Западные книги и фильмы 3-15К;количество слов: 11918
автор: один курящий алкоголик
бета: yaratamka

Эльфийский сон

саммари: весна приходит снова
примечания: авторская трактовка событий канона и не только
предупреждения: некоторые из пейрингов лишь упоминаются
– Честно говоря, я как раз собирался узнать: я могу попросить Джуффина или еще кого-нибудь забрать меня отсюда?..
– Можете, конечно. Только это не нужно, – улыбнулся Король. – Я покажу вам начало нашего семейного Темного Пути, который заканчивается в моей спальне, в замке Рулх. В Смутные Времена отец отправлялся на Муримах только этим маршрутом. Ни о каких путешествиях на корабле тогда и речи быть не могло.
– А как я выберусь из вашей спальни?
Я почти испугался. У меня, мягко говоря, не было уверенности, что дворцовая стража знает меня в лицо, так что развлечения всем нам были почти гарантированы.
– Тоже мне проблема, – отмахнулся Король.
М.Фрай, «Чуб Земли»



Казалось бы – ну что такого может возжелать король? Ещё литр клубничного компота? Да ради всех грешных магистров, уж я-то не стал бы отказывать нашему монарху в такой малости. Хоть целыми кувшинами каждый день таскать, если уж этот невинный напиток так его радует; жизнь у Гурига, как я давно уже понял, совсем не мёд. Уж кто-кто, а я сочувствовал ему всей душой: выпади мне такая судьба – сбежал бы, задрав скабу, в первую же неделю царствования. Потому я добыл для нашей венценосной жертвы монархического строя столько этого грешного компота, что в нём вполне можно было утопиться, и отбыл по делам, не ожидая от жизни ничего дурного.

Надо было насторожиться ещё тогда, менкал меня забодай. В моей дурацкой жизни бывало всякое, но одно оставалось неизменным: если по какой-то странной причине я уверен в том, что дело – особенно ответственное и важное, – мне удалось с первого раза без сучка и задоринки, – пиши пропало. Не с моим счастьем.

Гуриг умудрился мне присниться той же ночью. И в каком виде! Даже во сне я сумел изумиться вывертам собственной сновидческой железы, или какая там часть мозга отвечает за ночные наваждения у нормальных людей. Впрочем, к нормальным людям меня причислить не получится при всём желании, да и не снятся им, нормальным, короли – в таком антураже уж точно. Или снятся? И ведь не спросишь же.

Объективно говоря, ничего такого ужасного в том сне не было. Гуриг Восьмой, наше неугомонное Величество, не явился мне ни в виде огненного фонтана под самую дырку в небе, ни в образе говорящего валуна, ни даже в обличии ожившего грозового облака или, чего в принципе можно было ожидать, неудержимого радостного пожара, в котором горели бы, стреляя и лопаясь, многие и многие тысячи табличек Полного перечня дворцовых ритуалов. Нет, ничего подобного не наблюдалось. Гуриг Восьмой просто-напросто сидел на собственном троне, опершись спиной на один подлокотник, а ноги перебросив через второй, и покачивал сапожком из тончайшей кожи.

Собственно, только эти сапоги да неизменная Шляпа и составляли весь его гардероб.

Даже во сне я поперхнулся, изумился и попытался одновременно отвести глаза, послать растерянный зов Джуффину и прикинуть, какой грешный магистр мог добраться до Его Величества с заклинанием такого рода, – всё это, разумеется, безуспешно. Даже принюхался, несмотря на то, что эта затея изначально была обречена – но вдруг? Безумным король, впрочем, не выглядел, налитыми кровью глазами не вращал, не хохотал диким хохотом, а только с каким-то неопределимым выражением лица смотрел на меня из-под лихо заломленных фетровых полей.

– Сэр Макс, – серьёзно сказал он, – я вас позвал по необычайно важному делу.

Ноги у него были очень красивые. Почти по-девичьи изящные, с круглыми гладкими коленями, и бёдра… я замотал головой и заставил себя не пялиться. Ну король, ну голый, как в сказке, ну и красивый примерно настолько же, но в моих снах являлось ещё и не такое, хотя именно такого, конечно, не было ни разу…

– Я понял, – продолжал Гуриг, – что гораздо разумнее и, хм, радикальнее будет научиться самому добывать требуемое из Щели между Мирами. Тогда я смогу ни от кого не зависеть хотя бы в этой малости, а наши с вами встречи будут лишены неприятного практического душка, так что останется только чистое удовольствие…

– Мне совсем не сложно, честное слово, – заверил я, преодолев временный паралич. – Но если вы хотите научиться… а почему вы, кстати, до сих пор не умеете? Или это совсем невежливый вопрос? Но ведь Джуффин постоянно к вам мотается, и он точно не отказался бы…

– Ну разумеется, – вздохнул король. – Но зачем тогда будут нужны целые армии слуг? Мне и так приходится изобретать для них занятия. Впрочем, это неважно. Сознательно не пользоваться тем, что умеешь, – вовсе не то же самое, что не быть способным добыть для себя желанное. Так вы мне поможете, сэр Макс?

– Из меня учитель так себе, – предупредил я честно. – Сэр Маба Калох, правда, научил меня таскать из Щели между Мирами всё, что заблагорассудится, но страшно вспомнить, сколько глупостей я натворил, пока не научился. Даже к ковру эту грешную подушку пришивал…

– Подушку? К ковру? Как занимательно, – удивился Гуриг и принял ещё менее пристойную позу, подобрав одну ногу под себя и подперев кулаком щёку. – Расскажите, сэр Макс. В подробностях.

– Можно я сперва спрошу? – обнаглел я. Наше Величество, по счастью, не из тех, кто рубит головы направо и налево; на самом деле, такие упражнения с топором в Ехо вообще не в почёте, и хвала магистрам. Гуриг кивнул, и я продолжил: – Я, ну… вам жарко, это новая столичная мода или, допустим, заклинание, укрепляющее ткань, не сработало, а вы не в курсе? Одним словом, Ваше Величество, почему вы голый?

Гуриг удивлённо поглядел на меня, на себя. Особенно долго и растерянно почему-то изучал собственные голые колени. Я услышал, как он бормочет, растеряв всю лёгкость нрава:

– Но как же… но почему?! Ведь ни капли общей крови!

– Ваше Величество… – начал я, потому что сил не было смотреть на то, как ему неловко. В конце концов, ну что такого ужасного я видел перед собой? Абсолютно ничего. Узкая талия, светлая гладкая кожа, вполне пристойные мускулы, и если бы не смущение, от которого хотелось зажмуриться, я бы, пожалуй, рассматривал Гурига с совсем другими чувствами. – Честное слово, совсем нет нужды так реагировать, я могу притвориться, что ничего такого не видел, и к тому же вы очень хороши собой, то есть я не то чтобы пялился, вовсе нет, но… я хочу сказать, нельзя же не смотреть, когда перед тобой такое… такой.

– Ох, – сказал король, поднимая на меня глаза. Левый был с искрой на дне – ярко-синей, откровенно не человеческой, не бывает таких глаз у людей… – Ох, сэр Макс! Простите меня, ради всех магистров!

Непосредственно вслед за этим он исчез с оглушительным хлопком – только искры закружились. Пропал и замок Рулх, и трон, и вообще всё, а я чувствительно приложился задницей к ковру в гостиной Мохнатого Дома и затряс головой, пытаясь проснуться.

Голый король? Компот? Щель между Мирами? Мне всё это вправду привиделось?

Я всё ещё тёр пострадавшую задницу, когда в моей беспокойной голове, гудевшей едва ли не сильнее копчика, послышался знакомый голос.

– Сэр Макс, ну ты даёшь! – заявил Джуффин, и в ту же секунду его перебили. А я-то всегда думал, что Безмолвная Речь – не тот способ связи, когда можно нарваться на короткие гудки “занято”. Я, с моим антиталантом к Безмолвной, ещё и интонации опознаю далеко не всегда, но то, что наш неугомонный монарх был смущён донельзя, уловить всё-таки сумел. Пару секунд они с Джуффином говорили разом, и в моей башке творилась жуткая какофония, а потом так же хором замолчали, и Гуриг, откашлявшись, произнёс:

– Прошу прощения, сэр Макс, сэр Халли. Продолжайте, ваша беседа куда важнее, чем мои скромные попытки пригласить…

– Ну что вы, Ваше Величество, я уступлю вам право говорить первым, а Макс потерпит, не впервой, – возразил Джуффин. Я явственно представил себе, как эти двое расшаркиваются друг перед другом по Безмолвной Речи, как два чрезмерно вежливых торопыги, намертво застрявшие у одной двери и усердно пропускающие друг друга вперёд, и заржал. Просто не удержался.

Смеяться Безмолвной Речью, между прочим, ещё более утомительно, чем говорить. Но я справился. Двое моих собеседников мгновенно прекратили свои танцы вежливости и хором принялись за меня; что и говорить, это, конечно, приятно, когда король живёт душа в душу с собственным Тайным Сыском, но лично я предпочёл бы, чтобы эти двое порасшаркивались ещё немного. Уж очень было забавное зрелище.

– И всё же, боюсь, я вынужден настаивать на том, чтобы вы, сэр Халли, завершили начатое, – сказал Его Величество с такой подчёркнутой мягкостью, что, ей-магистры, даже если бы кричал и топал ногами – не приказал бы лучше. – Приступайте, прошу вас. Вы же начальник, вот и отдавайте распоряжения.

Я всё никак не мог перестать смеяться. Уже и сил не было, а смех не заканчивался — от облегчения, что ли?

– Сэр Макс, – строго сказал Джуффин, – прекращай ржать, приводи себя в порядок и дуй в замок Рулх. Да захвати пару обедов из ближайшего трактира, сам же знаешь, какие у Его Величества повара. Я тоже приду, как только смогу, а смогу тем скорее, чем быстрее ты поднимешь задницу с ковра и начнёшь выполнять то, что начальство, то есть я, велю.

– Ужас, строгости какие, – ошарашенно заметил я. Смех сняло как рукой. Обычно Джуффин на такие глупости не разменивается, обходится без распоряжений и упоминаний ранга, но, видно, сегодня просто день был такой, нестандартный. – Разрешите исполнять, господин паааачтеннейший начальник?

Теперь рассмеялся уже Гуриг, и в его голосе мне отчётливо почудилось облегчение. Я и сам перевёл дух – так-то оно было лучше.

– И камру не забудь, – припечатал Джуффин и пропал из моей головы – словно дверью хлопнул. Гуриг, в отличие от него, скорее, деликатно испарился, так что ничто не помешало мне подняться, стеная, и пойти за бальзамом Кахара.

А потом не забыть послать зов в “Обжору Бунбу”, потому что каждому дураку известно: сытые люди реже делают глупости. А после хорошей порции камры и подавно.

Когда подносы с угощением упокоились в моей горсти – подставлять короля, открыто таская в замок чужую еду, было уж совсем негоже, – а под колёсами амобилера замелькал Большой Королевский мост, я всё-таки вспомнил о том, о чём стоило подумать сразу же, выругался, наскрёб остатки сил и послал зов единственному человеку, способному дать мне профессиональную консультацию по любому, даже самому деликатному вопросу.

“Сэр Шурф! – возопил я, стоило ему откликнуться. – Только не думай, что я свихнулся, но к чему у нас снятся голые короли? Мне только что явился один такой. Наше неповторимое Величество.”

За что я люблю сэра Шурфа всей душой – он настоящая скала, его невозможно сбить с ног даже всеми глупостями всех миров одновременно. Вот и сейчас он сказал только:

“Макс, тебя интересует моё персональное мнение, историческая сводка по вопросу, поэтическая составляющая проблемы или что-нибудь ещё?”

“Не то чтобы это было проблемой, – ошарашенно ответил я, – но… стой, у этой проблемы есть поэтическая составляющая?! То есть я не первый, да?”

“Разумеется, нет, – отозвался Шурф невозмутимо. – Должен сказать, порой меня поражает твоя неосведомлённость в вопросах, имеющих буквально государственное значение. Я бы ещё понял, если бы ты был совершенным новичком, неопытным и невежественным, но ты же Вершитель, Мёнин в этом смысле твой коллега, знания подобного рода Вселенная должна подбрасывать тебе в нужный момент, как удача — козыри везучему игроку, неужели ты ещё ни о чём не догадался?”

«Стоп, стоп, стоп, – потребовал я. Сэр Шурф немедленно замолчал, и в самой этой тишине мне почудилось что-то странное. Словно он, бывший Мастер Пресекающий, был чему-то невыразимо рад и, в то же самое время, настолько же разъярён. Ярость эта пряталась под ровным тоном, как огонь мог бы прятаться подо льдом, и я не был уверен в том, что хочу оказаться рядом, когда… а, да кому я врал! Конечно, я хотел. Полжизни бы отдал за то, чтоб своими глазами увидеть, как безупречная сдержанность, которой сэр Шурф сковал себя по рукам и ногам, треснет и осыплется, выпустив наружу весёлого и бешеного типа, которым я восхищался ничуть не меньше, чем нашей штатной Истиной. А вторые полжизни мы с ним нашли бы, чем занять. – Стоп. Спасибо. Я верно понимаю – я в который раз пропустил что-то настолько же общеизвестное, как… как восход солнца?»

«Не то чтобы настолько, – утешил сэр Шурф. – Но достаточно известное, чтобы ты был в курсе – впрочем, ты, сэр Макс, не в первый и не в последний раз узнаёшь что-то, что тебе полагается знать давным-давно, только когда оно само стукнет тебя по макушке, и притом в самый подходящий момент…»

Я вздохнул. Что уж греха таить, сэр Шурф был прав: в моей дурацкой жизни всё случалось то слишком поздно, то слишком рано – и, в конечном итоге, всегда в единственно правильный момент. Понятия не имею, как это работало – но работало же…

«Не всё так плохо, Макс, – утешил меня сэр Шурф. – Небо не упало на землю, и ничего ужасного не случилось, честное слово. Просто во времена Мёнина происходило столько всего, что дюжину дней кряду рассказывай, и то даже половины не упомянешь, и часть этих событий отзывается в людях до сих пор. Сомнительное, как по мне, наследство».

«Я не выдержу дюжину дней, – взмолился я. У меня и вправду от усталости уже перед глазами плыли круги и громада замка казалась уходящим вдаль кораблём. Я и так уже ничего не соображаю».

«Именно потому я и предлагаю тебе вернуться к этому разговору позже – скажем, за ужином, – предложил он. – Совершенно случайно сегодняшний вечер у меня свободен, и я готов пожертвовать новым сборником поэтических упражнений в твою пользу. Что скажешь?»

Как будто заранее не было очевидно, что я соглашусь в тот же миг, как услышу такое щедрое предложение. Мало ради чего Шурф готов отказаться от поэзии, да и повар у него – не чета королевским…

Словно в подтверждение этой мысли, кто-то из многочисленных замковых слуг подбежал ко мне, явно целясь открыть дверцу амобилера, поклониться или сделать что-то ещё в равной степени нелепое и бессмысленное.

«Да! – почти крикнул я. Мысленный вопль отобрал у меня последние силы, и скаба прилипла к вспотевшей спине, а ведь впереди ещё была встреча с королём, и к ней я был решительно не готов. Разве что полными подносами из Обжоры задобрить? – Да, Шурф, ты же знаешь, я ни в чём не могу тебе отказать!»

Он пощадил меня и не стал отвечать, но мне почудилось что-то печальное в его ускользающем присутствии. Должно быть, сэр Шурф втайне сожалел о том, с каким вдохновенным балбесом в моём лице свела его коварная судьба.

Моя же тащила меня мимо испуганных слуг в малую королевскую приёмную, где в удобном старинном кресле, придвинутом к самому окну, у небольшого столика меня ждал король. В этот раз, по счастью, одетый как полагается. Могу только представить, какую битву Его Величеству пришлось выдержать ради возможности не следовать этикету хотя бы сейчас: обычно-то ему приходится задерживаться ради приличий, прежде чем выйти к гостям, даже если они очень долгожданные…


– Сэр Макс! – просиял он, стоило мне войти и замяться у порога. В таких местах, как замок Рулх, моя природная наглость мне отказывает, и не от избытка почтительности, а просто потому, что что-то глубоко внутри меня отчаянно сопротивляется и никак не может поверить в то, что вокруг не театральные декорации, не сон, а огромный замок с кучей людей, самозабвенно играющих роли длиною в жизнь. Бррр, одним словом. Гуриг посреди всего этого бесконечного ритуала казался единственным живым существом, угодившим в старинную музыкальную шкатулку с фигурками и заблудившимся в ней. – Я рад вас видеть как наяву, входите же!


– Вижу вас как наяву, – отозвался я, понимая, что одной этой фразой в который раз нарушаю целый параграф, а то и парочку, из церемониального кодекса, и что король не имеет ничего против. Даже наоборот. Я вытряс из горсти угощение, и глаза Гурига блеснули восторгом мальчишки, дорвавшегося до запретных сладостей. Он, конечно, не рванул к кувшину приличной, дворцовой не чета, камры, но радушно пригласил меня занять второе кресло, оказавшееся чудесно удобным, и несколько минут – пока воздушные пирожки с индюшачьим мясом не исчезли с тарелки – мы не разговаривали ни о чём.

Потом Гуриг перевёл дух, налил себе камры и откинулся на спинку кресла.

– Вы меня балуете, сэр Макс, – с чувством произнёс он. – Благодарю вас. А ведь это я должен заглаживать вину приглашениями на ужин, а не наоборот!

Я вытаращился на него, разыскивая сигарету. Сытный обед, он же в моём случае и завтрак, временно лишил меня возможности соображать связно и быстро.

– Вину? О чём вы, Ваше Величество?

– О, ради всех магистров, – отозвался он. – Я ценю, сэр Макс, вашу деликатность, но мы оба знаем, что я явился вам в виде настолько же неприличном, насколько и неожиданном. Конечно, потомки эльфийских родов относятся к наготе как к одному из естественных состояний человека, но вы, полагаю, были не слишком рады такому повороту событий, тем более во сне. Вы ведь цените свои сны, я знаю.

– Ну… – я пометался между правдой и вежливостью и выбрал правду. – Ничего страшного не случилось, Ваше Величество. Я не пугаюсь вида обнажённых мужчин, а вы к тому же очень привлекательны. Вот если бы мне приснился, допустим, достопочтенный сэр Бубута…

Короля передёрнуло, он пробормотал что-то вроде «обнажённый Бубута Бох… да хранят меня магистры-Основатели…», и я тут же подхватил:

– Да даже если и одетый. Словом, ничего страшного, честное слово, я уже взрослый мальчик и, в конце концов, тоже мужчина, так что...

Гуриг уставился на меня округлившимися глазами, и я впервые заметил, какие красивые и густые у него ресницы. Тоже, должно быть, эльфийская кровь – или какое-то притиранье? А, какая разница.

– Я не понимаю, – сказал король растерянно. – Каким образом то, что вы тоже мужчина, облегчает ситуацию?

– Ну как же, – бодро начал я, – вот если бы вы были привлекательной женщиной, и я смотрел бы на вас как на возможного партнёра… ох, грешные магистры!


Гуриг негромко рассмеялся – так легко и необидно, что мне тоже сделалось легче: ну подумаешь, глупость ляпнул, и не такое случается.

– Поверьте, сэр Макс, – заявил он, – совершенно ничто не мешает вам смотреть на меня как на возможного партнёра. Как и мне на вас, собственно. Законом это не запрещено, традицией – тоже, а что до личных предпочтений, то мне всегда нравились мужчины со сложной и нетривиальной судьбой – собственно, сэр Рогро тому прямое доказательство. Но вы и ему можете дать фору, думаю, вы со мной согласитесь.

Я пару секунд обрабатывал эту информацию, силясь отыскать в себе хотя бы тень положенного возмущения и протеста. Тщетно. А вот внезапно вспыхнувший интерес и особенно острое любопытство обожгли так, словно в груди у меня вдруг разгорелся небольшой упрямый костерок. В конце концов, Его Величество и вправду был исключительно привлекательным мужчиной… Стоп, да о чём я думаю?! Я что, всё это всерьёз?!

Выходило, что так — и, конечно, я не мог тут же не попытаться всё испортить заранее. К Гуригу меня потянуло так неожиданно и сильно, что я, неуклюжий в личных делах человек, мог столько всего наворотить по пути, что Пондохва ногу сломит… такой уж у меня характер, что поделать. Обижать Его Величество и усложнять ему жизнь я совсем не хотел, и потому сказал осторожно:

— Сэр Жииль, кроме форы, может попытаться дать мне ещё и по морде, по традициям моей далёкой родины, и я даже возмущаться не стану. Я, в конце концов, видел вас во сне голым и не отвернулся… да и не хотел отворачиваться, должен это признать.

— Какое занятное и жутковатое место — ваша родина, — заметил Король. — Не поймите меня превратно, сэр Макс, и, надеюсь, вас эти слова не оскорбят. Бить по лицу за то, что кто-то посмел посмотреть на твоего любовника, да к тому же бывшего? Поразительная жестокость!

Из всего этого я уловил главное и изумился донельзя. Что поделать, дворцовые новости обычно проходят настолько мимо меня, что и замок Рулх в малиновый перекрась — я не сразу замечу. Но сэр Рогро Жииль, редактор “Королевского Голоса”, был любовником Его Величества ещё с тех пор, как меня и в Ехо-то не было, и я привык к этому факту, как привыкают к тому, что за осенью приходит зима, а солнце встаёт на востоке!

— Бывшему? — уточнил я, понимая, что вступаю на очень опасную почву. Вдруг они расстались как-нибудь ужасно? Конечно, до меня ничего такого не долетало даже в виде случайных разговоров на улице, но мало ли что до меня не доносилось, с моей-то странной по любым меркам жизнью… — Я… я не уверен, что стоит спрашивать — может быть, я невольно сыплю соль на свежую рану, но… что случилось? Вы были вместе так долго.

Гуриг пожал плечами. Он не пытался изображать беззаботность, а действительно выглядел спокойным. Это меня здорово успокоило: человек, совсем недавно потерпевший болезненное поражение на личном фронте, так выглядеть не будет, как бы ни старался натянуть на себя маску веселья или равнодушия.

— Никакой соли вы не сыплете — кстати, чудовищный обычай, если это действительно обычай, а не жутковатое словесное преувеличение, — сказал Гуриг. — Рогро влюбился. Нашёл себе близнецов, брата и сестру, где-то чуть ли не в Куманском Халифате и совсем голову потерял. Должен сказать, он поступил именно так, как я от него ожидал: ничего не стал скрывать, постарался смягчить наш разрыв. Но должен вам сказать, сэр Макс, что и я не стал усложнять жизнь человеку, которому обязан многими счастливыми днями и которого продолжаю любить — как хорошего попутчика на долгом отрезке жизненного пути. Было бы очень странно мне испытывать к нему недобрые чувства только потому, что наши дороги в конце концов разошлись, вы со мной согласны?

Я закивал. Сам терпеть не могу всех этих ужасных трагедий после того, как между людьми что-то заканчивается, вчерашний свет в окошке становится самым ужасным созданием во всей вселенной, и это, к сожалению, взаимно. Люди прилагают столько усилий, чтобы произвести впечатление при знакомстве с кем-то привлекательным — и мало кому приходит в голову заботиться о том, какое впечатление останется после расставания. И совершенно зря. Волшебство взаимности имеет свойство рано или поздно заканчиваться, по крайней мере, в большинстве случаев, а память о том, каких гадостей наговорили друг другу на прощание, остаётся надолго, если не навсегда, и зачем тогда всё?

Гуриг не торопил меня с ответом и вообще не торопил — и, судя по всему, не торопился. Сидел, покачивая ногой в сапожке тончайшей кожи — точь-в-точь как во сне, только в этот раз скаба и лоохи целомудренно прикрывали его до самых щиколоток, — и смотрел куда-то вдаль, задумавшись, по-видимому, о Рогро. Умел бы я завидовать людям — непременно начал бы сейчас, и именно сэру Жиилю: это же надо, суметь завоевать сердце короля и по-настоящему хорошего человека, но не успокоиться на этом, а отправиться аж в Куманский Халифат за романом всей своей жизни и умудриться остаться с Его Величеством в недурных отношениях…

— Мне так никогда не суметь, — сказал я, и только по удивлённому лицу Короля понял, что ляпнул вслух. — Э-гхм… Ваше Величество, простите. Задумался.

— Ничего страшного вы не сказали, но заинтриговали донельзя, — произнёс Гуриг. — Но я вижу по вашему лицу, сэр Макс, что лучше будет не настаивать на пояснениях. Я попросил вас явиться не только ради извинений, но и по небольшому, однако деликатному делу.

— Я весь внимание, — заверил я, стараясь не думать о том, что довольно трудно представить себе ещё более деликатное дело. — И, разумеется, к вашим услугам.

— Рад сказать, что ничего трудного от вас не потребуется, — усмехнулся Король и протянул мне небольшую резную шкатулку. Почти в такой же Гуриг в своё время дарил мне Дитя Багровой Жемчужины, и я невольно вспомнил тот свой удар мизинцем… Но шкатулка открылась и без этих ухищрений, стоило мне взять её в руки. Внутри обнаружился небольшой холщовый мешочек с неясным содержимым, и я попросил объяснений.

— Просто положите под подушку, — сказал Король. — И я перестану вам сниться в неподобающем виде — собственно, как и в любом другом. Старинная эльфийская магия не подводит никогда или почти никогда, что, собственно, одно и то же, если говорить о практическом применении, и мне будет приятно знать, что вы спокойно спите по ночам.

— Не уверен, что разделяю ваш энтузиазм, — возразил я больше для порядка и потому что наше Величество обожает, когда ему возражают, а я не хотел лишать его такого удовольствия, — вы же понимаете, что теперь я буквально обязан проверить, действительно ли это колдовство сработает. Не думать о белой обезьяне у меня всегда получалось из рук вон плохо, и вряд ли будет легче не думать аж о целом Короле, так мне сейчас кажется.

Гуриг тихо рассмеялся.

— Не думать о Короле вам удастся, сэр Макс, я в вас верю, — он улыбнулся так ласково, что я даже засмотрелся. Как-то не привык к тому, что мужская улыбка может быть такой пленительной, а теперь вот оказалось — ещё как может. Гуриг не строил мне глазки, не трепетал ресницами, удивительно длинными, кстати, не вёл себя ни смешно, ни жалко, ничем не напоминая утрированный неприятный образ, застрявший в моей голове ещё со времён невесёлой жизни в родном мире. Он просто был собой: без всяких шуток и оговорок красивым мужчиной, Королём и человеком, наследником древнего эльфийского семейства и совсем недурным колдуном, но главное — человеком, которому я откровенно нравился и который, что греха таить, нравился мне.

Я поймал себя на том, что беззастенчиво и бесстыже пялюсь в его глаза. Смотрю не отрываясь — да и кто бы смог отвести взгляд от этих нежно-прозрачных, зелёных, как молодой лист на просвет, откровенно эльфийских глаз? Я точно не мог, и Гуриг, отчего-то вздохнув, повторил:

— Не думайте о Короле, сэр Макс. Думайте обо мне.

Я чуть не свихнулся от того, как это было сказано. Как самая большая и запретная просьба, как то, чего нельзя — и именно поэтому хочется больше всего на свете. Во рту пересохло, показалось даже, что я не смогу выдавить из себя ни слова, но я всё-таки пообещал:

— Буду.

Весь путь из замка Рулх в Дом у Моста — я сделал пару кругов по городу, просто чтобы успокоиться, но это ничуть не помогло, — холщовый мешочек лежал у меня на груди и грел, неожиданно сильно. Пахло от него смесью каких-то невиданных трав, и от этого запаха самую малость кружилась голова, так что эльфийская магия, надо думать, работала как полагается. А всё-таки интересно, что внутри. Когда встретимся с Шурфом, первым делом покажу ему этот амулет — и, надо думать, выслушаю пару-тройку восхитительных лекций о древних временах, кейифайских нравах и прочих неочевидных для человека из другого мира вещах. Может, даже окажется, что обнажённый король снится всё-таки к добру, а не к несчастью — но если так, то почему Гуриг так занервничал? Вон, даже амулет быстренько раздобыл! Конечно, наше Величество — человек исключительной деликатности и, конечно, не привык сниться подданным в чём мать родила, но всё-таки…

— Макс, — жизнерадостно позвал Нумминорих. Вид у него был, как обычно, счастливый от самого факта существования на свете — прекрасное качество, побольше бы таких людей, — и он смотрел на меня чуточку удивлённо. Вот ещё одно замечательное свойство: ему никогда не всё равно. И Гуриг из таких же… тьфу ты, дырку надо мной в небе, да будет ли у меня хоть полчаса в день, чтобы я не вспоминал нашего беспокойного — и да, изумительно любопытного! — монарха? — Макс! Ты решил начать работать прямо так, в амобилере?

— Хорошая идея, — одобрил я, пытаясь изгнать невольный образ: я и сэр Джуффин Халли в форменных полицейских лоохи и отчего-то с бумажными стаканчиками кофе, которых в Ехо днём с огнём не сыщешь, патрулируем Левый Берег в амобилере, сияющем белыми и красными огнями. Или синими и белыми? Я успел забыть, как это принято в моём родном мире, и совершенно не собирался возвращаться, чтобы освежить память. — Но это, скорее, к сэру Кофе, он у нас целый генерал полиции, ему привычней. А что случилось?

— Да ничего, — пожал плечами Нумминорих. — Просто ты подъехал к Управлению, остановился и сидишь так уже с дюжину минут, глядишь в стену перед собой, вот я и решил: может, случилось что? Нужна помощь?

И ведь совершенно искренне предлагал, вот что самое потрясающее! Хорошо всё-таки, когда твои коллеги — ещё и твои друзья… и когда твой Король — ещё и твой… ох, да о чём я! Должно было стать легче, а не хуже! Может, эта эльфийская магия как-то не так работает?

— Сэр Макс, — озабоченно сказал Нумминорих, — знаешь что? Хорошая кружка камры и кусок пирога ещё никому и никогда не сделали хуже, так что давай-ка вылезай. Не знаю уж, какой вурдалак тебя сегодня укусил, но ещё немного — и ты начнёшь спотыкаться о шкафы и стулья, как Луукфи… ой, я говорю как Джуффин, ну надо же, давно хотел научиться! Получилось! Надо было всё-таки поспорить с ним на пять корон...

Я рассмеялся, вылез из амобилера, и следующие несколько часов жизнь шла как ей полагалось. Я даже сам удивился. Мы полдня гонялись за одним дуралеем, матросом-укумбийцем, который ухитрился выловить из морских вод рыбину с проглоченным перстнем — и, разумеется, тут же напялил его на палец, соблазнившись невиданным синим камнем со звездой внутри. Всё бы ничего, но камень, как нам в конце концов удалось узнать, был хребелом — и совершенно не желал менять уютные рыбьи потроха на грязный человеческий палец, и потому сопротивлялся как мог. Ликвидировав третий по счёту потоп и едва справившись со взбесившимся фонтаном на площади Зрелищ и Увеселений, мы всё-таки догнали укумбийца и убедили вернуть перстень воде. Чарующее было зрелище: стоило перстню, блеснув золотом и синевой в коротком полёте, пропасть в водах Хурона, как вся река словно осветилась изнутри, сделавшись сине-прозрачной струящейся драгоценностью — и сияла так, как нам предстояло узнать, до самого рассвета.

— Надеюсь, он благополучно доберётся до моря, — пробормотал Нумминорих, зачарованно глядевший с моста на эту красоту. — А интересный способ путешествовать — в рыбе, правда? Я, конечно, предпочитаю лодки, а не чужие потроха, но у всех свои вкусы и способы добраться до цели…

В этом весь Нумминорих: что бы ни творилось вокруг, он всегда найдёт повод восхититься и порадоваться. Я даже подумал было рассказать ему о странностях, начавшихся с моего дурацкого сна, но друг меня опередил, заметив:

— Ты здорово пахнешь, сэр Макс. Так… редкостно. Не каждый день, даже не каждый год удаётся унюхать такое.

— Какое именно — такое? — я против воли сжал мешочек в кулаке, и горстка сухих трав показалась мне неожиданно твёрдой и горячей. И душистой, да. Я совершенно не нюхач, таких, как наш Нумминорих, всего-то пара человек на всю Хонхону наберётся, но сейчас едва заметный запах, сочившийся сквозь ткань, ударил меня с неожиданной силой. Здесь было и море — соль, йод, буйная пляска волн, выжженный добела песок прибрежных дюн и длинные сизо-лиловые стебли невиданных цветов, растущих на этом песке, — и тихий луг, полный спелых трав и росы, за полчаса до рассвета, и густая лесная зелень, в которой свистит и щёлкает невидимая птаха, а смолистые стволы деревьев пахнут так, что горько и сладостно в груди. — Ох, да ничего себе!

— Ага, — улыбнулся Нумминорих. Он, конечно, умел справляться с запахами куда лучше меня самого — что тут скажешь, профессионал-нюхач, шутка ли, — но мне показалось, что и его накрыло, и даже не слегка, а всерьёз. — Я уже с час словно между небом и землёй, даже от хребела отвлёкся. Не стану спрашивать, где ты это взял, только попрошу: как поедем в Дом у Моста — не принюхивайся. Не хотелось бы врезаться в какого-нибудь несчастного возницу, если ты снова замечтаешься.

— Вот так всё серьёзно, да? — я втянул ноздрями влажный речной воздух, и впервые на моей памяти он не пах ни Хуроном, ни содержимым многочисленных лавочек на Гребне Ехо, ни даже просмоленными бортами лодок и судёнышек, сновавших по широкой речной спине. — Да. Ещё как серьёзно. Это и есть знаменитая эльфийская магия?

— Она самая, — Нумминорих ещё раз набрал полную грудь воздуха и медленно, как бы смакуя, выдохнул. — Береги амулет. Такого не то что на весь Ехо — на весь мир второго не найти.

Совершенно обалдевший от всех этих откровений, я отправился к Шурфу — ну и что, что раньше срока. У меня не было сил заниматься чем-то ещё, а кроме того, я страшно хотел его увидеть и подозревал, что если кто и может призвать к порядку все эти эльфийские чудеса, так точно наш сэр Лонли-Локли. Всякие безобразия в его присутствии имеют свойство моментально заканчиваться, так что шансы были неплохими, а сам я честно старался не принюхиваться. К моему удивлению, это получалось не так уж плохо, и я ни в кого не врезался — впрочем, может быть, это скорее благодаря тому, что благоразумные прохожие, завидев мой амобилер, резво уступали дорогу — и правильно. Когда хоть год проработаешь Смертью на Королевской службе…

Яблоки. Золотистые, с румяными бочками, густо-алые в полоску и крупные бледно-зелёные луны, светящиеся во внезапной темноте, и совсем мелкие, в задорных оранжевых точках и солнечных трещинках…

Амобилер я остановил и изгородь Иафаха не проломил. Просто не мог сконцентрироваться на рычаге, вот и заглох в паре шагов — повезло. Всё, на что меня хватало в ту минуту, — сидеть, дышать и пытаться взять себя в руки. Яблоки заполняли всё, их кисловато-сладким осенним духом пропитался весь мир, словно я сидел в банке, полной золотого на просвет густого варенья, и никак не получалось вынырнуть из этого грешного наваждения.

“Это всё запах”, — думал я, и был, как это часто бывает, прав и неправ одновременно. Воздух Иафаха, всегда полный колдовских ароматов от орденских грядок, и вправду пах теперь только яблоками и ничем другим, но дело было не только в запахе конечно. Просто перед моими глазами стоял никогда не виданный сад, переполненный плодами на тяжёлых ветках. Корни яблонь уходили в быстро бегущую воду неожиданно синей реки — цвет показался мне похожим на что-то, что я видел совсем недавно, но не хватило сил сообразить, на что именно, — и, созрев, красные и жёлтые шары падали в неё и плыли куда-то, поворачиваясь то одним, то другим боком к едва пробивавшемуся сквозь пышную листву солнцу…

Это всё запах. Только запах. Ничего больше — и ничего меньше. Я зажмурился, изо всех сил пытаясь удержаться хоть за что-нибудь, справиться с собой, с этим всепоглощающим колдовством, и на самой грани, на краешке никогда не встреченного сада успел-таки увидеть две смутные фигуры, гулявшие по этому месту, как по улице. Уверен, воды они ногами не касались, им не было нужды перепрыгивать с яблока на яблоко, как с поплавка на поплавок, и неудивительно: голову одного венчала чрезвычайно знакомая мне шляпа, легко узнаваемая даже с такого расстояния, а второй…

— Макс!

Если вас утомила жизнь, а все новые впечатления кажутся плоскими и неинтересными, попробуйте увидеть сэра Шурфа, по-настоящему встревоженного и даже, кажется, испуганного. Нет, лучше всё-таки не стоит. Конечно, новизна и острота ощущений запомнятся надолго, но, боюсь, счастья это не прибавит: Великий Магистр Ордена Семилистника, качественно выведенный из себя — очень спорное удовольствие.

— Шурф, — пробормотал я. Видение исчезло мгновенно, чуть ли не дверью хлопнув на прощание — да, именно так Шурф на меня и действует, даже когда сам того не хочет и вряд ли осознаёт – или как раз напротив, прекрасно осознаёт? — Я снова влип, да?

— Не вдаваясь в подробности семантических нюансов, — начал было он, сам себя оборвал и согласился. — Влип, сэр Макс, как обычно. В этом даже есть некоторое утешение: всё происходит так, как привычно, — и всё-таки я предпочёл бы, чтобы ты меня удивил и хотя бы для разнообразия нарушил эту нелепую традицию. Как думаешь, есть ли шансы на успех у этого предприятия — хотя бы теоретические, зыбкие?

Ответить он мне не дал, да я и не пытался отвечать — вопрос явно был риторический, и мы оба знали на него ответ. Яблочный дух выносило из меня ветром, как дым из дома с распахнутыми настежь окнами и дверьми, но самое главное, память о чудесном месте, невозможном для этого мира, осталась при мне, даже когда всё прочее из головы вылетело. Ещё бы ему не вылететь: сэр Шурф не стал ни церемониться, ни продолжать беседу; я и ахнуть не успел, как две нечеловечески сильные руки вытащили меня из-за рычага и прижали к груди под бело-голубым орденским лоохи.

Стало так тихо, так спокойно. Безумный Рыбник, Мастер Пресекающий, бешеный тип с самоконтролем, возведённым в абсолют, мой лучший друг и потомок древних эльфов — всё это о нём, но всего этого слишком мало, чтобы объяснить, кто таков для меня сэр Шурф Лонли-Локли. Одно я знаю точно: он всегда на моей стороне, и если даже случится так, что весь мир встанет против… что ж, сочувствую миру. Сэр Шурф его переделает в два счёта, да ещё лекцию о необходимости срочно исправиться и взяться за ум прочтёт в процессе. Со ссылками на древних гениев от поэзии.

— Ты улыбаешься, — сказал мне этот невозможный человек, пока нёс меня, как ребёнка, по идеально ровному, как под линеечку подстриженному, саду Иафаха. Никакого сравнения с тем, что мне недавно привиделось — да оно и понятно. С тех пор, как сэр Шурф стал Великим Магистром единственного магического Ордена Соединённого Королевства, даже птицы над орденской резиденцией стали летать по струнке. Готов поспорить, и дождь льётся по расписанию, а размер каждой капли строго оговорен в каком-нибудь неизвестном мне распоряжении… а? что? ну да, улыбаюсь, конечно.

— Мне просто очень хорошо, — признался я, не греша против истины. — Может, даже слишком… но ты же понимаешь, не бывает никакого “слишком”, когда и вправду хорошо.

— Я это понимаю как никто другой, — сэр Шурф свернул в сторону своих личных покоев, и какой-то несчастный послушник, не успевший уйти с дороги, пискнул и, кажется, впитался в стену. Ну или внезапно для себя самого научился ходить Тёмным Путём и тут же опробовал это умение – а чего тянуть, когда подвернулся такой случай, и лично Великий Магистр напугал тебя до мокрой скабы, отняв всякую возможность передумать или усомниться в собственных силах? – И главной составляющей этого понимания является как раз тот факт, что ты всё ещё жив и уже рядом. Теперь, раз уж эти два обстоятельства так удачно сложились, я намереваюсь продлить их благодатное сочетание как можно дольше… Макс, не хочу тебя расстраивать, но от твоих прыжков ничего не изменится. Я тебя не отпущу, хоть до неба прыгай.

Я всё трясся от хохота и никак не мог уняться. Сэр Шурф, твёрдо вознамерившийся отгонять от меня все опасности мира и посвятивший меня в эти планы в своей неподражаемой манере – это было просто слишком много для моей неустойчивой психики, и я ржал, как ездовой менкал. Стоило представить, как этот невыносимо прекрасный колдун возьмёт меня под колпак, будет носить на руках, вот как сейчас, и не давать пылинке упасть на меня, Вершителя и загадочную даже для себя самого тварь, – и новая порция хохота была тут как тут. Шурф терпел довольно долго, но в конце концов, очевидно, решил помочь мне не умереть во цвете лет, весьма ловко прижал меня к себе одной рукой, второй взял за отросшие лохмы под тюрбаном, заставил поднять лицо и дунул мне между бровей, словно досадную мушку сдул.

Смех сразу кончился, словно испугавшись, а я уставился в удивительно серьёзное лицо Шурфа и совершенно без участия мозга сказал:

— Шурф, где в этом мире может поместиться яблоневый сад?

Он даже бровью не повёл, уточнив только:

— Какой-какой сад?

Понятно. За всё время моей смешной и невероятно интересной жизни в Ехо я ни разу не то что не видел – даже не слышал о яблоках. И ведь не то чтобы мне без них жизнь была не мила! Но если то, что мне только что примерещилось – правда, значит, где-то в глубине Хонхоны и вправду прячутся яблоневые сады? Хотя бы один, эльфийский?

— Яблоневый, — повторил я. — Да ладно, я уже понял, что яблок в Ехо днём с огнём не сыщешь, просто не думал, что всё вот настолько плохо. В смысле всё в порядке, конечно, ну нет яблок и нет, ничего страшного, я их даже не люблю, а если б и был фанатом – таскал бы из Щели между мирами хоть каждый день, но просто получается, что этот грешный амулет работает через пень-колоду, а я… — тут я по своему обыкновению попытался объяснить то, что в принципе не имело большого значения. — Знаешь, такие круглые штуки, сладкие, созревают осенью, о них есть куча легенд, даже парочка совсем дурацких, вроде яблока раздора и искушения…

Шурф глубоко и медленно вздохнул. Так же медленно выдохнул. Я, всё ещё не в силах остановиться, как-то особенно остро ощутил, что сижу у него на руках – и мы застряли в широком и светлом коридоре орденской резиденции, где в любую секунду может появиться практически кто угодно, почему нет? – и честно попытался заткнуться.

Не успел.

Никогда не думал, что сэр Шурф так самозабвенно целуется. Приходило порой в голову, чего греха таить, но я всегда считал, что он и в этом педантичен и сдержан – а вот хрен там плавал, честно говоря. Я ещё не успел осознать произошедшее, а моё бедное сердце уже колотилось как бешеное и пыталось, судя по ощущениям, рассыпаться миллионом искр. Быстрые горячие движения губ, пальцы, властно сжимавшие мой затылок, ошеломляющий напор и отчаянная ласка – Шурф словно до сих пор держал себя под замком, взаперти, на цепи, и вот только сейчас сорвался. Да какое там «словно» — так всё и было, к вурдалачьей бабке не ходи…

«Шурф, — взмолился я Безмолвной. Рот был занят, голова отказывала, сосредоточиться было ещё трудней, чем обычно, но я справился — видимо, от шока. – Шурф!»

На миг он крепче прихватил меня за затылок, точно пытаясь вжать в себя и не отпустить никогда и никуда. Потом его пальцы медленно расслабились и позволили мне отстраниться.

Я совсем этого не хотел. Точнее, я совсем не этого хотел, и всё так запуталось – хоть плачь, но вместо того, чтобы облиться слезами, я, по-прежнему без всякого вмешательства мысли, сказал:

— Не здесь.

Шурф кивнул так серьёзно, словно речь шла о чём-то чрезвычайно важном – скажем, о новой редакции Кодекса Хрембера, а то и о существовании этого мира вообще, — и свернул к себе в кабинет, по-прежнему не выпуская меня из рук. Оказавшись в своём безупречно прибранном логове, он попытался было расстаться со мной, усадив в кресло, но я не дал ему такого шанса: вцепился намертво. Уж кому и знать, если не мне, как драгоценна и неповторима бывает долгожданная минута, меняющая всё, всю жизнь. Я ждал её, сам того не зная, и сэр Шурф ждал тоже – и молчал, конечно, как зашитый, дырку над ним в небе, и теперь между нами пытался воплотиться новый мир, уязвимый и нежный, как новорожденный котёнок, опасный и влекущий, как забытое заклинание древних времён, не растерявшее могущества. Ошибиться сейчас означало смалодушничать, сорваться в дурацкий трёп или даже в серьёзный разговор было бы чудовищной ошибкой, и всё, чего я хотел от Шурфа, а Шурф мог хотеть от меня, должно было случиться сейчас же, начаться сию минуту – или сию же минуту умереть.

Вот уж чего я позволять совершенно не собирался. Вместо этого прижался ухом к груди Шурфа и уловил ритм — ненормально быстрый, совсем ему не свойственный. Грешные магистры, я, оказывается, давным-давно знал, как у него бьётся сердце, и сам не понимал, что это значит, кретин чёртов…

— В постель, — потребовал я таким страшным шёпотом, что сам бы перепугался, не будь и без того смертельно напуган — и так же смертельно рад. Страх и пьянящая, кипящая радость бурлили во мне двумя переплетающимися струями, захлёстывали всё выше, подступали сладостью к языку и горячими частыми выдохами к горлу, яблочной тенью таяли на пересохших губах. – Шурф, только посмей сказать, что не хочешь. Прокляну.

— Хочу, — почти невозмутимо – но только лишь почти, и эта тончайшая неувязка дорогого стоила, — сказал он. – Было бы глупо отрицать очевидное, но ещё глупее было бы рисковать твоей дружбой и магией ради…

Я заткнул его поцелуем. Даже не знал, что так умею. Да если бы и знал: всю мою предыдущую личную жизнь можно было смело считать несостоявшейся и даже вряд ли реальной. Она была как восхитительный, но всё-таки мимолётный сон, который приятно вспомнить, добывая утренний ¬эспрессо из Щели между мирами, и который так легко отпустить, как только кофейная горечь растает на языке. С Шурфом было иначе, он и сам был совсем другой: основательный, как конец света, и несгибаемый, как моё упрямство.

Целовал в ответ он, впрочем, ничуть не хуже, чем я сам. По крайней мере, я на это очень надеялся, а потом перестал – что толку надеяться на то, что уже сбылось или, вернее, сбывалось прямо сейчас, набирая силу с каждой следующей секундой? Я быстро потерял им счёт, на мгновение опомнился от ощущения прохладной, как вода, простыни под спиной – надо же, Шурф меня уже, оказывается, раздел, или это я сам постарался, — и тут же забыл обо всём снова. То есть обо всём, кроме него.

Никогда раньше не думал и даже представить не мог, что так захочу быть чьим-то. До донышка, до последнего вздоха, до мельчайшей косточки и последнего волоска – его. И чтобы мой прекрасный друг, давным-давно сумевший занять в моём беспокойном сердце место гораздо большее, чем принято занимать друзьям, был со мной – во мне – моим.

— Макс, — шептал он, а мне казалось – кричит, и если вы никогда не видели, как рассыпаются из-под тюрбана чёрные, как смоль, волосы Шурфа Лонли-Локли… что ж, вам не повезло. А мне повезло очень, и этим везением я не был согласен делиться ни с кем. – Макс, Макс, Макс…

Я только подвывал от нетерпения и хватался за него почём зря. Оставлял следы своих жадных пальцев на его плечах и бёдрах, как неумелый гончар – отпечатки на необожжённом кувшине, прижимался всем телом, стараясь втереться в Шурфа, слиться с ним, впитать его запах. В какую-то секунду пришлось от этого упоительного безумия отвлечься – дурацкая, невесть откуда взявшаяся верёвочка больно впилась мне в шею, и Шурф, не глядя и не прекращая поцелуя, избавился от неё – я так и не понял, испепелил или развязал, да мне и было в высшей степени безразлично. Пока он так меня целовал, пока я задыхался под его ласками и пытался нахватать их ещё и ещё, как можно больше, пока мне было нестерпимо, до слёз и невольного шипения сквозь зубы много — и в то же время отчаянно мало, хоть колоти Шурфа кулаками по спине и требуй ещё…

Я и колотил. Мучительное жжение скоро стихло, и остались только размеренные – уж в этом Шурф остался тем же прекрасным занудой, которого я так любил, — глубокие толчки, и каждый выбрасывал меня прочь из тела вверх и вверх, к самым ярким звёздам, и после каждой ослепительной вспышки наступал момент абсолютной, потрясающей, ни с чем не сравнимой тишины. Она заполняла меня, вытесняя сомнения и страхи, и недоумение, и дурацкие представления родом из прошлой жизни, и какую-то ещё наносную пыль и паутину – и в этой затопившей и пленившей меня тишине особенно громко прозвучал его стон: беспомощный, хриплый, искренний. Вот уж не думал, что нашего – моего – сэра Шурфа можно заставить стонать, но я много чего не думал, а в ту секунду, полную пронзительного наслаждения, и вовсе забыл, как это делается. Да и к лучшему, конечно.

Потом мы лежали, обнявшись, и под сводчатым потолком спальни медленно плыли, кружась, бледно-зелёные и тускло-алые луны. Золотые тоже – двоились, поворачивались то одним, то другим ярким бочком, — и весь этот неожиданный парад несуществующих полупрозрачных светил медленно угасал над нами, заставив меня вспомнить недавнее видение: сад, яблоки, уплывающие по синей реке, и две фигуры, рука об руку уходящие вдаль.

— Нужно было давным-давно спросить тебя про эти грешные яблоки, — сказал я, когда последний мягко светящийся шар погас в мягком сумраке его спальни. – И всё остальное тоже. Не думай, что я жалею, потому что я не жалею ни о чём. Но если бы этот эльфийский амулет оказался у меня чуточку раньше, в самом начале моей блаженной жизни в Ехо, то и я, может, осознал бы очевидное сразу, а не дождавшись, пока оно встанет передо мной и откажется уходить…

— Вряд ли, — подумав, возразил Шурф. Его пальцы медленно и мягко гладили моё плечо, отмеченное угасающей болью недавнего укуса. Да уж, друг друга мы не пожалели – и немудрено, конечно, немудрено… — Яблоки в Соединённом Королевстве, конечно, есть. То есть, если говорить с точки зрения простого обывателя, – были. Давным-давно.

Я слишком устал, чтобы вскочить, затопать ногами и начать требовать немедленных объяснений. Даже не уставился на Шурфа жалобными глазами, намекая на то, что могу ведь и помереть в одночасье, не получив немедленной исчерпывающей справки по всем интересующим меня вопросам. Впрочем, Шурф и без этих ухищрений понял всю глубину моих страданий и произнёс почти лекторским тоном:

— В Шимурэдском лесу полном чудес было не так уж мало обитателей, которых больше нельзя было найти нигде во всём Угуланде, Макс. Хозяин Шимурэда вообще любил редкости и не стеснялся колдовать, когда хотел, чтобы в его доме – а лес эльфы Токлиана воспринимали именно как дом — поселилось то или иное чудесное существо. Зверь, растение, да хоть небывалый камень: Токлиан был рад всем и каждому, и если какое-то из наваждений, до которых он был большой охотник, твёрдо решало воплотиться…

— Я понял, — пробормотал я, уткнувшись в тёплое плечо Шурфа носом. Было хорошо до того, что даже не верилось – неужто вправду? А вдруг иллюзия, сон? Впрочем, я не успел даже как следует испугаться, просто решил: и пусть. Если даже всё это окажется наваждением, я из кожи вон вылезу, но заставлю его осуществиться, потому что наш – мой! – сэр Шурф – именно то чудо, с которым я категорически не желаю расставаться. И в конце концов выйдет по-моему, вот что страшно. Весело тоже. – У него, в смысле у Мёнина, там был аж целый яблоневый сад, а на всём остальном материке о яблоках слыхом не слыхивали?

— Ты совершенно прав и в то же время ошибаешься, — улыбнулся мой друг. Да нет, какое там. Гораздо больше, чем просто друг – и хорошо, и наконец-то. – Об этом саде рассказывали и писали очень много – в основном, конечно, придумывали сами или пересказывали чужие выдумки, так уж устроены люди. Но все хронисты сходились в том, что диковинные деревья были подарком короля Вершителю – или Вершителя королю, тут уж может быть что угодно. Лично я склоняюсь к мысли, что Пресветлый Токлиан научил своего юного возлюбленного создавать по-настоящему настоящие иллюзии вместо тех, что в любую секунду готовы истаять, стоит их создателю отвлечься на новую игрушку. У молодых Вершителей обычно большие проблемы с концентрацией – ну да тебе это известно как никому другому.

— Известно, — вздохнул я. – Сам в своё время чуть не свихнулся, пока не научился концентрироваться и не развеивать по ветру то, что ещё вчера казалось пределом мечтаний. А Мёнин, едва создав действительно стоящее наваждение, тут же подарил его любовнику и учителю – надо думать, от восторга.

— Вполне вероятное предположение, — согласился Шурф неожиданно мечтательным тоном, совершенно не вязавшимся с его обычным прохладным равнодушием ко всему или почти ко всему – притворным, разумеется, и оттого ещё более упрямым в своих попытках если не быть, то хоть казаться настоящим. – Поистине королевский подарок. С тех пор дарить возлюбленным сады стало дурной приметой, разумеется, а яблоки и вовсе перестали упоминать, чтоб не накликать беду.

— Разуме… стой, что? – опешил я. – Но почему? И почему, дырку над тобой в небе, ты раньше молчал? Дурацкое суеверие с деньгами разъяснил и даже теоретическую базу подвёл, а про эти грешные яблоки?..

— Макс, уймись хотя бы ненадолго, — попросил Шурф и для верности поцеловал меня, как печать поставил. – И, в качестве личной просьбы: перестань поминать эти проклятые плоды. Заметь, прямо сейчас я говорю абсолютно серьёзно и не преувеличиваю: они прокляты, и даже в том странном мире, который ты привык считать своей родиной, как я успел понять, о яблоках ходят довольно странные легенды.

Я начал было спорить, но тут же признал очевидное. Шурф, как обычно, был прав — для человека со стороны, ни разу не ходившего с авоськой за яблоками, не выросшего на бабушкином варенье и не объедавшегося зелёными крошечными дичками до тошноты, этот простой обыденный фрукт и вправду мог казаться изначально колдовским, да ещё и опасным в придачу. А уж если в этом мире с ним связана такая легенда…

— Не буду поминать, — покорно пообещал я и тут же нарушил обещание. — Хотя это будет трудно. Я за ними на угол бегал, в магазин… то есть в лавочку.

— Ужасный всё-таки у тебя родной мир, — вздохнул Шурф. — Прости, если это звучит обидно. В Ехо никому в голову не придёт как-либо упоминать эти грешные фрукты. Считается, что Мёнин и Токлиан, расставаясь, так могуче их прокляли, как только могут проклясть древний кейифайский владыка и Вершитель-король, да ещё в сердцах. Считается, что они ядовиты, вызывают безумие, непременно приводят к разлуке, а главное — полностью лишают способности колдовать и лишают Искры, не говоря уже о том, что смертельны не только для колдуна, но и для его Тени. Даже просто смотреть на них — дурная примета, и я решительно не понимаю, откуда ты вообще…

— От Гурига, — признался я и получил прекрасную возможность полюбоваться тем, как у Шурфа глаза лезут на лоб — в его сдержанной манере, но всё же. — Точнее, от его амулета. Точнее, и амулет-то, похоже, не его личный, а предков, но… подожди, но я же тебе уже раз двадцать сказал про эти злосчастные яблоки, почему ты меня не заставил замолчать?.. ох, Магистры, снова! Ты мне что, вот прямо настолько доверяешь?

— Разумеется, я тебе доверяю. И прошу тебя, Макс, — почти ласково потребовал Шурф, — конечно, для тебя это очень сложно, но начни, пожалуйста, свой рассказ с начала, а закончи концом, и попытайся по пути между этими двумя точками не вилять и не отвлекаться. Знаю, трудно, но ты уж постарайся, будь добр.

Я постарался и изложил всё более или менее близко к истине, начав с эпохального появления обнажённого Гурига в моём сне, а закончив своим видением. Пока я говорил, Шурф успел принести нам обоим камры, тёплое влажное полотенце и зажечь какое-то благовоние, искрившее в темноте. Дослушав и выдержав почти театральную паузу, он не принялся, как я втайне опасался, перебирать таблички в поисках высказываний древних поэтов, идеально подходящих к случаю, и даже не стал спешно искать затерявшийся где-то в простынях амулет, а извинился и произнёс:

— Одну минуту, Макс. Я должен незамедлительно послать зов Его Величеству.

Я и ахнуть не успел, как Шурф сосредоточенно прищурился, а секундой позже в моей голове раздался удивлённый голос Короля. Безмолвная речь плохо передаёт эмоции, а для такого бесталанного в ней типа, как я, и вообще звучит довольно механически, но только не когда за неё отвечает сэр Шурф. Пока я хлопал глазами, пытаясь сообразить, как этот невыносимый тип ухитрился наколдовать нам что-то вроде конференц-связи, Гуриг просил прощения, да так витиевато, что я даже не сразу это осознал, а осознав — возмутился.

“Ничего со мной не случилось! И потом, ну кто мог знать, что этот грешный амулет так подействует!”

“На самом деле, Макс, Его Величество совершенно прав, — вмешался Шурф. — Когда имеешь дело с тобой, лучше заранее принимать за аксиому, что ничего не пойдёт как задумано, и предпринять соответствующие меры…”

Я застонал и швырнул в него мокрым полотенцем. Разумеется, Шурфу даже не потребовалось эффектно испепелять его в полёте: хватило одного короткого взгляда, и мой импровизированный снаряд, беспомощно взмахнув краями, упал на пол.

— Нет, я не издеваюсь, Макс, поверь мне, — сказал Шурф, на этот раз вслух. — И на твоём месте я бы оделся. Его Величество приглашает нас на внеочередную аудиенцию — и лучше будет, если мы отправимся в Рулх Тёмным Путём, а не будем испытывать королевское терпение.

“Благодарю вас, сэр Шурф, — церемонно прокомментировал Гуриг, — я, видите ли, не люблю быть невежливым и совсем не хочу внезапно врываться в Иафах”.

“И не стоит, Ваше Величество, поверьте, — так же светски отозвался Шурф, возвращаясь к Безмолвной речи. — Боюсь, здесь сейчас недостаточно безопасно”.

Стеная, я принялся приводить себя в порядок, хотя бы приблизительный и минимально достаточный для визита во дворец. Давалось это с трудом: хотелось только сгрести Шурфа и отключиться, дыша нашим общим запахом и наслаждаясь теплом, но долг, конечно, перевесил. В нём, не во мне, хотя во мне, наверное, тоже. Самый тяжёлый и прекрасный долг всегда тот, который мы выбираем для себя сами, а я совсем не хотел отпускать Шурфа одного. А ещё меньше хотел так и не выяснить, что, дырку надо всеми нами в небе, вообще творится в этом прекрасном мире, сделавшемся для меня родным. Разыскивая затерявшееся на полу лоохи — надо же, Шурф его всё-таки не испепелил, такой молодец! — я наткнулся пальцами на мешочек и охнул — больше от неожиданности.

— Так он цел? Я думал, ты его…

Мешочек был тёплым и твёрдым, что-то в нём перекатывалось хрустя. Шурф, уже полностью одетый и ужасно официальный с виду, наклонился надо мной и забрал амулет. Я не стал сопротивляться и вопить “моё, не тронь!” — ясно было, что Шурф знает о загадочном содержимом куда больше, чем я.

— У меня вряд ли хватило бы сил уничтожить такую вещь, — признал Шурф, подумал и добавил. — К сожалению.

— Понятно, — мне ничего не было понятно. И страшно хотелось понять — даже сытая сонная истома отступила на время, сдавшись любопытству. — Между прочим, я обещал Королю научить его таскать вещи из Щели между мирами.

— Очень опрометчиво с твоей стороны, — заметил Шурф, взяв меня за плечо и привлекая к себе. — До Последнего Дня Года осталось не так уж много, а такое колдовство даётся далеко не всем и не сразу, и даже твой личный опыт — не показатель и не гарантия. Наш монарх весьма неплохой колдун, но не Вершитель, и…

Я шагнул, зная, что больше всего на свете прямо сейчас хочу оказаться в Малой Королевской Приёмной, и чтобы всё, наконец, разъяснилось, а я перестал чувствовать себя таким непроходимым идиотом. Яблоки эти ещё… хотя если б не они, может, и Шурф бы дольше продержался — да какое там “может”, точно, всё дело в них…

Шурф сжал меня за плечи, точно перехватив эту мысль на полпути, и я шагнул, забирая его с собой и напрочь забыв о том, что в Замок Рулх нельзя попасть Тёмным Путём, если только тебя не зовут Гуригом. Вместо приёмной передо мной качались какие-то занавеси, похожие на полотнища, какие зимой из снега старается выткать ветер, и пронзительно вскрикивала какая-то птица — откуда бы, спрашивается, ей взяться в королевской резиденции, до краёв полной суеты?

— Всё в порядке, сэр Макс, — устало произнёс Король. Я только сейчас увидел его и поразился перемене: Гуриг казался постаревшим, усталым, каким-то припылённым, словно его, как ненужный предмет меблировки, долго держали в темноте и запустении, и вот только сейчас вытащили из кладовой на свет, и до сих пор неясно, оставят ли снаружи или уберут назад. — Благодарю за визит вас обоих.

— Не за что, — пробормотал я, ошарашенно оглядываясь по сторонам. Никакая приёмная не смогла бы вместить такого пространства — ни уютная Малая, ни даже гигантская Большая. Отовсюду торчали ветки, пушистые лапы в длинной хвое, под невидимый в полутьме потолок уходила смутно брезжившая колоннада стволов в гладкой серой коре, птица вдалеке всё вскрикивала, скрипуче и пронзительно, и до меня, наконец, дошло. — Это Шимурэд? Это же Шимурэд! А я не сразу узнал… точнее, вообще впервые вижу наяву.

— Впервые? — удивился Гуриг. Глаза у него были совсем больные — ох, до чего же плохо, грешные магистры, и этот лес в длинных вуалях мха и паутины, и эта птица, так отчаянно зовущая на помощь! — Но я полагал…

— Свою прошлую встречу с Шимурэдом Макс проспал, Ваше Величество, — объяснил Шурф и протянул Королю амулет. — Это ваше.

— Н-нет, — запнувшись, отказался Гуриг. — Это определённо не моё. Я не Вершитель, и Мёнин являлся не мне.

— Я сейчас свихнусь, — предупредил я. Колючая лапа седой ели по-медвежьи неласково погладила меня по спине, и я чуть не взвыл. — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь творится?!

Гуриг шагнул к ощетинившемуся дереву, коснулся его растопыренных ветвей и сказал что-то, как мне показалось, просительное. Серые и голубые занавеси инеистой паутины закачались, шепча, и застыли снова.

— Я угощу вас камрой, господа, — непререкаемо сказал Король. Стоило поднять бунт: камра, которую варят во дворце, неизменно отдаёт неповторимым ароматом грязной тряпки, — но мне даже в голову не пришло возмутиться или запротестовать. Передо мной стоял Король, в спину мне дышала невесть как оказавшаяся здесь Шимурэдская пуща, от Шурфа ко мне текло невидимое, но ясно ощутимое тепло уверенности, и я кивнул. Протянул руку и забрал у Шурфа мешочек.

— Конечно, Ваше Величество. И пусть это пока что побудет у меня.

Никакими яблоками амулет не пах и тёплым не казался. Наоборот: в нём словно катался ледяной, ощетинившийся жёсткой хвоей и ледышками шар, и тянуло тоже льдом, бесконечной зимой и угасанием, упавшими на когда-то живой беспокойный лес. Теперь в нём всё застывало, замирало, останавливалось, покрывалось бесчисленными слоями инея, промерзало насквозь.

— Ужасно, — пробормотал я, понимая, что жутко замёрз. — Я… я правильно понимаю, да? Это началось после того, как я убил тех бедолаг?

Гуриг и Шурф переглянулись, и мне показалось, что я увидел в глазах своего друга просьбу промолчать — довольно сдержанную, впрочем.

— Давайте присядем у огня, — попросил Гуриг. — Здесь ужасно холодно.

Десятью минутами спустя мы дружно пили камру, хуже которой в столице найти было, конечно, можно, но за очень большие деньги, и я учил Короля таскать вещи из Щели.

— Главное — не пытаться её увидеть, — говорил я, и Гуриг сосредоточенно шарил рукой под резным столом. Тень ужасной усталости не то чтобы пропала вовсе, но отдалилась, сгладилась, и рядом со мной снова был молодой красавец с улыбчивым лицом, только смотрел я на него теперь другими глазами, словно впервые узнал. Может, и вправду только что и узнал — и готов был хоть кусок сердца отпилить тупым ножом и вилкой, только бы Величеству стало жить чуточку легче. — И не спешить. Дело это довольно неспешное, особенно поначалу и… о-о-ох, ну, ничего себе!

Рука Гурига, только что по локоть скрытая резным краем, вынырнула наружу. С добычей. А ведь он провёл на этой междумирной рыбалке вслепую не больше дюжины минут, мы и камру допить не успели!

— Так скоро? — произнёс Гуриг, рассматривая улов. В руке у него была книга в бледно-оранжевой обложке, и даже буквы были знакомые. Видел я такую и у себя, и у множества своих друзей и приятелей. Не идеальная, но честная история парня, с головой ухнувшего в другой мир и нашедшего там и новых друзей, и испытания, и даже смысл навсегда переменившейся жизни. — О, как интересно! Незнакомый мне язык, я даже приблизительно не видел такого написания!

— Уверен, Ваше Величество проведёт не одну счастливую минуту, оставшись с этой редкостью наедине, — произнёс Шурф, глядя на книгу, пожалуй, с завистью. Такой уж он человек: пирогами не корми, дай зарыться в книги, а уж если они из чужих земель, а лучше — из чужого мира… — И поздравляю вас. Насколько я успел изучить вопрос, очень мало у кого получается так быстро найти способ вынимать предметы из…

Гуриг сунул руку под стол и почти мгновенно вытащил ещё один том — грубый, толстый, в коричневой жёсткой обложке. С улыбкой вручил его Шурфу и попросил:

— Проведите и вы не одну приятную минуту, сэр Лонли-Локли. Я ведь нарушил ваш покой этим вечером, так что, думаю, будет только справедливо с моей стороны поделиться удовольствием.

Пока они расшаркивались, я облегчённо переводил дух. Даже если мне почудилось, и Шурф не ревнует так страшно, как мне на мгновенье показалось, подарить ему книгу, да потолще и позаковыристей — это был идеальный ход. Мне совсем не хотелось, чтобы они ссорились между собой, и я совершенно не собирался становиться яблоком раздора.

Вурдалак меня загрызи, снова эти грешные фрукты! Я вздохнул, постарался взять себя в руки — безуспешно, разумеется, — и накрыл ладонью амулет, лежавший между нами на столе. Удивительно, как это Гуриг так быстро научился таскать предметы из Щели. На его месте я бы тянул лет сто хотя бы потому, что это означало возможность не иметь дела с эльфийскими штуками, пришедшим в гости наваждением, памятью древних времён и прочей колдовской путаницей. Но у нашего Короля, видимо, куда лучше с чувством долга — тоже не приходится удивляться, будь иначе, он бы уже давно сбежал матросом на укумбийскую шикку…

Запахло морем. Остро, почти невыносимо. Солью, йодом, тухлыми водорослями на берегу — вот не думал, что и они могут пахнуть так гадко и притягательно рядом. Оба, и Шурф, и Гуриг, мгновенно замолчали и уставились на меня с одинаковыми выражениями лиц.

— Макс, пожалуйста, — по глазам Шурфа было видно, что он вот-вот начнёт колдовать. — Подумай о чём-нибудь другом. Хватит с Ехо на сегодня потопов.

Я сразу даже не вспомнил, о чём он, потом спохватился, кивнул — история с хребелом казалась далёкой, как будто случилась дюжину лет назад, — и постарался убрать пальцы со ставшего тёплым и сыпучим содержимого мешочка. Делать этого мне совсем не хотелось, но я всё-таки очень упрямый.

— Откуда он у вас, Ваше Величество? И зачем вы отдали его мне?

— Надеялся всё исправить, — Гуриг поморщился. — И, как это часто бывает, сделал только хуже. Шимурэд без хозяина совсем распоясался, а перед вами обоими мне теперь чудовищно неловко. Я не знал, что вы, хм…

Я понял, что краснею, мучительно и неудержимо. Вот не знал, что меня так легко смутить! Шурф, впрочем, и глазом не моргнул, сказав только:

— Мы и сами не знали. По крайней мере в этом смысле амулет сработал идеально.

— Да что он делает?! — возопил я. Сил моих больше не было блуждать в этих загадках, как в глухом лесу. Ну да, Шимурэдском. — Расскажите толком!

— На самом деле, он не делает ничего, — вздохнул Гуриг. — Но делаете вы, сэр Макс — или, вернее, Вершитель. Эта вещица, как и всё, что осталось от моего предка, весьма могущественна и своенравна, но, поверьте, я не думал, что всё запутается ещё больше.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — начал было я, но Шурф мягко и неодолимо накрыл мою руку своей — тяжёлой, жаркой, основательной.

— Макс, — сказал он. — Считается, и это мнение поддерживают поэты, а на строки стихов ты всегда можешь рассчитывать как на самый надёжный источник информации, потому что в стихах не лгут, — так вот, считается, что Светлый Токлиан снился Мёнину в естественном виде. Именно так их искры потянулись друг к другу, и именно так состоялось их знакомство: едва вошедший в силу мальчишка-Вершитель увидел во сне могучего колдуна, пресветлого эльфийского владыку. Дальше всё было предопределено, судьба сказала своё слово — и всё.

— Допустим, — я перевёл дух и заметил, что у Гурига на скулах цветут алые пятна. — Постойте, я, кажется…

— Когда король из древнего эльфийского рода начинает сниться Вершителю, не размениваясь на светские условности… — произнёс Шурф таким лекторским тоном, что я сообразил: ревнует, да ещё как. — Уверен, для Его Величества это тоже стало сюрпризом.

— Разумеется, — Гуриг даже руками всплеснул. — Разумеется! Я только-только расстался с любовниками и решил посвятить освободившееся время изучению тубурского искусства сновидений, даже учителя нашёл — и вот. Простите меня, сэр Макс, вы очаровательны во всех отношениях, но у меня сейчас просто нет времени на новый роман, да и в ваши жизненные планы, как я понял, романтическая связь с монархом совсем не входит. И, на самом деле, это к лучшему: вас бы очень раздражала дворцовая суета вокруг такого события.

Шурф вовремя увидел выражение моего лица и спас положение, сказав:

— Я уверен, Ваше Величество, что Макс полностью разделяет вашу точку зрения по данному вопросу. К любовной связи с Королём следует готовиться не один год, даже у сэра Рогро на это ушла чуть ли не половина срока в Холоми, а ведь он из хорошей старинной семьи и знаком с традициями… кхм. Одним словом, я уверен, что Макс не претендует. И это к лучшему, потому что мне не придётся бороться с настоятельной потребностью стать убийцей Короля.

— Передать вам не могу, как счастлив, — серьёзно ответил Гуриг. — Великий Магистр Ордена Семилистника, втайне желающий моей смерти, — не то, чего бы я хотел, поверьте. Одним словом, когда я понял, что невольно приснился Максу, то решил принять меры — и ошибся.

— Но почему? Я хочу сказать, вряд ли это было вашим сознательным решением!

— Разумеется, нет, — Гуриг залпом допил успевшую остыть камру и даже не поморщился, бедняга. Привык, должно быть, за столько лет. — У меня нет ответа на этот вопрос, признаюсь. Сэр Лонли-Локли?

— Наследие крови, — пожал плечами Шурф. — Макс сейчас примерно в том же возрасте, в каком был Мёнин, вы достаточно близки, а не просто снитесь друг другу через половину континента, так что ваша семейная наследственность вполне могла ошибиться.

— Ну да, — пробормотал Гуриг. — Королю спать с Вершителем, конечно, прекрасный способ взаимно увеличить силы, но в данном случае категорически неподходящий. Я поговорил с вами, сэр Макс, убедился в том, что вы совершенно наивны в этом отношении и определённо не заинтересованы во мне в романтическом смысле и посоветовал вам не думать о романе с Королём, а сосредоточиться на мыслях обо мне как о человеке. Это должно было помочь, мы с вами всегда неплохо ладили… а амулет Мёнина или, вернее, Токлиана должен был помочь и довершить дело.

— Но всё получилось совсем не так, — вмешался Шурф. — Во-первых, ты, Макс, не дотерпел до спальни и не положил Эльфийский Сон под подушку, как должен был, а нацепил на шею. Ничего удивительного, что амулет пошёл вразнос, почуяв Вершителя: Токлиан творил его для твоего коллеги, а волшебные эльфийские вещи скорее могущественны, чем точны…

— И этот грешный сад, — пробормотал я, начиная понимать. — Этот самый Сон набит наваждениями, как мешок — пумбой, и как только я оказываюсь рядом…

— Ну да, — вздохнул Король. — Он хочет сделать вам приятное, Макс, как всякий подарок, сделанный от чистого и любящего сердца — и неважно, что и вы — не Мёнин, и давным-давно сменились поколения, и сам даритель давно уже мёртв. Ничто не важно, даже последствия — и видите, давние сны всё-таки пришли за мной, за всеми нами. Шимурэд сейчас как опустевший дом, в который некому возвращаться, и я не удивлён, что самое могучее из его наваждений нашло всё-таки дорогу к Сердцу Мира...

Жутко это всё звучало. И птица за дверью кричала и кричала, а ещё там, судя по звукам, поднялась метель, и тянуло таким холодом и отчаянием, что у меня по спине пошёл мороз, хоть я и сидел возле жарко горящего камина.

— Я не могу всё вот так оставить, — сказал я и сгрёб мешочек в ладонь. — И если кто-нибудь из вас хочет меня остановить, имейте в виду — не стоит.

Шурф поднялся первым, встал за моим левым плечом, прикрыв от холода, и промолчал так веско и основательно, что мне тут же сделалось бы легче, если бы я не был настолько вне себя. Этот несчастный лес, когда-то весёлый и цветущий, полный колдовства и дружелюбной свободы быть кем нравится, а теперь потерявший всё, не давал мне покоя, и я знал, что остановить меня сейчас так же нереально, как заставить Хурон перестать течь. Нет, ещё труднее.

Король так же молча встал по правую руку от меня, и мою благодарность, наверное, можно было потрогать. Я никогда ещё не колдовал в эльфийских наваждениях, а тем более в таких могучих, и совсем рядом с Сердцем Мира, и…

Дверь перед нами распахнулась сама собой, и из неё хлынула ледяная тьма. Седая река текучего страшного льда свилась вокруг ног, лишила возможности двинуться с места, в лицо ударил ветер, срывающий и несущий инеистые вуали, птичий крик, отчаянье запустения и дух пустого дома, где долго жили и плохо умерли, не успев даже попрощаться. Меня трудно напугать колдовством, но легко пробиться к сердцу упрёками, а Шимурэд буквально кричал мне в лицо: ты, ты, ты! Ты убил их всех, ты отнял у меня даже те крохи прошлого, что ещё оставались!

Крыть было нечем. Я убил шимурэдских эльфов, всех до единого — и как ни объясняй теперь, что их жуткое существование прервал не сэр Макс, а Меч Мёнина — попробуй, заставь поверить. Я бы отшатнулся и, конечно, умер бы на месте, раздавленный неподъёмной виной и непреодолимым холодом, но слева, возле сердца, скалой стоял Шурф — спокойный, несгибаемый, удивительно тёплый. А справа огненными искрами праведного гнева исходил Король. Наше Королевское Величество.

— Не смей, — сквозь зубы выдохнул он. Метель рвалась к нему, как волчица с цепи — грызла, выла, звенела, кусала сквозь пространство, силясь добраться до живого, горячего. — Не смей ему вредить. Он мой… подданный. Друг, колдун, Вершитель. Не трогай.

Метель взвизгнула, как будто её пнули под дых, и кинулась к Шурфу. Тот ничего не стал говорить, только выставил ладонь, большую и надёжную, как щит, и наваждение словно бы ткнулось в неё с разбега, завизжало, рассыпая снежные иглы и брызги льда, попыталось укусить — и свернулось бессильно, заскулив в изнеможении.

Пришла моя очередь. Я это знал, как яблоко знает мгновение, когда следует упасть — точно, безошибочно, всем собой. И я видел это яблоко: большое, лунно-жёлтое, до краёв налитое сладостью и блаженным ожиданием, готовое упасть в мои ладони, как до того падал Эльфийский Сон, полный чудес и кошмаров, которые способен соткать только истинно любящий колдун. Дышать мне вдруг сделалось нечем от уже знакомой сладости, вместо воющего ветра, несущего запахи зимы, вокруг вновь возникли тени пышных, живых, переполненных плодами деревьев, и не было ещё ни смерти, ни проклятия, ни боли разлук и потерь — не было и быть не могло.

Я выдохнул всё, что набралось в груди, а набралось немало. Хватило на целую длинную фразу на незнакомом мне самому языке. Я не прислушивался — незачем было. И так можно было не сомневаться: именно на этом наречии когда-то давно говорили шимурэдцы, на нём в своё время писали хронисты, поэты и колдуны. Ветер вскрикнул в последний раз и затих вместе с эхом, и в наступившей оглушительной тишине было слышно, как звонко жёлтое яблоко шлёпнулось мне в ладонь.

— Грешные Магистры, — только и выдохнул Король. Он был весь бледный, в глазах горели восхищение и ужас. — Сэр Макс, вы!..

Я не слушал. Повернулся к Шурфу и протянул яблоко ему — вопреки дурацкому проклятью, которого больше не было, вопреки очень поэтичной и совершенно чудовищной идее о том, что настоящая любовь всегда только тогда остаётся в сердцах, когда заканчивается разлукой и гибелью доверившегося ей сердца.

— Макс, — серьёзно сказал Шурф. — Ты же понимаешь, что пути назад не будет?

Я кивнул. Ещё бы я не понимал. Зима пропала куда-то, и вокруг наших ног текла невозможная синяя река, уносила прочь старые листья, сучья, остатки льда. Можно было не сомневаться: наваждение скоро истает, а Шимурэд, пережив свою гибель, расцветёт опять, и кто знает, какое ещё чудо в нём случится. Может быть, прожив и очистившись, придут сквозь собственную нелепую смерть и те, кто считал этот лес своим домом. Может быть…

— Я не хочу назад, — честно сказал я, и наши пальцы соприкоснулись. — Я хочу тебя, все чудеса этого и всех других миров и половинку яблока. Сто лет их не ел, веришь?

Шурф усмехнулся краем губ и накрыл золотую луну ладонью, так и не отняв у меня.

— Верю, Макс, — он притянул меня к себе, и я, наконец, поверил, что вот оно. Всё. Эльфийский Сон кончился, а началось настоящее — такое, какое мы хотели и создали оба. То есть втроём, но Его Величество деликатно отвернулся, и как же я был за это благодарен.

С другой стороны, вряд ли чьё бы то ни было присутствие могло бы сейчас остановить что меня, что Шурфа — и целовал он так, словно скреплял несказанное, но обещанное и сбывавшееся прямо сейчас самой могучей и правдивой поэтической фразой.

А на вкус его губы были, как яблоки.
цитировать