Западные книги и фильмы 3-15К;количество слов: 14202
автор: один курящий алкоголик
бета: yaratamka

Шимарские ковры

саммари: разница между начальником Сыска и лучшим лекарем Ехо не так уж и велика, особенно в Смутные Времена.
примечания: лавхейт, магические врачебные практики, насилие, смерть второстепенных персонажей, пандемия, альтернативная предыстория канона, авторские представления о традициях и буднях родины Джуффина, а также, местами, и анатомии самого Джуффина.
предупреждения: лекарское АU
— Сэр лекарь Халли, сэр лекарь Халли! В приёмном острое колдовское!

Поспал, называется. За дюжину дней не урвал и дюжины часов, от бальзама Кахара уже мутит, бодрящие заклятья сползают, не выдерживая, но что ж поделаешь, если вдобавок к эпидемии, косящей славных жителей Ехо, прибавилась свара орденов, где все воюют со всеми.

Прорезанная во множестве мест когда-то голубая скаба — интересно, что за заклинание, не иначе как ребята из Решёток и Зеркал улучшили свою “Тонкую смерть”, — вся в пятнах крови и пропитанных кровью же корявых жгутах. Мальчишка, несомненно, изодрал на себе орденское лоохи, стараясь перетянуть хотя бы некоторые из ран, — молодец, не стал пытаться колдовать, когда сил и точности хватило бы только чтоб хер на лоб переместить, а то и что похуже. И не дурак: не стал цепляться за гордыню послушника, не побрезговал поступить как последний ландаландский фермер, попавший под кошачьи когти.

Хрипит он, впрочем, уже в явной агонии. И пахнет — отвратительно, сильно. Всякий знахарь и лекарь знает этот тягучий тяжкий дух подступившей вплотную смерти, всякий его ненавидит, а я — особенно. Есть причины. Ладно, что тут у нас… Стабилизирующее сто сорок восьмой белой — и кровавая слюна прекращает пузыриться на цианотичных губах, а в моей голове появляется тонкий звон. Перенапряжение — не шутка, а выкладываться приходится как следует. Восстанавливающее сто девяносто девятой чёрной — обморочная бледность уходит со скул, вместо туго обтянутой серой кожей маски с заострившимся носом и свинцовыми впадинами глаз передо мной опять неприметная физиономия подростка, мимо которого три раза пройдёшь — не запомнишь. Зато я сам начинаю видеть весёленькие светящиеся зигзаги на периферии зрения — ну надо же, давно я так не уставал…

— Лекарь Халли, позвольте, сэр!

Абилат — просто сокровище. Я нашёл его, самородка этакого, аж в Гажине, мгновенно забрал в ученики и с тех пор не нарадуюсь. Одним движением ладони этот прекрасный паршивец добавляет пареньку крови в жилы, компенсируя потерю, вторым заставляет подлететь склянку с зельем. Умница Абилат, его сама Сотофа забрала бы, не уродись он парнем; синие котёночьи глаза сияют, до того его распирает Призванием, я наконец-то перевожу дух, глубоко вдыхая воздух, заполненный запахами крови, зелий, душистых трав и вполне обыденного моющего средства — колдовством полы и стены дочиста не оттереть, как ни пытайся, и это одна из множества неразрешимых загадок этого мира, которую я однажды непременно…

Если бы я был отдохнувшим и вменяемым — не успел бы. Ни за что. Начал бы думать, сомневаться. Но я до сих пор пьян от усталости, короткий глоток бодрости уже почти истаял, и потому не я думаю, а тело действует само — точь-в-точь как в горах Кеттари, когда чиффы выходят охотиться.

Круглое удивлённое лицо Абилата оказывается удивительно мягким. Я бью его безжалостно, кулаком в нос, ставлю подножку, и он падает, не успевая не то что попытаться отбиться — даже понять происходящее, падает долго и громко, дурацкие заговорённые бантики на его стерильном больничном лоохи трепещут, как бабочки на ветру, синие кошачьи глаза полны даже не злости — бескрайнего изумления.

В ту же секунду Тонкая Смерть проносится там, где только что беспомощно билась синяя жилка на белой беззащитной шее, а я припадаю к полу, слыша, как дико хохочет только что спасённый пациент. Запахом Безумия от него несёт так, что щиплет в носу — ну надо же, как его разобрало, и до чего быстро! Неужели Грань, на которой он побывал, сорвала остатки его рассудка, как сильный ветер — драное лоохи с верёвки? Плохо дело…

— Глупо! — верещит мальчишка. Голос у него ломкий и сиплый одновременно, он взмывает вверх, сверля уши, и тут же падает, словно обожжённый. — Глупо! Глупо! Вы все дураки, какие же вы дураки!

Я вижу, как Абилат — светлое лицо залито кровью, глаза совсем чумные, ну же, парень, приходи в себя, я сам могу не справиться! — судорожно втягивает воздух, напрягается, готовясь колдовать, и только самым краем глаза вижу радужный блеск. Совсем крошечная радуга, словно от слюдяной чешуйки или крылышка стрекозы, но меня окатывает отчаянной яростью.

Теперь я бью её. Почти невидимого противника, страшного врага, от которого, говорят, нет и не может быть спасения, тончайшее остриё, что упорно целится Абилату в шею. Со стороны, должно быть, выглядит так, словно я всё-таки обезумел и пытаюсь драться с собственной тенью, но сейчас это — последнее, о чём стоит думать. Новая тончайшая вспышка, резкая боль в руке, и снова, и снова… но толку мало. Спасённый нами мальчишка, окончательно обезумев, хохочет и кричит оскорбления, и он прав: я и дурак, раз не предугадал такого поворота, и слабосильный идиот, раз не могу спасти собственного ученика, и слеподырый знахарь — последнее особенно обидно. А лезвие всё кружится над Абилатом, оставляя на моих руках кровоточащие порезы, и только вопрос времени, когда я промахнусь, а оно — нет.

Разве что… я пытаюсь сообразить, смогу ли утащить Абилата Тёмным Путём. Мы, с ним, конечно, этим почти не занимались, оставили на потом, сосредоточившись на целительском искусстве — и вот. Абилат с совершенно дикими глазами дёргается в сторону, и прядь светлых волос падает, срезанная так чисто, словно лучший столичный цирюльник взял да и отмахнул её острейшим из модных серпов для стрижки. В общем-то, так и есть, только если бы умница Абилат не дёрнулся, волосами бы не ограничилось. И судя по истерическому хохоту и маниакальным воплям, всё вполне имеет шансы так и кончиться. Я на полсекунды позволяю себе отвлечься от настырной кружащей смерти и вижу вурдалачьего сына, на которого потратил столько сил: вот он сидит, в дырявой окровавленной скабе, и хохочет, распялив рот и наслаждаясь зрелищем.

Подумать только, меньше минуты назад я за него искренне переживал: попал, мол, в чужую драку, просто мимо проходил, мелкий дуралей, не успевший толком ничего. А теперь я вправду в бешенстве. Этот вурдалачий сын нацелился на то, что моё. На моего ученика, ассистента, гажинского найдёныша, на мальчишку, все силы готового отдать, чтоб облегчить чужие страдания, и ещё немного — чтобы мне не было скучно, и уже потому заслуживает…

Додумать я не успеваю: одновременно случается сразу всё. Заклятие, точно устав играть с намеченной жертвой, взмывает вверх, и я отчётливо слышу его свист, быстрое испуганное дыхание Абилата, какие-то злобные глупости, которые всё ещё извергает из себя безумец — и шаги. Знакомые мне шаги.

Я даже крикнуть ничего не успеваю, а от короткого удара двухсотым на мгновение содрогается весь дом. Даже солнце, кажется, гаснет. Зудящая смерть рассыпается в пыль, Абилат мгновенно кидается ко мне, крича что-то про кровопотерю — что за глупости, я совершенно цел, только зол, как вурдалак, — свет снова вспыхивает, во рту у меня вся Красная пустыня Хмиро, а от взбесившегося пациента не остаётся ничего. Так, жалкие клочки обгоревшей скабы.

— Чиффа, что ты тут устроил? — интересуется Лойсо. Я готов его убить — прежде всего за то, что он влез не в своё дело, и к тому же преуспел. Абилат тем временем частит заживляющими, от которых щекочет под кожей, и останавливать его — нет дураков. Я вот не рискну, пожалуй. Да и грешное заклятье действительно едва не лишило меня рук, как и его — головы…

— Обязательно было его испепелять? — довольно злобно спрашиваю я. — Вот теперь поди знай, у кого на нашего сэра Абилата такой зуб. Оставил бы хоть тело.

— Ну извини, — пожав плечами, легко отвечает Лойсо. — В следующий раз непременно дождусь конца вивисекции. Ты сам-то почему его не убил? Пожалел, что ли?

Потому что, вурдалаков тебе, я не мог отвлечься. Да, даже на секунду. Тонкая Смерть — не то, от чего можно отбиваться, покуривая трубку и попивая камру… и всё-таки Лойсо прав, дырку бы над ним. Если бы я не был настолько измотан — сообразил бы, придумал что-нибудь. Я же умный.

— Да так, тебя дожидался, — я, наконец, могу отобрать собственные руки у Абилата. Вместо глубоких ран с блестящими сухожилиями и белыми проблесками костей — гладкая кожа, ни следа, ни шрама. — Дай, думаю, оставлю что-то и для Лойсо, давно он пациентов не лечил так радикально.

— Сработало же, так что способ не хуже прочих, — лениво отвечает он, и как же я мечтаю впиться ему в глотку — кто бы знал.

— Сэр лекарь Халли, — еле слышно произносит Абилат, и я впервые вижу, насколько он сердит — понять бы только, на меня, на Лойсо, на мальчишку, которого, похоже, мы и вправду совершенно зря так срочно приводили в чувство, или на всех нас разом. Нужно было запустить диагностические, а потом уже… но кто же знал? Я видел множество безумцев, но ещё никто не сходил с ума прямо на моих глазах. Жалко поганца, как ни крути. — Сэр лекарь Халли! Смотрите!

Я молча изучаю то, на что он указывает. Грязная кушетка в пятнах и обрывках всякой дряни, несколько обугленных клочков, когда-то бывших одеждой. Голубой, характерного оттенка. Такой получается из моллюсков Великого Средиземного моря, и купцы с завидной регулярностью возят нужный порошок, но на столичные рынки он почти не попадает — уже не попадает, с Нуфлином шутки плохи...

— Лойсо! — рычу я. Больше некому устраивать такие шуточки. Драть бы его через лисью трещину… хотя это ещё впереди. Наверное. Сейчас мне хочется только убить всех вокруг, напиться крови, свернуться клубком, накрыться хвостом и спать, спать, спать, покуда саженцы вахари не станут узловаты, как говаривали там, откуда я родом. — Твои фокусы?

— Да я-то здесь при чём? — он вздыхает, глядя на вполне отчётливый узор. Семь клочков лежат так, что никакой случайностью тут и не пахнет — демонстративно, нагло. Просто-таки цветёт. — Может, узнаешь всё-таки, как этого паршивца звали и, главное, кто запустил в него такой интересной разновидностью Смертного шара? Обычно Семилистник таким не занимается, хотя...

— С чего ты взял… — начинаю я, и Лойсо тут же отмахивается, глазами показывает Абилату — мол, оставь-ка нас наедине, парень. Тот, надо отдать ему должное, медлит — ждёт, пока я разрешу. Молодец, говорю же.

— С того, что на наваждение это не было похоже, а зелья, способного так подчинить чужую волю, не знаю ни я, ни ты, ни даже все Нуфлиновы Основатели, — хладнокровно продолжает Лойсо и подходит близко. Пахнет от него спелым ковылём и горячей пылью — до невозможности родной запах, от которого я каждый раз бешусь ещё больше. Словно на пороге родного дома побывал, а войти так и не дали, только заглянуть внутрь, увидеть расписные блюда на стене, толстопузые потные кувшины с простоквашей, низкие лавки, выглаженные сотнями задниц и потому янтарно-светящиеся изнутри, и ковры-отражения, что смотрятся друг в друга с потолка и пола — по старой моде, уже давно забытой, невозвратной...

Абилат плотно закрывает дверь, а мы так и остаёмся рядом: Лойсо, вурдалаков бы ему под одеяло, и я сам. Мне один уже, похоже, достался. Стоит вон рядом, пахнет, лисий сын, и этот светлый чуб ещё…

В него я и вцепляюсь — точь-в-точь, как бил Абилата, чтобы столкнуть с пути прозрачной погибели. Неотвратимо, не думая, даже не принимая решения ни умом, ни телом — потому что решено уже за нас, раньше, кем-то. Даже не вспомнил, насколько устал. Нормальная лисья практика: выжил? не смогли прикончить? — бросай всё и срочно выеби кого-нибудь, не дай победе пропасть зря, хоть бы ты даже был и на последнем издыхании.
Потому-то, говорят, чиффы до сих пор и здравствуют в горах Шимары, а многие их враги валяются белыми хрупкими костями, иссушёнными и гладкими от солнца и ветров, на обрывистых горных тропах.

Загривок у Лойсо костистый и светлый, позвонки торчат именно там, где надо, и зубы чешутся укусить. Выцветшие ковыли волос щекочут, мешают и злят, я рычу втихомолку, добираюсь до него — носом в затылок, языком между мыщелков, где в ложбинке всегда собирается шёлковая соль и гладкость. Лойсо весь такой — с виду менкал менкалом, а как прижмёшь — вытекает, щекоча между пальцев, как белая пыль шимарских дорог. Кружит голову, лезет в ноздри, скрипит на зубах — или это я сам скрежещу клыками, как знать.

Хоть не упирается, когда я без всяких церемоний его нагибаю по-провинциальному, как привык, без всех этих новомодных столичных штучек с порхающими над кроватью бабочками и поющими огнями. Вот бы Лойсо ржал, вздумай я… но сейчас он молчит, хвала всем сучьим магистрам, молчит. У этой его прикормленной тишины столько значений и оттенков… но когда я, наскоро огладив светлую жаркую спину, запускаю пальцы Лойсо в зад, она начинает оглушать. Там он тоже шёлково-гладкий, тугой, несмотря на все наши с ним фокусы, и яркое пламя похоти жжёт меня до того остро, что бакулюм, чиффья косточка, упрямо пытается повернуться поперёк, а я ведь ещё даже не вставил. Не насадил ещё индюшонка на вертел, как говорится, и этот самый индюшонок ещё как недоволен, ёрзает подо мной, подгоняет нетерпеливыми движениями бёдер. Сам напрашивается — точь-в-точь как в самый первый раз, когда я трахнул его чуть ли не на дымящихся развалинах разнесённого “Ужина вурдалака”. Не мог удержаться ни тогда, ни сейчас, и вот что ещё прекрасно в Лойсо и срабатывает каждый раз, как я уже вот совсем готов придушить этого поганца: даёт он фантастически. Словно именно моего причиндала, да поглубже, ему и не хватало, чтобы стать восхитительным, своевольным и покорным, непредсказуемым в любви и гневе чудом, для которого и степени-то не сыщешь — и я даю Лойсо всё, что только могу, а могу изрядно. Деру, как попавшегося на чужой тропе лисёнка, грызу и кусаю за сладкие твёрдые позвонки, вылизываю так, что в голове пьяная муть, как на дне винной бутылки… на языке тоже она — густая, припылённая солью, нежная, как первый пушок на самых ранних кеттарийских персиках...

И Лойсо уже не молчит. Ну, почти что. Ума на то, чтобы не пытаться меня сейчас подкусывать, ему всё-таки хватает — или он просто не в настроении, и такое случается, — и потому он лишь двигает бёдрами, сложившись едва ли не пополам, ездит впалым животом по кушетке — благо, хоть не той же самой, — и уже успел надавить себе яркую розовую полосу. Именно она, а даже не светлые мотающиеся пряди, обычно срывающие меня через край, почему-то становится последним, что я способен воспринять. Словно со стороны слышу хриплый короткий взвизг, зажимаю Лойсо так, чтобы точно не дёрнулся, и внутри тоже, вот теперь ты будешь стоять смирно и слушаться меня, драный ты чиффий сын, до чего же в тебе!.. дырку над тобою...

Последнее я, похоже, бормочу себе под нос, потому что Лойсо смеётся и даже не пытается сняться с члена. Очень разумно с его стороны, по крайней мере пока бакулюм не повернётся обратно. Не так уж долго и ждать. Зато я могу зализать всё то, что фигурно нагрыз ему на загривке, а то и залечить… но тут Лойсо впервые подаёт голос.

— Оставь.

Ну, как знаешь, парень, как знаешь. Мне слишком хорошо, чтобы возмущаться — а ещё я, кажется, прямо так и засну, не успев даже вытащить. Точно, так и есть, вот и бело-голубые стены качаются вокруг — или нет, это уже и не стены вовсе, а чужая скаба, на этот раз целёхонькая, безо всяких там порезов и кровавых пятен. Ну, точно сон. Вокруг меня снова поднимается разорённая улица старого города, по стенам расколотого, как орех, трактира вместо дурацкой игрушечной крови стекает совершенно настоящая, и пара неуклюжих изломанных кукол в человеческий рост валяется в углу. Кто-то поднял их в воздух и швырнул что было сил, а сил оказалось немало…

Пахнет премерзко. Кровью, гарью, кислым вином из разбитых бутылок, всей разнообразной мерзостью, сопровождающей разорение, убийство и пожар. Я, хоть и привычный, морщусь… а потом слышу звуки драки. Надо же, кто-то ещё жив — впрочем, судя по звукам, ненадолго. Это вам не напоказ руками махать, чтоб впечатлить девиц и похвастаться умениями; пьяная драка — грубое, грязное и исключительно мерзкое дело. Начинается всегда как нелепая ссора, а заканчивается сплошным безобразием — вот как для этих двоих, ещё недавно живых и сердитых парней, теперь лежащих без признаков жизни. Действительно без признаков, я проверил. Одному размозжили голову сто второй ступенью чёрной, у второго — асфиксия, тут без шансов. Я огибаю вывернутый тяжёлый стол, ныряю в коридор, ведущий к заднему двору, и, чуть не оставив половину лоохи на острых деревянных занозах, торчащих из разломанной двери, высовываюсь наружу.

Они ещё живы: чуть больше полдюжины отчаянно пьяных, отчаянно молодых идиотов, которым так и не посчастливится повзрослеть и понять, какой невыносимой хернёй они сейчас заняты. На полноценное “огневое колесо” их не хватает, но попыток они не оставили, и теперь в центре разорённого двора крутится пьяная спотыкающаяся карусель. У заводилы уже рука висит плетью, его дружки щеголяют кто свёрнутой набок челюстью, кто разбитым носом. Противники не в лучшем состоянии, один так вообще, похоже, приложился затылком и теперь бормочет чушь про какого-то Илая — тот, мол, вот прямо сейчас придёт, и тогда-то от всех останутся рожки да ножки.

Убеждать их разойтись смысла нет. Я просто колдую тучу, да побольше. Проливной ледяной дождь даже самого разбушевавшегося вояку мгновенно превращает в жалкого мокрого индюшонка. Сейчас это тоже помогает: после первого же порыва ветра и удара ливнем наотмашь по разгорячённым физиономиям драчуны отскакивают друг от друга и, озираясь в поисках источника внезапной помехи, замечают меня.

Всего-то семеро. Восьмого можно не считать, он еле на ногах стоит — досталось ещё до меня. Но среди них как минимум двое магистров, и хорошо ещё, если младших. Кроме того, они злы той налитой пьяной злобой, что срывает все и всяческие запреты. Кто не даст этим столичным обормотам напасть на внезапно появившегося общего врага? Не здравый смысл же, правда?

Они действительно кидаются разом. Ужасно глупо, только мешают друг другу, но есть такая малоприятная штука, как магический рикошет. Наложи одно проклятье на другое — и вурдалак его знает, что получишь на выходе, потому-то колдуны и стараются держать дистанцию. Но для этих никакой закон не писан. Я уворачиваюсь, пригибаюсь, бью в ответ, успеваю выставить щит и понять, что прыгать мне с ними, идиотами, как минимум ещё полчаса, пока не устанут — не убивать же их, в самом деле, хотя и очень хочется…

Что-то большое и белое, как морская птица, взмётывается у меня из-за спины и бросается к хищному полукругу. С сухим шорохом трещат крылья, под каждым из которых, как под парусом, можно было бы вести быструю шикку к далёким, чудесно богатым берегам, если бы они не рвали воздух с такой злобой, и нападавших сметает, как крошки хлеба в гигантскую ладонь. Птица немедленно накидывается на них, и вот это уже совсем безобразие: крики, вой, клёкот.

— Стой! — ору я, добавляя для убедительности пару заклинаний попротивней. Оба рассыпаются, едва коснувшись белых плотных перьев, и птица, на мгновение смерив меня равнодушным взглядом круглого тёмного глаза размером с колодезную крышку, возвращается к своему занятию. — А ну пошла вон!

Иллюзии, наделённые чужой волей, могут быть изумительно настойчивы. Эта как раз из таких. Мне приходится врезать по ней сто второй чёрной, чтобы отогнать хотя бы на пару минут — и, наконец, увидеть творца.

Он стоит себе, прислонившись к обугленному столбу — высокий, худой, с копной светлых растрёпанных волос, таких лёгких, что ветер играет с ними, как с ковылём. Смотрит на происходящее без ярости и злобы — скорее, с интересом.

Мне не нравится этот интерес. Что-то в нём есть не то чтобы даже недоброе, я и сам не отличаюсь добротой, а просто — когда он так смотрит, тонкая жилка в основании хвоста, верный лисий помощник, начинает неприятно напрягаться. Что-то с этим парнем здорово не так, хоть ничем паршивым он не пахнет, что-то с ним…

— Почему? — спрашивает он без каких-либо предисловий — так, словно мы знакомы давным-давно. — Ты дал зарок не отнимать жизней? Но это было бы безумием и во времена поспокойнее наших.

Я мотаю головой и делаю шаг, второй. Третьего не получается: один из упавших, совсем мальчишка, со стоном вцепляется мне в край лоохи. Рука у него, похоже, единственное целое место в теле, но держит он крепко — что значит, хочет жить...

— Сэр… лекарь… Халли! — выговаривает он. Нехорошо у него свистит при каждом слове, и можно не щупать, не просвечивать сороковой ступенью — конечно же, рёбра тоже сломаны, лёгкие повреждены, драгоценный воздух сочится куда угодно, мешаясь с кровью. Вот и она, тёмной пеной на губах. — Сэр… лекарь…
— Что ж ты не думал о том, что он лекарь, когда нападал? — интересуется тип, от которого у меня озноб по спине и какая-то странная тягучая сладость под ложечкой. Никогда такого раньше не было. — Не признал?

— Пьян был, — чуть не плачет тот, и хочет добавить ещё что-то, но замолкает, потеряв сознание. Дружки его не в лучшем состоянии, как и враги, и я, вздохнув, заворачиваю рукава лоохи, закрепляю парой шпилек — такие за отворотом цивильного платья на всякий случай носят все лекари чуть ли не со времён Халлы Махуна Мохнатого…

Пора работать. Даже во сне я работаю — долго, тщательно, предельно сосредоточенно. От таких снов не отдыхают, а только больше устают, но через дюжину-другую минут я вижу то же, что увидел тогда, в разгромленном грязном переулке, в ту самую ночь, когда началось наше с Лойсо странное знакомство. Мне снится его твёрдое плечо, коснувшееся моего, и ещё более твёрдый голос, подхвативший ткань ускользающего сложного заклятья. Я помню, как я тогда изумился — зачем? Я бы и сам!

— Если уж тебе так нужны жизни этого дурачья, — говорит Лойсо во сне точно так же, как сказал это наяву в ту далёкую ночь, — а я их чуть не отнял — позволь, помогу.

Сон плетётся с памятью о яви, лекарские заклятья — с обрывками давно забытых стихов, подворотня Смутных Времён оборачивается то моим кабинетом, то морским берегом, но всё время я слышу голос — его голос, шепчущий, как ветер. Даже сквозь сон понимаю, что дело плохо, что ему здесь и сейчас совершенно не место, что надо проснуться, что Лойсо сейчас такого наворотит, ему только волю дай…

Но ветер Пустых Земель — откуда он здесь, почему? — шепчет так убедительно и громко, что, честное слово, не будь я упрямее стада менкалов — и не проснулся бы. А так всё-таки заставляю себя, и пару секунд ненавижу всё живое, начиная с Лойсо и его гостя. Гостя даже сильней.

— Сэр лекарь Халли, что вы! — вскидывается тот. Белобрысый, почти как Абилат, ещё и в веснушках, светло-рыжих на загорелом лице. Глаза у него круглые, как у буривуха, и цветом — как зимнее море. Клари Ваджрура, Старший Магистр Ордена Семилистника и будущий Великий Магистр, если верить слухам о тайном завещании Нуфлина, дырку бы над ним в небе. — Я не хотел вас будить, поверьте, не стоило так вскакивать!

У Лойсо, которого я сейчас потихоньку испепеляю взглядом, такая невинная рожа — просто просит кулака.

— И вправду, Джуффин, — ласково подхватывает он. — Достопочтенный сэр Клари подождал бы, подумаешь, какие-то там орденские дела, ты же устал, пока лечил всех этих несчастных. Да и времени всего-то полдень, мог ещё поотдыхать...

Ах ты, вурдалачья кровь.

— Не всех лечил, а только тех, кто не безнадёжен, — сердито говорю я. Короткий сон превратил мир вокруг в стеклянную мозаику из ярких острых осколков, и каждый царапает меня всеми своими углами. — Что стряслось, неужели в Иафахе крыша протекла каким-нибудь несчастным заражённым?

Секретарь Нуфлина смотрит на меня так, словно я взял на ближайшей ферме двухдюжинного котёнка и пинал его всю дорогу от Большой Королевской Лекарни до самых ворот Иафаха, а потом со злобным хохотом испепелил. Не то чтобы по нынешним странным временам это было бы самое выдающееся столичное злодейство, но у меня на такие глупости попросту нет времени.

— Благодарю, что спросили, сэр лекарь Халли, — церемонно говорит он. — Но в Иафахе, хвала Мёнину, всё вполне благополучно, и Великий Магистр передавал вам благие пожелания…

Знаю я, какие Нуфлин мог передать мне пожелания. Сдохнуть поскорей и завоняться. Это, кстати, более чем взаимно: он так и не простил мне того, что я не отправился, задрав скабу, к нему в ученики, я ему — того же, что и все прочие столичные колдуны, не пошедшие к нему на поклон и не заручившиеся королевской поддержкой. Магия — не ездовой менкал, на неё не нацепишь бубенчики, не поставишь, послушную, в стойло… но ещё хуже — когда кто-то пытается захватить её себе, присвоить, как выглаженный зубами череп, любимую лисью игрушку. Отобрать. Моё!

Я не хочу отдавать магию в жадные ручонки Нуфлина Мони Маха. Лойсо не хочет делиться ею вообще ни с кем, он и лечит-то только совершенно определённую когорту пациентов, которых по большому счёту проще убить, чем исцелить…

И потому именно сейчас, когда для закрутившейся в Ехо кровавой сваре всех против всех уже все средства признаны подходящими, даже и те, что грозят не оставить камня на камне, Лойсо просто цены нет. А то хороши бы мы были с древней хворью, у которой и лечения-то нет, кроме пепла захворавшего. Каждого захворавшего. И молиться ещё, пока дырку в небе не протрёшь, чтобы никого не зацепило, чтобы этот оказался последним...

— Передайте ему в ответ мои, — прошу я, — точно такие же. Искренние и добрые.

На секунду в холодном море глаз Клари Ваджура серебряным рыбьим хвостом вспыхивает смех, и тут же гаснет.

— Но в чём-то и вы правы, сэр лекарь Халли, — произносит он. — Видите ли, наша орденская резиденция защищена лучше, чем любое другое здание столицы, да, возможно, и лучше всякого другого в обозримом пространстве…

— Не тяните кота за шерсть, — прошу я. — Впрочем, постойте. В Иафахе всё благополучно, это прекрасно, ну а в замке Рулх?

Лойсо ухмыляется, засранец, во все свои две с лишним дюжины. Блестящие, клыкастые, вот уж вправду вурдалачье семя.

— Вы, как всегда, правы, почтеннейший сэр Халли, — Клари даже поклон мне отвешивает, ну надо же! — В замке Рулх… не всё так благостно, как хотелось бы. На самом деле, там гораздо хуже, чем Великий Магистр Мони Мах хотел бы...

Я сажусь, вытаскиваю из кармана больничного лоохи — на удивление чистого и даже хрустящего, это всё Абилат постарался, больше некому, он чудовищно дотошный парень из тех самых, кто после тяжелейшей операции будет завязывать свои треклятые целебные бантики по всей больничной скабе пациента, чтоб тот на поправку бодрее шёл, — короткую пузатую трубочку и сую чубук в рот.

— Вижу, дело неспешное, так что можно и подымить немного. Может, камры закажем?

— Очень спешное, сэр лекарь Халли! — Клари даже руками всплёскивает. — Необычайно! Конечно, телохранителям удалось увести Его Величество в безопасное место, но что, если тот несчастный был не один? А ведь буквально одной трагической случайности достаточно, чтобы мы и вовсе лишились короля, не мне вам объяснять, чем это чревато...

— Одного не понимаю, — перебиваю я и вижу, как у паршивца Лойсо глаза вспыхивают восторгом. Отчего-то он обожает такое бытовое хамство — должно быть, ещё не разучился считать его признаком невероятной крутости, — и радуется всякий раз, когда и меня достаёт чужая глупость. — Рядом с Его Величеством Гуригом Седьмым, да продлится его царствование, кто только не толчётся. Колдуны, ворожеи, маги, телохранители, что берегут его наяву и во сне — да один Эши Харабагуд чего стоит! И теперь оказывается, что все эти предосторожности горсти ломаной не стоят, а рядом с Гуригом ходят заражённые анавуайной?

— Не ходят, сэр лекарь Халли, — довольно резко отвечает Клари. Надо же, укусил, значит, за поджилки, и это значит, что Орден Семилистника и вправду что было сил охраняет монарха — Нуфлин, как опытный шулер, знает, на какой козырь поставить, и на его козырной карточке сейчас — наше решительное величество в гордый профиль. — Точнее, не просто так ходят. Этот больной, вернее, умирающий пришёл в замок Рулх Тёмным Путём.

Тут даже у Лойсо, для которого шанс состроить высокомерную морду могущественного знатока всегда был важнее здравого смысла, челюсть отвисает, как у зеваки-провинциала при виде ярмарки на Большом Королевском Мосту. Я и сам, мягко скажем, удивлён, и только сладкий табачный дым меня спасает, на мгновение скрыв физиономию, точно размотавшийся тюрбан.

— Вот что, — решаю я наконец, — у меня есть дело к вашему магистру, у вас, очевидно, к нам. В краях, откуда я родом, говорят...

Сэр Клари Ваджура так быстро стучит себя пальцем по носу, что мне приходится снова спрятаться за дымным тюрбаном. Невежливо всё-таки ржать, да и поводов для смеха немного. В замок Рулх? Тёмным путём? Не Мёнин же его туда препроводил, а кроме Мёнина, никому такого не удавалось…

— Начнём с простого, — командую я, когда мы уже забираемся в амобилер и Кимпа ловко выводит его на мостовую, явно сдерживаясь, чтоб не начать лихачить. — Я хочу сказать, Мёнин Мёниным, но если в замке начнётся анавуайна… этих придворных там — как горошин в мешке, оглянуться не успеем, как за стены потекут. У нас, конечно, всего полторы сотни хворых за дюжину дней, что даже странно, но всё равно надо пошевеливаться.

Лойсо кивает. Он тоже любит быструю езду, а Кимпа в своём деле лучший — в честь первой годовщины брака даже гонки устроил. Выиграл, что неудивительно. Сейчас он гонит, конечно, не так отчаянно — не та обстановка, да и гость в амобилере явно привык к обычным скоростям, но у Кимпы всё равно горят глаза от возможности похвастаться умениями. Он тоже, по большому счёту, сопляк, как и все мы: я, Лойсо, магистры и послушники доброй дюжины столичных Орденов. С виду почтенные граждане, скаба до пола, в карманах бренчат набирающие ценность короны, а то и побрякушки поинтересней, а поскреби кого ногтём — и из-под тоненького слоя полуды проглянет мальчишка — нахальный, испуганный, злой, решительный. Готовый на всё.

Наверное, потому женщины особенно и не участвуют в орденских сварах, хотя и это сейчас того гляди изменится. Пока Кимпа везёт нас, ловко обгоняя подводы и возы — о, эти бесстрашные купцы, решившие заработать во что бы то ни стало, а уж кто там с кем воюет, какая разница? — я шлю зов Сотофе, и она отвечает сразу же.

“Что ещё натворил?”

Я любил её. Я, наверное, всё ещё люблю её — тем маленьким, глубоко зарытым кусочком души, что так и остался лежать в моей первой детской норке между узловатыми корнями дерева вахари; тем самым, что одновременно янтарный и трёх оттенков синего, как принято было расписывать чашки для сладкого вина; тем самым, что ещё помнит розовые и жёлтые восходы в горах, и наши с Сотофой ночи, полные восторга и волшебства, подчёркнутые ясной и чистой тоской навсегда уходящего детства…

Куда всё это делось? А никуда. Лежит, завёрнутое в полотно истрёпанной маленькой скабы, и белая пыль заметает его всё сильней.

“Не я, а сам Мёнин, похоже”, — отвечаю я. Лойсо, молча сидящий рядом с видом насквозь просоленного корабельного божка — я видел такие у пиратов, — еле слышно хмыкает. Сотофу он не любит, и это чувство полностью взаимно, да к тому же Лойсо ревнив, как вурдалак. Понятно, я ничего ему не обещал, но всё-таки… — “Ты слышала когда-нибудь, чтобы кто-то мог пройти в замок Рулх Тёмным Путём?”

“Это под силу только Вершителю”, — мгновенно отвечает Сотофа. — “Надеюсь, ты — не он, не могло нам всем так не повезти. А почему, кстати, по городу ходят жуткие слухи о том, что какой-то несчастный, которого ты свёл с ума своим так называемым лечением, поотрезал головы всем столичным лекарям, и теперь некому будет даже повязку наложить, если вдруг что?”

Однако быстро же в Ехо разлетаются слухи: точь-в-точь как горячие пироги.

“А мне он её почему не отрезал?” — против воли интересуюсь я. — “Недостаточно лекарь?”

“Да нет, просто не смог. Ты убил его и проклял весь его род до трёхдюжинного колена, как только избавился от конкурентов и остался единственным на весь Ехо приличным лекарем”, — безжалостно продолжает она, и я вижу, как Лойсо смеётся: не разжимая губ, только морщинки на лице складываются по-другому, оставаясь прежними. Словно просоленный морской божок себя не оправдал, не спас укумбийскую шикку, и теперь его выскобленную физиономию украшают не пятна рыбьей крови, а тени плавающих рыб и редкие лучи солнца, доходящие с поверхности. — “А Пондохву не тронул, потому что тот вообще не лекарь, а что-то вроде Мастера Пресекающего с Мастером Преследования пополам, и вообще в лекари подался только чтоб почаще жрать сырую человечину, в Ордене-то ему не хватает...”

— И вурдалак под кроватью, не забудь про вурдалака, — подсказывает Лойсо. — Сотофа сама, по-моему, выдумывает эти сплетни. Рассказывает их и проверяет, поверят или нет. И ведь верят, вот что самое противное! Эх, граждане...

“Скажи ему, поганцу, пусть помолчит, я думаю”, — Сотофа вздыхает. — “Что там на самом деле было? Действительно послушник Семилистника?”

“Действительно”, — хмуро думаю я. — “Совсем молодой мальчишка. Весь был изрезан, при смерти, мы с Абилатом удержали его по эту сторону, тут и началось. Тонкая Смерть, не кот чихнул. Целилась в Абилата, он стоял ближе”.

“А вот это уже интересно”, — отвечает она. — “Ей было всё равно, что пытаться отмахнуть — руку, ногу, голову?”

“Как раз наоборот, гонялась за головой Абилата”, — тут до меня тоже начинает понемногу доходить. — “Думаешь, орденские эксперименты?”

“Конечно. Сам же говоришь, весь был изрезан. Такое случается с молодыми и неопытными колдунами — ну или с теми, у кого руки из задницы растут. А вот кто это у меня под носом занимается такими штучками… и кто, кстати говоря, искалечил его и свёл с ума прямо перед тем, как отправить к вам — вопрос на дюжину корон. Ты же не думаешь, что он и вправду свихнулся от твоей кеттарийской заботы?”

“Не думаю”, — честно говорю я. — “Как ты могла такое прохлопать, незабвенная? У тебя этот грешный орден давно в кармане, разве нет?”

“Ты же знаешь, я не лезу в эти ваши мальчиковые глупости”, — сердито отвечает она. — “Но теперь придётся. Я узнаю, что смогу, и поделюсь с тобой, Чиффа”.

Сэр Клари, намертво вцепившийся в сиденье амобилера, только сейчас разлепляет губы и просит:

— Нельзя ли… самую малость помедленней, сэр лекарь Халли?

Постыдился бы, король в опасности, а он боится, что амобилер под задницей развалится на мелкие кусочки. Впрочем, этот ещё долго продержался, обычно неподготовленные люди у Кимпы начинают верещать и проситься к маме минуты через три, а этот дотерпел аж до самого спуска с моста, где мой верный дворецкий решил разогнаться как следует — и кто бы мог его осуждать, уж точно не я…

— Да мы уже приехали, — отвечаю я, и действительно, стены замка уже совсем близко, Кимпа с хрустом вытягивает рычаг и с тщательно разученным почтением, полностью игнорируя всех, кроме моей начальственной персоны, распахивает передо мной дверцу. Повезло мне с дворецким, что и говорить. — Сами же сказали, дело спешное.

— Д-да, конечно, — к чести сэра Ваджрура, голос у него почти не дрожит. — Идёмте.

“Смотрю, наши орденские обормоты за вас взялись всерьёз”, — Сотофа вздыхает. — “Не обижай там мальчика, для него Орден — вся жизнь. Влюблён в него, как в девочку… да какое там, никакой девчонке и не светило никогда”.

“Такого обидишь, пожалуй,” — отлаиваюсь я, прежде чем оборвать Безмолвную речь и нырнуть под своды королевской резиденции. Неудивительно, что Сотофа решила разобраться в происходящем: между нею, Нуфлином и Клари завязался такой узел, что не сразу развяжешь. Хоть бы самому в него не угодить…

Лойсо шагает рядом, засунув руки в карманы лоохи, — ни дать ни взять мальчишка, удравший из Высокой Школы Холоми, чтобы прогуляться и собственными глазами увидеть короля. Того самого, что решил покончить с безобразной свободой орденов и захватить право на магию, а захватив — удержать…

Я первым бы заказал дюжину поминальных пирогов, если бы это был какой-нибудь другой король, не Гуриг. У него, при должном везении и поддержке, может и получиться… если, конечно, его не прикончат раньше, а вслед за ним — и тех, кто явно или неявно его поддерживал.

— Вот здесь, — часто дыша от волнения, говорит Клари Ваджрура. На полу небольшой витражной галереи и вправду красуется скелет — мужчина, нестарый, без существенных повреждений, кроме смерти, конечно. Лужа под ним ещё не успела высохнуть. — Его Величество читал письма вон за тем столиком, а этот… в общем, этот тип появился буквально ниоткуда! Я видел это сам! Собственными глазами! Что же это, как не Тёмный Путь?

Лойсо, хмыкнув, шагает прямиком к скелету и внимательно его изучает. Потом легко интересуется:

— Голым?

А вопрос-то резонный. Я готов его повторить. Зато у Клари глаза делаются круглыми, как плошки.

— Н-нет, — он даже головой мотает для убедительности. — Нет, конечно, что-то на нём было, не выскочил же он нагишом. Я бы заметил, что он без одежды. Но теперь её нет.

— Ну так где она? — Лойсо задумчиво глядит на лужу, тянет носом. Я невольно принюхиваюсь следом, и тень догадки начинает брезжить в голове. — И кстати, где сейчас Его Величество?

— В малой кладовой Вековечного Банка, там безопаснее всего, — растерянно сообщает Клари, и Лойсо, закатив глаза, демонстративно щёлкает пальцами. Вот же пижон.

Скелет на полу начинает таять, а неопрятная лужа — быстро испаряться, и что-то в этом зрелище кажется мне неправильным. Воняет, как тухлятина или яд в привлекательном на первый взгляд куске. Вот оно, вот оно… вот!

— Витраж! — рявкаю я, и Лойсо расплывается в паскуднейшей ухмылке.

— Я всё думал, когда же до тебя дойдёт. Да, витраж. Но зачем?

Я уже бегу к выходу. Вековечный Банк охраняется едва ли не лучше, чем Холоми, разве что вместо Духа и живых стен его стережёт целая армия чиновников из Канцелярии Больших Денег, но людей легко обмануть. Слишком, возмутительно легко. У них нет чутья, зудящего в затылке и у основания хвоста, они даже редко видят по-настоящему — то, что реально, а не то, что мерещится, — и этот грешный скелет, уже совсем истаявший, тому прямое доказательство.

— Что происходит?! — Клари Ваджура, подхватив полы скабы, довольно резвыми прыжками несётся вслед за нами. Хорошо его Нуфлин воспитал, что и говорить. — При чём здесь…

— Покушение! — выдыхаю я. Лойсо не бежит даже — пижон драный! — а летит рядом со мной, плечом к плечу, как жаркая пустынная буря. Даже сейчас я страшно хочу вцепиться в его светлый чуб, дёрнуть к себе, принудить покориться. Лойсо невыносим, но он порой такая стихия, что глаз не отвести, только и хочется владеть им вечно. — Во дворце! сплошной! церемониал, дырку над ним! Не было никакого заражённого!

— Как же не было, вы же сами его видели! — возмущается Клари. — Точь-в-точь как на рисунках из хроник…

Он осекается, зато Лойсо удовлетворённо и презрительно говорит:

— Дошло наконец. Нуфлин вообще мышей не ловит, только и знает, что тенью по Сотофе умирать… окружил себя сопляками, смех один…

Дать бы ему по шее, честное слово, аж руки чешутся. Но нет времени.

— Сто двадцать четвёртая белой, — выдыхаю я. Жилые покои замка остаются, хвала магистрам, позади, начинаются длинные коридоры управлений, и как бы мне сейчас хотелось шагнуть Тёмным Путём! Король, возможно, уже мёртв — ничуть не удивлюсь, времени у мерзавцев, задумавших такую элегантную комбинацию, было предостаточно, — но, с другой стороны, Гуриг может за себя постоять. — Радость Креалайна, ну же! Библиотека Иафаха для вас что, закрыта на дюжину замков?

— Тот несчастный эльфийский мальчик? — вот теперь Клари уже пыхтит — ещё бы. Бежим мы что есть мочи, пугая попадающихся навстречу клерков и слуг, и за нами, как круги по воде, по замку расходится паника. — Постойте, я понял!

Дверь в Управление Больших Денег явно строили из тех камней, что оказались слишком велики для стен Холоми. Гигантские створки сомкнуты, традиционная дюжина дюжин замков блестит, как начищенный медный таз в руках рачительной хозяйки — благодать, ни горсточки не пропадёт, все дебеты сойдутся, каждая табличка на своём месте… куда и прятать короля в случае чего, как не в самое защищённое место замка, верно? Если я не путаю, тайный путь эвакуации — едва ли не первое, чему учат каждого королевского телохранителя, и это правильно и естественно, попытаться спрятать короля в неприступном месте — правильно во всех ситуациях, кроме той, что, как редкая комбинация карточек в краке, выпала именно сейчас. Точнее, её выложила рука пока неизвестного мне шулера, и эту руку я отгрызу по плечо. И голову тоже.

— Рад… за вас… — я поднимаю руку, но Лойсо оказывается быстрее; в мгновение ока он становится многоруким, песчано-золотым ветром, тянет бесчисленные тонкие пальцы в неприступные скважины замков. Значит, мне не казалось — летел и вспоминал. Молодец, что тут скажешь, ещё бы помогло — но после мучительно-долгой секундной тишины все замки клацают в унисон, громко и разочарованно. Как злые зубы пасти, щёлкнувшей впустую. Светлый самум бьётся в створку, и та распахивается удивительно бесшумно для такой громадины. — Быстрее!

Гуриг жив. Это первое, что я осознаю, даже ещё его не видя. Когда дерутся насмерть, применяя все степени магии, на которые способны — звук совершенно специфический, не спутать ни с чем. Лойсо тоже в трактире не корми, а дай влезть в уличную драку, и он понимает тоже, рассыпается в ветер и песок, с сухим змеиным шелестом скользит, припадая к полу. Я бегу так, как бегал по родным горам: чтобы эхо собственных шагов безнадёжно отставало, выбиваясь из сил.

Мы успеваем. Гуриг ещё стоит — одна рука не поднимается, лоохи прожжено насквозь, длинные седые волосы торчат, как у эльфийской ведьмы, — и каким-то чудом отбивается от наседающего полукруга колдунов, совершенно одинаковых с виду. Знаю я это чудо, оно называется — хрен вам, а не сдамся. Ему обучаются в первую очередь, и без него все прочие чудеса не имеют особого смысла, как бессмысленен дом, построенный на стекле. Новое заклятие — я такого даже и не слышал, это что-то из богатого арсенала кейифайских предков, — на миг замирает между ним и нападающими… нападающим. Это один и тот же человек, я знаю этот фокус. А он знает, как справляться с радужным дрожащим щитом, который Гуриг держит перед собой уже, кажется, из последних сил. Заливисто хохочет, выкрикивает заклятье, и воздух вокруг короля начинает недобро дрожать, свиваться змеиными кольцами, хватать за запястья и удавкой обматываться вокруг горла…

Я знаю и этот фокус. Один из любимых приёмчиков Лойсо, когда кто-нибудь из младших Магистров сдуру решит, что теперь он — самый хитрый лис в горах, и пора бы подстеречь кого-нибудь из коллег, а то и самого Пондохву, в укромном уголочке, а потом всё, разумеется, идёт не так. Лойсо обожает показательные казни, и этой его привычки я никогда не понимал, но у всех свои, магистры бы их драли, предпочтения. И свои тайны, и свои ученики… и некоторые из них порой выходят из-под контроля. На нападающем маге нет орденской мантии, но я и так помню его длинную бледную физиономию, вечной недовольной луной маячившую за плечом Лойсо. Старший магистр Ихис Колубаба собственной персоной, чтоб его. А Лойсо идиот, такое прохлопать у себя под носом!

Всё это проносится в голове в долю секунды, а в следующую меня подхватывает вихрь. Сизое от удушья лицо короля с залитыми кровью белками, буйный самум, что сбивает Ихиса с ног и заворачивает в себя, как мудрая старуха шимарскую невесту — в свадебный ковёр, раскрытый в крике рот Клари Ваджруры — нет, он не просто так орёт, а вопит заклинания, надо же, какой молодец, — и я сам, почти потерявший над собой контроль. Только и успеваю увидеть, как длинный серебряный вихрь чиффьего хвоста смахивает с Гурига злой клубок воздушных змей, как застывшую маску смерти. Лойсо тем временем наказывает соратника так, как умеют только в его дурацком ордене, и конечно, ни вурдалачьего когтя не слышит, сколько ни кричи.

— Не убивай! Лойсо, дырку над тобой!..

Какое там. Песчаный ветер закручивается в воронку, проходит по залу, вплетая в себя золотые кругляшки корон, горсти драгоценных камней и совсем уж бесценные реликвии древности, замирает на миг в наивысшей точке — прекрасный, страшный, своевольный и безжалостный, — и с оглушительным звоном рушится на пол, чтобы подняться уже человеком.

Ихис Колубаба остаётся лежать на полу, полузасыпанный монетами, и Лойсо брезгливо, как кот — внезапную лужу, переступает то, что от него осталось.

— Да чтоб тебя вурдалаки поимели, — в сердцах говорю я. Гуриг кашляет так, что страшно слышать, и приходится отвлечься от ругательств, чтобы применить к нему невинную тридцать вторую белой. После этого король хотя бы снова начинает выглядеть как человек, а не как недодавленный красноглазый вурдалак.

— Благодарю вас, сэр лекарь Халли, — удивительно звучно произносит он и пытается пригладить волосы сломанной рукой. — Ох.

Сорок третья чёрной. И сто двадцать первая, чтобы в ближайшие пару недель к Его Величеству не то что хвори и беды — мухи не подлетали близко.

— Но что произошло? — требует Клари Ваджура, и косится на Лойсо очень нехорошо. Я его прекрасно понимаю — сам так же настроен, и только Лойсо чуть не насвистывает, до того ему насрать. Были бы наедине, я бы его ещё разок нагнул, только уже чтоб выдрать как следует, стервеца. А потом, конечно, выебать. Этого мне хочется так сильно, что скаба вот-вот оттопырится впереди, как у придурковатого подростка: что поделать, опасность всегда меня заводила лучше, чем любой набор сомнительных прелестей… — Сэр лекарь Халли? Вам не кажется, что стоило бы объясниться?

— Давайте уберём труп, — прошу я. — Сядем где-нибудь, нальём Его Величеству чашку камры…

В обычной ситуации король бы и в лице не переменился, он хорошо воспитан согласно нормам этикета, но сейчас, едва разминувшись со смертью, он на мгновение роняет приросшую к лицу маску.

— Решили всё-таки добить? — он вздыхает. — Зачем тогда лечили?

— Пошлю Кимпу в ближайший трактир, — обещаю я. — И остыть не успеет. А у нас появится возможность всё спокойно обсудить. Где ваши телохранители, Ваше Величество?

— Погибли как герои, — грустно произносит король. — От них даже пепла не осталось. Потом мне придётся выдержать много неприятных часов, не говоря уж о разговоре с сыном, но прямо сейчас, господа, я просто хочу знать, как вы здесь оказались и отчего сэр Пондохва не закончил того, что начал его старший магистр. Должен сказать, в первую секунду я решил, что он здесь именно за этим.

Лойсо пожимает плечами, точно собираясь сказать что-то возмутительно честное вроде “да заняться мне больше нечем”, но натыкается на мой взгляд и произносит совсем другое:

— Я не умею просить прощения, сир, но могу попытаться принести свои извинения за Ихиса. Я считал его более разумным человеком, но, как видно, ошибался.

— Каков кот, таков и приплод, — неожиданно жёстко произносит король. — Уверен, вы слышали такую поговорку, сэр Пондохва.

— Конечно, слышал, — охотно подтверждает тот, и мне хочется одновременно зарычать на него, дать по шее и спрятать в карман лоохи, поближе к сердцу — хотя я знаю, конечно, знаю, до чего это глупо. — Так говорят необразованные фермеры с практической сметкой. Удивительно, что Ваше Величество не гнушается за ними повторять.

— Может быть, я тоже в некотором роде необразованный король с практической сметкой, — довольно спокойно отвечает Гуриг. И сверлит, сверлит Лойсо глазами. — Ваш старший магистр вас упоминал. Как раз перед тем, как напустить на моих телохранителей стену пламени.

— Да? — светски улыбается Лойсо. Глаза у него синие-синие, безмятежные, как небо над морем, впавшим в противоестественный штиль перед самой страшной из бурь. — И что именно говорил, позвольте поинтересоваться? Что я его на вас нацелил?

Клари Ваджрура даже дышать перестаёт, только еле слышно ойкает от такой наглости. Зато королю, кажется, делается легче, и он уже почти улыбается. Почти.

— Нет. Он скинул личину чиновника Управления Больших денег, которого, несомненно, убил раньше, и заявил, что теперь-то покончит со мной, вернёт магию тем, кто умеет ею пользоваться, а не только сидеть на ней царственной задницей, и больше ни одна сволочь не посмеет её узурпировать, даже вы, сэр Пондохва. Особенно вы.

— Сэр _лекарь_ Пондохва, — с нажимом поправляет этот вурдалачий сын, и Клари, только-только успевший приобрести условно приличный цвет, снова багровеет. — Зная Ихиса, он не слишком долго разглагольствовал, прежде чем перейти к делу. Но раз успел пригрозить и вам, и мне — полагаю, мы по одну сторону стола.

— Верно, — подтверждает король. — Но он всё-таки ваш Старший Магистр, да и появились вы слишком вовремя. Откуда? Почему? Что вообще происходит? И прошу вас помнить: я — довольно мирный человек, но и моему терпению есть предел.

О да, это уж точно. У каждого из нас есть предел, и мой, к примеру, также опасно близок. А Лойсо по своему гуляет, как по жёрдочке над оглушительной пропастью: взад-вперёд, насвистывая. Как скоро свалится? Скольких потянет за собой?

“Кимпа”, — устало думаю я. — “Его Величество жив и жаждет камры поприличней, чем та, что варят во дворце. Да и пожрать нам всем не помешает. Сумеешь?”

Конечно же, да. Через несколько минут мы уже сидим над полным подносом, и Гуриг, только что с честью отстоявший полчаса свободы в суровом бою с набежавшими полчищами перепуганных слуг, вдыхает свивающийся над кружкой пар.

— В общем, — говорю я, — идея была простая до безобразия и потому удачная. Вот только нас он не предусмотрел. А так-то всё бы получилось.

— Я читал письмо от магистра Нуфлина, — говорит король. — Поднял глаза от таблички и увидел больного анавуайной — страшного, уже текущего в полную силу. Начните с этого момента, будьте так добры.

Я киваю. И делаю, конечно же, по-своему. Может, на меня Лойсо надышал?

— Во времена Халлы Махуна Мохнатого в одном из древних эльфийских семейств случилось несчастье, — начинаю я. — Один из сыновей, талантливый колдун, в результате какого-то из магических экспериментов ослеп ещё подростком, да так надёжно, что против этой слепоты оказались бессильны и знахари, и знатоки зелий, и странствующие лекари из далёких земель.

Король слушает меня молча, но явно начинает закипать. Про Радость Креалайна он, видимо, наслышан и без моего участия, но терпит. Пожалуй, я и вправду начинаю его уважать по-настоящему, а не только потому, что на голове у него иногда оказывается шляпа Мёнина.

— Поскольку колдовать слепцу ничуть не легче, чем глухому играть на скрипке, Креалайн — так звали несчастного, — принялся жить в своих снах, ведь в них-то он по-прежнему был зрячим, и оказался исключительно талантливым сновидцем. Его сновидения были разнообразными, подробными, красочными, а главное — убедительными до того, что их начинали видеть даже те, кто просто проходил мимо спальни, где этот даровитый юноша творил своё колдовство.

— Я читал эльфийские хроники, сэр лекарь Халли, — сдержанно произносит король и отпивает камры. — Деяния моих славных предков в меня, можно сказать, вколачивали — или, вернее, так долго бегали за мной с хрониками наперевес, что уж лучше бы били. Радость Креалайна, на которую вы так упорно намекаете — не более чем миф, её никому не удалось повторить, хотя многие пытались.

— О нет, Ваше Величество, при всём уважении, это не так. Двести девятнадцатая ступень белой магии, достаточный навык и целеустремлённость — и, как видите, даже вы были введены в заблуждение. Воплотить в реальность сон не так уж трудно, но заставить его существовать отдельно от владельца, влив в физический предмет, да при этом сделать доступным — дело нелёгкое. Но возможное.

— Ихису всегда хорошо давалась концентрация, — замечает Лойсо, сцапав с подноса пирожок. — Талантов у него было не то чтобы уж очень много, но вот упорства и настырности — даже с избытком. Неудивительно, что он-таки освоил Радость, да и к тому же витраж, с которого он брал первоначальное изображение больного анавуайной, явно эльфийской работы. Это должно было облегчить дело.

— Мне он никогда не нравился, — вдруг говорит король. — Я про витраж, конечно, а не про вашего старшего магистра под чужой личиной, хотя он мне не нравился тоже. Но завтракать или работать, глядя на изображение чужих битв, завоеваний, бедствий и хворей — затея так себе. Всегда думал — хорошо, что хоть сцену удушения леди Анавуайны не стали изображать, ограничились парой скелетов в лужах… и вот. Кто бы мог подумать. И ведь я смотрел на этот витраж добрую сотню лет, а когда увидел то же самое изображение воплотившимся — не узнал!

— Мне всё это время не давала покоя эта эпидемия, — признаюсь я. — Крайне странная, как по мне. С одной стороны, клиническая картина действительно как у анавуайны. С другой — и где эти сотни и тысячи заболевших? Да, мы, конечно, сильно продвинулись вперёд со времён Халлы Мохнатого, научились изолировать больных, накладывать защитные заклятья и даже делиться удачей, чтобы повысить сопротивляемость чужому злобному заклинанию — но против настоящей анавуайны это был бы пшик, ничто. Так почему за дюжину дней во всей столице, где толчётся уйма народу, работают трактиры и ярмарки, а все воззвания и просьбы держаться друг от друга подальше звучат так же убедительно, как предложение всем Орденам помириться и пойти на лужок собирать ромашки, заболело всего-то полторы сотни несчастных?

— Мой бывший старший магистр, помимо всего прочего, был ещё и на редкость трудолюбив, — безмятежно замечает Лойсо. Да лучше б ты жевал свой пирог, честное слово! — По дюжине раз в день накладывать заклинание, дающее полную картину анавуайны — и ведь создал же такое! — на случайных прохожих, да при этом ещё отираться у королевского дворца, подыскивая жертву среди клерков, и натянуть такую личину, чтобы не опознали замковые охранные заклинания…

— Эти бы таланты, да в разумных целях, — недовольно кивает король. — Сэр _лекарь_ Пондохва, в вашем Ордене в принципе бывают мирные колдуны?

— Бывали. Недолго, — Лойсо ухмыляется во всю свою белозубую пасть. — Я перестал их принимать, не люблю бессмысленных жертв.

— Одним словом, Ихис подогрел столичные слухи, — вмешиваюсь я, пока эти двое не сцепились всерьёз, — пробрался в замок и, накрывшись чужой личиной, оживил витраж. Радость Креалайна тем и хороша, что позволяет вынуть наваждение, как кувшин с полки, насладиться им, как кусочком иной реальности, и поставить обратно — всё это даже без сновидца в непосредственной близости. Телохранители сработали так, как их учили — отвели вас, Ваше Величество, в самое безопасное место замка…

— ...из которого и Безмолвную речь не пошлёшь, и сам не уйдёшь, и где уже поджидал Ихис со всеми своими двойниками, — Гуриг хмурит седые брови. — Слуги поступили как были должны — выиграли мне время. И погибли героями. Я позабочусь об их семьях.

— А мы — о том, чтобы при вас всегда был лекарь потолковей, — решительно говорю я. — Если бы я или Лойсо, или хоть Абилат были заняты самую чуточку меньше, то уж точно наведались бы в замок Рулх и раньше догадались, что эта анавуайна — не такая уж настоящая.

— Да, это было бы исключительно уместно, — саркастически замечает Гуриг. — Но у вас, господа столичные лекари, как видно, были дела и поважнее — хотел бы я знать, какие именно… или не хотел бы? Что скажете, сэр лекарь Халли?

Как раз в этот момент, не раньше и не позже, дверь зала отскакивает в сторону, снесённая заклинаньем, и Гуриг принимает боевую стойку ещё до того, как кувшин с перевёрнутого стола разлетается в осколки на полу.

Какой молодец у нас король. Нет, в самом деле уважаю.

— Нет! — рычит — действительно рычит, я его таким никогда в жизни не видал, — Абилат Парас собственной персоной. — Нет, вам меня не остановить! Там человеку плохо, ну и что, что король… не велел… о-ох.

Надо видеть его физиономию и слышать, как утихает непривычный для него гнев, самый святой и чистый гнев врача, которого смеют не пускать к больному. И неважно, бродяга он или король, и вдвойне неважно — что велит и чего не велит дворцовый этикет, и уж тем более коту под хвост могут отправляться соображения приличий…

— М-м-магистры драные, — сквозь зубы произносит король, глядя на Абилата. Тот смотрит на него, как котёнок на быка — с ужасом и восторгом. — Джуффин, этот из ваших, надо полагать?

Впервые в жизни Его Величество называет меня по имени. Удивительно, насколько это приятно.

— Сэр лекарь Абилат Парас, — светски говорю я. — Собственной персоной. Как видите, Ваше Величество, никто — даже слуги замка Рулх, — не в силах остановить его на пути к пациенту. И это правильно, если вас, конечно, интересует моё мнение.

Король долгим взглядом смотрит на меня, и я безошибочно читаю в его глазах то же самое чувство, каким меня регулярно накрывает по отношению к Лойсо. И удавил бы скотину, да рука не поднимается на такое чудо. Потом он смотрит на Абилата — тот уже не багровый от ярости, а бледный, как снятое молоко, знай теребит заговорённые бантики на лекарском лоохи, как девчонка — край скабы во время сватовства, — и вздыхает.

— Сэр лекарь Абилат Парас, — произносит он звучно. Таким голосом посылать войска в атаку, и насколько всё было бы проще, если бы враг был снаружи! Если бы одна половина Ехо не воевала с другой, и победить любую из сторон не означало бы отрубить себе половину себя! — Ваш начальник, сэр лекарь Халли, только что дал вам лучшие рекомендации, какие только может получить целитель. Вы согласитесь занять пост Королевского Лекаря?

Абилат только моргает: вряд ли он что-то понял. Когда судьба делает такой крутой поворот — в ушах порой закладывает, вот и с ним такое происходит прямо сейчас. Ответить он не может, только дёргает кадыком и часто, мелко кивает.

— Согласится, — перевожу я в слова его ответ. — Парень он хороший, только заполошный немного. Дайте ему работу, ваше величество — да хоть слуг от истерики избавить, сами же слышите, что там за дверью творится. Пусть придёт в себя.

— Хорошее начало, — кивает Гуриг. — Сэр лекарь Абилат, будьте любезны — займитесь.

Тот кивает, поворачивается и исчезает в полуразваленном проёме. Почти сразу же слышится его успокаивающий голос, резкие выкрики слуг, а потом эта какофония начинает удаляться и стихать.

Какое блаженство.

— А что касается вас, господа лекари, — продолжает Гуриг, явно решивший раздать всем вурдалакам по осине, — вы можете быть свободны. Пока что. И постарайтесь в ближайшие дни не уезжать, скажем, в Ташер — мне, возможно, понадобится переброситься с вами парой слов.

Лойсо отвешивает ему такой издевательски-церемонный поклон, что ей-магистры, я бы его под задницу пнул, да стою неудобно. Ничего, вот выберемся из замка — и на его оконечность у меня будут свои планы.

Судя по довольной ухмылке, Лойсо это понимает и ждёт не дождётся. Собственно, у нас с ним так и началось: он нарвался, я нарвался…

В амобилер к Кимпе Клари Ваджура не садится. Проводив нас до замковой стены, мотает головой:

— Я пошлю зов Магистру Нуфлину, — он косится на Кимпу с нескрываемым ужасом. — Ему захочется знать подробности случившегося, может быть, даже приставить к Его Величеству охрану понадёжней… а до того я побуду здесь. На всякий случай.

Знаю я эту охрану. Впрочем, лучше какая-то, чем никакой, и Старший Магистр ордена Семилистника — не худший вариант, но всё-таки человек, поставивший себе целью убить короля, рано или поздно найдёт способ, были бы на его стороне упорство, решимость и толика удачи. Ваджура тоже это понимает, как и я сам.

— Всё-таки не усидел ты на двух менкалах, — говорю я, стоит Лойсо усесться рядом, а Кимпе — рвануть с места так, что шины визжат. — А я говорил, что так будет. Невозможно одновременно и лечить, и держать в узде Орден — тем более такой, как твой.

— Брось, Джуффин, это уж точно глупости, — отмахивается Лойсо, и его рука так естественно ложится на мои плечи, что я даже не сразу понимаю, что происходит. Кажется, ничего такого, мало ли кто кого по-дружески приобнял, да в тряском амобилере, но ничего дружеского в этом движении нет. В нём жар и жажда — как и во всём Лойсо. — С кем угодно могло случиться. В Ехо полно честолюбивых старших магистров.

— Но на короля покушался именно твой, — напоминаю я, стараясь не смотреть на длинные ноги Лойсо, так неожиданно изящно выпирающие сквозь скабу. Как-то он так умеет вести себя иногда, что даже дышит, и то соблазнительно — или это остатки злости привычно перекипают во мне в чиффий гон, или, может, и то и другое сразу. — И как талантливо покушался! Может, ему кто-нибудь помог, а, Лойсо? Что скажешь?

— Что я могу сказать, если ты уже назначил виноватого? — ухмыляется он — и всё гладит и гладит моё плечо, запускает длинные пальцы под тюрбан на затылке, роется там, как в морском песке, разминает занемевшую от напряжения шею. Я хочу оборвать это безобразие, запретить, налаять на него, но слишком уж хорошо, до тёплой волны истомы вниз по позвонкам, и к тому же будет лучше, если он поверит, что я поплыл, бери голыми руками, делай что хочешь… тем более что я и вправду опасно близок к такой глупости. — А то как же, Чиффа. Я сам и помог, подсказал. Это сарказм, если вдруг твоя лисья паранойя разгорится с новой силой. Сам же слышал, что он сказал королю — что я следующий. И ведь пришёл бы по мою душу. Жаль, что не выбрал первой мишенью меня — хотя и лестно, конечно. Оставил, значит, напоследок, как самую знатную добычу.

Я сижу и буквально плыву в его голосе, позволяю протечь в себя, пробраться ловкими тёплыми пальцами не только под тюрбан и за ворот лоохи, но и глубже, в душу, к беспокойному хищному сердцу…

С самой первой нашей встречи, когда я напоролся на Лойсо по чистой случайности — ах, по чистой ли? да и бывают ли случайными встречи по-настоящему умелых колдунов? — я ему не доверял. Был заинтересован, потрясён масштабом, заинтригован, взбешён, возбуждён, хотел вместе с ним заниматься всеми чудесами этого и других миров — но никогда не поворачивался спиной и не позволял себе расслабиться по-настоящему. Что-то с Лойсо всегда было не так, и тень этого чего-то не позволяла мне подпустить его вплотную, и вот теперь, когда тёплые пальцы разминают мне затылок, эта тень близка как никогда прежде. Я почти вижу её — хищно склонённую, нацеленную, готовую ударить. Прекрасную, как сама смерть.

— Знаешь, что странно? — произношу я, и на изнанке опущенных век расцветает по-настоящему непонятное видение: холмы до самого горизонта, поросшие густой рыжей травой, жёлтое небо без облаков и горячий ветер, сухим языком лижущий янтарную глыбу. Трава ходит волнами, как шерсть огромного морского зверя, но откуда-то я знаю, что в этом странном жарком мире нет ни капли воды, зато жажды — хоть отбавляй. — То, что этот мальчишка целился именно в Абилата. Не в меня, не в тебя, не во всё подряд. Поразительная разборчивость для сумасшедшего, не находишь?

— Безумцы — и ты об этом прекрасно знаешь, Чиффа, — как раз и отличаются от нормальных людей тем, что в голове у них застревает всего одна, зато непреодолимая идея, — отвечает Лойсо, и всё гладит меня по затылку, перебирая пряди. — Занимает собой всё пространство, вытесняет глупые мелочи, не позволяет думать ни о чём, кроме себя. Как любовь для простофиль, как настоящее дело, не дающее отвлекаться на ерунду — для людей увлечённых, и как Истинная магия — для хорошего колдуна. Загляни вглубь себя, Чиффа, если не веришь моим словам: неужели копаться в чужих кишках и выправлять горбы — именно то, ради чего ты появился на свет?

Этот разговор мы ведём не впервые, но впервые меня так тянет согласиться. Лекарь из меня, по большому счёту, так себе, я-то не Абилат, которого природа вылепила истинным целителем, чужое страдание для него болит сильнее, чем своё. Я не таков, как он: слишком резок, не сочувствую чужой боли, между жалостью и любопытством всегда выберу второе. Был бы орденским колдуном — цены бы мне не было, и Лойсо уже не первый раз мне намекает, а то и впрямую говорит: бросал бы ты, Джуффин, своих калек и хворых, пойдём творить настоящие чудеса! Старший Магистр любого из орденов, разве что кроме Иафаха, вот где твоё место, сам же понимаешь!

Понимаю. Вижу. Сам не знаю, почему не соглашаюсь. Стоило бы, конечно, но что-то не даёт, упирается внутри — может, чиффья кровь, или забытый сон, или смутное предчувствие, которое приходит порой в горах и не даёт поставить ногу на такой надёжный, а на деле предательский камень. Не могу, и всё тут. Лойсо это злит.

— Не нравятся мне все эти орденские штучки, — поясняю я, и на мгновение позволяю себе положить голову Лойсо на плечо. Твёрдое, горячее, на вкус оно солёное, я помню. Вгрызться бы прямо сейчас, да не сдерживаясь, по-вурдалачьи… нельзя. Впрочем, до моего особняка не так уж далеко, а Кимпа гонит, не оборачиваясь. — Я-то не Клари Ваджура, чтобы сходить с ума по Ордену, как по женщине. Пусть уж он восхищается организацией да структурой, не говоря про иерархию и ощущение единства, а я не люблю смысл, общий для всех, мне подавай мой собственный.

— Так иди в мой Орден, — легко предлагает Лойсо, и это впервые настолько неприкрытая… нет, не мольба и даже не просьба, Лойсо тот ещё гордец, заставить его просить я не мог примерно никогда, как, впрочем, и он меня — и не потому, что кто-то из нас плохо пытался. Но это предложение, притом такое, какое не услышишь дважды. — Или знаешь, нет. Ну его к магистрам, мой Орден. Создадим свой, новый, на двоих — такого уж точно никто не делал. Будем заниматься только тем, чем захотим, ты и я, и никто нам не будет указывать, уж поверь: ни твоя кеттарийская ведьма, ни старый Нуфлин, ни сам король. Да что там, хоть бы даже и лично Мёнин! Соглашайся, Джуффин, тебе будет интересно — и мне, конечно, тоже.

Кимпа выруливает на подъездную дорожку дома. Отсюда до места, где он всегда ставит амобилер, — полдюжины секунд, обидно коротких, улетающих, как испуганные бабочки. Каждую я проживаю, как маленькую жизнь целиком, от рождения до смерти — и в каждой Лойсо со мной в мире, полном чудес. Ни чужих долгов, ни чужих проблем, ни высоких соображений о благе мира — только пьянящая свобода, густая синева небес в высокой пропасти между гор, как в Кеттари, и если хочется — можно лететь, падать, хохотать, быть ветром и птицей, сорванным лепестком, могучим властителем мира, солнечным зайчиком, громом, бурей, буривушьим пером, занесённым с Арвароха…

Быть чудом. Не быть одному.

Эти короткие секунды я проживаю едва ли не полнее, чем весь этот безумный день, а когда Кимпа со скрипом дёргает рычаг — беру Лойсо за локоть и киваю наверх.

— Пойдём-ка. Все подождут.

Глаза у него светятся, как плошки — жадным торжеством, жаждой, янтарным пламенем. Он и идёт рядом со мной так же, как шёл бы по дому пожар: прозрачными солнечными языками вверх и вверх, лёгким потрескивающим шагом по ступенькам, быстрым переливчатым маревом — вокруг меня самого. Никто, кажется, не хотел меня так раньше — и никого так не хотел я сам: почти болезненно, необъяснимо, без всяких разумных причин…

Лойсо на меня налетает, как буря. Даже до спальни не дотерпел — последние несколько ступеней несёт в руках-крыльях, как нёс бы хрупкую драгоценность из королевской сокровищницы. Там швырялся монетами почём зря, убивал без жалости, а сейчас переменился — не узнать. Я всё ещё удивлён, когда подставляю ему губы, и совсем перестаю понимать его, получив неожиданный поцелуй. Не натиск и буря, как обычно, а почти искренний, полный желания, открытый. Такой, какого Лойсо не умеет в принципе — а вот поди ж ты, откуда что взялось...

Я обхватываю его за шею, отвечаю, чувствительно кусаясь и чувствуя, как Лойсо послушно и радостно горит в моём объятии, как отвечает, полно и искренне, как никогда прежде. Неужели вправду поверил? Поверил, что я буду — его? Что послушаюсь, соглашусь, отброшу опаску и сделаю, как Лойсо хочет? Не может же он не понимать, что доверять ему — самая большая глупость, которую только можно вообразить, что проще с моста в Хурон вниз головой или в логово голодному вурдалаку, и я об этом знаю?

Как же хорошо, Магистры, как же мне сейчас хорошо, и ведь доверять мне самому — глупость ничуть не меньшая, но Лойсо это, кажется, почти и не смущает, и вообще ничего не смущает…

Рот у него чуть влажный, и пахнет соком и пыльцой трав, которых я никогда не мял ногами — да вряд ли и кто другой мог сподобиться. И гладит Лойсо так, что лоохи и скаба, провонявшие целебными настоями, исчезают с меня едва ли не с шипением. Так в горах Шимары в летний день можно брызнуть водой и смотреть, как капли испаряются, не долетая, не падая в белую пыль. Я и сам сейчас как эти капли: готов пропасть, улететь, не оглядываясь, только пусть ничего не кончается, пусть всё длится, пусть Лойсо продолжает — и он, неожиданно послушный, чувствительно и ласково покусывает мне ключицы и соски, а я готов орать и требовать ещё.

Я никогда ему такого не позволял. Но сейчас хочу позволить. Хочу, чтобы вихрь взял меня и понёс, не отпуская. Хочу… много чего хочу. Больше всего мне хочется Лойсо — горячего, упрямого, послушного, опасного. Видеть его — моим, брать его — моим. Знать, что никуда не денется. Я целую что есть сил, едва ли не до крови, и в мальчишечьих синих глазах вижу себя самого: двух маленьких изголодавшихся Джуффинов, готовых на что угодно, лишь бы оставить себе волшебную, опасную, самую сложную лисью игрушку — живую добычу...

Я и сам уже нависаю над ним, беру зубами за глотку — когда целуешь здесь, Лойсо смешно дёргает кадыком и сильнее выгибается, подставляя шею, — прижимаю запястья к покрывалу, устраиваюсь между бёдер, соображая, что сейчас-то, похоже, и наступил тот редкий момент, какого у нас до сих пор не бывало: я хочу его долго. Вдумчиво. Не как обычно, нагнув и выебав почти на бегу, а как полагается у нормальных людей — лёжа в кровати, лицом к лицу, целуясь, а не кусаясь в процессе. Что будет, если вот так провести языком? А если поцеловать вот здесь?
Лойсо тает и плавится в моих руках, позволяет делать с собой что угодно, сам охотно подаётся навстречу: золотистый, удивительно мягкий, расслабленный, словно разом все иглы опустил, и я уже почти совсем растаял следом, да и как можно не поддаться такому колдовству?

“Джуффин,” — произносит Сотофа. — “Пондохва с тобой рядом?”

Не рядом. Он уже вокруг меня — обнял за шею, целует, медленно поддаётся под моим натиском, обхватывает от острой сверхчувствительной головки до самых яиц, вжимает в себя коленями и локтями, обжигает мне рот частыми выдохами, впивается так крепко, что и хотел бы — не вырвался бы…

“Потом!” — думаю я.

Сотофа не исчезает из моей головы, и мне хочется наорать и вышвырнуть её силой. Столичная жизнь этой наглой ведьме не на пользу, и Безмолвная Речь в такой момент…

“Это срочно”, — настаивает она, и до чего же меня бесит эта её настырность. Почти так же, как заводит то, что Лойсо сейчас вытворяет на мне, сжимая внутренние мышцы и извиваясь так, словно я его пытаю. На самом деле, пытка из тех, что хочется длить и длить, деля на двоих, и останавливаться я вовсе не намерен, что бы там у Сотофы ни стряслось. — “Джуффин!”

Я роняю барьер. Да, невежливо, но магистры, как же невовремя! Что бы там ни было, это может подождать, не по второму же разу какой-нибудь лисий сын решил прикончить Его Вели…

“ДЖУФФИН! Только посмей ещё раз так же!”

Аж зубы сводит. И до Лойсо доходит, что меня отвлекают треклятой Безмолвной, но вместо того, чтобы оскорбиться, он расплывается в такой ядовитой и счастливой улыбке — хоть антидот принимай. Так ведь всё равно не поможет.

“Я занят!” — рявкаю я и невольно приотпускаю хватку. Этого достаточно, чтобы Лойсо меня перевернул и оседлал, сжимая коленями бёдра и насадившись ещё глубже — о, до чего же хорошо, как же мне хорошо, бакулюм уже готов повернуться, но я всё-таки сдерживаюсь. Хочу долго. — “Всё после!”

“Мальчишка был от Лойсо!” — выдаёт она, но я почти не слышу, а услышав, не понимаю. Какой ещё мальчишка, что за чушь, о чём она вообще? — “Он не наш послушник!”

Лойсо двигается так плавно и обманчиво-медленно, как, говорят, начинают дуть ветра в Красной пустыне Хмиро. Глаза у него горят уже не синим — янтарным, и я снова пытаюсь вышвырнуть Сотофу из головы. Не хочу ни на что отвлекаться.

“Да чтоб тебя… Джуффин! Очнись!” — напоследок желает она и исчезает, не в силах уцепиться и удержаться, сопротивляясь моей целенаправленной воле.

— Всё? — выдыхает Лойсо, и его бёдра делают невыносимо сладкое, змеиное какое-то движение, словно он решил винтом завернуться на члене — всё, чтобы только мне было с ним лучше, чем с кем бы то ни было в мире. Зачем, вот вопрос, и мне этот вопрос ох как не нравится. Лойсо всегда был гораздо больше по магии, чем по любовным интрижкам, но для меня сделал исключение — почему? — Ревнивая у тебя подружка, Чиффа.

— Ревнивая, — соглашаюсь я, и янтарный блеск его глаз что-то во мне меняет. Делает меня — нет, не беспомощным, не на всё готовым, не сумасшедшим от желания, а всё это разом, вместе… и самую каплю чересчур. Именно этого крошечного “чересчур” достаточно, чтобы в основании хвоста и у загривка кольнула та самая, предупреждающая иголочка. Что-то не так. Что-то очень не так. Лойсо может считать, что я весь его, это почти правда, но в самой глубине совершенно трезвый злой лис смотрит на происходящее, сощурив узкие глаза и морща нос. — Ну её к магистрам.

Вот снова этот торжествующий проблеск, рыжий и золотой, как шкура привидевшегося мне жаркого зверя в мире, которого нет. Ещё нет или уже? Или только ему предстоит соткаться? Но зачем, зачем кому-то создавать такое странное место, где ветер горяч, как поцелуи Лойсо, сухие ковыли побелели от солнца, как его растрёпанный буйный чуб, где янтарная глыба сверкает нестерпимо — точь-в-точь как его глаза? Я уже почти не дышу, просто нечем, только поддаю бёдрами вверх, скуля и взвизгивая, как пойманный на чужой тропе глупый лисёнок, и это меня сейчас треплют, прижав к земле, это во мне беспомощная сладость мешается с отчаянием, это я сейчас, кажется…

Я успеваю только впиться глазами в бешеные янтарные глаза, уже совсем не человеческие. Глаза бури, стихии, глаза ветра и раскалённой ярости. Лис во мне визжит и кусает, бешено бросаясь, грызёт себя за хвост, скалится — и то, что успела сказать Сотофа, внезапно приобретает ясный и жуткий смысл, обжигающе-ледяной и прозрачный, как вода в горном ручье Кеттари.

— Лойсо, — выдыхаю я, понимая: вот и всё. Не зря я чуял неладное, он всё это время что-то делал со мной. Приручал меня, как зверя, использовал, хотел убить Абилата и короля — но зачем, грешные магистры? Чего ему не хватало?! — Лойсо!

Он даже с ритма не сбивается, так и вьётся у меня на бёдрах, облизывая сухой жаркий рот, и что-то не так с его лицом. Нет, оно не становится лицом чужака — просто раскалённая жажда, всегда светившаяся в нём вполнакала, теперь пылает ослепительным огнём.

— Зря, — выдыхает Лойсо. Он становится пламенем, птицей, обжигающим песком пустыни, вихрем горящих листьев, снова собой — избалованным, холёным баловнем судьбы, не признающим никаких запретов, только вечную погоню за развлечениями и могуществом, и упасите магистры попытаться встать на его пути, как попытался я и Гуриг. — Зря ты не согласился, Чиффа. Нам было бы весело вместе.

— Мне и так, — успеваю выдохнуть я, хотя какая ступень требуется на такое чудо — представления не имею. — Веселее… некуда!

Мы бьём одновременно: он и я. Лойсо даже сняться с меня позабыл или не счёл нужным — так и атакует, голым, с моим членом внутри. В следующую секунду я перестаю думать о таких мелочах — тут в живых бы остаться. Когда на тебя налетает Великий Магистр… да к вурдалакам. Дело не в том, что Лойсо магистр, даже не в том, какого именно ордена — дело в том, кто он сам. И что он в бешенстве. И это я его разозлил. Довёл до ручки. Морочил голову — так Лойсо об этом думает, я уверен, — заставлял заниматься всякими скучными глупостями, лечить никому не нужных обывателей, соблюдать какие-никакие правила, постылые и докучливые, — и всё это ради того, чтобы попытаться сделать меня по-настоящему своим. Любовником, соратником, учителем и учеником, источником силы и вечным соперником, зеркалом, в котором можно отразить…

Да вот же оно! Вот оно, магистры! Ах ты ж, вурдалак тебя в нору через лисью трещину!

Драться с Лойсо никогда и не было легко, а сейчас — тем более, но в эту секунду магия, что падает на меня со всех сторон, жмёт, крутит, завязывает узлом, выдавливает через поры, забивает уши и глаза, уносит вверх и швыряет, голого и орущего, на острые камни — вся эта магия становится тем, чем была и всегда, только я, дурак, не видел. Отражением. Вот кто научил Ихиса Колубабу творить собственные боевые копии, вот кто изобрёл способ воплотить в реальности полузабытую эльфийскую сказку — отразить её в наш мир, не больше и не меньше, — и вот кто всё это время втихомолку отражал меня, забирая всё больше и больше, учился тому, что умел я сам, не гнушаясь выудить всё то, что я не особенно и скрывал…

Зеркалом быть выгодно. Это просто, гораздо проще, чем самому творить каждое колдовство. Но есть и цена — у всего есть цена. А чтобы разбить ненормальную связь, созданную тайком и понемногу кравшую у меня меня самого, нужна всего-то сотая степень белой. Зато наотмашь.

Лойсо отлетает в угол спальни. Он уже не улыбается. Встаёт, голый и страшный, сплёвывает кровь. Разминает пальцы. Будь я прежним Джуффином, наглым провинциальным Чиффой — испугался бы, как пить дать, но мне сейчас нечем бояться, я слишком зол.

— Абилата, — выдыхаю я, потому что это последнее, чего я ещё не понял. — Его за что? Меня — чтоб отвлечь, чтоб не дозвались, но он-то вообще балбес, мухи не обидит!

Вокруг Лойсо вертится золотой и белый вихрь, окутывает его, как лоохи. Расходится на мгновение, жалит меня миллионом горячих игл, вновь собирается в плотный кокон, отбивая мои атаки. На миг в этой круговерти проявляется-таки лицо Лойсо с окровавленным ртом и подбородком. Он словно вишню ел… или не вишню. Совсем не вишню.

— Мой, — выдыхает он, и раскалённый белый ветер снова летит мне в лицо. — Мой. Больше ничей. Все остальные… ничто. Глупые муравьи, пыль! Не смей смотреть на них, когда есть я!

Ох, грешные магистры. Меня тяжело пронять, но это… и ведь я знал, что от всех этих любовных дел одни только проблемы, но что такие основательные? Что Лойсо, кажется, настолько мной увлёкся — нашёл же кем, дырку над ним! — что наполовину свихнулся, даром что безумием не пахнет?

Удар. Удар. Удар. Белая пустыня рвётся ко мне, как зверь, раскалённый ветер воет в ушах, выжигает мне глаза и рот, пытается пробиться под кожу, испепелить… и не может. Мне ли, кеттарийцу, бояться жара? Мне ли, чиффе, отступать перед ветром? И, магистры меня побери, мне ли, лекарю, сдаваться перед чужой болью — жгучей, неуёмной, отчаянной, сводящей с ума?

Сто девяносто пятая. Двухсот первая вслед за ней. Двести двадцать девятая — и во рту у меня становится солоно от крови — судя по вкусу, чужой. Что, Лойсо, ты вправду считал, что у зеркала лишь одна сторона? Совершенно зря, если так… и теперь уже я — пустынный вихрь, и жар, и ветер, и меня ведёт дикая боль злобы и ревности, и жалит ядом самая страшная из обид — как, как ты мог выбрать не меня, а другого, и кого? смешного лекаря в дурацких бантиках и короля, решившего ввязаться в битву всех против всех? весь этот глупый мир, который и пальца моего не стоит? да как ты посмел?!

Несколько секунд я буквально вижу Лойсо изнутри. Его рассудок — то, во что он превратился, по крайней мере, — это невероятно сложная, непредсказуемая, хрупкая и крайне опасная конструкция, похожая на многоэтажный — я таких и не видел, и до сих пор вообразить не мог, — дом, где за каждой дверью может оказаться пропасть, в каждом окне — живой тигр, и всё это сооружение дышит, как живое, качается, меняет очертания, на которые больно смотреть — до того они чужды. Каким чудом этот невозможный тип ухитрился не сойти с ума по-настоящему, пока носил и строил всё это в себе — вопрос на тысячу корон. Как-то ему удалось даже сходить за нормального — не иначе, использовал свою зеркальную магию, чтобы отражать в лицо собеседника то, что тот хотел увидеть, — но сейчас, когда я вижу исцарапанную изнанку этого чуда, как потёртую амальгаму старинного зеркала, я уверен: нет, Лойсо не болен. Это его выбор и то, к чему этот выбор привёл, и, значит, его шанс не в настойках и целителях, а только в нём самом.

— Ну уж нет! — рычу я, когда из ближайшего ко мне оконца, клацающего зубами-осколками, выпрыгивает, как ярмарочная кукла на шесте, труп Лойсо с остекленевшими тускло-серебряными глазами. Словно кто-то вставил между век зеркальные кружки, и теперь они обвиняюще смотрят на меня. — Не-е-ет, живи! Будешь жить, вурдалаки тебя!.. и думать, что натворил, и потом когда-нибудь, когда поумнеешь!..

Труп Лойсо тянет ко мне когти невероятно удлинившихся рук, но я уже знаю, что делать. Несуществующий мир, не то приснившийся кому-то, не то и вовсе никогда не существовавший, мир с распахнутыми во все стороны холмами и золотистым сухим ковылём — вот оно, идеальное жаркое место, откуда нет и не будет возврата, пока Лойсо не овладеет собой, не придёт к нужному выводу, а то и не к одному, не разберёт всю жуткую конструкцию своего квазибезумия. Чтобы найти путь в эту ловушку, мне предстоит как следует попотеть, и в конце концов я бросаю попытки думать и просто иду, повинуясь чиффьему чутью и запаху спелого ковыля и жаркого неба. Чтобы загнать Лойсо туда, где ему предстоит жить, приходится едва не сдохнуть от усилий.

Чтобы надёжно закрыть за собой дверь, оставив воющий буйный вихрь позади, я вынужден использовать всё, что когда бы то ни было знал и умел, ещё и у самого Лойсо одолжить умений. Когда бледное раскалённое небо захлопывается надо мной, пряча перевёрнутые холмы в рыжей шкуре, янтарную глыбу и распростёртую на ней фигуру — Лойсо до последнего сражается, не позволяет себе сдаться, и это лучший из знаков, какой я только мог получить, — я даже дышать не могу от усталости. Падаю на спину и смотрю на потолок.

Он синий, выкрашенный обычной краской, да и под моей спиной, изломанной чудовищным напряжением боя, только твёрдые доски пола, но я всё-таки вижу ковёр над собой. Тот самый, шимарский, ковёр-отражение, не повторяющий узор своего собрата и противника, а идеально дополняющий его...

Когда Кимпа — он весь в пыли от обрушившейся стены, с дикими глазами и отчего-то рогаткой Бабум в руке — и где только взял? — врывается в то, что раньше было моей спальней, крича моё имя и требуя отозваться, я только закрываю глаза.

Я всё равно вижу узор. Каждую синюю точечку, каждый бело-золотой завиток. Неправильное рыжее пятно — это та янтарная глыба, которой мой Чиффа прижал Лойсо, рыча и скуля, колдуя изо всех сил, чтобы успеть удрать, ускользнуть и захлопнуть за собой дверь. Беспокойное шевеление трав, что своим шорохом будут утешать Лойсо и наводить на размышления. Жаркий ветер, который не позволит ему забыть о своей сути.

Кажется, мне ещё долго придётся думать о Лойсо. Может, даже всегда.

Впрочем, с этим я, конечно, справлюсь. Я же лекарь. Нельзя лечить других, когда сам боишься горькой микстуры.

***

В Иафахе вечно пахнет рыбой — не могу понять, ну откуда. Нуфлин, что ли, воспитывает в своих послушниках смирение, или это побочный эффект того, что все вокруг ходят исключительно в белом и голубом — как знать. Мне сейчас, впрочем, всё равно: я лежу куском старой скабы, истрёпанной до дыр, и сил у меня хватает только на то, чтоб дышать да время от времени пытаться смыться. Гулкие коридоры этой части Иафаха благословенно пусты, низкая дверка ведёт в ночной сад, пахнущий мокрой землёй, зеленью и ночными цветами, плывущими сквозь тьму. Вот ещё шаг — чиффий след отпечатывается на росистой траве, но я тут же заметаю его хвостом, — и вот уже видна тайная тропинка, по которой можно было бы…

— Так и знала, что ты здесь, — слышится за спиной, и приходится спешно сделать вид, что никакого побега я не замышлял, а так — ночным Иафахом вышел полюбоваться, пару душистых грядок разорить. — Джуффин. Тебе лежать бы ещё хоть полдюжины дней, живого места нет же, хвост вон потерял…

— Не потерял, — сердито отвечаю я. Что за поклёпы! Да, осталось от него немного, обугленный обрубок — Лойсо постарался, под конец мы уже совсем разошлись, и за хвост я ему сломал руку и пару рёбер. Есть вещи, покушения на которые не прощают, и чиффья гордость — именно такая. — Отрастёт. Чего тебе, незабвенная?

Сотофа вздыхает и садится рядом со мной — грустная, тихая, совсем не похожая на круглую бодрую старушку, которой она притворяется днём, мотаясь по всему Иафаху и участвуя совершенно во всём, от варки камры до тайных совещаний с Его Величеством…

— Объясни мне одно, — просит она. — Почему ты его не убил?

Хороший вопрос, на который у меня полным-полно ответов один другого лучше. Потому что убить его было гораздо проще, чем оставить в живых. Потому что Лойсо меня любил — больной, изломанной, искренней любовью, а я отвратительно сентиментален, вот уж чего не ожидал. Потому что из Лойсо слишком красивый вихрь — буйный, жаркий, звенящий монистом в бешеном танце, восхитительный, и убивать его нельзя. Потому что я всё ещё надеюсь, что он сумеет. Что упрётся, разберётся, разложит чудовищный бардак своего сознания по местам, действуя с беспощадной решимостью ради чужого блага — так действует хирург, используя сорок третью белой, чтобы вскрыть гнойник…

— Не смог, — говорю я. — Он меня поймал в такой момент… не смог, в общем.

— Сделаю вид, что поверила, — слышится в ответ. — Но на самом деле — Джуффин, ты в самом деле меня дурочкой считаешь? Ты не захотел его убивать — ладно, хорошо. Но где он тогда? Нуффлин нервничает. Король в ярости. Если честно, я тоже не понимаю, за каким драным вурдалаком тебе потребовалось такое развлечение. Жить, что ли, скучно стало?

Я слушаю всё это и понимаю, что формально Сотофа права — конечно, права. Никто, кроме меня и Лойсо, понятия не имеет, куда я его запер. Зачем я это сделал и на что надеюсь, вообще знаю только я один, а Лойсо-то, конечно, сейчас буйствует и искренне считает мой поступок местью. Остынет он в лучшем случае лет через пять, тогда и начнёт задумываться, но даже если бы он пай-мальчиком сидел на этой грешной глыбе янтаря и рассуждал на отвлечённые темы, я не повёл бы к нему ни Сотофу, ни короля — вообще никого. Просто потому что. Но объяснять сейчас Сотофе, что Лойсо заперт, потому что так нужно для него самого, что это не бродячий цирковой караван и что совершенно нет нужды лишний раз трогать эту тему — бесполезно. Я и не пытаюсь.

— Скучно, — подтверждаю я. — Подумаешь, ордена друг друга режут и короля вон чуть не убили. У нас в Кеттари и повеселей бывало…

Сотофа хмыкает.

— Не неси ерунды, там раз в дюжину дней кот чихнёт — и то событие, — она задумчиво смотрит в сгущающуюся темноту сада. — Абилат просил передать тебе привет. Он над тобой сам колдовал бы, да я не пустила, в королевском дворце полно работы. Хороший мальчик, жаль, что не девочка…

Хоть бы не захохотать. Во-первых, смеяться мне всё ещё больно, хоть Сотофа и не отходила от меня пару суток кряду. Во-вторых, у всех свои слабости, у Сотофы эта — не самая худшая, какую можно придумать.

— Нуфлин злится, — говорит она тихо. — Говорит, Лойсо хотел натравить короля на Семилистник, и ты тоже не мог стоять в стороне. Я, конечно, думаю, что это глупости. Лойсо до последнего тебя водил за нос, а что тот несчастный мальчишка был из Ворон, а не из Иафаха — так на лбу у него не было написано. Послушников Лойсо вообще за людей не считает… то есть не считал. И Нуфлину бы радоваться, что ты, после того как от Тонкой Смерти отбился, не пошёл выяснять отношения в Иафах — а расчёт-то был как раз на это…

Я вздыхаю. Ну да, на это. Лойсо всегда умел убивать двух индюков одним ударом, Нуфлина я терпеть не могу, и это совершенно взаимно, мог и поверить, и пойти на Иафах войной, а уж там передраться и с Магистром, и с самой Сотофой… но сначала я был занят, потом спал, а потом Ихис Колубаба, устав ждать разрешения своего Магистра, решил самостоятельно прикончить короля. В Ордене Водяной Вороны ценят непослушание и привычку делать что нравится — ничего удивительного, что Ихис в конце концов устал подчиняться Лойсо и решил, что сам достаточно силён. Так оно обычно и бывает: в самый неподходящий момент предаёт тот, кому ты не доверял меньше, чем не доверял всем остальным.

Но как всё это объяснить Нуфлину — представления не имею. Для него я теперь опасен, а Лойсо вообще сидит у меня в рукаве, готовый выпрыгнуть и напасть, как только я прикажу. Бред, разумеется, но вот такой человек Нуфлин Мони Мах, и не мне его переделывать.

Хорошо, когда два хороших человека могут договориться, особенно когда они земляки. Ещё лучше — когда за их плечами незримо громоздятся белозубые горы Шимары, помогающие понять друг друга раз и навсегда.

— Тень Нуфлина от тебя без ума, — говорю я, потому что это очевидно. — Ты его сумеешь успокоить, незабвенная, а я займусь своими делами — и со временем всё утихнет. У Гурига полно дел и забот, и он король с практической сметкой. Сумеет сообразить, что я не припрятал Лойсо, как чиффа — кость, до удобного случая.

— А ты не припрятал? — Сотофа смотрит на меня неожиданно сурово. — Точно?

Перед моими глазами снова встаёт тот ковёр. Рыжее пятно янтарной глыбы, волнистые линии — это трава, степной ковыль, сухой и густой, как шкура огромного зверя, и белое пятно. Человек. Знать бы, о чём он сейчас думает и думает ли вообще — может ли уже сознавать себя? Или всё ещё мечется в ярости, ненавидя всё и вся?

Сотофа молчит так, что я не могу не попытаться объяснить хотя бы что-то.

— Знахари древних времён, — говорю я, — когда не хватало притирок и перевязок, умели накрывать рану непроницаемым коконом заклятья. Тридцатая степень белой, сущая ерунда. На первый взгляд сущее варварство — не зашить, не выправить, просто закрыть и ждать, пока тело само залечит ущерб, но результаты оказывались на удивление хороши.

— Иногда, — коротко отвечает Сотофа. Она всё прекрасно поняла — и то, что я сказал, и то, о чём не хочу разговаривать, по крайней мере, не напрямую. — Иногда, Джуффин. А иногда проще ампутировать то, что уже никогда не заживёт как надо… что с самого начала было неправильно. Уродилось таким. Не думал об этом?

Я думал. Конечно же, да. Но ковры-отражения потому и сделались истинным чудом, редким и невероятно дорогим, что каждый из них не просто перевёрнутая копия второго; они дополняют узор так, что только вместе, друг напротив друга, создают неповторимое волшебство. Мы с Лойсо точно так же совпадаем в любопытстве и жестокости, и в интересе, и в колдовстве, и в нашем общем на двоих безумии, от которого и лечиться придётся обоим, дорогой ценой разлуки и обоюдного, острого, как заклятье хирурга, гнева и желания, и если Сотофа этого не понимает — что ж, пусть так.

Главное, что понимаю я сам — и, значит, шансы на исцеление есть у нас обоих.
Elhen2021.09.27 11:31
Чудесная завораживающая история. Хорошо, что принесли этот текст сюда. <3
один курящий алкоголик2021.09.27 18:41
Elhen, огромное спасибо! *закурил и выпил* надеюсь, кого-то ещё накроет этими парнями так же, как крыло меня.
dove dead2021.10.07 02:26
Спасибо, это шикарно. Сколько сразу достоверности появилось у героев. Будто с них сняли сахарные намордники канона, и розовые же фильтры канона, который намекал на грязь и крутость, но никогда, ни разу даже в щель не показал ничего про войну орденов. А вы прямо выкатили реальность.

Они у вас бесподобно и беспощадно живые. Я получила огромное удовольствие. Спасибо.
один курящий алкоголик2021.10.07 10:18
dove dead, огромное спасибо! Мне жутко (в буквальном смысле слова) интересны Смутные времена, ну и Лойсо с Джуффином тоже, мягко скажем, не шоколадки, а Гуриг Седьмой так и вовсе любимый король со времени Мёнина, так что я беззастенчиво выдумывал все что мог, и так рад, что результаты этой игры увлекают не только меня, но и мимо проходящих!
Спасибо вам.
tibr2021.10.26 02:55
Прекрасное окно в эпоху смутного времени)
Горячее невозможно, чувственное. Такие все и должны быть великие колдуны в конфликте — безумные и яростные.
видно, как вы по ним погорели. Через текст фигачит, и это круто хд
Но кроме этого, очень психологически правдоподобная и подробная трактовка конфликта.
Спасибо!
один курящий алкоголик2021.10.26 19:01
tibr, спасибо огромное! Да, мне именно этого хотелось, а то в каноне "смутные времена, смутные времена" - а подробности где? даёшь подробности!
Ну и в общем очень хотелось этих двоих - сукина сына Лойсо и лисьего сына Чиффу. А сколько прекрасного у них ещё впереди...
Спасибо ещё раз, я очень рад.
Bacca2021.10.28 20:57
один курящий алкоголик2021.10.29 00:54
Bacca, спасибо, дорогой друг. Когда б не ты…
Спасибо.
Бомонт Флетчер2021.11.04 05:23
какая отличная история! яркая и живая! и многое стразу встало на место.
и вот эта финальная сцена, когда все раскрылось и все сломалось сразу - она такая болезненная и беспощадная, такая правильная
спасибо вам огромное!
и... хочу еще что-нибудь про войну Орденов в вашем исполнении *__*
один курящий алкоголик2021.11.04 09:26
Бомонт Флетчер, спасибо на добром слове! Я и сам хочу что-нибудь про войну Орденов (и, надеюсь, напишу ещё), и про этих двух обормотов тоже. И про Короля с любовником. И заклятий от жадности побольше, побольше ;)
Постараюсь воплотить.
random main2021.11.13 17:38
Я, в общем, сижу, рот открыт, слюна течёт, думаю даже, не пойти ли за команду мф на зфб поиграть. Адский все же бардак — повы, фокалы, шакалы, зоофилия, колдунство. Отменный лавхейт. Явно автора прёт как не в себя. Можно вы напишете сиквел про эту парочку? Или про магические войны в Ехо?
Ну, короче, канон внезапно ожил и где мои семнадцать лет
Юконда2021.11.14 00:55
Нырнула и аж захлебнулась. Несло, как в водовороте. Столько страсти и боли, и безумия - вот это истинные Лойсо и Джуффин. Любимая парочка из Ехо. Обжигающая до костей.
Спасибо за этот смертельно красивый водоворот.
один курящий алкоголик2021.11.14 11:45
random main, спасибо, я это уже читал, но приятно, что вы взяли на себя труд принести и сюда.

Юконда, благодарю, незабвенная! Да, они такие - прекрасные безумные колдуны. Рад, что получилось написать, какими я их вижу.
цитировать