Западные книги и фильмы 3-15К;количество слов: 3966
автор: один курящий алкоголик
бета: yaratamka

Простая история любви, не вошедшая в хроники эпохи Мёнина

саммари: любовь нечаянно нагрянет
предупреждения: отканонный вбоквел про пятых лебедей
– Могикла Барандакс, – любезно повторила она. – Был во времена Короля Мёнина такой колдун. Не то чтобы особо могущественный; впрочем, на фоне Мёнина все остальные оставались недооценёнными, так уж им не повезло с эпохой. Однако достоверно известно, что взгляда Могиклы Барандакса не могло выдержать ни одно наваждение. Сразу рассеивались, и делай что хочешь. А заколдованные люди, звери и предметы сразу принимали свою изначальную форму. Поэтому при дворе Мёнина Могикла Барандакс был самым полезным и востребованным колдуном. Чего бы ни наворотил молодой Король, можно быстро навести порядок. Очень удобно! Правда, в придворных хрониках Короля Мёнина говорится, что однажды в Могиклу Барандакса влюбился вызванный кем-то из кКоролевских приятелей огненноголовый демон и утащил его в свою вселенную, не слушая возражений. И тяжёлый взгляд бедняге не помог, поскольку демон был самый настоящий, а не какое-нибудь дурацкое наваждение. Но тут уж ничего не поделаешь.(с)канон


Можно подумать, я не сопротивлялся! Покорно плыть по течению — уж точно не обо мне, и ты, твоё Величество, об этом знаешь лучше кого бы то ни было. Что молчишь, правда глаза колет? Ну да, ну да. Уж в чём тебе не бывало равных, Мёнин, так это в том, чтобы заморочить кому-нибудь голову своими наваждениями. Я-то думал, хоть странствия тебя изменят — но правду говорят: чёрного котёнка мой, не мой — белой шерсти не получишь. Или думаешь, я отупел в чужом мире настолько, что потерял умение смотреть глазами, а не задницей? Что ухмыляешься? Этот нахал, твой создатель, сунул тебя мне, как кость псу — держи, мол, Могикла, гавкай сколько влезет, облегчай душу, — но я-то понимаю, что ты — наваждение, не больше и не меньше, поглядеть на тебя так, как я умею, и развеешься. Но знаешь что? Мне всё равно. Иногда человеку просто нужно выговориться, а иллюзия старого друга всё-таки лучше, чем ничего, верно? Вот сиди и слушай, раз явился, а я постараюсь не пялиться.

Конечно, я сразу понял, что дело неладно. Кто угодно из твоих придворных красоток и красавцев пришёл бы сразу, а не стал бы носить цветы - и кстати, что за глупости, никому из них в голову бы не пришло вызывать демона ни ради смеха, ни ради прочих затей! Что поделать, у эльфийских потомков так заведено, долгую жизнь нелепо было бы тратить на ухаживания и прочие глупости, эти игры ближе нам, кому кейифайских кровей не досталось. Когда жить тебе всего-то пятьсот-шестьсот лет — смехотворно короткий срок, согласись! — только тут и начинаешь находить прелесть в полёте бабочки над увядающим цветком, если ты ещё помнишь этот дурацкий трактат о любовных утехах, который мы вслух читали ради смеха. По ухмылке вижу, что помнишь. Словом, после первого же подношения я должен был понять, что это кто-то чужой. Среди твоих придворных я один и был такой недотыкомка — ну хоть бы один захудалый эльфийский прапрадед! Но ведь нет. Значит, всех твоих соратников, друзей, любовников и просто праздношатающихся обормотов я мог смело списывать со счетов. Ни у кого из них фантазии бы не хватило устроить мне подарочный пожар.

Разумеется, твоя традиционная гулянка с вином и колдовством той ночью особенно затянулась. А прибираться-то приходилось мне, поэтому открыл дверь в покои уже под утро. Я и ахнуть тогда не успел — в лицо мне кинулось пламя.

Самое прекрасное пламя, какое я в жизни видал. Я бы и сам такого не создал. Невелик, конечно, довод: колдун из меня всегда был посредственный, без эльфийских-то пращуров, — но мне до сих пор кажется… нет, я уверен, что и ты бы такого не создал. Без обид, друг мой, но до огненного демона, различающего восемьсот тридцать три вида пламени на звук, вкус и оттенок, тебе всё-таки далековато.

Это пламя цвело, как самая буйная весна. Оно не жгло, а словно бы покусывало и грело разом — точь-в-точь как первое по-настоящему тёплое солнце пощипывает затылок, если повернуться к нему спиной. “Я здесь, — говорило оно. — Я тебя вижу, обрати же на меня внимание!”

Я стоял с полдюжины секунд, пока оно выбрасывало мне в лицо новые и новые горящие бутоны, обнимало меня, светилось красками, у которых и названия-то нет и быть не может. Горящий кармин? Пылающая лазурь? Пепел киновари? Я об этом тогда и не думал, только дышал и надеялся, что это чудо продлится ещё.

Я уже упоминал, что колдовать из другого мира в наш крайне сложно, особенно когда твой дух неспокоен? Впрочем, ты и так, должно быть, знаешь. Чудесное пламя пылало ещё с минуту. Потом магия кончилась, а пожар остался. Как я его тушил — смешно вспомнить. До того был растерян, что даже не сообразил наколдовать дождя, так и бегал с умывальным тазом и кувшином, а в голове стучало: кто? чья шуточка? у кого наглости хватило?

Я же знал, что при дворе не котируюсь как любовник. Эльфийские потомки любят любить с фантазией, изысканно. Живая постель из розовых бутонов, звёздная пыль в темноте спальни, иллюзия сотни языков по коже — словом, вот это всё. Я всегда предпочитал простую любовь, по кейифским меркам, примитивную. И только мужскую, и только с тем, кто действительно заставит себя захотеть, а не просто — кто-то миленький пропорхнул мимо, а тебе как раз час-другой заняться было нечем. Мне подавай серьёзное — то, от чего у тебя и твоего народа скулы сводит, как от кислого изамонского вина. Значит, кто-то решил надо мной посмеяться, вот и всё.

Так я думал ровно два дня. А потом он мне приснился.

Вурдалака мне под одеяло, так даже и не расскажешь, конечно. Я никогда в этом не был силён. Но представь себе, что не ты, а обычный — почти обычный, мало ли, что с тяжёлым взглядом, — колдун ложится спать, как положено, под одеялом, а проснуться ему приходится от того, что это самое одеяло, до сих пор скромный полосатый предмет из кошачьей шерсти, внезапно ожило, превратилось в горячий алый песок и принялось его ласкать. И как ласкать!

Я лежал дурак дураком и только пытался не свихнуться, а горячие песчаные змеи ползли по мне, шипя успокаивающие невнятные нежности. Струйками-пальцами эта внезапно пришедшая ко мне пустыня пробиралась под ночную скабу, гладила от пяток до шеи, даже в волосы пролезла — и перебирала, перебирала… Мне бы сразу заподозрить, что это какой-нибудь придворный бездельник развлекается, попытаться прислушаться и уловить потаённые смешки его балбесов-приятелей, решивших славно поразвлечься за чужой счёт, но я позволил себе понежиться ещё немного, и не прогадал.

Этот песок оказался вовсе не песком, а огнём. Я открыл глаза, когда он добрался до груди и начал кружиться двумя крошечными вихрями прямо над моими сосками — меня в жизни так никто не ласкал, должен признаться, — и, словно поощрённый моим взглядом, он вспыхнул, каждая песчинка загорелась золотым и алым, расцвела крошечным язычком пламени, и вот меня гладила уже не извечная пустыня, рядом с которой Великая Хмиро — только горстка заблудившегося песка, а живое, горячее, до дрожи возбуждающее пламя. Оно текло по мне, как текла бы река огня по исстрадавшейся от холода земле, и зажигало так…

Вурдалаков мне. Я головой-то понимаю, что по твоим меркам этот мой рассказ — всё равно что пересказать, как ездил на сбор спелой пумбы в гости к любимой бабушке: всё невинно настолько, что даже смешно. Но, веришь или нет, рассказываю сейчас — и даже теперь, после пяти дюжин лет, вспоминаю — и горю, как глупый подросток, самому стыдно. А тогда я и вовсе не утерпел, и стоило огню собраться в вихрь и затанцевать над моим членом — кончил моментально, даже испугаться не успел. Впрочем, от ожогов-то наши знахари лечить умеют, да и языки за зубами держать — тоже…

Огонь тут же исчез. Сейчас я знаю, что Ирсуна’ар просто немного попривык колдовать через Хумгат, да ещё и нужным талисманом обзавёлся — до того перепугался в прошлый раз и перестал устраивать пожары в чужом мире. А тогда решил: ну, всё ясно — какой-то из твоих обалдуев получил что хотел, завтра будет веселья на весь двор, от насмешек не отмашешься.

Не было. Ни завтра, ни послезавтра, ни через дюжину дней. Только каждый рассвет или закат приносил мне что-то новое: или язычок свечного огня превращался в мужскую фигурку с мой палец высотой и принимался танцевать, изгибаясь и крутя широкими юбками над стройными крепкими ногами, или невиданный зелёный огонь вспыхивал в моём тазу для умывания, и вода мгновенно делалась тёплой, или… словом, ты понимаешь. Осада была по всем правилам, а я, дурак, ходил и всё всматривался в лица вокруг, ища неизвестного знака. Кто? Кто это мог быть, кто играл со мной в эти игры? На кого мне стоило посмотреть как следует и заставить прекратить то, что прекращать я совсем не хотел, но и продолжать было опасно?

Никто не поддавался моему взгляду — единственно могучему заклятию, что у меня есть — точнее, что тогда было. Никто не розовел, не шёл пятнами, не опускал ресниц, не делал намёков, а если между собою и шептались, так разве что о том, что Могикла Барандакс, дырку над ним в небе, совсем помрачнел, уже и стены взглядом пробивает.

Стену я правда развалил. Так уж вышло. Мне в голову не пришло, что кто-то решит строить что бы то ни было, опираясь на иллюзии — иллюзии! — я и посмотрел повнимательней на все эти кружева и завитки. Так одной стеной и стало меньше, а я окончательно понял, что тяну кота за шерсть, и что надо решать проблему радикально, пока я совсем голову не потерял от этого дикого ухаживания.

Я и решил. Нашёл нужную часть в манускрипте, сам отлил дюжину свечей, сжёг нужные травы…

Это меня и погубило. Не сообразил, что пламя, пусть и чуждого ему, нашего мира, мгновенно переметнётся на сторону своего господина и послужит ему. Я даже формулу договорить не успел, а он уже распорол когтем Изнанку мира и просунул внутрь голову. Огненную, конечно.

Меня как приморозило — или, вернее, прижарило к месту. Мне бы бежать, орать, колдовать всё подряд, что вспомню, звать тебя на помощь, но я только стоял и смотрел на эту голову, тяжёлую от пылающих рогов, на золотые горящие глаза, на провал рта, в котором изнемогало совсем уж невообразимое тёмное пламя — смотрел, смотрел и не мог ни вдохнуть, ни налюбоваться.

Он с треском провёл когтями сверху вниз, расширяя дыру, и ступил внутрь. В наш мир, в твой дворец, пусть даже и щедро отданный друзьям на разорение, но всё-таки твой, — и в мою спальню. Помню, как скрежетнули по камням пола его когти, как свечи, только что ярко горевшие, растаяли в мгновение ока, а их огни поплыли по воздуху и прижались к его груди, как дети, нашедшие мать. Я в ту минуту думал только о том, что сейчас, сию секунду сойду с ума — если, конечно, он не сожжёт меня в пепел. Тут не было никаких иллюзий, ничего воздушного, кажущегося — о нет, Ирсуна’ар даже ступал так, что под ногами пытался и всё никак не мог вспыхнуть камень. Я мог смотреть на него своим тяжёлым взглядом хоть до Дня Начала Года — он бы и не почесался. Ещё шаг, и вокруг нас обоих запылал воздух. Я по-прежнему мог дышать, хотя это меня изумляло, и по-прежнему не мог думать — и довольно давно, как я теперь понимаю, потому что любой разумный человек пошёл бы к тебе за помощью ещё в самом начале, — и потому сказал совершенно без участия мысли:

— Я не хотел тебя убивать. Только отвадить.

Он кивнул, словно понимал наш язык. Потом оказалось — и вправду. Демоны понимают все языки всех миров, им не нужны учителя и книги — их стихия шепчет им в уши, да и говорить помогает тоже. Потому его голос и показался мне одновременно рёвом лесного пожара, шелестом уютного домашнего огня и тем невыносимо коротким, прекрасным, неповторимым звуком, с которым от последней лучины вспыхивают упрямые промокшие дрова… вижу, ты кривишься удивлённо. Ну да, ты-то в жизни своей не разводил огня лучиной — зачем, спрашивается, когда есть колдовство… впрочем, не о том речь. Ирсуна’ар помотал тяжёлой головой и спросил только:

— Зачем?

Хорошие вопросы тем и хороши, что коротки. И только дурак примется отвечать на них многословием: мол, так-то и так-то, у меня тут своя жизнь, у тебя своя, да и голова у тебя из огня, как ты себе представляешь дальнейшее, даром что ты хорош собой до того, что у меня, придворного колдуна аж самого Короля Мёнина, дыхание перехватывает, как у глупого мальчишки из глухой провинции, впервые в жизни увидевшего столичные чудеса? Я ответил иначе — правда просто вырвалась из меня, выдохнулась, как стон истинной боли.

— Боюсь.

Он снова кивнул, будто понимал, о чём я. Протянул когтистую руку и погладил меня по щеке. Я ждал дикой боли, ожога, запаха горящей плоти, но его пламя только ласкало меня и нежило, не причиняя вреда. Пальцы всё касались меня, пока — это было невыносимо сладко — огонь не протёк мне под кожу, не заставил захотеть большего. Я сам — сам, понимаешь, — подался ему навстречу, и клыкастая огненная пасть оказалась жаркой и шёлковой, как самое чистое пламя, а его объятия… а, да что там говорить. И минуты не прошло, как я лежал под ним, крича от ужаса и наслаждения, и языки огня лизали меня везде. Вообще везде, даже внутри, даже… словом, ясно. Я никогда раньше не бывал так счастлив, и даже самые сильные из моих любовников всё-таки побаивались меня, хоть и подспудно: как же, сэр Могикла Барандакс, придворный колдун и всякие прочие глупости в этом духе. Когда тебя опасаются, хоть и держат эти чувства в тайне, это всё-таки чувствуется, и потому я никогда не мог расслабиться полностью, не мог поверить, что взят с боем, неодолимой силой, по своему и чужому желанию — словом, именно так, как мне всегда хотелось.

Ирсуна’ар же делал всё так, как только и может демон огня: безудержно и нежно — с той нежностью, на которую способно лишь могучее существо, желающее не только досыта накормить огонь желания, но и сохранить жизнь своему избраннику.

Наверное, мы бы разнесли твой дворец к вурдалачьей бабке, если бы не барьер, который я заблаговременно поставил вокруг своих покоев. Мне, видишь ли, не хотелось, чтобы какие-нибудь праздношатающиеся ротозеи влезли в процессе вызова демона с его последующим изгнанием… изгнанием, ха. Даже смешно, каким я был идиотом. Впрочем, барьер всё равно пригодился. Дворец ты бы, пожалуй, отстроил заново, невелика забота, но вот я бы так легко не отделался. Если бы кто-нибудь из твоих придворных заглянул и увидел меня, обычно мрачного и озабоченного типа откровенно человечьих кровей, закинувшего ноги на плечи огненноголового демона и требующего ещё, ещё и ещё…

Впрочем, у меня и так всю жизнь была та ещё репутация. Вряд ли её можно было бы чем-нибудь испортить.

Я орал не так уж долго. Когда Ирсуна’ар задвинул мне так, как это умеет только демон — поверь, мне есть с чем сравнивать, и ни с кем из моих любовников мне не делалось трудно дышать от предельного растяжения и предельного же удовольствия, — я замолчал и только колотил его по рукам бессильными кулаками, требуя не останавливаться. Не было нужды смотреть, горящий ли у него член — конечно, да, я же чувствовал, — но этот огонь меня не мучил, не оставлял пузырей и обуглившейся кожи. Он ласкал меня, грел, заставлял гореть тоже, и это был сладостный огонь. Когда я излился, Ирсуна’ар только вошёл во вкус, и до самого утра мы были вместе. Когда он оставил меня, я едва мог дышать от усталости и счастья, и впервые проспал утренние королевские заботы — то есть тебе и твоим сотоварищам пришлось взглянуть, если можно так выразиться, в глаза чудовищ, которых вы же и наколдовали во время традиционных ночных развлечений. Уверен, зрелище вам не понравилось — ещё бы — но, в конце концов, и я не нанимался прибирать за вами последствия всех ваших фокусов, как нянька прибирает за избалованными детьми.

Следующей ночью он пришёл снова. Не потребовалось и вызывать: единожды проложенный путь не забывается. Я попытался было сопротивляться: у меня болело всё тело, не от увечий или ожогов, а той сладкой томительной болью, которую хочется длить и смаковать, — но Ирсуна’ар умеет настоять на своём. Он не принуждал меня, только станцевал для меня, и об этом я не стану рассказывать даже тебе, Мёнин.

Во-первых, этого всё равно не передать словами, даже если собрать все существующие из всех языков, а болтать я и в лучшие времена был не мастер. А во-вторых… теперь-то я знаю, что огненный демон танцует только для избранника, и что этот танец значит куда больше, чем все клятвы и обряды, и что его не танцуют дважды, хотя и здесь, должен тебе сказать, Ирсуна’ар сделал исключение. Для меня он пляшет часто, уж не знаю, почему я удостоился такой чести — и только посмей, дырку над тобой, посмеяться над этим!

Понимаешь, обычно демонский род смотрит на людей, даже на очень могучих колдунов, как на глину под ногами: можно подобрать комок, слепить что-нибудь по вкусу, помять в руке, выбросить остатки, обтереть испачканные пальцы и забыть навсегда. Но обо мне он заботился с самого первого дня — и заботится до сих пор, ты ведь сам видишь. Видишь же?

Словом, этот танец решил если не всё, то многое. Я уступил — с желанием и охотой, уж будь уверен, — и на следующую ночь уже ждал его с горящим сердцем и пламенем между ног и совсем уж страшным, голодным и требовательным — внутри тела.

Ирсуна’ар приходил раз за разом, я всё меньше времени проводил вне спальни — полагаю, именно тогда ты и твои приятели начали подозревать неладное, — но я был слеп и глух ко всему, кроме собственного головокружительного романа. Наверное, со стороны я выглядел безумцем, разве что не пах безумием, как положено всякому сумасшедшему, но помню, что именно тогда со мной пытались разговаривать какие-то смутно знакомые и совсем мне не интересные люди, спрашивали о чём-то, я что-то пытался отвечать — невпопад, разумеется…

Во мне пело пламя, танцевало пламя, я слышал его голос и шёл за ним, и только последнего шага всё никак не мог сделать.

Понимаешь, Мёнин, я ведь любил тебя. Все тебя любили, даже враги — да и как иначе? Такие, как ты, появляются раз в несколько тысяч лет, Вселенная любит вас самой жгучей и безжалостной любовью, исполняя каждое требование, каждую невысказанную просьбу, каждую обречённую на то, чтобы сбыться, мечту. Я просто не мог бросить тебя наедине с твоими же миражами, не убедившись, что ты справишься с ними. Глупо, я понимаю. Я и был-то так популярен при дворе только потому, что изгонять твои наваждения, иллюзии Вершителя — дело долгое, нудное и трудное, не каждому под силу. А тут посмотрел и готово: всё наколдованное вернулось на круги своя, и совсем не больно, и не нужно извиняться перед вчерашним собутыльником, на время превращённым в помесь куфага и кота…

Я чувствовал себя должным, Мёнин. Не то давно бы согласился безо всяких рубинов и янтарей… ах да, ты же не знаешь, это здешний обычай. Ирсуна’ар однажды принялся осыпать меня ими безо всяких предисловий, а я был настолько удивлён, что спохватился и остановил его, только когда эта сыпучая светящаяся груда дошла мне до колен. Вообще-то это ужасно рано, до непристойности, уважающие себя демоницы ждут, когда сокровища достигнут шеи, а то и ноздрей, но Ирсуна’ару не нужны были демоницы, ему был нужен я. Ему и сейчас нужен я, и поверь, я не устаю этому благодарно изумляться.

В любом случае, тогда он запылал от радости: то, что я остановил его так быстро, для него означало, что и я горю от желания видеть его супругом. Я-то в этих тонкостях местного ухаживания не понимал ровным счётом ничего, я и про его намерения знал совсем немного, мне достаточно было того, что он просто приходит и берёт меня так, как я и мечтать не смел, что его голова потом покоится на моей подушке, а когтистая рука ох до чего ласково обнимает меня, притягивая ближе ради короткого сна…

Вижу, ты удивляешься. Да, я тоже. Я ведь знаю, демону спать не нужно, но мне-то было нужно, и Ирсуна’ар думал даже о таких мелочах. Он и сейчас думает.

В общем, когда вы все скопом ворвались ко мне в покои — вурдалаков вам всем, Мёнин, и чтоб вас через драную трещину имели все грязные упыри! — я и ахнуть не успел, не то что объясниться. С виду, возможно — возможно, повторяю, и это в любом случае было не ваше собачье дело, будь вы хоть трижды могучие колдуны! — это и походило на убийство, растерзание и что там ещё вы себе напридумывали. Конечно, увидеть, как страшный огненноголовый демон разложил придворного колдуна и загоняет ему в задницу так, что кровать трещит, а этот самый колдун и орал бы, да не может, потому что демон схватил его за глотку и держит, блестя кривыми кинжалами когтей…

В общем, я не удивляюсь, что вы решили, будто он меня убивает. Я и сам так на мгновение решил. Когда не можешь дышать от возбуждения, а тебе под самое сердце задвигают пылающий член и держат на грани блаженства минуту-другую, а по ощущениям — не меньше вечности прошло, тут поневоле решишь, что вот сейчас-то и умрёшь, как только кончишь. Или за секунду до. Или даже после, потому что в таком состоянии и смерти не заметишь. А вот вас, чтоб вам лопнуть, заметить всё-таки пришлось!

Попробуй тут не заметь, когда посреди жаркого удовольствия появляется толпа орущих колдунов, размахивающих амулетами и талисманами… знаешь что, дорогой мой друг и Король, на твоём месте я бы сказал спасибо за то, что Ирсуна’ар просто выругался что было сил, поджёг всё вокруг себя уже по-настоящему и рванул к себе домой, схватив меня в объятия, да покрепче. Я бы на его месте вас ещё и проклял напоследок.

Впрочем… что ты говоришь? Что пусть не сразу, но удалось-таки убедить прочих, что меня не сожрали и не сожгли, а просто утащили к себе, и следом путь заказан? Что ж, вот за это и вправду спасибо. Может, и за всю эту нелепую историю стоило бы поблагодарить. Я бы точно не догадался, насколько всё серьёзно, если бы не увидел, как мой будущий муж дерётся с дюжиной своих братьев, доказывая чистоту и крепость своего намерения взять меня в мужья. А так уже очень скоро — как только горящая пыль улеглась под пылающим закатом пустыни — я стоял на ритуальном ковре и слушал его клятвы, и по-прежнему не мог ответить ничего, кроме правды.

Да, люблю и жажду. Никогда не возжелаю никого другого. Чту его огонь, предвечное Пламя, истинную стихию, не знающую урона и стыда. Всегда буду рядом, если позволит, не растрачу жаркие рубины и янтари его чувств на тщеславные глупости…

Я поклялся бы и в том, что не стану смотреть назад и тревожиться о прошлом, но это было бы враньём, и Ирсуна’ар об этом знал и не требовал невозможного. Больше того, сам время от времени открывал мне проход в Ехо, и я смотрел, как в зеркало: как ты со временем научился-таки справляться без меня, как наваждения пытались и не могли взять над тобой верх, а я-то боялся…

Всё в конце концов сбылось именно так, как ты и хотел — раньше или позже, так или иначе. Самое смешное, что и моё желание сбылось точно так же: я хотел, помнится, увидеть другой мир? Научиться невиданной магии, которая даже тебе неподвластна, поразить всех до глубины души, остаться в легендах?

Судя по тому, что ты мне рассказал, так всё и сложилось, и я рад. Странствия тебя переменили, но не до неузнаваемости, Мёнин, и ты сам прекрасно знаешь, что всегда будешь присматривать за Ехо — пусть издалека, одним глазком, но всё-таки, — и что я буду делать то же самое. Но назад не вернусь. Моё место здесь, в земле огненноголовых демонов, один из которых — теперь я знаю, — однажды увидел меня в волшебном сне и потратил дюжину дюжин лет только для того, чтобы впервые вспыхнуть в моём сердце, сердце чужака и довольно-таки посредственного колдуна.

Что? Ах, не посредственного? Да что тебе об этом может быть известно, наваждение… хм, то есть это всё-таки был ты, просто задремал не вовремя? Ну, этого от тебя только и можно было ожидать: проснулся-то ты как нельзя кстати. Уже опускается вечер, пустынное пламя сейчас примется танцевать ночную пляску, нельзя такое пропустить, вся магия здешнего мира зависит от чистоты и почитания этой переменчивой стихии. А ты передавай привет Ехо, если когда-нибудь забредёшь туда снова, и знаешь что? Наваждения и чудеса, которые ты так любишь, пумбы надкусанной не стоят по сравнению с танцем истинного огня — как и жаром истинной любви, впрочем. Сколько ни смотри на эти чудеса хоть лёгким, хоть тяжёлым взглядом. Так и передай своим обормотам, да и сам запомни, вдруг пригодится.

Не пригодится? Что ж, воля твоя, кто у нас тут Король и Вершитель, в конце-то концов.

Прощай, Мёнин.
Gavry2021.09.27 17:26
Дорогой автор, это было... Жарко! Додали от души, спасибо )) Держите лайк и голос!
один курящий алкоголик2021.09.27 18:43
Gavry, так и должно было быть, канон, знаете ли, располагает. Спасибо вам, незабвенная! (ну или незабвенный).
Bacca2021.09.28 20:51
один курящий алкоголик2021.09.29 11:20
Bacca спасибо вам, господин паааачтеннейший начальник! Если б не ты и команда, ничего бы я не написал.
Bacca2021.09.29 21:21
Ну готовь телегу))
один курящий алкоголик2021.09.30 00:15
Почему телегу?
цитировать