РПС 3-15К;количество слов: 13374
автор: Maggy Lu
бета: Kaitrin

Скотт Каан: Как фотографировать голых мужчин

саммари: "В мире нет ни одного человека, похожего на Алекса О’Лафлина. Он даже не особенный — он уникальный".
примечания: Написано по мотивам тезисов How to Photograph Naked Women, by Scott Caan. Коктейль из реальных фактов и вымышленных событий. Читается БЕЗ ЗНАНИЯ того "кто все эти люди". Дот - собака Скотта Каана, неизменно присутствовавшая на съемках.
предупреждения: Порно с чувствами; киносъемки; фотография
I. Временно поселись в отеле

Скотт не живет в чужих домах. Они чужие, чужие, чужие, и не понимать этого не может только тот, у кого никогда не было своего.
Кажется, он расстроил Алекса, потому что его глаза на мгновение погасли: из ярких и сияющих стали мутными, неясного серовато-зеленого цвета. Всего лишь на какой-то миг — Алекс не умеет надолго концентрироваться на неприятных вещах. Хороший и завидный навык.

— Я же обидел его, Дот? Верно?
Дот кивает, смотрит неодобрительно, но мнение разделяет — чужие дома полный отстой. Алекс ей нравится.
Впрочем, Алекс нравится всем — от генеральных продюсеров до распоследнего уборщика на площадке. И просто странно, что они не были знакомы. Несколько лет жизнь водила их по параллельным дорожкам. Так близко, что небольшой шаг в сторону мог столкнуть их каждый день. Лос-Анджелес — маленький город, знаете ли. В этом есть что-то фатальное и слишком глупое — познакомиться ни раньше, ни позже, а именно здесь и сейчас. Можно было бы поразмыслить над превратностями судьбы, но Скотт и без того измотан первыми неделями съемок сезона. Нет, все хорошо, никаких претензий. И вид с ланаи отеля открывается отличный, с ярко-синей гладью океана и белой песочной полоской перед ним.
Он с сожалением вздыхает, вливая в себя остатки кофе, и треплет Дот по загривку: никаких долгих прогулок до воскресенья. Доска скоро покроется паутиной, но ассистент звонил десять минут назад, и надо шевелиться и отправляться туда, где тому, кто ты не есть на самом деле, платят деньги за то, что он притворяется кем-то другим.
И снова никаких претензий: он знал, на что подписывался, проходя пробы.

Все было бы отлично, подготовь его судьба к таким поворотам. Но с очередным сюрпризом невозможно смириться, только принять, пережить и отдать персонажу.
— Давай, Дот, пошли.
Скотту пора делать вид, что он Дэнни, и смесь обаятельной улыбки и недовольной гримасы уже сама прилипает к лицу, едва он переступает порог. Так быстро привык, что пугает. А мысли не стоят и цента. В конце концов, деньги он получает не за них.

Вокруг все преувеличенно оживлены и полны энтузиазма для шести утра — иногда это раздражает. Сегодня почему-то особенно сильно. Если кажется, что твоя жизнь пошла на лад — жди какого-то подвоха. Закон Вселенной, мать ее.
И максимально идиотский повод находится как по заказу. Резкий, крупный и неожиданный гавайский дождь срывается с безоблачного неба, путая планы, стирая метки с асфальта и почти затапливая городскую улицу до самых бордюров. Смесь воды, песка и грязи несется по дороге, и, конечно, есть в этом что-то безнадежное и экзистенциальное.
— Ну что за херня, — говорит режиссер. — Прощаемся до завтра. Спасибо всем.

Алекс тут же проводит влажным полотенцем по лицу, оставляя на нем длинные полосы грима, и разом теряет своего МакГарретта в австралийском акценте и совершенно другой улыбке.
Скотт удивляется этому каждый божий день. Алекс слишком серьезен, когда дело касается работы.
Дот вымокла до нитки, но счастливо дышит открытой пастью, отыскав в потоках мутной жижи нечто невероятно ценное.
— Надо что-то делать! ― Алекс почти подпрыгивает, все еще не сменив костюм МакГарретта на свои порванные на колене джинсы и сухую футболку. ― Эй, давайте зависнем где-нибудь! Кто со мной?
― Пас, ― зевая, говорят по очереди… буквально все. Несколько лишних часов сна, релакса и, если повезет, общения с семьей ― дар прослезившихся тропических небес, и каждый знает, как им распорядиться.
― Прости, ― говорит Скотт, подходя сзади.
Алекс буквально подпрыгивает, и Дот жмется мокрым боком к его ноге, выпрашивая ласку. Фу, какое недостойное поведение, Дот.
― Мне жаль, ― еще раз повторяет Скотт.
― Да, блядь, ― вздыхает Алекс, растрепывая мокрые волосы, ― я полночи настраивался на эту сцену, а результата ноль.
― Я не об этом, ― отмахивается Скотт, потому что на самом деле считает, что Алекс излишне заморачивается для эфирного сериала, где вместе с ними играют Гавайи, внушительный штат каскадеров, хороший маркетинг и имя Джека Лорда. ― Мне кажется, я вчера был неправ и сказал тебе кое-что неприятное. Я извиняюсь, ладно?
Брови Алекса сходятся на переносице. Буквально слипаются друг с другом, собирая кожу на лбу в заметные складки, и от этого глаза становятся темнее, чем вода, текущая по асфальту.
Если бы Алекс догадался накинуть рубашку поверх уже прилипшей к торсу футболки ― было бы идеально. А так, черт возьми, отвлекает.
― Ерунда, проехали, ― ослепительно улыбается Алекс. ― Сходим выпить?

Дот мокрая до подшерстка и воняет псиной, а потому ход дальше коридора ей заказан. Нет, Скотт не пытался убедить Алекса в том, что отель лучше виллы, которую снимает для хэдлайнера канал. Просто поехал к себе, а Алекс без споров последовал за ним.
Что ж, они взрослые люди, и каждый прекрасно знает, как управляться с душем и пушистым отельным полотенцем.
На груди Алекса ― пятна грима, ужасные клочки искусственной кожи, которыми закрывают его татуировки, и телевизор уже орет музыкальным каналом, а Скотт в халате, которые, признаться, везде одинаковы, выискивает в своих вещах удобные домашние брюки, чтобы не вывалить перед гостем все достоинства, случайно раскинувшись в кресле.

― О, Пол Уокер! ― отвлекается на рекламу от бесконечного листка меню Алекс. ― Мне нравится. Я знаю его, и ты тоже снимался с ним.
― Я трахался с ним, ― почему-то говорит Скотт. — Намного раньше, чем снимался.

Это правда. Что было ― то было. Когда тебе слегка за двадцать, и у тебя нет проблем ни с деньгами, ни с тем, в какое место их засунуть или на что обменять ― подобные вещи выходят как-то сами собой. Не то чтобы он собирался тут раскрывать душу.

Алекс, к счастью, воспринимает его слова именно так, как следует: неверяще фыркает, тычет пальцем в строчки меню, слоняется по комнатам в поисках спиртного, не заключенного в издевательски микроскопические емкости. Словом, делает все то, что должен делать хороший парень, услышь он подобное признание.
Это дико раздражает. Сейчас, на третьем месяце съемок, когда колено Скотта все еще побаливает и каждый раз перед необходимостью бегать он все еще глотает пригоршню таблеток, вселенский позитив Алекса выбешивает донельзя.
― Вытри грудь, ― швыряет он ему полотенце. ― Впечатление, будто с тебя сдирают кожу живьем.

Алекс сосредоточенно трет пятна над небольшими, аккуратно сплющенными сосками, и Скотт не пялится. Вот вообще не смотрит и даже прикусывает язык в попытках не спросить, был ли когда-то там у Алекса пирсинг. Потому что, честное слово, Скотт многое видел в жизни. Случалось, и похуже.
― Отели ― чужие, ― вдруг говорит Алекс. ― Не настоящие. Будто в них на самом деле живешь не ты, а какая-то твоя копия с заранее определенными вкусами и потребностями.
И тут же плюхается на диван, все еще влажной спиной оставляя пятна на чехле, и акцент в его речи с каждым глотком становится все явственней, все четче и резче. Все пьянящей, и Скотт уже раз сто пожалел о том, что позвал Алекса к себе. Ничем хорошим это не кончится, а ведь он всерьез рассчитывал сезона на три. Хорошие деньги, непыльная работка с дурацким графиком. От дома добираться далековато, но шесть часов сна в самолете ― непозволительная в других обстоятельствах роскошь.
— Детка, сведи колени, — почти шепчет Скотт. — У меня три недели никого не было. Еще немного, и я совокуплюсь с камерой, пистолетом из реквизита и доской для серфинга. Свою, конечно, пожалею, возьму напрокат.
Алекс ржет совершенно непристойно — в полный голос, запрокидывая голову, открывая все белоснежные зубы, и пытается пнуть голой пяткой край столика.
Не бог весть какая шутка, но разряжает атмосферу, и оставшееся до доставки еды время проходит в прекрасной бессловесности, нарушаемой лишь всхлипами смеха и подтявкиваниями Дот, напоминающей, что хозяин оставил ее без внимания.

II. Встречайся с раскованной артистичной личностью

Они с Алексом вовсе не похожи. Ноль. Ничего общего.
На самом деле это неправда, но Скотту почему-то хочется думать так. Потому что, если уточнять и перечислять, то список займет добрых несколько страниц. И с каждым днем, с каждой неделей в нем появляются новые пунктики. Сигары. Мотоциклы. Бокс и джиу-джитсу. Три-четыре десятка общих знакомых. Гитары. Собаки. Косячок после трудного дня съемок, шумная вечеринка с красивыми девушками и забойной музыкой. Безудержное веселье на площадке.
Последнее Скотт ценит превыше всего: нет смысла делить жизнь на до и после работы, иначе стоило бы сгнить в офисе. Их шутки раз за разом становятся все двусмысленней. Кое-каких он не понимает, и Алекс, усмехаясь, пожимает плечами ― австралийский юмор не для всех. Другие кажутся несмешными Алексу, а над некоторыми хохочут все, надолго выпадая из рабочего процесса. Какие-то находки быстро-быстро, пока не забылись, переходят на бумагу, чтобы остаться в серии, не для них, а уже для Стива и Дэнни. Как и первое «детка», случайно оброненное в кадре. Как необходимость ощущать постоянную тактильную связь друг с другом — с самого пилота, где Алекс, вместо того, чтобы похлопать его по плечу, легко коснулся груди, а Скотт в ответ непроизвольно положил ладонь ему на поясницу, и кадр остался при монтаже.
Между ними «химия». Так говорят все: ах, между вами такая химия. Разве что еще не развесили билборды по стране. Или уже успели?
Хотел бы Скотт спорить — зуб отдал бы, что ничего такого они специально не делают. Какой-нибудь дальний коренной, конечно, желательно, с нижней челюсти, но не пожалел бы. Нет, дело вовсе не в том, что дни рождения совпадают. Это можно было бы списать на забавное стечение обстоятельств. Выяснение, кто cтарше, заняло у них три съемочных дня и доставило окружающим массу удовольствия. Но все же несколько часов и тысячи тысяч миль расстояния дают прорву отличий. Скотт не хочет думать, что причина в другом. Ему слишком часто совали под нос очевидное: твоя школа была в Беверли-Хиллз, ты вырос на коленях у Копполы и называл его «дядя Фрэнки». Вот и вся разница, детка. И ее так быстро не стереть даже Лос-Анджелесу. И, кажется, Алекс никогда об этом не забывает, изредка запинаясь на полуслове, замолкая или быстро переводя разговор, когда тема слишком серьезна или совсем ему не близка. Но с этим можно мириться.

Алекс фантастически обаятелен. Алекс красив странной красотой дикого животного, прирученного, но норовистого. Умеющего взбрыкнуть и цапнуть, но в нужный момент лизнуть в нос от избытка чувств. «Животное» с легкой руки Скотта перекочевывает в диалоги так же просто как «детка», потому что в этом действительно есть доля правды.

Алекс напрочь лишен стеснения, как и многие актеры. Скотт сам вполне способен расхаживать голым перед объективами, и шутка о непременном повышении рейтинга сериала поднадоела уже через месяц. Но Алекс на самом деле знает, какое впечатление производит его тело на зрителей, и если так пойдет и дальше, то гримерш и костюмерш придется менять каждый сезон. Потому что вся площадка до сих пор затаивает дыхание, когда он в очередной раз меняет футболку в перерыве между дублями — коммандеру МакГарретту не пристало являться в кадре с пятнами пота под мышками. Но Скотт не знает, что он выбрал бы, если бы ему предложили: Алекса в плавках, с влажной от пота грудью, делающего отжимания и скручивания, прежде чем войти в кадр, чтобы каждый кубик пресса выглядел рельефней; или Алекса в темно-синем мундире с орденскими планками и золотыми шевронами — потому что в мире не существует большего диссонанса, чем Алекс О’Лафлин, упакованный в строгую униформу, но с яркой озорной улыбкой и тысячей гримас и ужимок, на которые способно его лицо.

— Серьезно? Ты не мог найти лучшее место? — хмурится Скотт.
В каком бреду и по какой невероятно идиотской причине он принял предложение Алекса, ему самому не ясно. Должно быть, не устоял перед возможностью устроить тест-драйв новым байкам съемочной группы, а как и откуда Алекс узнал про этот пляж, Скотту и вовсе неинтересно. Он просто не любит пикники на песке. Еда в ломающихся упаковках, скрип песчинок на зубах, и если надо, то отливать придется в кустах.
Но он снимает кеды, зарываясь пальцами в песок, и ждет, пока Алекс дожует пугающего вида бургер, слегка жмурясь от удовольствия.
— Я убил на тебя прекрасный субботний вечер, — наконец говорит Скотт. — Сотни клубов ждут меня там, в городе, а мы сидим, как нищие школьники, таращась в закат. Это смешно.
И Алекс немедленно смеется, рассматривая не океан, а его ноги и кеды, будто прилип взглядом.
— Ты фетишист, что ли?! — не выдерживает Скотт.
— Не-а, просто нравится твоя обувь.
— И что-то тебе мешает купить такие же? Дай-ка научу: даешь ассистенту карточку, говоришь модель и размер. Максимум два часа, и они у тебя.
— Да, наверное, — пожимает плечами Алекс, но почему-то Скотту кажется ― тот не кинется завтра в ближайший торговый центр. Может, это просто тема для разговора, а менее тупой не нашлось. Но Скотт дает себе зарок — если Ал не обзаведется Конверсами до Рождества — получит их в чулке от Санты.
Алекс будто слышит его мысли — улыбается, отхлебывая нагревшееся пиво, и растягивается во весь рост на клишированном всеми рекламными роликами и романтическими драмами английском пледе. Боже, на что Скотт тратит свое время!
Ладно, на доставление себе эстетического удовольствия.
Алекс в тонких светлых джинсах, чуть не достающих до щиколотки, они натягиваются на бедрах и в паху, выцветшая футболка слегка задирается, открывая полоску кожи, и у Скотта аж зудят пальцы — прикоснуться или взвести затвор фотоаппарата, потому что ремень округлым, но темным четким краем пересекает кубики на животе и вертикальную линию бокового пресса. А Скотт умеет ценить эффектный кадр.

— Не хочешь — не отвечай, — вдруг говорит Алекс. — Я пойму. Есть такие темы, на которые не стоит говорить даже без свидетелей. Ты в самом деле трахался с Полом Уокером? Вопрос ценой восемьдесят тысяч за серию, так что не обязательно…
— Хотелось бы понимать, почему ты его задаешь.
Это было крайне неожиданно, право слово.
— Просто хочу знать.
— Тебя, прошу прощения, интересует именно Пол? Что-то личное?
Алекс вскакивает. Как-то ухитряется сесть так, что теперь напоминает то ли гуру во время медитации, то ли готовящегося к прыжку зверя: каждая открытая мышца рельефно выделяется, но в то же время расслаблена. Красивая, динамичная поза, и лицо только отвлекало бы внимание. Скотт сфотографировал бы его голым, слева, в четверть оборота, чтобы поймать в кадр напряженное бедро, светлый блик на боку и темный ― выше, выпирающую лопатку и жилку на шее.
— Нет, ― отвечает Алекс, позволяя себя разглядывать, — просто интересно. В плане работы над ролью. Мне кажется, у нас получается что-то эм-м-м… не совсем для семейного канала. Как по мне, даже отлично. Но не хотелось бы конфликтов.
— А гей-радар ты оставил в Австралии, — фыркает Скотт.
Невероятно смешно, на самом деле. На Алекса его радар зашкалил со второго дня знакомства, а опыта в этом деле всегда хоть отбавляй, если живешь и работаешь в Голливуде. Но Алекс вел себя безупречно, и дальше шуток про роскошные задницы и «Трахни его, Дэнно» они никогда не заходили.
— У всех множество скелетов в шкафах, — говорит Алекс, а у Скотта мелькает мысль: он никогда и не слышал ни об одном скелете Алекса. Тот мастерски уходит от всех расспросов, как будто существует здесь и сейчас, не помня прошлого и не загадывая на будущее.
— Мои рассыпались в прах со временем, — улыбается Скотт. — Лет десять назад я круто отжигал. Половину уже и забыл.
— Да или нет? — упрямо повторяет Алекс, глядя ему прямо в глаза, и его кажущиеся искусственными ресницы дрожат от частого дыхания.
— Ну, блядь, да. Что в этом такого?! — взрывается Скотт.

Алекс хватает его резко, сминая футболку в кулаке, притягивает и даже не целует — почти кусает, а след, наверное, не заживет до понедельника.
— Надеюсь, за теми камнями нет папарацци, потому что одно из двух: или канал разорится на то, чтобы выкупить фото, или прощай работа.
— Не-а, сейчас не посмеют, — улыбается Алекс. — На этом этапе уже не повернуть обратно, так что точно будет полный сезон.
— Вообще-то я рассчитывал на три, — хмыкает Скотт, но сам первым лезет под его футболку, укладывает ладонь на живот и гладит, гладит пресс, бока, трогает небольшие сводящие его с ума соски, пока Алекс просто дышит ему в губы, едва касаясь кончиком языка.
— Я не понимаю, — говорит Скотт. — Какого хера ты притащил меня сюда? Что мешало поговорить дома?
— Твой отель… пугает, — признается Алекс. — Я ненавижу отели.
— Могли бы поехать к тебе. Типа, поработать над сценами следующей недели.
И Алекс выворачивается из объятий, одергивает одежду, с готовностью бросаясь к мотоциклам:
— Давай! Просто не был уверен, что ты согласишься.
— Со стояком возвращаться будет не так-то приятно, идиот! — бурчит под нос Скотт. И вовсе не уверен, что ни он, ни Алекс не потеряют запала и не обретут здравый смысл и полный дзен благодаря ветру и обратной дороге.
— Наперегонки? — почти кричит Алекс, уже вспрыгивая в седло. — Кто первый, тот и…
— …будет полным кретином и огребет проблем со страховщиками, — вдогонку сообщает Скотт, но Алекс уже дал газу.

И, между прочим, Скотт лучше вышел бы с ним на спарринг, чем гонял по ночной трассе. К тому же ему все равно, сверху или снизу. Он вообще предполагает, что у Алекса это пройдет, едва они пересекут городскую черту.
Не проходит. Радоваться или огорчаться — Скотт так и не решил. Просто не успел. Роллет гаража едва опускается до середины, как сброшенный Алексом шлем летит в сторону, и тот шагает близко, с явным намерением прижать Скотта прямо к горячему байку, а под тонкими джинсами вырисовывается такой стояк, перспективы и красоту которого Скотт не может не оценить.
— Совсем мозги заклинило, — выдыхает он, но все же возвращает быстрый поцелуй, сжимая ладонью такую привлекательную выпуклость, к своему удовольствию слыша короткий всхлип. — За акробатику мне не доплачивают. Хочешь трахаться здесь — лучше соблазни моего дублера. Кровать у тебя есть, надеюсь?
До кровати есть еще дверь в дом, небольшая кухня, переходящая в гостиную, а дальше — диван, два кресла, ковер и несколько пуфов и банкеток, будто тут ежедневно собирается толпа гостей.
— Я обогнал тебя, между прочим, — Алекс то ли командует, то ли стонет, толкая его на ближайшее кресло, и сползает на колени, задирая многострадальную футболку, всем лицом вжимаясь в грудь, жадно и шумно втягивая запах. И, черт возьми, Скотту все совершенно ясно — не он совращает невинного младенца, открывая ему прелести секса. Алекс прекрасно знает, что делает, когда буквально впивается поцелуем в шею, оставляя след. Идеально точно. Там, где на съемках все закроет рубашка.
— А я даже не буду ни черта спрашивать, — ворчит Скотт, откидываясь на спину и увлекая Алекса за собой. — Нахера мне это знать?
Алекс расстегивает и стягивает его джинсы в такое рекордное время, будто специально тренировался. Впрочем, в этом случае Скотт не удивился бы. Алекс мог.
А сосет он классно. Верьте, у Скотта много, очень много материала для сравнения. Жадно и нежно, точно находя правильное давление и ритм. По этому поводу можно было остроумно пошутить, но почему-то расхотелось, едва Алекс взял глубоко в горло и поднял глаза, оценивая реакцию.
— Ну охуеть теперь, — выдыхает Скотт, поводя бедрами и с усилием вытаскивая член из жаркого рта, подтягивает Алекса вверх, целуя уже по-настоящему, вбирая их общий вкус.
И Алекс ерзает на нем, пытаясь одной рукой расстегнуть джинсы, трется о бедро и досадливо цокает языком, не справляясь с застежкой и бельем. И все вместе так охренительно неловко, но так горячо и безумно, что стоит любых денег. Любых, ясно? Но пусть лучше счет не предъявят прямо сейчас. Потому что Скотт подписал бы.

III. Когда тебя спросят: «Почему ты никогда не фотографируешь меня?», ответь: «Просто меня это не интересует»

Внезапно, с сексом все становится проще. Неожиданное открытие для Скотта. Секс больше двух раз обычно подразумевает… Скотт ненавидит это слово… отношения. Иногда взаимные обязательства. Или что еще хуже — разговоры и планы. Как мы проведем эти выходные? Не купить ли мне новый коврик в гостиную? У моей семиюродной кузины сегодня юбилей, нам нужно там быть. Почему мы всегда ездим в один и тот же супермаркет и когда ты познакомишь меня со своими друзьями?
Но сейчас все иначе. Как будто уходит внутреннее напряжение, раз за разом возникающее, когда режиссеры кричат «Стоп!» Те пять минут, когда он — Дэнни, переходящий от метки к метке, у Скотта все прекрасно. Те двадцать, когда он — Скотт, не давали нормально дышать.
Алексу не нужны особые приглашения. Долгие маневры вокруг да около. Только едва заметный кивок в ответ на вопросительный взмах ресниц и приподнятую бровь.
Ничего странного в том, что два ведущих актера желают лишний раз прорепетировать сцену перед завтрашней съемкой, все знают, насколько серьезно Алекс относится к работе. Как у него получается выходить на площадку абсолютно готовым и полностью… МакГарреттом — для Скотта до сих пор загадка.
Нет, они не манкируют пятничными посиделками с группой.
Во-первых, это было бы слишком высокомерно и неприлично. А во-вторых, среди коллег действительно установилась приятная атмосфера, и Скотт знает по опыту — если все развлекаются и получают кайф от процесса, результат будет хорош. Он только надеется, что это не слишком быстро превратится в рутину.
И у него всегда есть идеальная отговорка. Имя отца вызывает благоговейный трепет и производит впечатление на всех. Всегда. Часто это безумно бесит, но когда нужно — срабатывает без осечек. Достаточно пристально взглянуть на телефон, словно извиняясь, сказать:
— Папа звонит, — и это повод исчезнуть с самой важной вечеринки без прощаний или расшаркиваний, быстро направляясь к выходу и держа телефон возле уха.
Папе не стоит знать, куда, а главное, зачем после этого направляется Скотт. Но стал бы тот расспрашивать ― он не смог бы соврать. У них с Алексом секс. И, блядь, Скотту это нравится, хоть засудите его! И даже дом не вызывает отвращения — чужой, чужой, но с массой удобных горизонтальных поверхностей, маленькой кухонькой и огромной спальней на втором этаже. И до ужаса примитивный код сигнализации, придуманный для них Алексом — «726889», складывающийся в буквы «Scotty» — нравится.
Жалюзи на окнах, почти не пропускающие свет снаружи. И тонкий запах кондиционера для постельного белья. Может, действительно стоит позвонить отцу, но Скотт спохватывается в последний момент — в Лос-Анджелесе уже за полночь, и смешивает два коктейля, не решаясь отпить, пока Алекс не открывает дверь, громко звеня брелоком с ключами.

— Тебе правда звонил Джеймс?
Охренеть. Немного не то, что хочется услышать от шести футов загорелых мышц, пахнущих свежим потом и остатками грима и сверкающих широчайшей улыбкой.
Нет, он любезно простил бы это кому угодно, но только не тому, с кем собрался трахаться в… дайте-ка подумать… наверное, раз двадцатый. Что-то около того, да. Со Скотта разом слетает все, что хоть как-то можно было назвать романтичным настроем, и вместо того, чтобы протянуть Алексу коктейль, он сам отхлебывает большой глоток из его стакана.
Если бы он хотел, чтобы с ними был третий, то просто завернул бы по дороге в соседний бар, найдя там парня или девушку.
— Я искупаюсь, ты не против? — спрашивает Скотт, потому что это — лучшее завершение конфликта.
Он не желает ни ссор, ни выяснения — о бога ради! ― отношений, ни объяснений, потому что Алекс недоуменно хлопает ресницами, не понимая, что не так. «Все так, все так, мой дорогой, ты просто слишком примитивно устроен для другого континента вообще и для Лос-Анджелеса в частности», — глотает с последними каплями выпивки Скотт, но молчит и отправляется в патио, по пути избавляясь от футболки, джинсов, носков и трусов.
Когда он ныряет в бассейн с головой, то ровно на долю секунды ему кажется, что это портал в другой мир. Вода — искусственная, чуть горьковатая и слишком ярко-синяя — все равно спасает от опрометчивых и глупых шагов, хотя Скотту до сих пор не ясно, кому нужен бассейн, когда живой океан в двух шагах.
Сделав три полных круга, он выбирается на бортик, найдя там аккуратно сложенное полотенце, рядом с ним — наполненный высокий стакан с коктейлем и полоской лимона внутри и Алекса, развалившегося на шезлонге в одном подобии плавок.
— Прости, — издали кричит тот, — не уверен, что тебе понравится «Лошадиная шея».
Вкус напитка на самом деле отвратительный. Лучше было бы облизать шкуру дохлой лошади, о чем Скотт без колебаний сообщает Алексу. Тот ржет совершенно непристойно: разводит бедра, спускает одну ногу с шезлонга, пристукивая пяткой по сероватой плитке, укладывает ладонь на грудь и запрокидывает голову так, что над длинной шеей виден только острый подбородок и резкий край челюсти. И синеватые блики неживого света уличных ламп делают его горячее тело похожим на труп в киношной прозекторской. Скотт даже может вообразить неровный Y-образный шрам на его груди и животе.
— Мать твою, — орет он. — Ты знаешь где, на хуй, выключается эта подсветка?!

Должно быть, выходит совсем истерично. Потому что Алекс моментом слетает с шезлонга, уносится к стене, чем-то щелкает, но спустя долгие секунды наконец-то наступает облегчение: пальмы и кусты переливаются теплыми розоватыми искрами, бассейн становится темно-синим, а большая лампа над входом в дом — приглушенно-желтой. И сам Алекс в этих тонах выглядит иначе: темнее, горячей, с осязаемой теплой волной, исходящей от тела, влажными губами и бездонным взглядом.
Скотт забывает про полотенце.
Просто выпускает его из рук, парой шагов покрывая расстояние между ними. Притягивает Алекса в поцелуй, сминает губы, треплет волосы, вжимает пальцы в бока, гладит поясницу, задницу, не отпускает захвата, осторожно укладывая через бедро прямо на влажную прохладную плитку.
Алекс ведется идеально: чутко отзываясь на каждый нажим ладони, прогибается или отстраняется ровно как нужно, вздыхает и стонет, пока Скотт находит в себе остатки благоразумия, стаскивая вниз полотенце с шезлонга.
Скотт сосет так, будто пытается выиграть конкурс на лучший минет в мировой истории. Он хочет, чтобы Алекс кричал, чтобы метался и ловил пальцами его волосы, пригибая и отталкивая голову. Он ждет подходящего момента и, когда тот наступает — когда в промежности уже слишком много влаги и слюны — сует сразу два пальца внутрь. И Алекс вскидывается, с коротким глухим стоном выгибаясь навстречу:
— Блядь, да, пожалуйста, — гребаный акцент становится гуще и сводит Скотта с ума.
Он плюет на ладонь, похерив презерватив — слишком далеко идти, слишком долго возиться, жаль упустить момент ― и входит резко, наверное, больно, но Алекс распахивает глаза, почти черные, безумные, и тянет его еще ближе, сам насаживается глубже, целует, обвивает ногами, вцепляется пальцами в плечи, и остается только двигаться-двигаться-двигаться, пока общая гонка за оргазмом не придет к финишу.

— Что ж, детка, уверен ― ты не забеременеешь, — шепчет Скотт, устало свалившись в сторону. Плитка приятно холодит бок, но стоит сдвинуться обратно хотя бы на дюйм, и там все еще полыхает жар их тел, вероятно, расплавивший землю до самого океана.
— Можно тебя спросить? — хрипло шепчет Алекс, когда на полотенце уже начинает чувствоваться каждая складка и пора бы перебраться на что-то менее твердое и более пригодное для отдыха.
— Будь предельно осторожен! Только если не о моем отце, — Скотт расслабился и почти не раздражен. — В противном случае я дам тебе номер своего психотерапевта, он явно лучше, чем твой.
Тихий смех Алекса похож на шуршание крыльев небольшой птицы. Но целует он так страстно, словно они только что не устроили секс-марафон, пытаясь побить несколько личных рекордов.
— Нет, я про другое. Ты вечно таскаешься со своим «Никоном», даже не замечаешь, что не выпускаешь его из рук. Сделал сотни снимков песка, бродячих собак, фруктов на прилавках, парусов в океане, танцовщиц хулу и каждого из съемочной группы. Почему ты никогда не фотографируешь меня?
Хреново. Скотту придется объясняться, и это то, что он ненавидит больше всего. Особенно в момент, когда на грудь и живот Алекса легла тень от ближайшей пальмы, словно чужой ладонью накрывая покрасневшую кожу в капельках пота.
— Не знаю, детка. Может, потому что у меня к тебе другой интерес? Или я все еще не нашел удачного ракурса?
Скотт лжет. И надеется, что Алекс пропустит мимо ушей легкую дрожь в его голосе, если отвлечь его невероятно глубоким поцелуем.

IV. Когда примутся настаивать — возьми камеру

С нового дня все идет кувырком. Хуже: все просто катится в ад со сверхзвуковой скоростью.
Алекс, у которого, несомненно, девять жизней и сорок восемь часов в сутках — иначе как он успевает все и при этом не валится с ног и не засыпает после каждой сцены — затеял со Скоттом опасную игру.
А нет бы поберечь нервы съемочной группы. Он принимает такие позы и корчит такие уморительно-томные рожи, словно снимается в любительском порно. Разве что в камеру не таращится. Но даже будь она в руках Скотта, Алекс никогда не стал бы искать глазами объектив — профессионализм так легко не оставишь за бортом.
Господи, да у Ала за плечами примерно пара сотен съемок и фотосессий. А облизывать пальцы после еды, чуть косясь глазами в сторону Скотта, и вовсе необязательно. Им еще, между прочим, часа два бегать по жаре в, дьявол их забери, подобии бронежилетов, и нет ни хуя хорошего в том, что от твоего партнера по съемкам тянет смесью антиперспиранта, грима и карри, у тебя — стояк от бесконечных воспоминаний, а градусник зашкаливает за все мыслимые показатели.

— Что ты творишь, придурок? — шипит Скотт, когда Алекс проделывает что-то уж совсем немыслимое, — в одних голубых макгареттовских плавках нагибается через спинку скамейки, стоя на ней на коленях. Сплошь — упругие бедра, крепкая задница, черное пятно татуировки над резинкой и голые пятки.
У Скотта начинается приступ… очевидно, астмы… когда Дэниел рядом присвистывает:
— Вау-вау! Постой так немного, я достану телефон.
Алекс слегка поводит бедрами и по очереди напрягает правую и левую ягодицы. Не исключено, что гулкий звон чуть поодаль оповещает: кто-то из ассистентов уронил штатив с отражателем.

Возвращается к позе человека прямоходящего Ал с широкой улыбкой. Будто удачно провернувший шалость ребенок. Выпороть бы его. Но если он хотел кое о чем напомнить Скотту — это безусловно удалось.
— Постой-ка, Скотти, когда это было? Позавчера, так? Да, позавчера, — Алекс моментально вернулся к своему модус вивенди — кривляется, размахивает руками, мешая девушкам поправлять прическу и грим, и развлекает их дурацкой историей о наступившем на медузу туристе, постепенно завладевая вниманием всех в радиусе пятидесяти футов.
Скотт хмурится, но выдавливает из себя оскалоподобную улыбку. Позавчера. Это было позавчера. Алекс точно так же перегнулся через низкую спинку дивана, играя полушариями задницы, пока Скотт истекал слюной и, сходя с ума от желания, искал закатившуюся куда-то смазку. И это совершенно недопустимо. Вывалить наружу настолько личное — это вам не привычные шуточки про секс Стива и Дэнни или групповушку 5-0 на компьютерном столе. Скотт хрустит пальцами, бьет кулаком по ладони, чтобы сконцентрироваться; прикрыв глаза, отдает себя в руки гримеров и все решает, как лучше вправить мозги этому потрясающему австралийскому болвану.

Повод подворачивается сразу же: следующим утром, когда они оба свободны и стоят на пороге тренировочного зала.
— Даже с больным коленом я выбью из тебя всю дурь, — говорит Скотт и восторженно хохочет, глядя, как Алекс очень серьезно оправляет ги, по всем правилам завязывая белый пояс новичка.
— Несомненно, — пожимает плечами тот. — Нужно много раз проиграть, прежде чем выиграешь. Когда-нибудь и я тебя придушу. А потом можем побегать наперегонки.
И Скотт, в одних полотняных штанах, что, без сомнения, должно взбесить Алекса, с уважением относящегося к деталям и ритуалам, неспешно идет в зал, разминается, а после раз за разом швыряет Алекса на маты и не дает провести ни один прием. Но и сам не заканчивает атаки ― только обозначает рычаги и узлы, каждый раз орет «Вставай!», будто это не джиу-джитсу, а бокс. И сам заводится от быстрых коротких спаррингов, все резче и неожиданней завершая их. Распластанный на полу Алекс прекрасен. Куртка распахнулась на потной груди, лицо покраснело от усилий, и волосы слиплись жестким ежиком. Если бы у этого дикаря были хотя бы зачатки вкуса, он непременно отрастил бы волосы немного длиннее. Не спрашивайте, почему и зачем Скотт гуглил его старые фото одной бесконечной ночью.

Но Алекс встает раз за разом. Уперто, по-макгарреттовски, криво ухмыляется, вытирает рукавом пот со лба, бросается в новую атаку и наконец почти орет:
— Давай, Скотти, мать твою! Ты что, жалеешь меня?!
Не стоило ему так надрывать голосовые связки. Скотт глубоко кивает и решает, что следующая схватка будет последней. Пока Ал не научится думать в борьбе головой, а не темпераментом — ничего хорошего из этой затеи не выйдет.
Алекс кидается на него со всем рвением неофита и не успевает и глазом моргнуть, как оказывается на спине, цепко оплетенный ногами лежащего под ним Скотта. И это Скотт еще бережет колено! Он сжимает шею Алекса в локтевом захвате, и — ну какой же тяжеленный! — тот выворачивается всем телом, ерзая поясницей по паху Скотта, а спиной в жесткой куртке — по открытой груди. Скотт прилагает не так уж много усилий — уязвимое место у Алекса не сложно найти — вена на шее бьется, словно готова разорваться, и стук его крови пульсирует на коже Скотта, смешиваясь с запахом пота, адреналина, дикого первобытного чистейшего возбуждения настоящего, не игрового боя. Чуть крепче нажатие, доля секунды — и Алекс почти отключается в его руках, обмякая и привалившись еще крепче. И на самом деле это плохо, очень плохо, смешивать благородный спорт и секс, но у Скотта сейчас стоит так, что еще немного и защитный бандаж разлетится в клочья.
— Хорошо, ученик, — с трудом выжимает он хохоток, когда Алекс легко хлопает его по бедру, признавая поражение. — Пожалуйста, больше никогда не поступай со мной так, как вчера.

С лица Алекса еще не сошли багровые пятна. Он восстанавливает дыхание, прочищая горло, становится на четвереньки, садится на пятки, трет глаза и наконец-то исторгает человеческую речь:
— Неужели я совсем тебе не нравлюсь?
Звучит совершенно наивно и смешно, и, возможно, дело в небольшом повреждении мозга от удушья, но влажные ресницы часто моргают, губы растягиваются в наивной улыбке, и… ну… каждый, кто работает лицом и телом, всегда знает, как добиться от зрителя нужной реакции. Тем более что Скотт не собирается врать. Ни на секунду не кривит душой, лишь слегка хмурится от тянущей боли, опускаясь в такой же позе напротив:
— Ты прекрасен, детка. Иначе какого хрена у нас случилось… То, что случилось? Это Гавайи, я мог найти себе кого угодно.
— Но недостаточно хорош для твоего обожаемого «Никона»? Не Джордж Клуни, да?
— О, ебаный боже, — Скотт заводит глаза. — То есть, когда я говорю, «да, хочу, у тебя самый охуительный член из всех, кого я встречал» — тебе все еще мало?! Смени психотерапевта — это лучший совет, который все еще актуален.
Алекс ловит его руку. Держит крепко, но в глаза не смотрит, изучает какие-то ворсинки на своих штанах, и, блядь, они не должны так натягиваться на бедрах и обрисовывать пах, ему нужно купить ги на два размера больше.
— Все просто, — наконец говорит Алекс. — У меня дохрениллион фотографий. Но среди них нет ни одной твоей. Я хочу знать, каким ты меня видишь.

Снаружи зала слышны стуки, шорохи и голоса, их время на тренировку истекло, еще миг — и появятся свидетели, и Скотт быстро вырывает ладонь из его руки. На секунду касается пальцами его влажного лба, век, скул, проводит подушечками по губам и обещает:
— Ладно, захвачу с собой камеру. Сегодня вечером у тебя. Часов в десять. Согласен?
Вместо ответа Алекс одним движением вспрыгивает с колен на полную стопу и улыбается ярко и озорно. Но кивает глубокомысленно, а в глазах — полнейшая серьезность с большой буквы С:
— Я буду дома к девяти.

Черт бы его побрал. Три года? Наверняка Скотт был безумен, планируя такое. По крайней мере, именно сейчас он хочет, чтобы сериал не протянул и первого сезона, потому что такого дерьма с ним не случалось давненько. И, кстати, Алексу следует поработать над скоростью реакций. Единственный изъян, который видит в нем Скотт. Без шуток. Им не стоило трахаться.
Но он уже думает, достаточно ли пленки у него в отеле. Потому что это Гавайи, знаете ли. И даже курьеры здесь работают в три раза медленней, чем на материке.
Он делает заказ на полугодичный запас пленки ровно двадцать минут спустя.

V. Используй любое возможное освещение

Вот и еще одна проблемка — давно не виделись, здравствуй! Скотт психует. Дергается как ненормальный. Подумал бы: как подросток, но лет двадцать назад он был куда как более отважен и пофигистичен. Привет, взрослая жизнь.
Руки дрожат, пока он собирает кофр, бережно укладывая видавший виды любимый «Никон» и все, что может понадобиться для съемки.
Ни хрена не помогает хорошая порция виски. Вторая тоже проносится со свистом, отставив легкое тепло под ложечкой и лишь слегка затуманив голову. В нем яростно борются два противоположных чувства: Алекс создан для черно-белой пленки; может, таким и родился, — хотел бы Скотт видеть его детские фото. Но и Скотт не девочка по вызову, являющаяся после телефонного звонка с полным арсеналом игрушек, чтобы ублажить клиента. Желал бы он зарабатывать заказными снимками — не стоило спускаться с Голливудских холмов и переться в такую даль.
Объяснить этого Алексу он не сможет никогда. Один из пунктов гребаной невероятной разницы между ними. Скотт жаждет его фото так, что горят кончики пальцев и в уголках глаз собирается влага. Но знает, заранее чувствует — затея дурацкая и толку не выйдет. Идеальный кадр ловится иначе.
Он проговаривает в машине несколько вариантов диалога с Алексом, потому что, черт возьми, это непросто донести до взрощенных в Австралии и расслабленных Гавайями мозгов. Не находит приемлемым ни один из аргументов и вновь психует так, что едва не сбивает дикую козу, за каким-то хером оказавшуюся на трассе. И всерьез планирует остановиться и сделать на обочине сотню отжиманий, чтобы успокоиться и привести в порядок мысли.
Наверняка так бы и поступил, случись это подальше от дома Алекса.
— Я здесь, открывай гараж, — говорит в телефонную трубку, и роллет поднимается настолько медленно, что рука сама собой тянется посигналить и останавливается только чудом.

В гараже почти темно, что как-то не свойственно Алексу — экономить на счетах, которые оплачивает канал. Ругаясь под нос, он проходит до внутренней двери в дом, распахивает ее ногой и замирает на пороге. Кто-то явно решил устроить пожар на радость страховым компаниям. Пахнет крепкой смесью воска, местных благовоний и почему-то лаванды. Запах тут же въедается в нос, Скотт чихает, с трудом удерживая драгоценный кофр, и Алекс вылетает из гостиной навстречу — счастливый, расслабленный, с влажными волосами и взглядом с томной поволокой. Очевидно, не один Скотт успел слегка принять на грудь перед встречей.
И он не знает, смеяться ему или биться в истерике, потому что Алекс подходит медленно, крадучись, осторожно разжимает его пальцы, держащие ремень, и со всей аккуратностью опускает кофр на пол. А потом берет в ладони его лицо, едва касается губами губ и нежно гладит по волосам у самого уха. Так, будто все сегодня в первый раз. Буквально в первый. И не у них, а у сопливо и трогательно влюбленной парочки в романтичном фильме. Словно и не было нескольких месяцев до — когда они втрахивали друг друга во все достаточно крепкие и, право слово, не всегда подходящие для секса поверхности.
У Алекса не только девять жизней и бесконечные сутки, но и тысяча и одна маска, меняющаяся по щелчку пальцев. Сукин сын, выматывающий душу. Есть слабая надежда, что гостиная не усыпана лепестками роз. Этого Скотт точно не вынес бы.

Он умеет спорить. Умеет сказать «нет», а если не дошло — четче разъяснить с помощью пары-другой крепких ударов. Скотт знает, что ему нужно, а что подождет. И он точно понимает, где лежит граница между «можно» и «нельзя». За запретный край он заглядывал так часто, что уже почти привык. И если бы Ал сказал хоть слово, лишь попытался бы начать разговор, ― Скотт непременно сумел бы донести до него, как смешно все это выглядит и как хреново развиваются события. От самого худшего до квинтэссенции пиздеца, потому что Алекс просто целует его. Молчит, не сжимает в медвежьих объятиях, не просит, не настаивает — всего лишь осторожно притирается пахом, задевая ремень на джинсах, и шаг за шагом отходит спиной вперед, не прерывая поцелуя. И Скотт… Блядь, Скотт смущен. Ненормальное, давно забытое чувство. И взбудоражен внезапной тишиной и запредельной нежностью. К тому же ему хочется немедленно погасить каждые четыре свечи из пяти. Но руки Алекса гладят его бедра, губы Алекса ловят каждый намек на звук на его губах, и Скотт вздыхает про себя: «Да на хуй все!», потому что не видит причин сопротивляться, когда Алекс трогает языком его соски, тянет вниз джинсы и осторожно укладывает на спину. Даже не забыв подложить под правое колено жесткую подушку. Придурок австралийский.

Скотту нужна уйма времени, чтобы расслабиться. Чертова прорва, вечность. До отказа заполненная безостановочными ласками и тихими жадными стонами. И ноль шансов, что удастся вставить хоть слово, кроме «вот так» или «еще». Может, «да» или «шевелись уже!» когда Алекс входит в него и замирает на долгие мгновения.
Впрочем, и эти просьбы тот игнорирует, двигаясь невероятно тягуче, словно в замедленной съемке, и задевая простату один раз, когда должно быть десять.

—Ты обдолбался, что ли? — наконец выдыхает Скотт, потому что не может больше стонать, но его колено аккуратно лежит на плече Алекса, и тот продолжает свою сладкую пытку слоу-моушном так, что хочется кричать в голос. И лицо его при этом — сосредоточенное и нежное, а глаза — почти сплошь чернота, ни капли синевы или зелени в этих теплых, мягких отблесках свечей.
— Давай, детка, еще немного, — шепчет ему Алекс в самое ухо, и Скотту бы возмутиться — монополия на «детку» принадлежит ему как в кадре так и за ним. Но огромные лапищи Алекса вдруг сильно сжимают его бедра, угол меняется, последние капли напряжения уходят, и после ладонь Алекса ложится на его член, а язык находит по очереди ухо, скулу и губы, и все это тянется, тянется, длится, будто они застыли в одном бесконечном мгновении за секунду до оргазма.
— Я больше не могу, — наконец выстанывает Алекс.
Скотту и не надо объяснять. Он чувствует ― пальцами, ладонями, бедрами — как напряжена каждая мышца, как дрожит крепкий пресс, прижимающий его член, как Алекс замирает, пережидая и оттягивая финал, а после продолжает в том же невероятно медленном, тягуче-сладком ритме.
― Отпусти себя, ― просит Скотт, только и способный, что чувствовать разливающуюся по телу тяжесть и сладость. ― Попробуем вместе?
Он делает ровно три движения бедрами ― в крепко сжатый кулак Алекса, вперед и вверх, а тот быстро, рвано и глубоко толкается внутри, а после опускает его правое колено, и ловит в кольцо рук, заставляя приподняться, почти сесть, и крепко прижимается всем телом, пока спазмы не утихнут.
Скотт чувствует, как пульсируют оба члена: его, зажатый между животами, и Алекса — внутри, в сладкой близости к слишком чувствительной простате. И, может, они размазали слишком много слюны по лицам друг друга, но разрывать объятия никак не хочется. Это почти физически больно, когда руки перестают цепляться за плечи, бедра касаться бедер, а грудь тереться о грудь.
― Ну, привет, ― говорит Скотт. ― Извини, я, кажется, немного задержался.
Алекс целует его в уголок глаза и кончик носа. Кривит лицо в сожалении, вынимая опавший член, и, честное слово, Скотту кажется, что Алекс готов поднять его на руки и отнести в постель, как неотесанный ковбой новобрачную.
― Спасибо, дойду сам, ― выдает он, оторвавшись от бутылки с водой. ― Ты точно головой не ударялся?
― Впереди выходной, ― пожимает плечами Алекс. ― Ты весь день казался таким напряженным и нервным, что я почти испугался. Давай все перенесем на утро?
Идею Скотт всецело поддерживает, наскоро вытираясь чем-то похожим на полотенце. Хотя это могла быть обеденная салфетка, деловое письмо или занавеска. Или чья-то рубашка.
― Пироман, огонь погаси, ― стонет он из последних сил. ― Два наших обугленных трупа будут хреново смотреться на фото в новостях.
И Скотт отключается, так и не узнав, задул ли Алекс свечи. Знаете, в чем дело? Сейчас ему совершенно все равно, что будет завтра.

VI. Выбери правильную позу. «Смысл в том, чтобы найти то, что ты считаешь красивым. Иногда что-то пошлое кому-то кажется красивым, но не мне»

И вот теперь Скотту действительно непросто. Две недели спустя, когда он держит в руках доставленный из Лос-Анджелеса пакет. Алекс, должно быть, наступал на слишком легкие грабли, если не понимает, почему он не стал искать проявочную мастерскую в Гонолулу. Такие снимки не для посторонних глаз. Он выбрал того, кому можно доверять. Хотя, признаться честно, Скотт даже помолился пару раз, чтобы его друг испортил пленку или курьерская служба вместо Гавайев услала пакет на Аляску и там скормила диким медведям. Скотт знает: ни одного удачного кадра там нет. Может, есть пара-тройка таких, которые он мог бы счесть не совсем отстойными — но и только. К примеру, тот, где Алекс, опустившись на одно колено, что-то говорит Дот; или где он досадливо хмурится, стараясь развернуть загнувшийся задник кроссовка, не снимая с ноги, и морщинки над его бровями складываются в вертикальные, а не горизонтальные линии. Тот, с ломаными тенями от жалюзи, ползущими по столу, полупустым стаканом и кончиками пальцев Алекса, опускающими в него лед — без сомнений самый удачный. Остальные Скотт разорвал бы в мелкие клочья и спустил в унитаз. Чисто из любви к Тихому океану, чтобы не осквернять его подобной дилетантщиной.

— Я, знаешь ли, никогда не мечтал стать порнографом, — хмурится он. — И если тебе так зудит увидеть себя со стороны во время секса, то можно ведь разорить канал на зеркальный потолок в спальне или взять цифровую камеру, поставить ее у кровати, и будешь на старости лет любоваться нашими уик-эндами.
Судя по тому, как загораются глаза Алекса, Скотт только что выпустил из бутылки громадного жадного джинна, и запихать его обратно удастся разве что по частям.

— А если уж совсем прижмет с баблом, можем продать фотки на какой-нибудь гейский сайт. Но лучше по одной в частные коллекции — дороже выйдет, — продолжает Скотт, и Алекс предсказуемо ржет в ответ. А после отбирает несколько снимков, желая оставить их себе. Худших, по мнению Скотта, но, упаси бог, он не собирается начинать дискуссию прямо сейчас и спускать в тот же унитаз еще и прекрасный вечер отдыха. Только ухмыляется:
— Не вздумай включить их в свое портфолио.
— Мне кажется, они отличные.
— Только если собираешься сниматься в порно. Тогда да, тогда непременно.

У Алекса меж бровей складывается такая замысловатая морщинка, будто он всерьез обдумывает перспективу. Скотт заплатил бы за приватное видео. Но на самом деле он сейчас молчит не потому, что нечего сказать. И даже не потому, что жаль портить субботнюю полночь в защищенной от чужих взглядов кабинке прибрежного ресторана, где через прозрачный полог открывается вид на океан. Просто ему лень.
Он медленно потягивает легкое, совсем не пьянящее винцо, похожее на воду, в которой вымыли фрукты, и совершенно не хочет прерывать восторги Алекса, возможно, слишком преувеличенные. Тогда ему просто придется признать, что Ал — великолепен, а он — последний профан во всем, что касается отношений и фотографии. Алекс умеет позировать — в том-то и беда. Находка для любого фотографа, но не для Скотта. В Алексе что-то незримо переключается, едва заслышь он легкое шипение затвора, — и, вуаля! — в руках целая пачка свеженьких, вкусно пахнущих глянцевых снимков, где полно кого угодно: Стива МакГарретта; австралийского мачо — босого, взлохмаченного, с чуть приспущенными на бедрах джинсами; неопытного юноши, с полными любопытства и вожделения глазами и застенчивой улыбкой; прожженной и усталой звезды экрана, нежащейся в халате у бассейна; миллионера, сорящего деньгами; спортсмена, пробежавшего марафон, хулигана из трущоб или актера порно, покачивающего красиво очерченной головкой члена в объектив. Десятки разных ролей, но нет главного. На всех этих фото нет Алекса.
Есть идеальный образ. А человека, в которого Скотт влюблен — нет.

— Ах ты ж, блядь, мать твою! — кричит он уже вслух, потому что последний комок тлеющего у самого фильтра табака прожигает дыру в легких брюках, доставая огнем до кожи. Скотт вскакивает, пытаясь стряхнуть дымящийся уголек, машет руками, сбрасывает его на пол, остервенело топчет, будто дело в нескольких крупицах искр, а не в том, что он ужаснулся собственным мыслям, потеряв над ними контроль.
Алекс протягивает ему стакан воды, и это, в общем-то, уже слишком.
— Я так заебался, — говорит Скотт, потирая ладонями лицо. — Чушь какая-то постоянно в голову лезет. Наверное, нужно выспаться, а завтра с утра посерфить.
— Я заберу все фотографии, ты не против? Вижу, что они тебе не нравятся, но доказать, что ты ошибаешься, не смогу. Как и понять почему.
Хреновый талант у Алекса — он впитывает все как губка: чужие эмоции, слова, вкусы и знания, интересы, даже жесты. Пропускает через себя и выдает на новом, о’лафлиновском уровне.
— Если ты завтра не упахаешься на серфинге, я могу присоединиться позже? — вот это лицо Мадонны Боттичелли, умоляющей о порции шоколадного мороженого. Действует безотказно, и Скотт несколько раз медленно выдыхает через нос, прежде чем сказать:
— Хочешь, чтобы я невозбранно лапал тебя на людях, пытаясь правильно поставить твою тушу на доску?
И этим меняет умоляющую Мадонну на Скуби-Ду с сердечками в глазах:
— Можно поехать на Норд Шор. Или слетать на Ланаи, там меньше людей по выходным, — вот он, тот самый Алекс, ни двух минут не могущий побыть одинаковым. Это невероятно бесит. Было бы куда лучше, если бы Скотт был пьян или обдолбан. Но он омерзительно трезв, а потому не находит причин для отказа — затащить Алекса в океан он мечтал со дня знакомства. Жаль, но исчезнет хороший повод для шуток о Крокодиле Данди, умеющем серфить только на спине овцы, но непременно появится пара-другая новых.
— Ладно, звони завтра с утра, — кивает Скотт и старается не смотреть в глаза Алексу, потому что совершенно точно место шизанутого Скуби-Ду там только что занял брошенный под дождем котенок. — Но утро начинается не раньше одиннадцати.

Они прощаются очень неловко. В прямом смысле формально пожимая друг другу руки и деля принесенный счет пополам.
Скотт поворачивает к своей машине, Алекс с пачкой снимков в бумажном конверте неотрывно следует за ним, хотя его мотоцикл припаркован в другой стороне.
— Я кое-что хотел тебе сказать, — он без приглашения залезает на пассажирское сиденье, и Скотт заводит глаза и отрешенно взмахивает рукой.
«Хороший жест, отлично подойдет Дэнни», — думает он, так и не заводя мотор.

— Ну что, Ал? Это, знаешь ли, не лучший наш вечер. Давай не усугублять. И это говорю я. Тот, кто больше всего в жизни любит выяснять отношения. Ну, чуть меньше серфинга, конечно. Просто всем нужно отдохнуть.
— Да, точно, да, — одобряет Алекс, на несколько секунд теряя решимость, но после быстро притягивает Скотта к себе и целует так, что тот сходу не может подобрать нужного слова для описания. Это… нежно? Жадно? Провокационно? Требовательно? Чувственно? Это зло? Или бережно? Прощание или обещание?
— Мы опять как дети, в машине! У вас в Австралии так принято? — тихо возмущается Скотт.
— Почему «как дети»? Может, как Стив и Дэнни. Вполне в их стиле.
— Аллилуйя, но ты не Стив! — повышает голос Скотт, легко отталкивая его от себя. — И, знаешь, ролевых игр мне хватает на площадке. Позволь мне не думать о них хотя бы до понедельника.
О, ему просто придется выпить сложный и очень крепкий трехслойный шот, возможно, не один, чтобы забыть выражение лица Алекса, вылезающего из машины. На кого можно злиться? Только на самого себя.

— Ведь так, Дот? — вопрошает Скотт, уткнувшись лицом в спину своей собаки. Дот, допущенная в кровать по случаю нерадостного расположения духа хозяина, дергает ухом, тихо тявкает и смотрит сочувственно. Телефон орет, нужно бы протянуть руку и ответить, Скотт ненавидит весь мир за исключением Дот и океана. Жизнь не становится приятней, когда Алекс говорит в трубку:
— Кажется, я где-то потерял конверт с фотографиями.
Скотту плевать. И не хочется поднимать голову или шевелить языком. О чем он немедленно ставит в известность Алекса.
— Я, конечно, рад, что деньги регулярно капают мне на счет, — говорит он. — И надеялся, что это не изменится еще несколько лет. Но разбуди меня, когда снимки появятся в интернете. Впрочем, сейчас не конец девяностых, такая реклама может сыграть на руку сериалу.
— Боже, Скотти… Я пошутил, — шепчет Алекс. — Просто хотел услышать твой голос.
— Блядь! — отвечает Скотт, и это все, на что он сейчас способен.
— Ты вел себя очень странно этим вечером, и… Мне кажется, что-то не так, хотя я думал: у нас все хорошо. Но когда держишь в одной руке телефон, а в другой свой член, и тот, на кого он стоит, не на другом конце континента, а минутах в десяти езды, это как-то… Неправильно, что ли?
— Давай встретимся завтра на серфинге, — предлагает Скотт, спихивает с кровати Дот, сует руку в трусы и сжимает яйца так крепко, что в глазах темнеет — ему не надо, не надо этого сейчас. Он хочет переспать, перетерпеть, слегка подзабыть свое внезапное озарение, и голос на том конце трубки никак этому не помогает.
— Синие плавки или черные? — вдруг спрашивает Алекс, и это почти смешно. Какая, на хуй, разница?
— Зеленые есть? — фыркает в трубку Скотт. — Новичкам положены зеленые.
Алекс так долго тянет «м-м-м-м», что он поставил бы пару сотен на то, что тот раздумывает, где до утра добыть плавки нужного цвета.
— Ал, встретимся завтра, давай спать, — быстро говорит он и выключает телефон, а для верности сует его под подушку. Счастливая Дот вновь занимает место рядом и, наверное, можно надеяться, что в ближайшие восемь часов не будет никаких сюрпризов.

VII. «Все, что ты снимаешь — только то, что попало в кадр. Смотришь на что-то, и если действительно хочешь снять — снимай. В тот момент, когда начинаешь выстраивать кадр или искать наилучший ракурс, фотография превращается в работу, а это просто не для меня»

Скотт позволяет себе произнести слово «влюбился». Однажды даже вслух. Заглядывает в документы: тридцатник с лишним — самое время съехать мозгами и отправиться в очередной кризисный трип. В мире нет ни одного человека, похожего на Алекса О’Лафлина. Он даже не особенный — он уникальный. Этому невозможно противостоять. Обаятельный пожиратель сердец с потенциалом маньяка, великолепным телом, глазами-хамелеонами, жадными губами и крепким членом. К тому же Алекс прекрасно осознает, как выглядит, как звучит; и плевать на то, что кто-то чуть не сгрыз кулаки, пока он выкаблучивался на площадке и перед камерами фотографов, а после строил из себя невинную девицу, кокетничая, что не умеет быть сексуальным.
Скотт признался бы ему, если бы в этом была хоть капля смысла.

Он понимает, что сейчас случится, ровно за долю секунды до того, как это действительно происходит.
Подошва ботинка Алекса скользит на невидимом препятствии, чуть едет в сторону, и тот летит головой вперед, ошибочно выставляя для опоры слишком напряженную правую руку.
— Лед, быстро! — подхватывается Скотт, швыряя в сторону бутылку с водой. Но не он один здесь профи. К Алексу уже несутся несколько каскадеров, и кто-то громко зовет врача, чья машина, как назло, припаркована далековато. Алекс сидит на асфальте — бледный до зелени под гримом, но широко улыбающийся, и лишь слегка потирает правое плечо, восстанавливая дыхание:
— Все в порядке, ребята. Все хорошо. Неудачно свалился, всего лишь ушиб. Пять минут, и продолжим.
Врач настаивает на осмотре, и Алекс легко поднимается, широко взмахнув руками:
— Никаких проблем, спасибо, доктор. Видимо, от жары. Сейчас водички хлебну и по новой.

Врач группы недовольно ворчит под нос и отправляется к режиссеру. Так все получают полчаса отдыха, а Скотт — нечто, слишком напоминающее паническую атаку, глядя на то, как Алекс скидывает бутафорский бронежилет и идет в сторону своего трейлера, легко жонглируя сунутым ему в руку пакетом со льдом. Ал может обмануть кого угодно, но только не его.
Он выжидает минуты три, сначала унимая стук сердца, а после — прикидывая, что вызовет минимум вопросов и привлечет меньше внимания: выбить дверь трейлера ударом ноги (этого хочется больше всего), попытаться приподнять одну из оконных рам или незаметно открыть замок своим ключом. Потому что уверен — на звонок Алекс не ответит. Это не мешает Скотту безмолвно изобразить разговор по телефону на верхней ступеньке трейлера на случай, если чей-то обеспокоенный или любопытный взгляд следит за ним. Оттого щелчок замка получается мягким, почти неслышным, и Алекс оборачивается, только когда Скотт с грохотом закрывает за собой дверь. Левой рукой Алекс прижимает пакет со льдом между правым плечом и шеей, на столе — полупустая бутылка воды, а в глазах — океан испуга и решимости.
— Вытри грим, — тихо говорит Скотт вместо того, что планировал. — У тебя слеза пробороздила рельеф Гранд Каньона. Давай помогу снять футболку.
— Не надо, я сам, — голос Алекса хриплый, надтреснутый, но твердый. — Иди отдыхать, Скотти. Видишь, я обеспечил всем полчаса сна в тени.
Скотта начинает накрывать. Он, несомненно, кричит так, что стены и потолок трейлера должны обрушиться на тупую и упрямую голову Алекса, а черно-белая пелена застилает его глаза — сейчас он действительно готов кого-то убить. И если Алекс до сих пор не понял, что он за жизнь видел тысячи и тысячи травм, то нужно повторить в сотый раз — он спортсмен и дрался на улицах, ясно? Он знает, как хрустят под кулаком кости, трещат суставы или со скрипом рвутся сухожилия, и на глазок может отличить вывих от растяжения, а простой перелом — от чего-то намного худшего. И ты, блядь, не МакГарретт, хоть и заебал своими рассказами, как тренировался в Коронадо перед съемками!
Скотт не видит ничего, кроме побелевших кончиков пальцев, сжимающих пакет со льдом, и провалов угольно-черных глаз в окружении слипшихся ресниц, когда Алекс тихо говорит ему:
— Не ори! Еще пять секунд, и кто-то точно выломает дверь. Все верят, что ты способен свернуть мне шею. Устроим бесплатный спектакль?
— Да я еще и не начинал! Я тебя не трогаю, придурок ебаный, только потому, что вижу — ты сдохнешь и без чужой помощи!
— Хорошо. Вот это просто отлично. Нужно оставить для Дэнни и Стива. Очень подходящая сцена.

Алекс опускается в кресло, чуть съезжает, пристраивая правый локоть горизонтально, и, ухмыляясь, подмигивает Скотту.
На столике обнаруживается пустой стакан, который разлетается на мельчайшие осколки, удачно попав в дверцу душа. С ним лопается, как воздушный шарик, желание крепко въебать этому кретину, чтобы он не мучился сам и не заставлял страдать других. Скотт медленно выдыхает, упершись ладонями в колени, и спрашивает уже не громко, но зло и резко:
— Давно это у тебя?
— Родился таким, наверное, — криво усмехается Алекс, но его футболка насквозь пропитана потом и подтаявшим льдом, и снять ее нужно немедленно.
— Дебил, — почти спокойно говорит Скотт, — я про плечо.
— Не помню, — вздыхает Алекс и проделывает почти акробатический трюк, с помощью одной левой быстро освобождаясь от футболки, а после вновь прижимая лед к поврежденному месту. — Может, месяца два. Или три? Недель шесть-семь, наверное. Ты уже ходил без трости.
— И ты все это время?..
— Только не ори снова, ладно? Мне не всегда так больно. Только если неудачно повернусь или на тренировке перегружу.
— Если ты хотел заставить меня заткнуться, то вышло удачно. У меня нет слов. Ты не дебил, ты умалишенный с диагнозом, каких не видывал свет. Ты — животное с пустой черепной коробкой. Червяки, и те не всегда отращивают целое из половины. Или ты считаешь, что твой МакГарретт будет лучше смотреться с протезом?!
— Это несомненно додало бы ему интересный бэкграунд, — уголки губ Алекса ползут вверх уже почти естественно: похоже, то, что он принял до прихода Скотта, подействовало. — Обожаю выслушивать твое «нет слов».
— Знаешь, я даже не хочу спрашивать, каждый ли раз ты был обдолбан, когда мы трахались. Нет, не хочу. Сейчас это вообще не важно.
Скотт зажимает ладонями уши и машет головой, но ответ все равно слышен:
— Почти никогда. Может, раз или два после сложных съемок. Поможешь наложить тейп и втереть мазь?
Коробка с тейпом и все, что нужно, обнаруживается в тумбочке, в нижнем ящике, в дальнем углу за новыми парами носков и ворохом журналов. Скотт старается аккуратно растирать мазь пластиковым стеком, но не может быть спокоен: под серо-зелеными пятнами татуировки уже хорошо заметны гематомы, и на внутренней стороне плеча, на светлой, почти незагорелой коже они наливаются опасным фиолетовым.
— Интересно, что ты придумал для оправдания перед гримерами? — ворчит Скотт, накладывая тейп.

— Скажу, что у меня страстная подружка. Кто не поверит? — Алекс тихо охает, когда пальцы надавливают сильнее или разглаживают ленты. — Пожалуйста, храни это в тайне.
— Ну да, единственное, что нам следует скрывать, — Скотт злится, потому что Алекс в самом деле ненормальный, если думает в первую очередь о таких вещах. — У тебя там, похоже, надрыв мышцы и связок. Может, что и похуже. Нужно не просто в больницу и не двигаться, возможно, придется оперировать. Давай на выходных на материк. У моих врачей золотые руки.
— Нет! — быстрым взмахом левой протестует Алекс. — Восстановление, физиотерапия. Я потерплю. Мы не можем отставать от графика. Это не кино, к которому ты привык, а сериал, упустим несколько дней, и все останутся без рождественских каникул и застрянут здесь на праздники. Ты же видел планы съемок, уже ничего нельзя изменить. Я — ведущий актер, и если не все зависит от меня, то это — однозначно. Я не могу подвести остальных.
— А я просто в отпуск сюда прилетел, конечно!
— И я не хочу, чтобы все закончилось на первом сезоне. Не только из-за себя, это работа для всех. Осталось три недели. А потом, обещаю… И ты обещай, что будешь молчать.

Скотт гладит его по волосам, целует вспотевший лоб, соленые губы, и все внутри бунтует против таких обещаний, и ему самому, может, хотелось бы встать, поймать шоураннера где-нибудь в углу, прижать за грудки к стене и зловещим шепотом объяснить, что следует поберечь основного актера и на пушечный выстрел не подпускать к трюкам и ежедневным тренировкам. Но — вот беда! — это Алекс, и он не менее уперт и решителен, чем сам Скотт, которому не раз приходилось выходить на спарринг, вставать на доску или сниматься с травмами.
— Хорошо, детка. До каникул. Но не дольше.
— Спасибо, Скотти.

В дверь стучит ассистент с громким «Мистер О’Лафлин, мистер Каан, перерыв окончен!»
Они синхронно заводят глаза на каждое «мистер».
— Тебе нужно в душ. Береги плечо, иначе я сделаю что-то ужасное.
— Иди. Прости, что тебе не удалось поспать.
— Ненормальный, — цедит Скотт, распахивает дверь трейлера, одновременно приглаживая волосы одной рукой, а другой — поправляя яйца и расстегивая-застегивая ширинку.
— У нас с мистером О’Лафлином был фантастический секс в трейлере, — громко вещает он всем, ждущим их появления. — Будьте милосердны, дайте ему еще пять минут, чтобы прийти в себя. Справки о моих выдающихся талантах вы можете навести у моего менеджера, а те, кому лень — просто погуглить.
Дружно хохочут все от водителей до режиссера — прекрасный эффект. Часто плохая правда удачно скрывает под собой еще худшую. Скотту ли этого не знать?

VIII. Позвони десяти знакомым и спроси: «Могу ли я тебя пофоткать?»

Скотт становится невыносим. Об этом ему сообщают ровным счетом все на площадке, кто может открыть рот, а кто старается промолчать, думает наверняка и похуже. Он лично обследует каждый квадрат поверхности, где им предстоит снимать, и буквально задалбывает ассистентов, указывая все подозрительно похожие на капнувшее машинное масло или воду пятна. Он ощупывает обувь — свою, а заодно и Алекса, убеждаясь, что подошва чиста, а шнурки правильно натянуты и ботинки не съедут во время бега. Проверяет вес бутафорского оружия и прочность декораций, словно специально задевая их то локтем, то бедром. Он трижды ругается с каскадерами и не меньше пяти раз — почти до драки ― с координатором трюков, заставляя его перекраивать сцены так, чтобы ему и Алексу доставалось как можно меньше трюковой работы. Он доводит до бешенства режиссера, требуя брать себя справа, а Алекса — слева, и настаивая на больших перерывах, как настоящая капризная дива.
— Ты невыносим, Скотт, — наконец говорит ему Питер Ленков, мусоля губами кончик сигары. — Я все понимаю: интенсивный график, непривычный для тебя ритм жизни, и эти люди вокруг могут достать кого угодно, но нужно работать. А если ты будешь сучиться на режиссера или трюкачей, то толку не выйдет. Решил, что не тянешь ― никаких проблем, мы грохнем Дэнни в начале второго сезона, и ты свободен как ветер. Только на досуге загляни в контракт и уточни суммы штрафов.

Скотт ждал именно этого момента и, тщательно расправляя, выкладывает перед шоураннером и грозой всей команды сначала гневное письмо своего агента, следом — расчеты страховой компании, а на самый верх — кучу бумажек-заключений врача.
— Знаешь, Пит, — проникновенно говорит он, — я ведь тоже забочусь об общем деле. Если я получу еще одну травму, но на съемках, то выпаду из процесса так надолго, что вам придется убивать меня за кадром еще до конца сезона. Посмотри выводы врачей и страховщиков, баланс выйдет не в твою пользу. Твои люди не справляются ― ладно, я приглашу специально обученных, чтобы контролировали ситуацию. Просто хочу обеспечить свою безопасность, потому что страховая требует от меня отчета и полного обследования от гланд до самой простаты за каждый вывихнутый мизинец. Кстати, если свернет себе башку Алекс, ты не сможешь его убить в начале следующего сезона. Я пришлю букет цветов в больницу и крутые шины для его инвалидной коляски.
— Вы знаете, что я не спустил бы подобного никому, мистер Каан, — вдруг переходит на официальщину Питер. — Но вы убедительны, и с этого момента у вас и Ала будут дублеры, которые станут вместо вас открывать двери машины и стоять под каждой декорацией выше пяти футов и тяжелее десяти фунтов. Ты просто очень устал, Скотт. И неестественно глубоко для себя погрузился в работу. Тебе нужно отдохнуть, я понимаю. Может, закатим вечеринку? Или найди себе девушку здесь, а не в Лос-Анджелесе.

— Думаешь, стоит начать прямо сейчас? — хмыкает Скотт.
— Да хоть весь пляж Вайкики перетрахай под камерами папарацци — это пойдет на пользу и тебе, и сериалу.
— Прекрасно, — натянутая улыбка Скотта уже грозит разорвать уголки губ. — Начну с Алекса, Дэниела и, пожалуй, Мишель. Ты же понимаешь, что между работой и серфингом я всегда выберу серфинг?
И он уходит ― медленно, вальяжно, больше не оборачиваясь. Это такая вечная игра: никто не сказал правды, никто не давал обещаний, все обошлись полунамеками, но дело в итоге решено. Скотт знает — это ненадолго, и скоро Питер первый же забьет на свои распоряжения, но больше и не нужно. Всего лишь следует безопасно дотянуть до рождественских каникул.


— Спасибо, — говорит Алекс, когда они наконец-то получают возможность остаться без посторонних глаз и ушей. — Я поражен. Никто еще не делал ничего подобного для меня. Но все же, Скотти, ты чертовски невыносим.
И Скотт смеется, по-настоящему открыто и громко, приваливаясь Алексу под левый бок.
— Что веселого в том, что ты заебал всю съемочную группу, Скотти? И в том, что мне не дают лишний раз подпрыгнуть?
— Давай переживем оставшиеся дни, ладно? После отпуска все вернется на свои места, но и ты будешь здоров.
Алекс его целует так, что сердце останавливается, не словами пытаясь сказать, как благодарен; и позволил бы делать с собой что угодно, но у Скотта бегут мурашки от самого запретного — нельзя, нельзя, никак нельзя поставить его на колени и локти, прогнуть в пояснице, и вдалбливаться сзади, любуясь игрой мышц и света на широкой спине и серо-синеватыми переливами татуировки на пояснице.
Скотт совсем не уверен, что наверстает упущенное после отпуска. Романы на съемках, как правило, не живут долго. Десятки его друзей наступали на те же грабли и больно получали по лбу. А с Алексом невозможно даже поговорить. И, может, Скотту самому это не нужно, иначе он был бы более настойчив. Но дело ограничивается работой, легкими спаррингами, где он щадит плечо Алекса и этим невероятно его злит; приятными вечерами, множеством шуток и потрясающим сексом. Пожалуй, Скотт мог бы сказать, что это лучшие отношения в его жизни.

— Заказываем билеты на понедельник или на завтра? — спрашивает он, когда уже всё, совсем всё, последнее «Стоп, снято!», последние взгляды на монитор, чтобы отсмотреть материал, и у всех вокруг открылось не второе, не пятое, а двенадцатое дыхание, и группа в полном составе хлопает, прыгает и радуется, а Питер лично разливает шампанское в выставленные рядами бумажные стаканчики. — Могу на вторник договориться с доктором Киршбаумом, тогда в среду — операция или что понадобится.
Алекс делает вид, что подавился оливкой, хотя обмануть Скотта не так-то просто: блюдце стоит по правую руку, и если бы тот потянулся, Скотт непременно заметил бы. Это Тот Самый момент. В жизни Скотта их было достаточно, чтобы научиться различать на подлете.

— Я, наверное, домой, — хрипло говорит Алекс. — Так будет лучше. Что бы ты ни думал об Австралии, но там тоже есть хорошие врачи, а шанс нарваться на папарацци, выходя из клиники — в миллионы раз ниже, чем в Лос-Анджелесе.
Скотт вынужден согласиться: в его словах есть здравый смысл. Хотя следовало удивиться, благоразумие и Алекс — несовместимые понятия. Но тот щурится на яркий свет, потирает больное плечо и делает слегка обиженное лицо — и Скотт ведется, понимая всю игру, и, может, так даже лучше — домой, домой, почти месяц в любимом городе, где все иначе.
Но прощаются они горячо и страстно, без страха оставляя друг другу метки, засосы и царапины, растертые губы и синяки, потому что в ближайшее время не придется беспокоиться о приличиях и оправданиях. На сей раз на территории Скотта, в гостиничном номере — он настаивает, и у него есть веский аргумент: самолет в Лос-Анджелес вылетает раньше. Последним движением Алекс целует Дот в нос и выходит за порог, чтобы не появиться раньше середины января — следующего этапа съемок.
— Не очень-то привыкай, девочка, — говорит Скотт. — Он не наш. Едем домой.


Лос-Анджелес в Рождество прекрасен. И хотя Скотт от всей души ненавидит праздничную суету и разлапистые ветки елок — люди в эту пору представляются ему самыми интересными объектами. Хуже, но и веселее, бывает только в преддверии Дня святого Валентина. Смесь безудержной радости, лютого отчаянья и идиотской рекламы чудес наполняет как город, так и ум каждого, кто встретится на пути. Это так просто разглядеть — стоит лишь посмотреть пристальней, поговорить дольше.
«Я все еще благодарен тебе», — прилетает ему сообщение, едва он спускается с трапа в аэропорту.
«Отпишись по результатам», — отвечает он и с трудом удерживается, чтобы отправить три Х — глупых поцелуйчика вместо подписи.

Шумная суета затягивает моментально — с первой минуты, с первого дня, с первой ночи. Каждый хочет видеть Скотта, слушать его рассказы о работе и Гавайях, встретиться, зависнуть, обняться. Через три дня жизнь возвращается к привычному ритму, когда проснуться не в четыре утра, а после полудня — нормально для живого человека. Он покупает пару черно-белых Конверсов одиннадцатого размера, добавляет к ним футболку — подарок от своих лучших друзей, вылизывающих его винтажные Панхед и Фордик до идеала, и простенький серферский браслет, сует все это в подарочное подобие рождественского чулка и говорит Дот:
— Буду паковаться — напомни, чтобы взял с собой.

Он, как и хотел, по частям спускает в унитаз кадры со снимками Алекса и зависает до раннего утра в клубах с фотоаппаратом наперевес, отщелкивая километры пленки в поисках лучших идей. Он трахается без перерывов — с бывшими, с новыми, со случайными, с девушками, с парнями, с теми и другими вместе — эй, у него законный отпуск, не так ли? И где-то через три дня после рождения младенца Иисуса Скотт почти счастлив. По крайней мере, желание ввязаться в уличную драку или сигануть без парашюта с моста Томаса посещает его не чаще раза в день, что несомненно можно считать отличным настроением.
Его уже не коробит от слова «Гавайи» или цветов плюмерии в рекламе. Еще пара недель — и он будет готов вернуться. Не ради кого-то или высоких идей, но ради собственного банковского счета и чтобы его агент наконец-то прекратил ныть, что Скотт лишает его семью последнего куска хлеба.
— Продай свою Ламборгини, — советует Скотт. — И переедь во Фриско.
— Отсоси, — огрызается тот. — И чем чаще и непубличней ты этим занимаешься — тем приятней иметь с тобой дело.
Боже, благослови, ЭлЭй и миллионы злых эгоистичных мудаков в нем!

IX. Не повторяй такого больше ни с кем

— Австралия — это дохуя далеко, — в одно не прекрасное утро говорит Скотт какому-то парню, слоняющемуся по его дому. Тот высок, черноволос и загорел, и зовут его то ли Хуан, то ли Хулио, впрочем, разницы нет. — Пятнадцать часов перелета, и там сейчас лето. Ебаное лето, представляешь?
Он даже не уверен, что Хулио понимает английскую речь, а называет он Скотта «мистер Каан» только потому, что о существовании другого мистера Каана точно не в курсе.
Скотт почти уверен, что парень — чистильщик бассейна его соседей и как-то затесался на вчерашнюю вечеринку. Или садовник. Или он вызвал его для уборки?
Голова трещит, следует принять аспирин, прихватить Дот и отправиться на побережье. Скотт проверяет почту, еще одну почту, третью почту, звонки, сообщения и новости. Что ж, по крайней мере, CBS не объявил о закрытии сериала в связи с безвременной кончиной ведущего актера под ножом австралийских мясников — и то хорошо. Значит, Ал занят не меньше, чем он сам. И почему им должно быть дело друг до друга? Секс и совместная работа — еще не повод для переписки в отпуске. Все верно. Скотт сам поступил бы так же, если бы ему было наплевать. Скотт поступал так же.
Дот уже вьется вокруг него, чуть не сбивая с ног. Ведет себя до странного оживленно и подтявкивает, выразительно глядя на дверь. Когда Скотт распахивает ее — Дот срывается и летит, но не к воротам, а за угол дома, к дальней части забора, и пищит странно, будто наступила на колючку.
― Енот опять пролез, что ли? — недовольно вздыхает Скотт, направляясь за ней, и уже слышит, как писк Дот переходит в восторженное поскуливание.


— Ты, блядь, навык звонить по телефону утопил в океане?!
Скотт не потрясен. Он даже не возмущен. Ни в одном языке нет слов, чтобы выразить мнение об умственных способностях человека, являющегося к кому-то в дом не через ворота и дверь, а через забор. Вместе с рюкзаком, багажной сумкой и кепкой с надписью «Поцелуй коалу».
— Не смей его облизывать, Дот! — кричит Скотт. — Может, он заразный. Подхватил в своей Австралии клеща, разжижающего мозг.
Но Дот елозит спиной по траве, подставляя живот и подергивая в воздухе всеми четырьмя лапами.
— Там у тебя… ну, сигнализация не в порядке, — широко улыбается Алекс и быстро добавляет: — Это не я.
— В твоем возрасте поздновато начинать карьеру взломщика. Ты давно здесь, туземец безбашенный?
— Часа два, — пожимает плечами Алекс. — Не хотел будить. Кстати, тоже рад тебя видеть.

Ну что тут сказать? Будь на его месте кто-то другой, Скотт нашел бы множество аргументов от старого доброго удара в морду до вызова копов за проникновение на частную территорию. То и другое вместе было бы еще верней. Но с Алексом гарантированно не сработает. Тот оставляет Дот, широко раскидывает руки и шагает вперед с явным намерением заключить его в объятия. Скотт не из тех, кто верно ждет моряка на берегу. Но вдруг ему становится стыдно за все, что он делал в эти дни.
— Если нравилось – ты должен был надеть колечко*, — бурчит он себе под нос, поворачиваясь к дому.
— Прикинь, я проспал четверо суток подряд, — радостно вещает Алекс за его спиной. ― Личный рекорд. Только отлить вставал.
— Счастлив быть посвященным в подробности, — цедит Скотт. — Хотел бы я знать их раньше.
Из двери к калитке выкатывается то ли Хуан, то ли Хулио, а, может, и вовсе Рауль, вежливо прощаясь:
— Адиос, мистер Каан.
Левая бровь Алекса медленно принимает точный угол в сорок пять градусов, а другая становится четкой горизонтальной линией, и в целом его лицо выражает если не шок, то крайнюю степень удивления.
— Уборщик, — зачем-то оправдывается Скотт. — И, кстати, жрать в доме нечего, кроме собачьего корма.
Алекс издает короткое «гав!», тут же подхваченное Дот.
— Девочка, я считал, что ты умнее. Пожалуй, на сегодня хватит разочарований.

Алекс набрасывается на него, едва переступив порог. Сзади, сграбастывая в объятия, и Скотт хватает за рукав куртки, легко проводит подсечку и бросок через бедро. Секунда — и Алекс распластан по коврику в холле — лежит на спине, улыбается почти счастливо, когда Скотт смотрит на него сверху:
— Что мешало тебе позвонить или написать?
— Это что-то изменило бы? — Ал все еще улыбается, но тон серьезен.

Скотт медлит с ответом. А ведь действительно?..
— Нет. Скорее всего, нет, — наконец говорит он. — Но я охуенно волновался.
— Ты сделал что-нибудь безумное?
— И снова нет. Все как обычно.
— Видел в интернете мой некролог и мемориальные доски от фанатов?
— В какой-то момент даже надеялся их найти.
— Тогда два варианта: или твоя собака сейчас обслюнявит мне лицо, или иди уже сюда, потому что я почти две недели мечтал тебя поцеловать.
— Извини, Дот, не твой день. Может, енота поймаешь, а коала ― мне на растерзание, ― Скотт, не торопясь, выпускает собаку во двор, прикрывает дверь, медленно подходит к растянувшемуся на полу Алексу и протягивает руку. Правую, чтобы взял тоже правой. И смотрит внимательно, на самые мельчайшие приметы: подергивание уголка глаза, легкую кривизну губ, дрожь напряженной вены на шее. Алекс встает легко и набрасывается на его губы с таким голодным остервенением, словно взял пару уроков у австралийских каннибалов.
Скотт ловит его поцелуи, засасывает язык, хватает за плечи, без долгих прелюдий первым делом расстегивает пряжку ремня. Гладит, крепко сжимает полувставший член и хочет забыть, забыть, забыть все предыдущие дни.

— У меня нормальный дом, — задыхаясь, говорит он. — В нем есть спальня. Где и положено, наверху.
— Наверное, классный дом, — откликается Алекс, пытаясь выпутаться из джинсов, не снимая кроссовки. ― Потом посмотрю. Да, в спальню.

И ныряет прямо с порога в разворошенную после сна постель, утыкаясь лицом в подушку и одновременно стараясь избавиться от остатков одежды. Скорость его эрекции всегда впечатляла, но сейчас Алекс просто глубоко вдыхает — раз-два-три! — переворачивается на спину, нежась в простынях, как огромный кот, и его член из полутвердого становится каменным и влажным на головке раньше, чем Скотт успевает сказать «Животное!».

— Кто и за что проклял меня тобой?— шепчет Скотт, выпутываясь из штанов. Алекс следит внимательно, чуть ухмыляясь, а Скотту нечего скрывать или стесняться — в борьбе за скорость и эффектность стояка он не уступает. И уже распластавшись сверху, крепко притершись всем телом, перед новым поцелуем он все же находит силы спросить:
— Как рука?
Алекс не намерен отвлекаться, тут же перемещая губы на его шею, а ладони — на задницу. И все же…
— Для тех, кто подзабыл человеческую речь: рука в порядке?
Досадливый выдох Алекса однозначно указывает: честного ответа тот хотел бы избежать. Но он кривится под многозначительное хмыканье Скотта и ловит его за бедро, когда тот почти уже встал с кровати.
— Не идеально, — четко отвечает Алекс. ― Лучше, чем было, но до «в порядке» далековато. Наверное, сухожилие придется протезировать.

И закидывает руку за голову, открывая совсем светлую, беззащитную внутреннюю поверхность плеча, где прямо под волосами в подмышечной впадине — три ярко-розовых точки — следы операции. Смахивает на полное помешательство, но Скотт целует их. Нежно, осторожно, по очереди языком соединяя вершины этого треугольника, а после принимает решение. Со всех сторон верное, медленно и аккуратно опуская правую ладонь Алекса себе на талию.
— Во-первых, до начала съемок еще две недели, а значит — ежедневная физиотерапия и никаких резких движений плечом, — говорит он, уже плотно оседлав бедра Алекса и притираясь членом к члену, слегка опускаясь и приподнимаясь, однозначно давая понять, в каком раскладе пройдет этот спарринг.
— Во-вторых, ты не давал обет целибата, — улыбается Алекс. — Я и не просил.
— Я трахал, детка. Меня — никто. И не в этой постели. Я просто не позволил бы.


Алексу не нужны подробности, и лучше этого не может быть ничего на свете. Он стонет, кусает, крепко обнимает и вдруг проводит такой неожиданный и идеальный прием, мигом переворачивая его лицом в подушку и наваливаясь сверху, что Скотт в восторге. Если этот псих хотя бы заикнется о том, что тренировался в последнее время — Скотт точно его убьет. А пока не может даже думать об этом. Но думает Алекс. Постоянно не отрывает правую ладонь от его тела — чуть похлопывая или надавливая кончиками пальцев: вот, мол, смотри, не опорная, и языком спускаясь вдоль позвоночника до поясницы и тщательно вылизывая нежное место — самый верх ложбинки, пока Скотт не начинает умолять:
— Да вставь мне уже! Я так скучал!
— Мы, дикари, в Австралии делаем все медленней, чем вы в Калифорнии, — Скотту слышна его улыбка. — И только с теми, кого любим.

Все возражения исчезают мгновенно — как только кончик языка, оставляя полоски влаги, начинает разглаживать и расправлять складки входа. И можно только прикинуть, сколько слов придется произнести после и уложатся ли их объяснения хотя бы до Дня независимости. Скотт перестает существовать. На смену ему приходит классический до отвращения двухспинный зверь, сросшийся в той точке, куда прицельно бьет член. Самым краем сознания он все еще пытается что-то контролировать ― Алекс постоянно опирается на левую руку, правой только путаясь в его волосах или поглаживая по спине. Или забирает в кулак его член, и это уже плохо для сухожилия ― такие быстрые и резкие движения.
― Я привяжу тебя в следующий раз, ― сквозь стон обещает Скотт, ― чтобы ты не мог даже пошевелиться.
Алекс замирает на секунду. Почти неслышно шепчет «Скотти, да», сжимает ладонь вокруг его члена и дрожит, бьет бедрами, кончает так, что горячие толчки отдаются в яйцах, и Скотт немедленно следует за ним, прикусывая угол подушки, чтобы его крик не донесся до Бульвара Сансет.
― Ты невероятен, ― констатирует Скотт, когда Алекс сваливается влево и ищет губами его губы.
― Пиздец как спать хочу, ― откликается тот, не открывая глаз. ― В Сиднее уже завтра.

Скотт слизывает капли пота с его лба и проклинает свой статус хозяина дома. Никогда еще заказ доставки продуктов не отнимал у него столько физических и умственных усилий. Он старается передвигаться бесшумно, обходя небрежно брошенный багаж Алекса и пытаясь не растоптать кепку с коалой. И почти готов застрелить курьера, который четырежды нажимает кнопку звонка, несмотря на то, что в заказе четко стояло «не звонить в ворота, только на телефонный номер».
Проходит добрых непривычно безмолвных и тихих два часа, пока он решается подняться в спальню. Несказанный подарок судьбы ― «Никон» за каким-то безымянным дьяволом третий день лежит почти у порога. Палец внезапно подрагивает, взводя затвор, но накатившее чувство идеального момента почти экстатично, и веки вдруг становятся ненормально влажными, мешая смотреть.
Четкие и тонкие темно-синие полоски на смятом постельном белье складываются в замысловатые узоры, сверху подсвеченные нежным зимним солнцем. Верхняя простыня свисает до самого низа, и слева из-за нее виден черный кожаный нос Дот, неизвестно как пробравшейся в дом, и несколько темных пятен на светлой шерсти длинной морды. Спрятавшись под кроватью, его девочка охраняет сон того, кому отныне позволено засыпать в этой постели. Правая рука Алекса расслабленно свисает, почти лежит ладонью на полу, широкий луч ползет по ней, делая четким каждый волосок и неожиданно резким ― темный край татуировки, переходящей в смазанное зеленоватое пятно. Алекс спит, завернутый в причудливые изгибы бело-синих полос до самого подбородка, слегка повернув голову вправо, на его губах играет легкий намек на полуулыбку, ресницы дрожат от мерного дыхания, а на скуле под пробивающейся щетиной ― алые разводы румянца и несколько крупных глубоких морщин у уголка глаза, так четко обрисованных солнцем.
Скотт отпускает затвор дважды.
― Я все слышу, ― сквозь сон бормочет Алекс. ― Хочу потом посмотреть.
И тут же ломает всю прелесть момента, переворачиваясь на другой бок, сминая простыню и заставляя вскинуться Дот.
― Прости, детка. Я забыл зарядить пленку, ― тихо шепчет Скотт. ― Никаких фотографий в этот раз.
Кассету он перематывает на кухне. Пусть она почти пуста, зато на ней есть два кадра, которые он планирует навсегда оставить только для себя.



― Я не знаю, что делать, ― признается Алекс спустя три дня, разнеженный отдыхом, мясом на гриле и легким калифорнийским вином. Придвигает свою ступню к ноге Скотта и легко улыбается, не находя разницы в шнуровке одинаковых черно-белых кедов. — Совсем не знаю.
― Жить? Наслаждаться каждым часом? Брать всё и делить с тем, кого… хочешь?
― Мы не зависим от себя в большей степени, чем можем представить.
― И ты в гораздо худшем положении, чем я. ― Скотт целует его, не может оторваться. Удержать что-либо в тайне в их среде ― невозможно. Не они первые ― даже не тысячные, не они последние. А если так, то придется решать множество проблем. Или не решать вовсе ― время покажет. Но пусть хотя бы не сейчас.
― Как будто каналу привыкать хоронить чужие секреты под приличной надгробной надписью, — криво улыбается Скотт. — Я не даю обещаний, но… Вместе, что бы ни произошло?
― Года на три, как минимум, ― кивает Алекс. ― Но я рассчитываю на десять.
― С такой интенсивностью секса я и до следующего сезона не доживу, ― притворно-возмущенно бурчит Скотт, когда Алекс влезает ему на колени, в мгновенье ока оказавшись без футболки. Он осторожно похлопывает Алекса раскрытой ладонью по бедру, словно признавая поражение в схватке. ― До сеанса физиотерапии никакой акробатики или спаррингов ни в прямом, ни в переносном смысле. Доктор приедет в пять. И если не будешь беречь себя, то я не собираюсь нянчиться с тобой в ближайшие двадцать лет.
― Двадцать, хорошо, двадцать, ― кивает Алекс, запрокидывая голову так, что на шее четко выделяется кадык. ― Как бы ни повернулась жизнь? Что бы ни пришлось делать?
― Да, детка.
Впервые в жизни Скотта не пугает обещание.


___________
* If you liked it then you shoulda put a ring on it" – цитата из популярной песни Бейонсе.
Alex Ogenskaia2021.10.11 11:25
Милая симпатичная история, спасибо:)
Maggy Lu2021.10.11 18:50
Alex Ogenskaia
Спасибо и вам от автора! Рада, что понравилось, и что отозвались.
цитировать