красивых молодых придурка, которые готовы за меня порвать Гидру. Зная, что со мной умрет враг. Я готов был умереть раздавленным и одиноким, и уж поверьте мне, вот так оно значительно приятней. Смерть не пугает, когда тебе девяносто пять. Пугает отсутствие жизни.

— Ох ты ж блядь, как он дохуя еще не вспомнил, — рассмеялся Брок, — старичок-пенсионер, челюсть вставную не забудь.

— Потом, — оборвал его Баки. — Время.

Он прильнул к Стиву, потерся щекой, как кот, о его скулу. Царапнул щетиной. От него пахло порохом и оружейной смазкой. Неспокойный, немирный запах, который хотелось смыть, но он был лучше больничного, болезненного запаха немощного тела.

Баки прижался к Броку — так же коротко, помечая собой, — и вышел.

— Давай. — Брок подкатил кресло, помог устроиться.

Стив уже знал наизусть каждый шаг этого пути. Коридор, тусклые лампы, поворот, блестящий лифт с ключами. В лифте он сжал руку Брока:

— Ты правда очень хорош в постели.

— Не сдохни, Роджерс, я тебе еще далеко не все свои возможности продемонстрировал. Но собираюсь.

Металлические створки разъехались, Брок подтолкнул кресло, и в следующий миг шею больно кольнуло. Брок убрал в кобуру пистолет, обычно содержавший транквилизаторы, и как ни в чем не бывало покатил вперед.

— Представляешь, если последними словами Капитана Америки будет «ты очень хорош в постели»? — Стив мягко рассмеялся, чувствуя, как вокруг места укола медленно разливается жжение.

Кресло въехало в процедурную, и он очень отчетливо чувствовал руки Брока, когда тот подсоединял трубки. Хотел сказать что-нибудь еще, потому что это ведь и вправду были дурацкие последние слова и лучше бы что-нибудь придумать про волю, честь, свободу и независимость, но гортань уже онемела и голос не слушался. Брок молчал, собранный, сосредоточенный.

Красивый.

Стив едва сумел скрутить в улыбке уголок рта, а потом стало трудно думать, дышать, и только резкий сигнал прорвался в голову, не оставив там, впрочем, никакого впечатления о себе.

Стива покачивало.

В какой-то момент болело, было холодно, тошнило.

Потом стало лучше.

В забытье не было снов. Не было ничего.

Потом пришли ощущения.

Ему было тепло, неудобно, левая стопа мерзла. Голова лежала на твердо-упругом, почти горячем и вкусно пахнущем. Свистел воздух, и шумел двигатель.

Стив открыл глаза.

Ослепительно-голубое небо вспыхнуло ярче солнца, зрачки пугливо сузились до булавочной головки. Слезы аж брызнули. На голубом мелькали мазки рыжего, алого, совершенно потрясающе желтого. Пахло умирающей листвой. Еще несло дымом и выхлопом, и даже этот противный запах автострады наполнял сердце нежностью.

— Зимний, тормозни. Очнулся, — услышал он, и все, на чем он лежал, вильнуло, съехало на обочину и замерло, перестав вибрировать.

На голубом фоне нарисовались две головы с одинаковыми темными очками в пол-лица. Одна была лохматая, другая курила. Стив идентифицировал у своего тела руку, не без труда поднял и попытался завладеть сигаретой, лихо промахиваясь.

— Живой, мелкий, — сказал очень нежно лохматый, и Стив расплылся в улыбке: этот голос он знал.

Второй затянулся, наклонился и вдул тонкую струйку дыма Стиву в губы. Табачная горчинка его губ манила, и Стив потянулся следом. Его охотно поцеловали. Нежная, гладкая изнанка губ встретила юркий язык.

— А мне?! — спросил Баки, перебираясь на заднее сиденье.

— Погоди ты, — рассмеялся Брок, — он еще мультики смотрит, может, мы с тобой рептилоиды сейчас в его глазах.

Стив хотел было сказать, что с рептилоидом не стал бы целоваться, но только счастливо вздохнул.

Кабриолет с открытым верхом стоял под неистово багряными кленами. Солнце светило сквозь каждый лист, высвечивая прожилки, похожие на стариковские вены. Стив втянул замерзшую ступню под плед, в который был укутан до самого подбородка, потерся ею о вторую, теплую.

— Где мы? — спросил он хрипло.

— Возле Онтарио. Поспи еще, скоро доедем.

— Куда ему еще-то, и так больше суток в отрубе.

Баки содрал с носа очки и поцеловал Брока прямо у Стива над лицом.

— Спасибо, — сказал он просто, но даже Стив почувствовал, сколько всего было вложено в это слово.

— В койке благодарить будешь и не думай, что вы двое меня красиво выселите на диван из моей собственной спальни. Я как гонорея, от меня фиг избавишься. Вы со своей сказочной любовью сквозь века еще успеете в паре натрахаться, а в ближайшие лет десять-двадцать вы мои. Ну или сколько хуй стоять будет.

— Двадцать лет трахаться с двумя модификантами? А ты не лопнешь? — спросил Баки с нескрываемым ехидством.

— А ты проверь, — оскалился Брок.

Алый с прозеленью лист оторвался от ветки и грациозно, с достоинством спланировал на плед. Стив нащупал его и вжался пальцами, впитывая прохладную глянцевость поверхности, чуть шершавую изнанку, жесткие упругие прожилки. С жадностью ощущая.

Господи, у него впереди вся жизнь.

Быть.

Чувствовать. Запахи, звуки. Прикосновения. Самые сладкие поцелуи Баки. Самые жгучие — Брока.

Он зажмурился, представляя. Как блестит от пота грудь Баки, разлетаются от движений пряди шелковистых длинных волос. Как перекатываются мышцы на спине Брока. Как он прогибается между Стивом и Баки, принимая обоих: Стива — в свой болтливый грязный рот, Баки — в поджарую задницу. Там еще с ночи мокро и растянуто, и Брока можно взять туда вдвоем, он будет ругаться, рычать, цепляться за них обоих, извиваться… Может быть, Стив и сам не против был бы подставиться вот так, обоим…

— Зимний, глянь на этого красавца, — мягко рассмеялся Брок, кладя нежную ладонь Стиву на член, приподнявший плед, — живее всех живых, надо же, как быстро очухался!

— Иди за руль.

Брок выскользнул из-под него, осторожно придержав Стиву голову, и прыгнул на переднее сиденье. Кабриолет рыкнул, возвращаясь на дорогу. Поток вкусного, пахучего воздуха взъерошил волосы, солнце поцеловало в ресницы.

Баки скользнул к Стиву под плед, едва не столкнув с края сиденья. Уткнулся носом в шею, положил живую руку Стиву на яйца, нежно согревая в ладони. Совсем как семьдесят лет назад, когда они ночевали в одной кровати. Стив вдохнул полной грудью. Он помнил.

Помнил, кто он. Помнил то, что с ним было. Как будто с уцелевших в бомбежку окон содрали газеты, вымыли дочиста стекло, и в солнечном сиянии он увидел отражение своего молодого, до сих пор тридцатилетнего лица. Разворот мощных плеч. Звезду на груди.

— Как ты себя чувствуешь?

— Живым. Я чувствую себя живым, — улыбнулся Стив.

Кабриолет мчался по умытому дождями асфальту, поднимая колесами тучу опавших листьев. Капитан Америка наконец-то возвращался с войны домой.


2021
Ann_Simone_indiscriminate2021.09.23 17:27
линейка для любителей спелеотуризма ржу, как конина конская)))) аж не сразу вкурила юморок...
божички, шикарно. и фиг поначалу поймешь, в чем прикол "дома престарелых". Спасибо.
Крия2021.09.23 22:26
Ann_Simone_indiscriminate Я питаю слабость к каламбурам сомнительной пристойности, и я в абсолютном восторге, что вы это заметили - уверена, что конкретно этот мало кто вкурил))) Очень рада, что интрига некоторое время держится, у меня были опасения, что все может быть очевидно прямо с порога (как с телефоном в Массажике) Спасибо огромное! ❤
SoHam2021.09.24 18:49
С первых глав вы так живо описали будни пристарелых, что стало грустно и страшно за Стива и за старость в целом.
Но слава небесам, это ощущение немощи уступило место сначала сомнениям, что все происходящее взаправду. А потом уж и полной уверенности что все обман.
Ваш Брок, как всегда, прекрасен, да!
Спасибо.
Sur2021.09.24 22:01
Я вначале почитала предупреждения и решила не читать, а потом думаю, такой автор, да не может быть, чтобы мне не понравилось. И не зря)
Крия2021.09.24 22:42
SoHam У Стива впереди целая жизнь, но в нашей реальности, увы, это чувство немощи, беспомощности, ненужности знакомо многим. Я думаю, тут можно было бы процитировать какой-нибудь слоган из социальной рекламы типа: "Позвоните родителям". На самом деле есть множество способов помочь реальным старикам, многим ведь и надо-то - в основном, немножко внимания. Есть фонд "Старость в радость", там ребята, к примеру, переписываются с одинокими пожилыми людьми, открытки им посылают - и это большое дело. Я буду рада, если этот текст сможет послужить сигналом к диалогу, да хоть к тому, чтобы задуматься о чем-то, что раньше казалось далеким ❤

Sur Я глубоко тронута вашим доверием ко мне как к автору ❤❤❤ Это замечательно, дарит просто-таки ощущение крыльев за спиной. Прекрасное чувство - найти своего автора/читателя, такого, чтоб читалось невзирая на шапку, мне знакомо это. Я ужасно рада, что вы во мне не ошиблись ❤
Newshka2021.09.25 20:57
Я боялась, но читала. Первым лучом света стал Роллинз. Потом полная тьма из-за кучки отморозков... Потом забрезжила надежда, но какая-то не сильно активная. Я стала ожидать худшего, но помнила, кто автор... от финала такое ощущение, как в первый день после трехдневной температуры, сил нет, но понимаешь, что совсем скоро все будет в порядке)
Крия2021.09.25 21:21
Newshka Как человек, неоднократно писавший всяческий трэш вроде казни через запекание человека в туше свиньи или паразитической гусеницы, сжирающей член изнутри, я снимаю шляпу перед вашей смелостью! Ваше доверие ко мне как к автору дает мне надежду и в целом будит нежные эмоции, спасибо ❤❤❤
Badalle2021.10.06 01:00
Эта работа разбивает сердце в хорошем смысле. Сначала дистиллированные одиночество, отчаяние и беспомощность, а потом столь же дистиллированный глоток жизни. Кажется, ярче ощутить этот свет, эту осень, эту свободу уже невозможно.
И в целом, пожалуй, именно для таких историй стоило придумать супергероев. Не ради взрывов и экшена, но ради того, чтобы читатель или зритель мог на миг погрузиться в сладостное ощущение победы над немощной старостью. Спасибо, пойду ещё, что ли, поплачу ❤️
Крия2021.10.06 01:20
Badalle Спасибо огромное за ваши теплые и вдохновляющие слова ❤❤❤ Мне безмерно радостно, что удалось не просто передать настроение, а показать этот контраст. Чувствую себя так, будто могу горы свернуть ❤❤❤
Badalle2021.10.06 01:42
Сворачивайте обязательно! ❤️❤️❤️
Rayliss2021.11.01 16:20
Я до появления Рамлоу все сомневалась: дурят Стива или не дурят. Да-нет-да-нет-нет-да-нет-нет-нет))) Потом стало уж совсем очевидно, но в начале получилась такаая интрииига)) Спасибо больше)
Крия2021.11.01 17:20
Badalle ❤❤❤

Rayliss мимими, как я рада, словами не передать! Очень хотелось именно так, чтобы было это ощущение "то ли да, то ли нет". Спасибо вам за отзыв! ❤❤❤
sally-gardens2021.11.28 02:41
Замечательная вещь, очень сильная, и интрига, как мне кажется, хорошо сохранена. (Отчего мне кажется, что самое начало, примерно до упоминания Роллинза, я уже читала раньше в виде драббла, что ли?.. На каком-то фесте?)
Крия2021.11.28 03:19
sally-gardens спасибо огромное! Вы могли читать на ФБ летом у fandom Whatever_ship, но там целиком было.
цитировать