Западные сериалы 15К+;количество слов: 22896
автор: Solli
бета: femmeinconnue, Акын

Время — песок

саммари: Что для тебя важнее всего? Это простой вопрос. Но ответ простым не будет. История об аварии, политике и невозможной любви.
примечания: 1. Незначительное нарушение хронологии. 2. Александр Шарков — эрзац Юрия Шарока («Дети Арбата»). 3. Фик написан на SFBattle 2021 для команды Русского кино. 4. Все персонажи вымышленные, все совпадения имен - случайны.
предупреждения: дабкон
Иллюстрация и обложка к фику от Акын:

https://i.ibb.co/vVxsdmQ/image.png
https://s6.gifyu.com/images/2fceabf007607e4f8.gif

Глава 1. Профессор

Про тот пожар ему сообщили по телефону утром в субботу, в Москве было около пяти.

Вряд ли это могло быть что-то важное: Горбачев в последние годы поручал ему одну рутину. Так что Борис не спешил собираться — он не был до конца уверен, что придется прервать свою командировку.

Телефон зазвонил повторно, он поднял трубку, почти уверенный, что в его участии больше нет смысла, наверняка там какая-то глупость и пожар давно потушен.

Но это звонил сын. Он специально раздобыл где-то номер гостиницы, чтобы позвать отца к себе на майские праздники: после смерти матери он взялся опекать Бориса и приглашал его на все семейные посиделки.

Борис обещал, что даст ответ в течение пары часов — раз уж его все равно вызывают в Москву – но вспомнил об этом разговоре только спустя две недели. За это время незначительный пожар раздулся до масштабов ядерной катастрофы, а в его сердце зажглось собственное пламя, которое уже никакими силами нельзя было потушить.

Но тогда он еще не знал ничего этого. Не было никаких тревожных предчувствий, никаких знаков. Он испытывал тогда лишь досаду и думал о том, что уже староват для таких резких бросков. Больше всего его заботило, чтобы не сбились стрелки на отутюженных накануне брюках. Это продолжало его заботить и когда метрдотель явился сказать, что за ним прислали автомобиль — прямо из гостиницы его отвезли в аэропорт, и правительственный самолет в считанные часы доставил его в Москву.

Как обычно в таких случаях, была создана правительственная комиссия. Заседали в Доме советов, в кабинете у Горбачёва.

Борис очень хотел в душ и кофе, поскольку, в отличие от остальных участников, провел последние несколько часов в самолёте.

Участники все были почти случайные люди — вездесущий Шарков, несколько специалистов из его службы и профессор Легасов от науки. Легасова позвали формально, поскольку пожар случился не абы где, а на крыше атомной электростанции.

Борис выбрал место возле Шаркова по старой памяти — и чтобы не принимать на себя всякий раз его прямой взгляд.

Шарков заметно постарел. Ничего в его облике уже и отдаленно не напоминало о временах, когда они звали друг друга просто «Боря» и «Саша». Ничего, кроме неприятного холодка, который пробегал по коже всякий раз, когда Александр Викторович оборачивался к нему.

Бориса тяготили эти стены, он хотел, чтобы разговоры поскорее окончились, чтобы он мог назначить исполнителей, а сам поехал бы домой, переоделся и выпил, наконец, свой чёртов кофе. Возможно, сегодня даже стоило влить туда ликёра.

От раздумий его отвлек голос Легасова, взлетающий и опадающий, возмущенный — таким тоном в этом кабинете никто не разговаривал.

Он поймал взгляд Легасова и увидел, что тот требовательно смотрит на него. Борис поднял брови. Откровенно говоря, он пропустил момент, когда ученый взял слово. Судя по всеобщему недоумению, Легасов воспользовался этим правом без спроса.

— Вот здесь, в отчете, на третьей странице, — говорил он всем, но адресовался к Борису. — Здесь сказано: пожарный получил ожог гладким черным камнем. Речь идет о реакторном графите. Там был взрыв... Необходимо оценить степень разрушения реактора...

Шарков сразу вытянулся в струну. Борис знал эту его позу и поспешил осадить Легасова:

— О, ради бога. Оставьте свои панические настроения, профессор.

Прозвучало почти издевательски, — на самом же деле Борис просто не помнил его имени.

Но Горбачев неожиданно для всех принял сторону Легасова.

— Вы двое поедете и разберетесь во всем на месте, — сказал он, кивая сам себе, словно это была невероятно остроумная идея. — Убедитесь, что опасения беспочвенны.

Борис перевел изумленный взгляд с генерального секретаря на Легасова и обратно.

— При всем уважении… А он-то там зачем? — сказал он грубее, чем планировал.

— Он отвечает за науку, — напомнил Горбачев. — Ты ж в реакторах не разбираешься. Иди, оформляй командировку. Но только сделайте всё тихо. Нам не нужна никакая огласка. Александр Викторович проследит.

Шарков учтиво кивнул — всегда работал на контрастах с Борисом, мерзавец. Так и карьеру сделал. Жизнь раз за разом их сталкивала. Будто один был тенью другого, только Борис и сам не до конца понимал, кто из них двоих стоит на свету.

Пока он понял одно — душ, кофе и прочая, и прочая откладываются до вечера: предстояло «увлекательное» путешествие в Киевскую область, сначала самолетом, потом на вертолетах или, хуже того, понизу, на уазике...

К счастью для себя, Борис был отходчив — быстро вспыхивал, но быстро и успокаивался. Так и теперь, еще не успели участники комиссии покинуть кабинет, как он уже стал прикидывать, кого вызвать, кому какие дать поручения.

Когда все разошлись, они остались за столом вдвоем с Легасовым. Здесь Борис впервые рассмотрел его внимательно. Всё-таки напарник…

Легасов выглядел как типичный книжный червь. Хмурый, в мешковатом пиджаке. Серые внимательные глаза, всклокоченные рыжеватые волосы. «Упрямец, — сразу подумал Борис. — Сработаться будет трудно». И внутренне порадовался, что это всего на один день. Он привык решать такие вопросы быстро и без демагогии.

Заодно продемонстрирует Шаркову, как он умеет работать в полях. Давно ли они оба презирали кабинетных работников и были исполнены убеждения, что настоящие дела совершаются только в ратных подвигах или на всесоюзной стройке? А теперь Шарков днями просиживал штаны у себя на Лубянке. Да и не осталось у них давно ни дружбы, ни общих идеалов... Только какие-то разрозненные воспоминания, как Саша, по доброте душевной, занимался образованием Бориса: приносил ему книги, таскал по театрам... У него была коллекция пластинок, где-то разжился даже редкими итальянскими записями... Интересно, сохранились ли те пластинки или Шарков избавился от любых свидетельств их общего прошлого? Воспоминания, однако, не сотрёшь...

Прямо из Дома советов, не дав дух перевести, их отправили в аэропорт. Борис пожалел, что они летят не общим рейсом - в правительственном самолете никто не спешил разносить кофе, а еще там присутствовали чекисты, Шарков постарался.

Легасов сел в углу с надутым видом. Когда самолет разворачивался на взлётной полосе, солнечный луч выхватил из полумрака длинный нос в россыпи веснушек и всклокоченную прядь надо лбом, блеснул в стеклах очков.

«Рыжий, рыжий, конопатый», — неожиданно для себя вспомнил Борис глупую песенку.

— Идите сюда, профессор, — позвал он, больше от скуки, чем от потребности в собеседнике. — Сядьте ближе и расскажите мне о принципах работы реактора.


Глава 2. Чинуша

Легасов, конечно, имел склонность все драматизировать. Так думал Борис, когда в Киеве они пересели на вертолёт и направились к станции. Чернобыльская АЭС располагалась в живописном лесу, на берегу реки. Неподалёку разместился городишко в две улицы, для обслуживающего персонала и их семей. Застройка напоминала спальные районы Москвы, от которых на Бориса всегда веяло тоскливой посредственностью.

Станция узнавалась по плотному облаку дыма, чёрного, подсвеченного снизу красным.

При виде этого зрелища профессор устроил истерику, раскомандовался, запретил лететь над реактором.

Борис настаивал, — не Легасову же отчитываться перед Москвой, — и они прошли достаточно близко от станции. Сверху было видно, что крыша машинного отделения сильно разрушена.

— Действительно, похоже на взрыв, — должен был признать Борис.

Легасов снова замкнулся и до приземления больше не произнёс ни слова. Бориса эта черная неблагодарность уязвила.

— Глупостью было брать вас с собой, — сказал он, чтобы поддеть профессора. — Вы только мешаете. А я во всем разберусь и без вас.

Легасов ответил ему все таким же безучастным взглядом. Он был сосредоточен на своих ручных часах.

Уже почти стемнело. У лагеря, развернутого недалеко от главных ворот, их встретили руководители станции в сопровождении военного средних лет, сурового и подтянутого.

— Это с вами я говорил по телефону, — узнал Борис, когда тот отрекомендовался начальником химических войск, генерал-полковником Пикаловым. — Доложите обстановку.

— Пожар локализован. Но внутри по-прежнему что-то светится, видите, — он обернулся к дымящейся станции. Небо над ней, темнея, все ярче расползалось зловещими малиновыми разводами.

— Смотрели сверху? — уточнил Борис.

— Подобраться пока нет возможности, — отчитался Пикалов. — Сильное задымление. Да и приборы барахлят, — добавил он, помедлив.

— Покажите результаты дозиметрии, — неожиданно включился Легасов. Борис уже и забыл о нем. Надо было вообще оставить его в вертолете.

— Это академик Легасов из Курчатовского института, — сказал он таким тоном, будто представлял младшего научного сотрудника захудалого НИИ где-то на периферии. — Прислан для консультаций. Правда, я сам пока не знаю, чем он будет вам полезен.

Начальник станции и главный инженер переглянулись и подобострастно захихикали.

Борис понял, что перегнул палку — он не хотел, чтобы Легасов выглядел совсем уж случайным человеком, даже если он не карьерист.

— А я посмотрел сверху, и уверяю вас, что это было похоже на взрыв, — сказал он, адресуясь сразу и к руководству станцией, и к Пикалову, и даже к Легасову. — Так что ситуация, возможно, серьезнее, чем мы думали вначале. Что уже сделано?

— Ничего, — пожал плечами начальник станции. — Ждали указаний из Киева, Киев переадресовал нас на Москву.

— С момента аварии прошло двадцать часов, — снова вмешался Легасов. Похоже, его было не так-то просто задеть или сбить с толку. — Вы ничего не делали двадцать часов?

— Пожар же потушен, — презрительно фыркнул начальник станции — он заметил, как Борис говорил с профессором, и счёл, что тоже не обязан с ним церемониться. — Там просто бетон раскалился. К утру дым рассеется, и мы отправим вертолеты. Они уже здесь, под командованием генерал-полковника Антошкина.

— А вы что предлагаете сделать? — обернулся вдруг к Легасову Пикалов, до этого стоявший чуть поодаль. Тон у него был деловитый, но с оттенком уважения.

Легасов воспрянул духом.

— Нужно произвести замеры. Но только сделать их надо высокомощным дозиметром. Есть такой на станции?

— Мы не пользуемся, — буркнул главный инженер.

— Мы по своей инициативе выписали из Киева, — тотчас отозвался Пикалов. — Его доставили как раз перед вашим приездом. Сейчас будут данные.

Легасов кивнул. На миг он будто снова погрузился в забытье, потом бросился вслед уходящему Пикалову, схватил за плечо и стал что-то говорить ему, негромко, но убедительно. Тот кивал с самым серьезным видом.

Борис посмотрел на недовольные лица начальника станции и главного инженера, потом снова обернулся к Легасову. Тот остался понуро стоять на месте, достал сигарету, сунул в рот и забыл поджечь. Вот растяпа. Борису стало его даже жаль.

— Эй. Я на вашей стороне, — сказал он, подходя. — Признал факт взрыва. Да что вы всё смотрите на часы? Скажите, что нужно делать. Только конкретно, без этих ваших научных завихрений.

Легасов вскинул голову, упрямо, как давеча в кабинете Горбачева.

— Принимать экстренные меры, — сказал он звенящим от напряжения голосом. Сигарету он так и не зажёг и теперь мял в пальцах. — Надо остановить процессы в реакторе. Эвакуировать сотрудников станции и жителей города. Выдать респираторы и спецодежду всем, кто остается. Организовать пункты дезактивации. Отключить реактор соседнего блока. Так для вас достаточно конкретно?

Это была уже вторая его истерика за последние пару часов, и Борис вспылил не на шутку.

— Вы вообще помните, с кем разговариваете? — спросил он грозно.

Этот тон приводил в трепет чиновников высшего ранга. Легасов даже бровью не повёл.

— Вы спросили — я ответил. Вы можете помочь? — сказал он чуть спокойнее.

— Я не собираюсь потакать вам, — почуяв его слабину, еще агрессивнее продолжал Борис.

Легасов сощурил глаза за стеклами очков.

— Тогда мне плевать, с кем я разговариваю. Вы — очередной чинуша, и я напрасно трачу ценное время. Поищу кого-нибудь, кто готов принимать решения.

Борис онемел от такой наглости.

Вот тебе и рыжий-конопатый.

Легасов сунул в карман свою истерзанную сигарету и скрылся за воротами военного лагеря. Борис не стал его окликать — в палатке неподалеку по-прежнему находились начальник станции и главный инженер и могли слышать этот разговор.

К счастью, скоро вернулся Пикалов. К месту аварии он ездил сам. Он сразу крикнул солдатиков и велел поливать автомобиль водой из брандспойта.

— Пятнадцать тысяч рентген, — сообщил он сквозь шум воды, не дожидаясь окончания процедуры.

Борис плохо разбирался в вопросах радиации, но помнил, что нормальный радиационный фон обозначают какой-то цифрой, начинающейся с нуля, а после этого следует запятая.

Пикалов, видимо, понимал больше его, поскольку, стаскивая с себя куртку, сказал:

— Какие будут распоряжения?

— Выдайте всем респираторы, — машинально ответил Борис. Сделал глубокий вдох и продолжал: — Возьмите под стражу начальника станции и главного инженера. И, ради бога, найдите мне Легасова. Он был где-то здесь… Выполняйте всё, что он скажет.

Пикалов коротко кивнул и зашагал в сторону командного штаба. Куртку он нес на вытянутой руке.

Борис хлопнул себя по карманам в поисках сигарет, хотя бросил курить еще пару лет назад, когда заболела Рая.

Ему вдруг стало мучительно стыдно за свой недавний самоуверенный тон и, как ни странно, за то, что он так и не спросил у Легасова его имя.

Глава 3. Война

Первое рабочее совещание в Припяти затянулось далеко за полночь. Говорил в основном Легасов — после ареста руководства станции он остался в комиссии единственным, кто хоть что-то понимал в атомной энергетике. По-прежнему сыпал цифрами, названиями химических соединений и компонентов, которые нужно было ввести в реактор, чтобы остановить выбросы. Требовал закрыть город на въезд и рекомендовать выезд всем жителям, у которых имелся личный автотранспорт.

Борис, после недавней ссоры, не вмешивался. Легасов на него не смотрел, зато остальные взглядывали то и дело — понимали, что организовывать всё, что озвучил профессор, придется Щербине.

— И самое важное сейчас — надо понять, какая часть активного вещества вырвалась наружу. В любом случае, это продлится десятки, в некоторых случаях сотни лет. Вот то, с чем нам предстоит иметь дело, — завершил свою и без того неутешительную речь Легасов.

В конце собрания Борис сам взял слово.

— Подытожим, товарищи, — сказал он, когда Легасов наконец умолк и сел. — Нам требуется в ближайшее время получить и сбросить в реактор две тысячи тонн песка и две тысячи тонн бора. Затем — две тысячи тонн железной дроби, — он поднял глаза от записной книжки в кожаном переплете, в которой сам еще в начале заседания стал отмечать ключевые моменты. — Кроме того, всю работу разделяем между четырьмя группами. Первая, под руководством генерала Пикалова, занимается дозиметрическими измерениями. Вторая, под руководством генерала Антошкина, отвечает за ввод компонентов. Третья — под руководством службы гражданской обороны — берет на себя заботы о пострадавших и обеспечение медикаментами. Четвертая — разработку комплекса мер безопасности. Возглавляет профессор Легасов. Обо всем докладывайте мне напрямую. Руководителям отрядов — провести вводный инструктаж. Следующее заседание комиссии состоится в девять ноль-ноль. То есть, — он взглянул на часы, — меньше чем через пять часов. Нет вопросов? Тогда я иду на переговорный пункт. Связист, со мной. Там я буду ждать приказ о назначениях и протокол совещания, — закончил он, адресуясь уже непосредственно к секретарю комиссии.

После чего первым покинул палатку оперативного штаба. Его больше не волновал ни кофе, ни терзавшее с самого утра минувшего дня желание сходить в душ. Видно, включилась наконец окопная память. Это больше не была рабочая поездка — это была война.

***

Москва на доклад из Припяти отреагировала на удивление спокойно. Разговор проходил в деловом тоне. Едва Борис положил трубку, явился Пикалов и лично выдал костюм и маску-респиратор.

— На въезде в лагерь организован пункт дезактивации, — доложил он. И, кашлянув, добавил: — Отнесите туда пальто и прочие вещи.

— Испортят! — скривился Борис. Особенно жаль было пальто, почти нового, привезенного из-за рубежа.

— Как угодно, — легко согласился Пикалов и перешел к следующему вопросу: — В городе есть гостиница. Но на ближайшие часы я распорядился подготовить для вас место отдыха в лагере. Вас там никто не побеспокоит. Пойдемте, покажу дорогу.

Они прошли мимо рядов совершенно одинаковых брезентовых военных палаток. Несмотря на глубокую ночь, никто не спал, в свете прожекторов сновали военные, при виде Щербины и Пикалова вытягивались по стойке смирно.

— Вольно, — говорил Пикалов. Пока они шли до места, он произнес «Вольно» не менее пятидесяти раз — Борис хотел было считать, но сбился.

Где-то в отдалении продолжали развертывать все новые шатры — городок как по волшебству разрастался под уже начавшими светлеть небесами.

«Я же никогда не найду дорогу сам», — сердито подумал Борис, когда они наконец достигли цели.

Пикалов словно угадал его мысли.

— Найти будет нетрудно, Борис Евдокимович, — сказал он. — Вон там видна крыша оперативного штаба.

— Вы мне лучше скажите, сколько это будет в «вольно» от аппарата ВЧ-связи, — фыркнул Борис. — Его-то я днем и ночью найду.

Пикалов удивленно сморгнул, а потом рассмеялся, обнажив крепкие зубы.

— Мы повесим флаг над штабом, — обещал он. — А там, левее, полевая кухня. Она работает круглосуточно. Поужинайте. Я пока проведу инструктаж и вернусь за вами.

Борис кивком отпустил его и забрался в небольшую палатку, предназначенную для него. Здесь помещалась только узкая койка, застеленная свежим бельем с клеймом Советской Армии — пятиконечной звездой.

Скудная обстановка палатки вызвала почти ностальгию — по большим делам, которые остались в прошлом. Борис не льстил себе — Горбачёв не поручил бы ему сейчас ничего значительного: они с Шарковым давно сговорились списать его в расход, не первый год уже стул под ним раскачивался всё сильнее.

Тяжело вздохнув, Борис бросил на койку защитный костюм, после некоторых раздумий повесил на шею респиратор и вышел наружу.

И почти сразу увидел Легасова, узнал его со спины в серой утренней мгле. Тот стоял лицом к дымящейся станции, но отреагировал на звук шагов. Как и Борис, он не сменил одежду, оставшись в своем костюме и при галстуке, поверх которого на шее так же бесполезно болталась защитная маска.

— Песок и бор уже в пути, — сказал Борис, разглядывая его побледневшее от усталости лицо и догадываясь, что сам выглядит сейчас не лучше. Он постарался говорить мягко — не хотел, чтобы прошлая ссора определила их отношения в дальнейшем. Кто знает, на сколько придется ещё здесь задержаться. — С дробью вопрос будет улажен после полудня.

— Дробь, возможно, не понадобится, — откликнулся Легасов. Смотрел он хмуро, настороженно, будто ждал продолжения конфликта. Но все-таки счел нужным добавить: — Здесь, на станции, ее должно быть много на складах. Я как раз собирался это выяснить.

— Я пойду с вами, — неожиданно решил Борис.

Легасов пожал плечами. Из прохода между палатками вынырнул солдатик с погонами лейтенанта, и Щербина узнал своего недавнего связиста.

— А вы, я смотрю, везде успеваете, Лебедев, — заметил он.

— Так точно! — связист от усердия даже каблуками щелкнул.

— Пора, — сказал Легасов. — Захватите лом, Валентин. В такой обстановке персонал станции едва ли вспомнит, где ключи от складов.

***
Борис дал себе обещание впредь использовать служебный автомобиль — пешком до станции они добирались не менее получаса по дрянной грунтовой дороге. Даже закралась мысль, что Легасов нарочно подстроил эту прогулку.

По бокам в серой дымке тянулись однообразные поля, вдали черной кромкой их обрамлял лес. В небе, невидимые в этот час, уже щебетали птицы.

Территория станции выглядела ухоженной, однако первое, что поразило Бориса, были открытые, никем не охраняемые ворота. Обе створки болтались на погнутых петлях, будто кто-то протаранил их на большой скорости.

«Неужто мародеры?» — подумал Борис и внутренне порадовался, что с ними солдат, вооруженный ломом.

В остальном никаких следов проникновения на станцию не было.

Почти сразу за воротами дорога раздваивалась.

Они оставили по правую руку большие корпуса — тот, разрушенный и по-прежнему дымящийся, был скрыт от обзора соседним, целым, в узких окнах которого горел свет: работала ночная смена.

Борис ждал, что Легасов опять заведет разговор об остановке третьего реактора или, хуже того, об эвакуации, но тот сразу молча свернул налево, будто знал, куда идти. Позади пыхтел солдатик, выдерживал почтительную дистанцию в несколько шагов. В отличие от своих спутников, он надел маску-респиратор и посильнее надвинул на лоб форменную кепку. Лом он нес на плече на манер штыка.

— Как мы найдем склады? — спросил Борис, подлаживаясь под шаг Легасова. — Вы ведь не взяли карту.

— Карта ни к чему, — откликнулся Легасов. И, взглянув на Бориса, пояснил: — Это типовая постройка. Я несколько раз бывал на аналогичных станциях.

— Всего несколько раз? — переспросил Борис. — А, ну да, вы же теоретик, зачем вам.

— Я не специализируюсь по РБМК, — сказал Легасов раздраженно. Борис воззрился на него с изумлением, и ученый поспешил исправиться: — Не специализировался до этого дня. Теперь нам с вами придется стать экспертами.

— Да уж, придется, — пробурчал Борис. — А что, собственно, не так с РБМК? Вы это слово произносите как ругательное. Предполагается, что есть альтернатива?

— Конечно, есть! — оживился Легасов. — Взять соляные реакторы. Первое их достоинство — унификация. Такой реактор известен и в Европе, и в Америке. Я убежден, что в вопросе технологий границы между странами должны быть стёрты. Ученые всего мира когда-нибудь заговорят на одном языке, и это будет язык технического прогресса. А наша страна может стать, я уверен, тем локомотивом, который… — он осекся, взглянул на дым, поднимающийся из-за корпуса станции, и сказал уже другим, бесцветным тоном: — Впрочем… Думаю, мы пришли.

Они остановились перед приземистыми длинными постройками из бетонных блоков, с покатой жестяной крышей. Ближайшие к ним грузовые ворота венчал огромный замок. Борис даже засомневался, что тощий и гибкий, будто тростник, Лебедев сладит с такой махиной.

Лебедев, впрочем, был полон энтузиазма: поплевал на руки и занес лом. Окрестности огласил механический треск.

— Что это? — спросил Борис. — Охранная сигнализация?

— Я еще ничего не сделал! — воскликнул Лебедев. Лицо у него сделалось растерянное. Он обернулся к Легасову. — Валерий Алексеевич, кажется, это дозиметр.

Он сунул руку в карман куртки и достал оттуда жестяную коробку, в которой Борис не сразу опознал измерительный прибор. Треск усилился. Солдат протянул дозиметр профессору.

Легасов бросил один взгляд на прибор — и бесцеремонно схватил Бориса за рукав пальто.

— Надо уходить, — сказал он отрывисто. — Оставьте лом здесь, Валентин. Он нам не понадобится. Склады заражены.

***
На утреннем заседании к ним присоединился новый фигурант.

— Генерал-полковник Николай Тимофеевич Антошкин, — сказал он, с энтузиазмом пожимая руку Щербине. — Вас, Борис Евдокимович, я сразу узнал. Много раз видел по телевизору.

«Скажите, пожалуйста, по телевизору», — подумал Щербина, но приосанился.

Невысокий, плотный, с веселыми глазами, Антошкин производил впечатление неугомонного мальчика, хотя на вид ему было за пятьдесят.

— Задача нам ясна, — сказал он сразу, барабаня пальцами по крышке стола. — Я взял лучших ребят, самых толковых.

— Только помните о периметре в тридцать метров, — сразу ввязался Легасов, таким тоном, будто с ним кто-то спорил. — Берегите людей, а не компоненты. Их мы при необходимости закажем еще.

Он при этом взглянул на Бориса.

«Опять проверяет на вшивость», — подумал Борис, но в этот раз решил вести себя умнее и просто кивнул.

— Да вы не волнуйтесь, они у меня не неженки, — возразил было Антошкин.

Борис увидел, как Легасов начинает заводиться. У него потемнели глаза и краска хлынула на щеки. К счастью, вмешательство Пикалова погасило зародившийся было конфликт.

— Там внизу температура две тысячи градусов. И радиация в пятнадцать тысяч рентген, — сказал он. — Валерий Алексеевич не перестраховывается. Это действительно важные меры для сохранения жизни людей.

— Понял вас, — уже без бравады сказал Антошкин. — Тридцать метров так тридцать метров.

Они ушли вместе с Пикаловым — забросы должны были начаться через полчаса, и начальник химических войск хотел установить на вертолеты свои измерительные приборы.

Борис остался в палатке с Легасовым. Профессор снова выглядел отрешенным. Борис уже заметил, что в такое состояние он впадал всякий раз после вспышки гнева.

— Я собираюсь присутствовать на операции, — сообщил Борис. — Власти Украины предоставили нам наблюдательный пункт на крыше здания горкома. Вы присоединитесь?

— Да, конечно, — рассеянно откликнулся Легасов. Похоже, он даже не слушал.

Борис шагнул к выходу, подумал и вернулся на свое место за столом, напротив профессора.

— Ну, что не так? — спросил он терпеливо.

Легасов посмотрел на него.

— Почему вы не носите респиратор? — спросил он вдруг.

— А вы? — парировал Борис.

— Это очень вредно, — продолжал Легасов, игнорируя его встречный вопрос. — Я получил данные изотопного анализа сегодня утром. Те вещества, которые сейчас содержатся в воздухе, быстро усваиваются организмом. Проще говоря, воздух здесь ядовит. А через один-два дня облако полностью накроет город, после чего двинется на Киев.

Борис невольно потянулся к горлу, как будто испытал на миг чувство удушья.

— А наша операция по забросу компонентов? — спросил он глухо.

— Выиграет нам несколько часов. Возможно, сутки. Но часть радиоактивных изотопов уже вышла из реактора.

— Я позвоню в Москву, — сказал Борис. — Вопрос серьезный. Скорее всего, придется ехать и говорить лично.

Легасов кивнул. Он медленно, будто во сне, поднял респиратор и закрыл им лицо. Борис отзеркалил его жест.

Глава 4. Подстилка

Борису снилось гадкое: Шарок, его мокрые губы и наглые руки, которые бесцеремонно забирались под одежду, сжимали, сминали. Несмотря на накатывающее отвращение, тело реагировало, отзывалось на эти омерзительные ласки. Это и в реальности случалось не раз. Борис при этом всегда был мертвецки пьян, без воли к сопротивлению. Шарок пользовался. Глаза его масляно блестели. На периферии памяти даже всплывали эпизоды, как он перед этим подливал Борису рюмку за рюмкой, подначивал. Как отрывал пуговицы на рубашке. Как шептал, слюнявя ухо… Моя подстилка… Ну давай, насадись сильнее… Ах, как хорошо… Расскажешь кому-нибудь — убью.

— Какая же мерзость… Мерзость! — подумал Борис и проснулся.

Было уже совсем светло, но западная сторона, на которую выходило окно его номера, спасала по утрам от прямых солнечных лучей.

Борис сел в постели — рубашка на нем была влажной от пота. Он чувствовал себя грязным, дурным человеком — как всегда бывало после подобных снов.

— Мерзость! — повторил он беззвучно, отбросил одеяло и стал собираться.

Он сам не знал, что всколыхнуло его память, подняло с ее дна этот песок и ил. Их отношения с Шарком — их половая дружба, как он окрестил ее про себя, — закончились много лет назад и напоминали о себе только снами. Да и те возвращались очень редко. Почему же именно теперь? Наверное, здесь их пробудил к жизни пропитанный ядом воздух.

В самом дурном расположении духа Борис вызвал служебный автомобиль и вышел, не потрудившись даже запереть номер — из города в обязательном порядке выселили всех приезжих и в гостинице не осталось никого, кроме ликвидаторов аварии. По дороге постучался в дверь Легасова, но, должно быть, профессор не возвращался вчера из лагеря и заночевал в своей лаборатории.

От этого на душе стало как будто еще паршивее. Хотелось выместить на ком-то злость на себя самого.

Все встречные лица в этот день, казалось ему, ухмылялись. За спиной слышались ехидные шепотки.

«Шаркову ведь ничего не стоит уничтожить меня, — думал Борис, сидя в палатке штаба после совещания, на котором он едва улавливал, о чем говорят руководители оперативных групп. — Меня пока спасает только то, что я — здесь».

Тот факт, что за минувшие годы Шарков ни разу не использовал свои знания против Бориса, сейчас нисколько не утешал его.

«Он просто ждет. Просто выжидает момент. Я всегда был сильным. Он хочет найти слабину — и тогда уж, как волк, вцепится мне прямо в горло».

С этими мыслями он поднял взгляд от столешницы в разводах чернил и еще бог знает каких химических пятен и встретился глазами с Легасовым.

Должно быть, тот что-то говорил ему, но Борис прослушал. Сейчас Валерий продолжал развивать свою мысль.

— И я все время думаю, как это могло случится, — произнес Легасов с горечью, закуривая. — Реакторы РБМК можно назвать какими угодно — несовременными, даже устаревшими… но только не взрывоопасными. И вдруг — эта авария… Необходимо понять, как такое вообще возможно. Ведь если взорвался один… могут и другие.

— Может, поговорить со специалистами? — вяло поддел Борис.

— Я с первого дня говорю со специалистами. В Курчатовском институте, в Ленинграде, в Минске… Оборвал все телефоны. Всех заботит этот вопрос — но никто пока не предложил сколько-нибудь адекватной версии.

Он никак не среагировал на шпильку, и Борис попытался снова:

— Вам поставлена задача потушить реактор. Разбираться в причинах — не ваша работа.

— А чья же ещё? — ответил тот, спокойно и прямо глядя на него, и Борис стушевался.

Он молчал, и Легасов со вздохом поднялся.

— Извините. Мне нужно вернуться в лабораторию, — сказал он.

Борис некоторое время смотрел ему вслед. Что-то дрогнуло и заныло в этот момент в его груди.

Ни один так называемый специалист из Москвы, Ленинграда или Минска не изъявил желание приехать сюда и на месте разобраться в причинах аварии. Ни один, кроме него, Легасова.

Всего один его поступок — против тысячи пустых слов, сказанных другими. Вот что отличало Валерия. Делало непохожим на людей из привычного Борису круга. На людей, которых Борис презирал и которые презирали его — за пустословие, за оболочку без содержания, за означающее без означаемого.

Всего один поступок. Этого оказалось достаточно, чтобы в душе Бориса зажглась искра — которой суждено было стать пламенем.

Глава 5. Заговорщики

Усталость делала Легасова кротким. Он ни с кем не спорил, не сверкал холодными серыми глазами сквозь стекла очков. Отмалчивался на совещании и сразу после него ушёл в свою лабораторию. Там Борис и застал его вечером. Тихо скрипел карандаш, шелестели страницы. На столе, у самого локтя Легасова, Борис заметил две кофейные чашки, чуть поодаль — третью. Все были уже пустые.

«Надо его как-то спровадить отдохнуть», — подумал Борис. Он давно отвык о ком-то заботиться, может, никогда не умел. Когда заболела Рая, он почти сразу самоустранился. Устроил ее в хорошую больницу, из которой она домой уже не вернулась.

Он и сам редко бывал дома — как одержимый погрузился в работу, брал командировки.

Рая была моложе его, и ее неизлечимая болезнь лишний раз напоминала, что он сам немолод, что в любой момент может оказаться за бортом. Он не хотел, не мог допустить этого: он видел лица товарищей, которых при нём провожали на пенсию. Они все не умели жить вне работы. Борис сам был таким же. Он готов был до последнего цепляться за свою службу, зубами в нее вгрызаться.

То же он замечал и в Легасове. Валерию в силу возраста еще рано было беспокоиться о собственной невостребованности. Но делу он был предан фанатично. Авария, помимо всего прочего, поставила перед ним новые задачи. Борис нет-нет да и замечал в его глазах удовлетворенный блеск, когда решалась очередная из них.

И отдыхать он, как и Борис, не умел. Именно поэтому попал сюда — в день аварии оказался единственным сотрудником Курчатовского института такого ранга, кто не уехал на выходные из города. Так и стал участником правительственной комиссии. Он оказался здесь, в Припяти, случайно. И в то же время, стал самым неслучайным человеком — для станции, для города и для самого Бориса.

Сейчас, после первых не самых удачных попыток распылить над реактором сотни тонн песка и бора, Легасов с головой ушел в изготовление связывающих смесей, которые должны были сделать забросы более эффективными. Над этим без устали трудилась вся его группа. И сам Легасов, похоже, напрочь позабыл о необходимости иногда отдыхать.

Борис дошел до полевой кухни и вернулся оттуда с кофе. Легасов сидел всё в той же позе и поднял голову, только когда Борис сел напротив и пододвинул к нему дымящуюся чашку.

Тогда в уголках его губ родилась мягкая улыбка — и сразу погасла.

— Кофе на меня действует странно, — сказал он. — После трех чашек я ощущаю бодрость, но после четвертой сразу засыпаю.

Борис тоже невольно улыбнулся.

— Тогда пейте залпом, а я принесу вам одеяло, — сказал он. Легасов удивленно поднял брови. Борис невозмутимо посмотрел в ответ.

— Вам нужен перерыв, — продолжал он настойчиво, уже ощущая, что Легасов готов подчиниться. — Вся ваша группа давно ушла из лаборатории. Я еду в гостиницу и намерен забрать вас с собой.

Легасов чуть склонил голову набок, пытаясь понять, не шутит ли Борис, потом взял в руки свою четвертую чашку и сделал глоток.

Снаружи уже опускались сумерки. Оба привычно бросили взгляд в сторону станции, садясь в автомобиль. В салоне Легасов устало провел ладонью по шее под воротником куртки. Борис поймал себя на том, что смотрит на него слишком долго.

— Поезжай, голубчик, да побыстрее, — велел он шоферу. — Не то Валерий Алексеевич уснет прямо здесь.

***
С утра, выспавшийся и отдохнувший, Легасов стал выглядеть как будто моложе. Белая рубашка, которую он надел под куртку, добавляла ему свежести. Глаза его снова блестели.

— От температурной иглы, которую дозиметристы Владимира Карповича планируют ввести в реактор, не будет толку, — сказал он негромко, не глядя на Бориса, пока они спускались по ступенькам гостиницы и шли к поджидавшему их служебному автомобилю. — Я вчера не стал говорить… Но нам нужны другие приборы.

Борис понял, почему Валерий говорит об этом здесь — в номере стояла прослушка, а в палатку все время кто-нибудь заходил. У них в распоряжении в течение дня оставалось всего несколько этих утренних минут, чтобы обсудить что-то приватно и не привлекая к себе лишнего внимания агентов Шаркова.

Сам факт этого обсуждения значил многое. Легасов доверял ему. Борис оценил это.

— Напишите мне список, — откликнулся он таким же ровным тоном. — Достану что смогу.

В автомобиль сели молча, оба на заднее сиденье: Борис — слева, Валерий — справа. Всю дорогу до станции не обменялись ни словом — не стоило говорить ничего лишнего при водителе, оба понимали это. Но напоследок, прежде чем разойтись по своим рабочим палаткам, встретились взглядами, и Легасов едва заметно кивнул. Борис догадывался, что этот их маленький сговор потом может обернуться для него крупными неприятностями. Но в кои-то веки был совершенно уверен, что поступает правильно. Что сделает для Валерия всё, потому что и Валерий делает всё для их скорейшего возвращения домой.

Глава 6. Боль моя

— Значит, нам понадобится свинец. Пять тысяч тонн свинца, — сказал Пикалов после того, как Легасов долго и пространно объяснял химические процессы в реакторе, сначала всему взводу Пикалова и Щербине, затем, когда взвод был отправлен по делам, — еще раз Пикалову и Щербине.

Борису очень нравилось работать с Пикаловым. Тот был максимально корректен — и максимально конкретен. Борис это начал особенно высоко ценить, когда, после многих часов, проведенных на ногах, совершенно переставал соображать от недосыпа и усталости.

— Все, что нужно, будет здесь к вечеру, — ответил Борис, делая пометки в записной книжке — памяти своей он уже не доверял.

Пикалов коротко кивнул и удалился.

Борис подул на страницу, чтобы чернила быстрее высохли — пользовался, по старинке, перьевой ручкой.

Поток людей и требований иссяк, они остались в штабе вдвоем с Легасовым. Тот после бурного выступления сидел поникший, словно вместе с произнесенными словами и все силы его покинули.

— Ну а тебе я чем могу помочь, боль моя? — подумал Борис.

По тому, как Легасов удивленно вскинул голову и уставился на него через очки, стало понятно, что сказал он это вслух. Не собирался, но сказал. Вероятно, усталость и недосып окончательно брали своё.

Молчание повисло, как грозовое облако. Уйти и притвориться, что ничего не было? Как такое вообще могло сорваться у него с языка?

— Чем могу быть полезен вам, Валерий Алексеевич, пока меня не доканала моя головная боль? — выкрутился наконец Борис.

Легасов по-прежнему смотрел недоверчиво, но теперь во взгляде промелькнуло сочувствие.

— Вас мучают головные боли?

— Да, периодически, — солгал Борис.

— Это из-за той контузии?

— Разумеется, — пробормотал Борис. Он понятия не имел, откуда о его контузии узнал Легасов. Удерживать внимание становилось все труднее. — Если ничего не требуется срочно, я пойду, поговорю с Москвой, — он поднялся, и его шатнуло.

— Вас проводить? — обеспокоенно предложил Легасов, тоже вставая.

— Нет-нет, я сам, — отказался Борис.

Снова нахлынуло то чувство, как давеча, защемило в груди, и он знал уже, знал наверное, что виной всему Валерий и что нужно держаться от него как можно дальше, для своего же блага.

В дверях он обернулся — Легасов смотрел на него, и Борису на миг показалось, что тот знает, чувствует его боль, что догадался о его тайне.

Когда через несколько часов он обнаружил себя за столом в переговорном пункте, где все-таки отключился после разговора с Москвой, уронив голову на скрещенные руки, он уже не был уверен, что тот разговор с Легасовым в штабе ему не приснился.

Глава 7. По шкале Валерия Легасова

Сон про Шарка оказался пророческим — следующее заседание аварийной комиссии проходило уже в Москве. Не в полном составе, разумеется — из Припяти вызвали только Бориса и Легасова, зато присутствовал Шарков и его свита.

Легасов всю дорогу шуршал своими бумажками, лишь один раз отвлекся, чтобы с оживлением сообщить Борису, что вышел в Минске на какую-то весьма неравнодушную сотрудницу института ядерной физики и что та обещает посильную помощь. Какого рода это будет помощь, он распространяться не стал.

Хотя время было дорого, им все-таки позволили в Москве заехать домой. Борис сразу же набрал с собой целый чемодан сорочек и даже положил запонки, свои любимые, украшенные бриллиантами, будто там, в Припяти, ему было перед кем красоваться… То есть, было перед кем, разумеется. Но он не признавался себе в этом.

Встретились в Доме советов. Легасов тоже успел переодеться, но опрятнее не стал. Медная, выгоревшая на весеннем солнце прядь так и топорщилась над его высоким, вечно хмурым лбом.

«Хоть галстук бы поправил. Чудовище», — подумал Борис с нежностью. И не сдержался, сам протянул руки, в два легких движения расправляя узел и воротничок, от чего кончики пальцев налились теплом. Неблагодарный Легасов даже не обратил внимания на эти манипуляции. Его волновало только одно — Припять.

— Наша ближайшая опасность, — говорил он на заседании, совершенно не смущаясь скучающим видом Горбачева, — это изотопы йода-131 и 134. Период полураспада его компонентов составляет 8 суток. Нами были приняты все возможные меры для остановки процессов в реакторе, и всё же их недостаточно. Часть компонентов уже оказалась в воздухе и была разнесена ветром в первые часы после аварии. Поэтому мы требуем немедленной эвакуации города. И, кроме того, остановки и расхолаживания третьего энергоблока.

— Кто это «мы»? — перебил Горбачев недовольно. Борис узнал в этом себя недавнего — он и сам всего несколько дней назад не слушал, что говорит Легасов, а цеплялся к его интонациям, казавшимся тогда недостаточно почтительными.

Легасов обернулся к Борису, и тот открыл было рот, но поймал взгляд Шаркова и лишь нервно пожал плечами.

Легасов, не получив поддержки, вновь обратился к Горбачеву.

— Я требую, — сказал он. — От лица аварийной комиссии и всего научного сообщества — химиков, физиков и медицинских работников. Это первоочередные задачи. В ближайшей перспективе — уничтожение слоя грунта, всех посадок и всех животных в 10-километровой зоне от места аварии. Следующий этап — остановка первого и второго энергоблоков станции. И еще. Я понимаю, что это вопрос не одного месяца. Значит, людям потребуется жилье. И совершенно иной график. Сейчас нахождение на станции дольше трех часов — фатально для здоровья. Там очень высокий фон. Все цифры есть в отчете.

Он умолк, молчали и остальные. Борис ждал, нервно кусая губы.

— Хорошо, — сказал наконец Горбачев тоном, каким обыкновенно отправляют в отставку «по щучьему велению». — Я согласовываю вам эвакуацию города и подготовительные меры по остановке третьего энергоблока. Приказ за моей подписью получите по телефаксу. Транспорт даст Киев, я распоряжусь. Все прочие вопросы будем решать постепенно. Вам что-то еще нужно прямо сейчас?

— Да, — сразу ответил Легасов, больше не оборачиваясь к Борису. — Нам потребуется еще свинец. Знаю, это очень дорогой материал… Но он показал себя наиболее эффективно с нашей… проблемой.

Горбачев скривился, но кивнул:

— Дадите цифры, вам отправят. Если это всё, больше никого не задерживаю.

Он стремительно поднялся, отсекая любые возможные вопросы и требования, и исчез за дверью своего кабинета.

На выходе из зала совещаний Бориса догнал Шарков. Окинул цепким взглядом — как облапал. Борис, вспомнив недавний сон, едва подавил дрожь отвращения.

— Смотрю, вы с Легасовым нашли общий язык, — промурлыкал Шарков.

— Странный вывод, учитывая, что я молчал, — ответил Борис со сдерживаемой горечью — на него вдруг накатило чувство стыда за собственную трусость.

— Но сидел-то с ним рядом, — хмыкнул Шарков. — И трясся за него. Да видел я, не отрицай. Чем он тебя так быстро купил? Дай, угадаю… Нет… Не может быть… неужто седина в бороду — бес в ребро?

Кровь прилила к лицу Бориса.

— Замолчи, — прошипел он, опасаясь не столько прихлебателей Шаркова, сколько самого Легасова, который стоял неподалеку и явно прислушивался к разговору. — Попробуешь потопить меня — пойдешь на дно вместе со мной!

— Потопить? Что за дикие мысли, Боря, — масляно разулыбался Шарков, но голос всё-таки понизил. — И Михаил Сергеевич, и все мы высоко ценим то, что ты делаешь. Как там выразился Легасов? С фатальными последствиями для жизни? Тебе наверняка дадут Героя Советского Союза. Даже раньше, чем мне. Ну, будь здоров.

И он удалился с гаденькой улыбкой, оставив Бориса дрожать от ярости.

— Что вы не поделили с главой КГБ? — поинтересовался Легасов, когда они оба вышли на улицу и направили к служебному автомобилю. Борис не успел ничего сказать — Легасов открыл дверь и забрался в салон.

Что ж, сегодня он был так отважен и тверд в борьбе за свою правду, что вполне мог позволить себе не вести разговоров с трусами и приспособленцами вроде Бориса.

Весь обратный путь прошел в молчании, и Борис успел известись за это время, подбирая слова. Искал себе оправданий — и не находил. Все эти рубашки и запонки, которые он вез с собой в чемодане, не стоили и гроша, раз сам он оказался пустым местом. Осознавать собственную ничтожность было для него не внове, но сейчас это почему-то особенно ранило.

Уже в Припяти, на крыльце гостиницы — на нейтральной полосе — Легасов замедлил шаг. Борис ждал от него каких-нибудь убийственных слов, но Легасов сказал:

— Спасибо.

— За что? — спросил Борис. — Я ведь ничего не сделал.

— За то, что не стали возражать. За то, что не приняли сторону, которую принимали прежде, — серьезно ответил Легасов. — Я собирался — и готов был — до последнего спорить с любым из них. Но не с вами.

Сердце Бориса затопила благодарность, смешанная с таким жгучим стыдом, что защипало в глазах.

— А я с вами вообще больше никогда не стану спорить, — произнес он тихо, надеясь лишь, что Легасов не услышит дрожь в его голосе. — Даю вам слово. Даже если вы ударитесь в диссидентщину. Даже если ваши идеи не будет разделять никто на свете. Я буду. Это серьезно. Почему вы улыбаетесь?

Он удержал Легасова за рукав, но тот и не собирался никуда уходить. Они стояли так близко друг к другу, что могли бы говорить шепотом. Борис только теперь заметил, что брови и ресницы у Легасова тоже рыжие. Невероятно. Что же он за недоразумение такое? И почему, когда он смотрит так — насмешливо, но без злости, — сердце Бориса наполняется нежностью?

— Вы не верите? Что мне сделать, Валерий? — сказал он, впервые называя его по имени, безо всякого официоза. — Что мне сделать прямо сейчас?

Легасов слегка прищурился, будто размышляя, но улыбка все еще держалась у него на губах.

— Делайте то, что должны, Борис, — ответил он. — Объявляйте эвакуацию Припяти.

***
Прежде, глядя на Легасова, Борис уже задавался вопросом, почему люди слушают его. Почему идут за ним. Легасов производил не самое благоприятное первое впечатление — он был невысок ростом, рассеян, небрежен. И эта его вечно всклокоченная прядь, которая падала на лоб в самый неподходящий момент, только добавляла его образу беспорядка. Как и его манера теребить галстук…

Чуть позднее Борис понял, в чем загадка профессора. Легасов ничего из себя не строил. Просто делал свое дело. И в том, как он его делал, сколько сил и душевного жара вкладывал во все, за что брался, заключался такой поистине сильный магнетизм, что Борис порой замирал, будто зачарованный.

Его всегда тянуло к сильным людям. Раньше он считал сильным Шаркова, верил его словам. Пока не обнаружил, что у того в душе скрыт серьезный изъян.

Шарков, если искать ему место в персонажном ряду, был как Скарпиа. Для него не существовало людей — были исполнители. И он всеми силами защищал режим, взрастивший его. Конечно, у Шаркова — как и у Скарпиа — была своя правда. Но симпатизировать ему почему-то не получалось. Более того, разочарование в Шаркове в свое время и самого Бориса потянуло на дно. То, что в девятнадцать лет он принял за разрушенные иллюзии, впоследствии обернулось долгими годами погони за пустым блеском и вылилось в показной цинизм, а внутри — в отчаяние и презрение к себе.

В отличие от Шаркова, Легасов был цельным. Ему в персонажном мире Борис пока не подобрал аналогии. Но они ведь и знакомы были недавно. Наверное, кто-нибудь вроде стендалевского Жюльена Сореля… Или Овода из романа Этель Войнич. Несмотря на свой возраст, Легасов внутри до сих пор был идеалистом, мечтателем. Благодаря этим качествам он не мог оставаться в стороне, что бы ни происходило. Всегда готов был отдать жизнь за Италию, освободить ее от рабства и нищеты, изгнать австрийцев и создать свободную республику, не знающую иного властелина, кроме Христа.

И разве посмел бы Борис сказать ему, на манер Лоренцо Монтанелли, «ты ведь даже не итальянец»*?..

А каким персонажем был он сам? Не отрицательный Шарков. Не положительный Легасов. Так, серединка на половинку. Незавидная роль. О таких, как он, не писали книг.

Некоторое время Борис отмечал, как все сильнее попадает под влияние Легасова. Так у него было когда-то и с Шарковым. Сначала просто удивлялся этому, потом стало страшно понять, что это происходит вновь.

Страшно — и радостно. Словно тот девятнадцатилетний юноша, еще не до конца разочарованный в жизни, пробудился в нем и поднял голову.

Он вдруг как будто внутренне подтянулся, и каждое свое слово, каждый поступок стал мерить по новой для себя, одному ему ведомой, шкале Валерия Легасова.


* "Овод". Перевод Н. Волжаниной

Глава 8. Нас убила радиация

С самого утра в рабочую палатку Бориса заглянул генерал-полковник Пикалов с тубой в руках. Бросил на стол фуражку, тубу, сел напротив и закурил.

— Оцепили по периметру десятикилометровую зону, Борис Евдокимович, — сказал он. — Принес вам карту.

— Благодарю, — отозвался Борис, поднимая глаза от бумаг — он составлял отчет для Москвы. — Постойте, что с вашей прической?

Военный бобрик Пикалова стал как будто еще короче.

— Поступило распоряжение брить голову, — усмехнулся Пикалов. — А также усы, бороды — всё долой.

— Я ничего не знаю. Откуда распоряжение?

— От Валерия Алексеевича.

— Ерунда какая-то, — сказал Борис, доставая из тубы карту и разворачивая ее на столе.

— Он вам сам расскажет, — отозвался Пикалов.

Кажется, у него больше не осталось никаких дел, но он неспешно курил и поглядывал на Щербину.

— Кстати, я хотел забрать часть бойцов генерала Антошкина на дезактивацию территорий, прилегающих к станции. Это не в ущерб работе с реактором… Я согласую с Валерием Алексеевичем?

— Да-да, конечно, — кивнул Борис. Он вполне доверял Легасову в организационных вопросах, где тот всякий раз проявлял себя вполне разумно.

Пикалов хлопнул себя по коленям, поднялся и взял фуражку.

— Скажите, Борис Евдокимович, — начал он, остановившись в дверях. — В тот день, когда вы прибыли на место аварии… Вы действительно пролетели над реактором?

Бориса насторожило выражение его лица.

— Да, а в чем дело? — спросил он.

Пикалов пожал плечами.

— Я впечатлен, — признался он. — Это был большой риск… И большая доза.

С этими словами он ушел, оставив Бориса в недоумении.

***
Военный лагерь наполнился шумом техники — в город отправлялись поливомоечные Белазы, присланные из Минска для дезактивации улиц и фасадов зданий: часть Припяти по-прежнему была недоступна для работы из-за того, что радиация там доходила до отметки в тысячу кюри. Кроме того, в районе станции погиб большой участок леса — деревья теперь стояли рыжие, иссохшие, будто покрытые ржавчиной. На них, как и на реактор, скидывали с вертолетов смеси, изготовленные в лаборатории Легасова.

Борис направлялся на переговорный пункт с отчетом, когда Белазы, выстроившись в колонну, начали движение из лагеря к станции. Грунтовая дорога пылила. Борис остановился на обочине, будто провожал их на войну. Вслед за ним на шум явился Валерий.

— Хорошие новости, — сообщил он, перекрикивая рев моторов. — Судя по последним данным, активные процессы в реакторе мы остановили. Сообщите в Москву? Можно начинать расчистку крыши машинного зала от графита.

— Закажу бульдозеры, — кивнул Борис.

Шум техники и отсутствие поблизости свидетелей сделали сейчас пятачок перед лагерем подобием нейтральной полосы.

Здесь можно было бы поговорить о чем-то важном. Например, о том, как продвигается легасовское неофициальное расследование причин аварии.

— Что за инициатива со стрижкой? — спросил вместо этого Борис. — Генерал-полковник сказал, будто это ваша идея.

— Ни о каких стрижках я не говорил, — возразил Валерий, хмуро глядя на клубы пыли, поднятые автоколонной. — Речь шла о том, чтобы бриться наголо.

— Час от часу не легче… Зачем это?

— Я же объяснял на заседании у Горбачева, — напомнил Легасов. — Из-за изотопов йода 131 и 134. Они накапливаются в организме. Вытесняют естественный йод и разрушают щитовидную железу. Для всех, кто остается здесь, я ввел обязательное бритье головы и лица, а также ношение шапок… и респираторов, — добавил он.

Борис сразу представил, как нелепо будет выглядеть обритым наголо, и поморщился. Мало того, что у него и так последовательно отбирали все атрибуты его статуса — дорогое пальто, галстуки, пиджаки, запонки… Заставили одеться в безликий костюм цвета хаки… Теперь еще и это.

— Вы сами не носите респиратор, — сказал он Легасову.

— Сбрить волосы все же придётся, — не повелся на подначку Валерий.

— Ни за что! Кто после этого меня станет слушать?

— Наденете шапку.

— Я о Москве. Кто станет меня слушать — там?

— Станут. И вы обещали со мной во всем соглашаться.

— Обещал, — подтвердил Борис. — Но речь не шла о том, чтобы изуродовать себя.

— Это вопрос вашей жизни, — перебил Легасов серьезно. — Нужна помощь?

— Обойдусь, — пробурчал Борис. — Вы идете?

Сделал шаг и обернулся. Легасов продолжал неотрывно смотреть на дорогу, будто за каждой пылинкой ему виделся поток радиоактивных частиц. Ветер теребил его волосы — разбивал на отдельные прядки красивую волну над его лбом.

Борис вздохнул. Ему вдруг почти до слёз стало жалко — не себя, а эту рыжую непослушную легасовскую прядь.

Легасов догнал его у ворот лагеря, на ходу доставая из кармана такой же, как у Бориса, куртки, сигареты и спички. Борис посмотрел неодобрительно, как он закуривает.

— Спешите на тот свет?

— Как и все здесь, — равнодушно сказал Легасов.

— Что вы имеете в виду?

— Мы здесь уже пять дней. Каждый день мы получаем дозу выше 25 биологических эквивалентов рентгена. Это я еще не говорю о полёте над реактором.

— Вот заладили!.. Постойте, — Щербина вдруг по-настоящему вгляделся в лицо Легасова. — Вы серьезно?

Легасов уронил сигарету и даже не заметил этого. Изумление в его взгляде сменилось мрачной обреченностью:

— Борис, вы, вообще, представляете, как на живые организмы воздействует радиация? — Легасов снял очки и потёр глаза. Борис молчал. Легасов продолжил: — Когда реактор разрушился, из него вырвалось активное вещество. Пока не могу сказать, в каком объеме. Но, чтобы вам было понятно, каждый час здесь как будто взрывалась бомба, эквивалентная… двум взрывам в Хиросиме. Мы прилетели через двадцать часов после аварии — значит, сорок бомб.

— Неужели…. всё это настолько серьезно? — ошалело спросил Борис.

— А вы как считаете? Я своими глазами видел цифры — там было пятнадцать тысяч рентген.

— Как вы могли видеть, если на борту не было дозиметра? — начал Борис и внезапно понял: — Вы были там. Вы были на станции, вместе с Пикаловым. Вот почему вам не нужна была карта. Вы знали, где эти склады.

— Да, знал, — сказал Легасов. — Нужно было учесть все варианты. Вы тогда не слишком нацелены были сотрудничать…

— Постойте, — отмахнулся Борис. Он вдруг разом вспомнил все мелочи, которым не придавал значения прежде, — раздражающую манеру Легасова не носить респиратор, его истерику по поводу эвакуации жителей города, утренние слова Пикалова про высокий фон… И он, наконец, нашел то, что искал, и повторил: — Постойте. Что же получается, я… убил… нас?

— Нас убила радиация, — устало возразил Валерий. Он не смотрел на Бориса и не спешил надевать очки, словно вообще ничего не хотел видеть.

Борис схватил ртом воздух — отравленный воздух, но другого здесь не было.

— Когда мы умрем? — спросил он.

Легасов повернулся к нему, смерил испытующим взглядом и снова отвел глаза.

— У нас не больше пяти лет.

— И что это будет?

— Рак, — выдохнул Легасов. — Хотите знать подробности?

— Я знаю подробности, — ответил Борис, вспомнив последние месяцы Раи. Смерть стала для нее избавлением. Неделями она непрерывно призывала ее, корчась в судорогах боли, которую не заглушали никакие лекарства.

Он и предположить не мог, что его самого может ждать похожий финал.

Все тело сразу налилось тяжестью, как будто он в одночасье постарел на много лет.

— Куда вы? — окликнул его Легасов.

Борис не ответил. Он не хотел сейчас ни с кем говорить, никого видеть и слышать. Просто шел, не разбирая дороги, шел долго, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, пока не достиг границы зоны. Колючая проволока тянулась в три ряда влево и вправо от него, уходила за горизонт. Тяжело дыша, то и дело срываясь на рык, он бросался на ограду и лишь зря ранил о проволоку ладони. Связь с миром людей для него как будто в одночасье нарушилась — он чувствовал себя зверем, попавшим в капкан, из которого было не выбраться.

***
Борис не помнил, как возвратился в лагерь. Может, кто-то подобрал его и доставил обратно. Может, он сам дополз, цепляясь израненными руками за развороченную землю в комьях мха и еловых иголках.

Потом врач обрабатывал и бинтовал ему руки. Это он тоже смутно помнил. Кто-то принес и поставил перед ним бутылку водки и стакан. Один. Вот так, в одиночестве ему и напиваться, и умирать.

Впрочем, нет, в лазарете была толчея. Где-то на периферии сознания он слышал голос Антошкина, раскатистый, но тревожный.

— У нас во взводе кровехаркания начались, — говорил он. — Двое ребят сегодня с утра, и днём — третий.

— Снимайте всех со смены, — журчала неторопливая речь доктора. — И сразу ко мне.

— А это надолго? — возражал Антошкин. — У меня каждый боец на счету.

— Да что вы, какие они теперь бойцы. Они теперь пациенты.

Борис вздрогнул и очнулся. Он был в своей палатке, со стаканом в руках. Бутылка водки стояла початой. Он осмотрел себя — ни бинтов, ни ран, ни грязи на защитном костюме. Кажется, он что-то спутал. Руки он поранил в Финляндии. И там же получил контузию, о которой его спрашивал Легасов.

Он не нашел ничего лучше, чем плеснуть себе водки и выпить залпом. Горло обожгло, в груди потеплело. Отчаяние стало отступать.

Таков уж он был — не умел долго скорбеть, даже по себе самому.

Сразу захотелось общества, человеческого участия. Подхватив бутылку и стакан, он выбрался наружу и пошел к Легасову.

***
— Мне жаль, — сказал Легасов. — Я должен был догадаться, что вы не вполне понимаете всю опасность. Должен был еще в первый день сказать вам всё это.

Они уже ополовинили бутылку. Второго стакана в лаборатории не нашлось, и Легасов пил водку из кофейной чашки с надписью «Ресторан».

— Это все моя вина, — возражал Борис. — Я был самонадеян… Поделом мне. Но вы… вот что самое страшное… вы, лучший человек, которого… кого я знаю, — язык его заплетался, — тоже оказались в это втянуты. Я вечно так… я всегда как будто… как паршивая овца!

— Борис, — мягко начал Легасов, но Щербина нетерпеливо вскинул руку.

— Не перебивайте! Вы как-то спросили меня, что я не поделил с Шарковым… То, что я расскажу, вам не понравится, Валерий… Нет, не понравится… Но вы поймете, кто я, — он остановился, чтобы набрать в грудь воздуха. Слова вылетали сами, больше не сдерживаемые барьером стыда. — Шарков… В юности он был очень красив, глядя на него, нельзя было и помыслить, что он может быть жестоким и хитрым. У него были правильные тонкие черты, синие глаза, и весь он был словно пружина. Такой энергичный, во всем первый, всегда в белоснежной отглаженной рубашке, всегда уложенные волосы… Образованный, целеустремленный… Но детство его прошло в тени брата, сидевшего по уголовной, и он хотел отделаться, избавиться от этого пятна. В пятнадцать он сменил имя и фамилию, удрал из дома. Поступил в институт права. Он казался мне тогда таким смельчаком… Я думал — вот хозяин собственной судьбы. Блеск и мишура… они меня ослепили. Лишь теперь я понимаю — истинный хозяин своей судьбы — тот, кто принимает ее, а не бежит… Позже я узнал, что он профессионально играл на чужих слабостях. Использовал всех, ничем не гнушаясь: спаивал, соблазнял, предавал… Но сам уже слишком крепко к тому времени увяз в отношениях с ним… — Борис налил себе еще, выпил в один глоток, поморщился и продолжал: — В конце концов, он сам решил избавиться от меня. Уговорил ехать в Сибирь на комсомольскую стройку. А потом отозвал свое заявление — и я поехал один. Провел там два года, после началась война… Шарков снова всплыл через некоторое время, но уже не имел на меня того влияния… Сам я едва ли смог бы порвать с ним. Ведь я знал его тайну. А он… знал мою. Он утянул бы меня на дно.

— Почему на дно? — не понял Легасов. — О чем вы говорите?

— Он был мне как брат! — Борис едва не всхлипнул от вновь нахлынувшего чувства отвращения к себе самому. — Он был даже ближе. Только это не было чистым, высоким братством, нет, — добавил он, лихорадочно блестя глазами, и схватил Легасова за руку. — У нас была… связь. Соитие. Совокупление. Называйте как хотите. Это происходило много раз. Так он утверждал свою власть надо мной и держал меня на привязи.

— А чем это было для вас? — спросил Легасов.

Борис на секунду как будто протрезвел от понимания, что вручает ему свою самую грязную тайну, — и что это неправильно… но уже неотвратимо.

— Мы были молодые. Много говорили о будущем. У него всегда был на всё ответ, имелись наготове красивые слова. Это притягивало. Я верил, я хотел верить. Хотел строить будущее, без голода, без разрухи и войны, потому что мы сильно голодали. Мне казалось, мы сможем, нам по плечу. Мне казалось! А он просто говорил слова, чтобы делать карьеру… Испоганил все самое лучшее, что бывает между людьми — дружбу, любовь… — он закрыл глаза рукой, тяжело опираясь на стол. — Когда я понял, какой он, — во мне сломалось что-то. Мне и всё, во что мы верили, стало противно, и я сам. Как будто я больше не достоин был делать что-то важное.

Он выпил еще и с тяжелой головой уставился на Валерия.

— Вы всё ещё здесь, — сказал он хрипло. — Вас не шокирует то, что я рассказал?

— С чего мне судить вас? — пожал плечами Легасов. — Я ученый, а не политик. Я привык иметь дело с фактами, без оценочных суждений.

— Факт здесь всего один. Я такая же дрянь, как и он.

— Вы не дрянь, — сказал Валерий. В бутылке оставалась водка, но он решительно завинтил крышку и отодвинул ее подальше. — Вот те факты, что я вижу: вы воевали, строили... Работали. И сейчас тоже не прячетесь у себя в кабинете, за спинами исполнителей. Вы не побоялись остаться в самой горячей точке планеты, там, где больше всего нужны. Защищаете людей и рискуете своей жизнью. Вы снова на передовой, Борис.

И Щербину вдруг отпустило, совсем. Он обнаружил, что вновь способен дышать. Как будто сбросил с себя старую кожу, а вместе с ней и все то, что нёс на своих плечах годами.

— Дайте закурить, Валерий, — попросил он.

Новообретенная свобода билась в груди, и от неё было больно и сладко.

Именно в этот момент он впервые задался вопросом, посмеет ли хоть когда-то сказать Легасову, как счастлив просто быть рядом с ним — с тем, кто не страшится стоять на свету?



Глава 9. Вертолётчик Лебедев

Головы они с Легасовым обрили одновременно, не сговариваясь. Будто оба приняли решение жить дальше, по тем законам, которые диктовал им сегодняшний день. Легасов перестал пренебрегать шапкой и респиратором.

Обритая голова смущала лишь поначалу. «Тифозный барак», — думал Борис, рассматривая результат в зеркале. Но, в конце концов, здесь все ходили так, — Борис словно опять попал в свою окопную юность.

Легасову новая прическа оказалась к лицу. И в те минуты, когда Валерий снимал свою шапку, Борис невольно любовался им, стараясь не засматриваться слишком откровенно.

В их отношения проникла после того разговора еще большая теплота — обоим стало ощутимо легче говорить друг с другом, и незаметно для себя оба перешли на «ты».

Борис в полной мере осознавал теперь, как мало у них времени, поэтому старался делать как можно больше полезного.

Он сам лично посетил лазарет, чтобы справиться о судьбе ребят из взвода Антошкина.

Врача вопрос о заболевших удивил.

— Как вы узнали, Борис Евдокимович? — спросил он.

— Это моя работа — всё знать, — ответил Борис с каменным лицом, а сам про себя соображал, действительно, как? Если тот побег, и колючая проволока, и лазарет ему привиделись, тогда всё ли в порядке у него с головой?

— Мы с Николаем Тимофеевичем приняли решение отправить их в больницу в Киев, — сказал врач. — А вам не хотели говорить, чтобы не расстраивать.

Борис едва не расхохотался.

— У меня тут в двух километрах реактор полыхает день и ночь, — сказал он, махнув рукой туда, где, по его разумению, находился бывший четвертый энергоблок. — Меня уже трудно чем-то расстроить. Впредь докладывайте без промедления. И еще я попрошу вас составить рабочие графики, чтобы минимизировать риск для здоровья людей… Да, я знаю, что вы скажете. Все рискуют, даже просто оставаясь здесь. Но пока я вижу только такой выход.

Этот график за своей подписью Борис вручил Антошкину на заседании аварийной комиссии.

— По два вылета на человека в день? — изучив бумагу, воскликнул тот. — Да бог с вами, Борис Евдокимович! Если мы начнем так беречь их, понадобится, как минимум, еще один взвод для выполнения нормы забросов.

— Я думаю, это в любом случае неизбежно, — сказал Борис. — Объявим набор добровольцев. Это касается и всех остальных подразделений. Товарищи, подайте информацию о том, сколько еще вам нужно людей.

— У меня лаборатория укомплектована, — быстро сказал Легасов. Но Борис видел, как Валерий устает, и прекрасно понимал, почему тот отказывается от помощи.

— Я приставлю к тебе ещё двух дежурных, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — А что у вас, генерал-полковник?

— Теоретически, мы тоже пока справляемся, — откликнулся Пикалов. — Но это пока. Сегодня ездили по окрестным деревням. Фон там… высокий. Боюсь, нам неизбежно придется в скором времени поднять вопрос о том, чтобы расширить границу зоны отчуждения.

***
Бульдозеры им прислали новенькие, прямо с завода. Неугомонные бойцы Антошкина тотчас обступили их, разглядывая.

— Товарищ Щербина, разрешите взять дополнительную нагрузку? С утра на вертолете, а вечером — на этом железном коне, — козырнул один из солдатиков, когда аварийная комиссия явилась с ревизией. Щербина присмотрелся и узнал своего связиста и, по совместительству, легасовского оруженосца Валю Лебедева. Лицо парня почти полностью скрывала маска, но ни с кем нельзя было спутать обладателя таких бархатных глаз в обрамлении черных ресниц, длинных, как у девушки.

— Вы что, товарищ боец, переквалифицировались из связистов в вертолетчики? — хмыкнул Борис.

— Так точно! — радостно ответил Валентин. — Прошел ускоренный курс лично у генерал-полковника.

Щербина удивленно посмотрел на Антошкина.

— А что? — добродушно усмехнулся Антошкин. — Парень он толковый. Вызвался добровольцем, я разрешил.

— Похвальное рвение, — одобрил Щербина. — Но все-таки дополнительная нагрузка вам, Лебедев, не понадобится. Бульдозеры у нас на дистанционном управлении.

— Если так не терпится быть полезным, доверим вам доставку первой машины на Елену**, — сказал Антошкин.

Лебедев в ответ просиял не только глазами, но и всей своей длинной тощей фигурой.

— Не заревнуют ли остальные ребята? — сказал потом Щербина Антошкину. — Всё-таки, Лебедев не вертолётчик, и тут — такая честь: поднимать первый бульдозер.

— Потому и не заревнуют, — сказал Антошкин. — Он никакой работы не боится. И с вертолетом управляется теперь не хуже опытных пилотов. Во взводе его любят.

** «Елена» — бетонная плита на крыше машинного зала

Глава 10. Женщина на корабле

Борис проснулся с удивительным чувством лёгкости на сердце. Он сквозь полуопущенные веки видел теплый свет разгорающегося дня. От души потянувшись, он открыл глаза и уставился на желтую штору гостиничного номера.

Каждое утро он втайне надеялся, что проклятая Припять была просто ночным кошмаром. Каждое утро он убеждался в ее реальности.

Но, помимо нее, реальным был и Легасов. Человек, которого он никогда не встретил бы, если бы не авария. Человек, который впервые за много лет реабилитировал для Бориса понятия дружбы и симпатии.

— Как ты спал? — спросил его Борис на крыльце гостиницы, пока они вдвоем спускались к автомобилю.

Легасов посмотрел на него с удивлением. Борис знал, почему: у них было всего несколько минут в день на приватный разговор. И сейчас, на взгляд Легасова, Борис потратил это ценное время на пустяки. Но для Бориса это не было пустяками.

У него теперь часто шумело в ушах, как будто где-то ссыпали песок.

Иногда этот шум становился таким сильным, что он едва мог слышать собеседника.

Борис знал, что это за звук — с таким песчаным шорохом уходило отпущенное им время.

Служебный автомобиль подкинуло на кочке, и Борис невольно схватился за колено Легасова.

— Извини, что ты сказал?

— С какого момента повторить? — терпеливо спросил Валерий. — Видимо, с самого начала? Я говорил об опасности расплавления бетонной подушки под реактором. Эту мысль высказывал мне вчера и Владимир Карпович. Я не вполне уверен, но исключать такую вероятность нельзя.

— А… И чем это грозит? — спросил Борис.

— Если топливо проникнет в грунтовые воды, то попадет в Припять, а оттуда…

— В Днепр, — договорил за него Борис. Под защитным колпаком его короткие, едва отросшие волосы встали дыбом. — И что нам делать?

— Скорее всего, придется укреплять подушку снизу. Обсудим это на совещании, — сказал Легасов, выбираясь из автомобиля.

Оба сразу направились в штаб. До появления Пикалова и Антошкина оставалось еще минут двадцать. Борис нетерпеливо ходил по палатке. Легасов сел в дальний угол и закурил.

От утренней легкости на сердце не осталось и следа.

«Сам виноват, расчувствовался, рассиропился», — ругал себя Борис.

Поток самобичевания прервало появление дежурного.

— К вам посетитель, Валерий Алексеевич! — обратился он к Легасову, не скрывая растерянности.

— Что за посетитель? — удивился Валерий.

— Какая-то женщина.

Борис едва не сел мимо стула. Легасов затушил сигарету.

— Пригласите, пожалуйста.

Сразу же вслед за этим в дверях появилась женщина средних лет, высокая, сухая, с поджатыми губами. Деловой походкой она прошествовала к столу. Борис и Валерий поднялись ей навстречу.

— Ульяна Юрьевна Хомюк, — отрекомендовалась она негромко, но энергично. — Доцент Института ядерной энергетики АН Белорусской ССР.

— Ульяна! — воскликнул Валерий. — Какая неожиданность.

— Профессор, — кивнула она, пожимая его руку. — А вы?.. — обернулась она к Борису.

— Заместитель председателя правительства СССР Борис Евдокимович Щербина, — ответил Борис хмуро.

— И председатель аварийной комиссии! Как мне повезло, что я застала вас обоих.

Она шагнула к столу, на ходу извлекая какие-то бумаги из своей сумки на длинном ремешке.

— Погодите. Как вы сюда попали? — возмутился Борис.

— Ульяна — мой верный друг и помощник из Минска, я рассказывал тебе о ней, Борис, помнишь? — Валерий весь светился от радости.

— Смутно, — сказал Борис невежливо. И повернулся к Ульяне: — Для чего бы вы ни приехали, вам здесь не место.

— Уверена, что это не так, — она подняла подбородок и дерзко уставилась на него.

«Упрямая, как и Легасов», — подумал Борис.

— Смотрите, — продолжала она, возвращаясь к своим бумагам и раскладывая их на столе. — Я привезла вам карты станции. Те, что хранятся здесь, не соответствуют действительности. Мои — не вполне официальные, зато действующие.

— В каком смысле, не вполне официальные? — взревел Борис.

Ульяна нисколько не смутилась.

— Я сама чертила их, когда работала на Чернобыльской АЭС, пару лет назад. Брюханов по собственному усмотрению внес много изменений в конструкцию станции, и это никак не документировалось. Например, вот здесь — она положила ладонь на нижнюю часть карты, — проходят кабель-каналы. Вам необходимо это учесть, когда будете делать подкоп под бетонную подушку.

У Бориса вся кровь отхлынула от лица. О подкопе не мог знать никто, кроме Легасова, Пикалова и его самого.

— Откуда у вас эти сведения?! — спросил он, угрожающе наступая на нее. — Это ты ей сказал, — обернулся он к Валерию.

Тот открыл и закрыл рот, не издав ни звука.

— Мне никто ничего не говорил, — выказывая признаки нетерпения, Ульяна слегка повысила голос. — Я уже объяснила вам, что работала несколько лет на этой станции. И кое-что знаю об РБМК.

— Думаю, Ульяна Юрьевна должна принять участие в нашем рабочем совещании, — обрел дар речи Валерий. — Но, ради бога, — продолжал он. — Борис Евдокимович прав, здесь очень опасно. Зачем вы приехали? Ведь вы могли просто переслать нам карты…

— Я боялась опоздать, — сказала она. — Думала, что вы уже копаете — а вы бы неизбежно пришли к такому решению… Всю дорогу гнала на предельной скорости.

— Спасибо, — просто сказал Валерий, пожимая ее руку.

Теперь кровь хлынула Борису в лицо, он почувствовал, как горят щеки, и выступил вперед, шагнув между двумя зарвавшимися учёными.

— Я согласен допустить вас на совещание, — сказал он, нависая над Ульяной. — Но всех, кто остается здесь, мы бреем наголо.

— Уже нет, — возразил Валерий. — Изотопы йода больше не представляют угрозу.

— Да, — кивнула рассеянно Ульяна. — Теперь нам угрожают изотопы плутония. Но их легко задерживает респиратор.

Теперь уже Щербина лишился дара речи. Ни одной женщине прежде не удавалось так легко положить его на лопатки.

— Откуда здесь можно позвонить? — спросила меж тем Ульяна. — Мой муж, наверное, с ума сходит. Я взяла его машину…. И не сказала ему, куда уехала.

***
Ульяна сочетала в своей внешности две удивительно противоположные тенденции — манерой одеваться она была похожа на типичного ученого с советских плакатов, но из этого скупого образа начисто выбивалась копна волнистых каштановых волос и огромные голубые глаза на круглом личике, делавшие ее похожей на ребенка или ангела с дореволюционной пасхальной открытки.

— Знаешь морскую поговорку, что женщина на корабле — к несчастью? — ворчал Борис, досадуя в основном на себя из-за того, что Ульяна ему понравилась. Она действительно была как будто женской копией Легасова. Невозможно было не отнестись с уважением к ее безумному поступку. По дороге из Минска она преодолела несколько кордонов — и добралась-таки в самое сердце зоны отчуждения.

И, конечно, Борис был вне себя из-за того, что Легасов уговорил его не докладывать пока в Москву о пополнении в рядах членов аварийной комиссии.

— Я тебе после объясню, почему о ней пока никому не нужно знать, — сказал он.

И Валерия, и Ульяну спасло от большой вспышки щербининского гнева только то, что Борис был очень занят: на совещании выяснилось, что использовать экскаваторы они не смогут. И обилие зарытых в земле кабель-каналов, и вибрации, производимые техникой и угрожавшие создать возмущение в реакторе, не оставляли иного пути, кроме как вести подкоп вручную.

Так что теперь Борис висел на ВЧ-линии, согласовывая с властями Украины вопрос о шахтерских бригадах, которые можно было бы снять с горных работ и оперативно перебросить в Припять.

Вечером, возвратившись в гостиницу, он застал обоих ученых за барной стойкой. Они сидели, склонив друг к другу головы, и о чем-то увлеченно беседовали.

В Бориса как будто вонзилась сотня раскаленных игл. В самом дурном настроении он прошел мимо и, не сказав им ни слова, поднялся в свой номер.

***
Утром следующего дня Борис и Валерий как обычно замешкались на «нейтральной полосе».

— Почему ты не присоединился к нам с Ульяной вчера вечером? — спросил Валерий. — Мы ждали тебя.

— Не хотел мешать, — ответил Борис сухо, но сердце его чуть-чуть оттаяло. — Валера, шнурок! — предупредил он. — Расскажешь, что вы обсуждали?

— Рассказывать пока особо нечего. Ульяна сегодня по моему поручению улетела в Москву, — сказал Легасов, склоняясь над ботинком. — Я попросил ее неофициально поговорить со всеми инженерами, кто был на смене в тот день.

— Час от часу не легче, — пробормотал Борис. — Это работа органов…

— К моменту, когда органы начнут свою работу, — пропыхтел Валерий, нарочито долго завязывая простейший узел, — все наши свидетели будут уже мертвы. Полученная ими доза радиации сожжет их за несколько дней. Это уникальный шанс всё узнать из первых уст. Ульяну нам само Провидение послало, — он наконец выпрямился, поправил очки и остро взглянул на Бориса.

— Ты с ума сошел? — не сдержался Борис. — Вы оба. Это очень опасно.

— Я велел ей быть осторожной. Она умная женщина, — отмахнулся Валерий.

Борис возвел очи горе. Дело принимало самый скверный оборот.

— Как вы собираетесь держать связь? — спросил он быстро. Они уже подходили к служебному автомобилю.

— Она будет отзваниваться мне в номер каждый день, в восемь часов вечера, — Валерий открыл дверцу и сделал приглашающий жест, пропуская Бориса вперед.

***
В ставке Антошкина Борис отыскал Лебедева. Он сам не знал, почему решил, что может доверять ему, но чутье подсказывало, что Валя — хороший парень.

— Товарищ Лебедев, — позвал он. — Есть разговор.

Валентин вышел из палатки, и Борис, взяв его под руку, повел за пределы лагеря. За воротами раскинулось широкое поле, отделявшее их от атомной станции.

— Валентин, — сказал Борис. — Могу я рассчитывать, что содержание этого разговора останется между нами?

— Даю слово офицера, Борис Евдокимович! — воскликнул Лебедев заинтригованно.

— Хорошо. Вы, должно быть, по долгу вашей деятельности знаете, как устанавливать прослушивающие устройства, — произнес он.

Лебедев слегка нахмурился.

— Так точно. Занимался, пока не поступил в вертолетные войска.

— Ну так вот, мне понадобится услуга в области вашей прежней специализации.

Лебедев отреагировал спокойно — кивнул и деловито спросил:

— Кого хотите слушать?

— Никого, — искренне ответил Борис. — Мне нужно, чтобы вы удалили всю прослушку из гостиничного номера профессора Легасова. Это можно устроить?

— Когда приступать? — тотчас отозвался Лебедев.

— А когда вы выходите на смену?

— Сегодня в шесть часов.

— Тогда едем в гостиницу прямо сейчас, — быстро среагировал Борис. — До шести должны управиться. Мой автомобиль будет ждать вас у ворот. Сходите за своими инструментами. Да, и еще, — добавил он, — на случай, если у вас возникнут неприятности из-за этого, ссылайтесь на меня. Это всё — исключительно моя инициатива.

Глава 11. Прием по личным вопросам

Появление шахтёров оживило станцию. Возле разрушенного четвертого и остановленного третьего энергоблоков вновь закипела работа. Низкорослые, приземистые горняки напоминали Борису сказочных богатырей — казалось, они могли копать без устали от рассвета до заката, будто срослись со своими лопатами и кирками.

Перед началом работ Борис и Валерий провели инструктаж и остались поговорить приватно с начальником смены. Это был грубоватый и прямолинейный мужчина средних лет, страдающий полнотой, с острым взглядом, изобличающим недюжинный ум, и сибирским выговором.

— Я так понимаю, обстановка тут дурная, — сказал шахтер, крутя в руках маску-респиратор — спецодежду и средства защиты им выдали сразу же по прибытии, в отделе снабжения.

— Риск есть, — не стал отрицать Легасов. Он очень волновался, словно чувствовал себя виноватым в случившемся. — Мы составим для вас такие графики, чтобы вы работали с наименьшим ущербом…. Не более трех часов в день…

— Ну, нет, — припечатал начальник смены. — Мы будем работать ударно. Чтобы и лишней минуты здесь не задержаться.

Он посмотрел на окаменевшего Валерия, насупленного Бориса, и спросил:

— А почему вы двое не носите респираторы?

— Видите ли, — начал Валерий, — активные изотопы, которые содержатся в воздухе… Сейчас, благодаря комплексу принятых мер, их уровень существенно снизился…

Шахтер махнул рукой, прерывая его.

— Вы просто уже побывали там, в аду, правильно?

Валерий молчал. Борис медленно кивнул.

— Что будет с моими ребятами? — спросил шахтер. — После всего — о них позаботятся?

Борис замялся. Любые слова сейчас оказались бы ложью, если измерять их по шкале Валерия Легасова. Поэтому он сказал как есть:

— Я не знаю.

Шахтер пристально вгляделся ему в лицо — и кивнул.

— Первая смена! За работу, — крикнул он зычно, обращаясь к ожидавшей его группе горняков.

Борис ощутил, как произнесенная им правда тяжелой горечью оседает на языке.

Легасов положил руку ему на плечо, будто хотел поддержать. Кому как не ему было известно, какова правда на вкус?

«Ну, видно, счел меня не совсем безнадежным», — подумал Борис.

Вдвоем они направились в лагерь — в противоположную сторону от идущих к станции шахтеров.

Борис смотрел на Легасова — и тонул в эмоциях, которые были здесь совершенно недопустимы. Раньше в трезвом уме он никогда не терял так голову. Держал в узде свои эмоции, выверял жесты и слова с теми, кому симпатизировал. Иногда нарочно отталкивал людей грубостью.

С годами это притупилось. Настолько, что он вообще не успел ничего понять. А когда понял, было уже слишком поздно — нашла коса на камень.

***
Припекало по-летнему. Перед гостиницей зацвел куст сирени. На неухоженных газонах вовсю колосился бурьян.

Служебный автомобиль уже стоял на площади, но Борис не спешил спуститься с крыльца — ждал Легасова. Тот присоединился минуты через две.

Он благодарно кивнул и замешкался, делая вид, что достает из кармана респиратор. Значит, сегодня ему нечего было обсуждать приватно, и он давал шанс Борису высказаться. У Бориса сердце забилось чаще.

Он дрогнувшим голосом произнес:

— Как ты спал…. Валерочка?

Тот замер с респиратором в руках и поднял взгляд.

— Хорошо, — ответил он медленно.

— Пройдёмся вечером? — предложил Борис. — После восьми. Мне нужно обсудить с тобой один… личный вопрос.

Легасов молчал, соглашаясь одними глазами.

Если бы кто-то увидел их в этот момент со стороны, никогда бы не подумал, что между ними происходит разговор. Но весь день Борису казалось, будто у него выросли крылья.

***
Так бывает. Люди просто не подходят друг другу. И никакие клятвы не удержат их вместе. Так бывает. Люди просто подходят друг другу. И порой достаточно одного взгляда, одного прикосновения сердца к сердцу, чтобы запустился огромный механизм — и разбудил ту вещь.

Перед свиданием — а это было именно оно — Борис сменил камуфляжную форму на официальный костюм: так он выглядел стройнее и избегал визуальных ассоциаций, связанных с аварией. Потом задержался у зеркала и долго придирчиво разглядывал себя — мешки под глазами, кожа на щеках и на лбу потемнела от радиационного загара...

Нервным жестом поправил воротничок рубашки и вышел за дверь, оставляя все сомнения в гостиничном номере.

Вечерний парк был пустынным и тёмным, как и сам город. Некоторые фонари не работали, между плитами пробивалась трава. Все время, пока Борис и Валерий шли сюда, позади как будто слышались чужие шаги. На площади они просматривались как на ладони, а в парке было легко затеряться среди деревьев. Едва они вступили под их сень, Борис увлек Валерия в боковую аллею.

— Как Ульяна? — спросил он шепотом.

— Все нормально, — ответил Валерий. По тону его Борис понял, что, действительно, нормально.

— Ладно, — ответил он.

Легасов посмотрел на него выжидательно, — понимал, что они здесь не ради Хомюк.

Борис глубоко вздохнул, решаясь.

— Я, собственно… — начал он. — Я хотел вернуться к тому разговору о прошлом. Ты тогда сказал мне, что ученые не дают оценок и имеют дело с фактами… Но ты ничего не сказал о том факте, когда двое людей вступают в связь… в ненормальную связь.

— Тебя интересует мое частное мнение или мое мнение как ученого? — уточнил ровным тоном Валерий.

— А это два разных мнения? — смешался Борис.

Валерий пожал плечами и поглубже засунул руки в карманы.

— Ученый, как и политик, всегда должен думать о последствиях.

— Всю свою жизнь я только и думаю, что о последствиях, — сказал Борис. — Но некоторые вещи невозможно предусмотреть, правда?

Легасов кивнул, хмурясь.

— То, что произошло с тобой в юности — тяжело и несправедливо, — сказал он. — Но если не брать твой конкретный случай… Как ученый, я не вижу в подобного рода любовных связях ничего ненормального. Они всегда бытовали в обществе. Римские легионеры, орден Тампля… А сколько свидетельств в искусстве!.. Древние греки, скажем, подарили нам немало красивых и трагичных сюжетов. Взять Ахиллеса и Патрокла…

— А что Ахиллес и Патрокл? — спросил Борис нервно, расстегивая и вновь застегивая пальто.

— Когда я, еще школьником, прочел сцену скорби Ахиллеса по убитому другу, для меня не было сомнений в том, что между ними двоими существует какая-то совершенно идеальная связь. Они виделись мне единой душой, разделенной на два тела. Или, если угодно, смертный Патрокл был земным альтер эго неуязвимого Ахиллеса. Был его «ахиллесовой пятой», если ты понимаешь, о чем я.

— Ты ребенком действительно размышлял об этом? — удивился Борис.

— Да, и позднее мне тоже встречалось немало свидетельств того, что между мужчинами возможны… разные формы близости.

— Ты знаешь, как всё это выглядит, Валера? — спросил Борис. — Как будто ты пытаешься оправдать кого-то…

— По-твоему, это нуждается в оправдании? — прищурился Легасов. — Я так не думаю.

— Хотел бы и я быть таким спокойным! — воскликнул Борис с чувством. — А вместо этого всегда жил в страхе, что обо мне узнают… будут судить… посадят в тюрьму или вышлют из Советского Союза… Что вся моя жизнь будет разрушена… и ради кого? Ради человека, который предал меня, выбросил? Проще было закрыться, ничего не чувствовать…

— Всё может быть по-другому, — сказал Валерий мягко. — Всё уже по-другому. Разве не поэтому ты позвал меня? Я, в общих чертах, уловил твой посыл… И я здесь.

— Да… — выдохнул Борис. — Да, конечно, да.

Они остановились под одним из неработающих фонарей, у куста сирени, который давал им возможность скрыться в случае, если на дорожке неожиданно появятся сотрудники КГБ. Борис взял руки Валерия в свои, прижался к ним губами.

— Дорогой мой… — исступленно прошептал он, целуя каждую косточку и впадинку. — Ты нужен мне. Ты очень сильно мне нужен.

В темноте лица Легасова было не видно. Но тот не пытался отстраниться и сжал руки Бориса в ответ. Это был хороший знак.

Они пошли дальше молча, даже для виду уже не подбирая темы для разговоров. То, что произошло, было слишком значительно и не вмещалось в слова. Шаги все так же звучали на некотором отдалении, но преследователя было не видно.

Сделав несколько кругов по парку и по площади, они вернулись в гостиницу.

— Привезли газеты, зайдешь ко мне? — сказал Борис в холле. Он едва соображал, что говорит, — лишь бы Легасов не ушел к себе, лишь бы не расставаться с ним как можно дольше этим вечером.

Номер, несомненно, прослушивался. Поэтому сначала Борис действительно достал утренние газеты и нарочито шуршал ими, выкладывая на журнальный стол.

Потом оба, не сговариваясь, отошли к противоположной стене.

Взяв лицо Валерия в ладони, Борис прошептал:

— Закрой глаза. Пожалуйста.

Он чувствовал себя смущённым и напуганным как мальчишка. Валерий ласково посмотрел на него, подчиняясь. Борис склонился к нему, неуверенно коснулся губами губ — и тут все сомнения смело, и в голове не осталось ничего, кроме звонкой пустоты. Сердце билось в тысячу раз быстрее обычного. Оба их сердца. Он слышал чужой пульс у себя под пальцами, и, ощущая ответное движение губ Валерия, испытывал то, чему он давно уже забыл название, — счастье.

Чувствуя, как слабеют колени, Борис увлек Валерия на диван, не выпуская из объятий, не имея сил хоть на миг оторваться от него. Этим вечером они не произнесли больше ни слова. Забытые газеты так и остались лежать на столе. Когда часы пробили полночь, Валерий ушел в свой номер, — завтра нужно было рано вставать.

Глава 12. Та вещь

Утром в гостинице его не оказалось. Всю дорогу до лагеря Борис места себе не находил от беспокойства. Наплевав на осторожность, первым же делом отправился в лабораторию. Легасова не было и там.

— Скорее всего, Валерий Алексеевич ушел за кофе, — сказал в ответ на вопросительный взгляд Бориса один из дежурных химиков.

Борис действительно нашел Валерия в шатре полевой кухни, читающим газету. В памяти живо возродился вчерашний вечер, запах отцветающей сирени, шорох газетной бумаги — и волнующий жар чужой кожи, которую он ощущал руками и губами.

Он даже не взял ничего для отвода глаз, — не мог сейчас думать о еде, от волнения скручивало желудок. Сел напротив Валерия — народу в кухне было немного, все казались занятыми своим делом. И, в конце концов, мало ли о чем могут говорить два представителя аварийной комиссии?

— Валера? Найдется минута? — спросил Борис и удивился, как мягко может, оказывается, звучать его голос.

Валерий опустил газету.

— Доброе утро, — сказал он, улыбаясь одними глазами. — Прости, что не дождался тебя. Что случилось?

— Мне нужно кое-что обсудить с тобой, — Борис украдкой осмотрелся по сторонам. Никто не обращал на них внимания, так что он продолжал: — Одну вещь, у которой нет имени. Она происходит сейчас. Здесь. Между нами.

Легасов слегка нахмурил брови, но в глазах его по-прежнему горели веселые искры.

— Ты прекрасно знаешь, что имя есть, — ответил он.

— О боже. Что за ребячество, Валера. Ты хочешь, чтобы я назвал это вслух? — почти простонал Борис.

— Да, пожалуй. Я бы послушал. Но для начала сядь-ка сюда, — посерьезнев, сказал Легасов.

Борис пересел на скамейку рядом с ним. На мгновение у него мелькнула мысль, что Легасов просто хочет отгородить их двоих своей газетой. Но оказалось, на предпоследней полосе была помещена заметка про аварию на станции. Борис молча прочитал текст — всего несколько безликих предложений, концентрированная, неразбавленная пропаганда. Давно ли он воспринимал такие публикации как нечто совершенно нормальное?

— Если бы я увидел это вчера… — начал он.

Валерий под столом опустил ему руку на колено и слегка сжал.

— Это бы ничего не изменило. Ты не можешь отвечать за всё.

— Я председатель комиссии, — возразил Борис. — Значит, могу — и должен. Просмотрим вечером все остальные газеты и решим, как нам привезти сюда журналистов. В западных СМИ давно царит паника, и наше молчание работает против нас.

Рука Легасова по-прежнему лежала у него на колене, и от нее по телу Бориса разбегались волны тепла.

***
Они встречались после восьми, в номере Легасова, где, Борис знал, можно говорить безбоязненно. Днём всё шло как обычно — новые проблемы, переговоры с Москвой… Надежда на свидание придавала сил.

За несколько вечеров Борис научился различать за запахом дезактивации собственный запах Валерия. И пьянел от него почти сразу. Едва мог себя контролировать. Все время хотелось касаться, не выпускать из рук. Шептать горячо на ухо нежные глупости.

— Когда у тебя это началось? — спрашивал он. Сжимал в объятиях, целовал в шею, прикусывал мочку уха. Требовал: — Расскажи мне.

— Когда ты сказал Владимиру Карповичу во всем меня слушаться.

— Это он сам тебе разболтал?

— Не разболтал, а поставил в известность. Причем в первый же день. Пока мы с ним ехали на станцию.

— Но ты ведь, наверное, все равно злился на меня тогда? Признайся.

— Хочешь правду? Я думал, ты сбежишь. Свалишь всё это на кого-нибудь и уедешь. Но ты остался. И делал всё, что только было в человеческих силах. Не спал по несколько суток, отключался от усталости прямо за рабочим столом. Ел на ходу. Обходился без нормальной постели, без своих костюмов и красивых запонок.

— А, ты заметил мои запонки! — перебил Борис, потому что слишком смутился, чтобы слушать дальше. Ему казалось, он не заслуживает такой страстной речи. — Я уже избавился от них. Ты как-то сказал, что металл накапливает радиацию…

Валерий взял его за руку, рассеянно поглаживая запястье большим пальцем.

— Знаешь, иногда я стыжусь тех вещей, которые наговорил тебе за время нашего знакомства, — произнес он тихо. — Я не о запонках, конечно. От них и следовало избавиться. Но я был сначала к тебе несколько… предубежден. Особенно в тот первый день.

— Поделом мне. Я тогда не видел и не слышал никого, кроме себя, — сказал Борис. — А потом… не видел уже никого, кроме тебя, — он сопроводил свой нечаянный каламбур улыбкой, которая сразу же передалась Валерию. — Хочешь узнать, когда у меня началась та вещь? — спросил он.

У Легасова без очков взгляд становился как будто растерянный, вызывая острое желание защищать его и оберегать.

— Хочу, конечно, — ответил он, прислоняясь щекой к плечу Бориса.

— В самолете. Когда вылетали из Москвы, — неожиданно для себя ответил Борис. — В день аварии. Ты сидел в углу, далеко от меня, и вдруг на тебя попал солнечный свет. На лицо и рубашку. Как на портретах Гойи, — он сам не знал, откуда это у него берётся. Он никогда прежде не был столь красноречив и не нес так вдохновенно всякую ерунду.

Валерий поднял голову с его плеча и изумленно уставился на него. Борис вдруг заметил, что глаза у Легасова никакие не серые, а голубые, и поразился этому открытию больше, чем всем последним событиям вместе взятым.

— Борис, — начал Валерий вкрадчиво. — То, что ты сказал мне сейчас, — совершенно несерьезно. Но, признаться, я даже рад. Еще одного серьезного разговора сегодня я не выдержу.

***
Борис проснулся в полумраке. Часы показывали четверть восьмого вечера. Из-за неплотно задернутых штор выглядывал клочок пасмурного неба.

Все как обычно. С единственной разницей: у него стояло, да так, что едва искры из глаз не сыпались. Он совершенно не помнил, что ему снилось. Кажется, он принял завернувшийся край простыни за прикосновение ладони к своей щеке, а дальше, погруженное в сонную хмарь, воображение достроило ему и всё остальное…

Он сунул руку под одеяло, и в этот момент дверь его номера открылась с легким щелчком. В проеме показался Валерий, вернее, его силуэт на фоне освещенного коридора.

— Борис? Ты спишь? — спросил он негромко.

— Нет, — выдохнул Борис, повыше натягивая одеяло. — Зайди. Только свет не включай, — поспешно добавил он.

Валерий прошел к его кровати.

— Пить хочешь? Я принес воды.

Он поставил бутылку и стакан на журнальный столик.

Днем Борису стало нехорошо, врач нашел у него переутомление и отправил отдыхать. Борис не стал спорить, потому что от него слишком многое зависело и нужно было срочно привести себя в форму.

Сейчас от дневного недомогания не осталось и следа. Напротив. Нужно было услать куда-то Валерия, пока тот не увидел…

— Кофе бы… — начал Борис.

— Никакого кофе на ночь! — сказал Валерий строго, садясь на край его постели. — Тебе лучше?

— Пустяки, — заверил Борис. — Так иногда бывает. Старая контузия дает знать о себе.

— Какая контузия? — спросил Валерий.

Борис пристально посмотрел на него. В полумраке всё казалось нереальным. И всё было можно.

— Валера, — сказал Борис, выбираясь из-под одеяла, и тоже сел рядом. Взял его за руку и на миг прижал его ладонь к своему паху. — Надо запереть дверь.

— Не вставай, я сделаю.

Легасов задвинул щеколду и вернулся. Борис обнял его за пояс, притягивая к себе, вжался лицом ему в живот, потёрся щекой, понимая, что здесь и сейчас он окончательно, навсегда потерян.

Пришла запоздалая мысль, что надо было пойти к Легасову — ведь у того нет в номере прослушки… Мелькнула — и исчезла.

Валерий, отстранившись, молча расстегнул ремень — звякнула пряжка, потом зашелестела остальная одежда. Борис смотрел, уже проклиная полумрак, в который Легасов кутался, как в плотную чёрную шаль.

В комнате стояла звенящая тишина — и неровное дыхание обоих казалось оглушительным.

Они легли рядом и даже накрылись одеялом — словно для того, чего они оба хотели, требовалась какая-то прелюдия.

Борис чувствовал некоторую нервозность, и его возбуждение стало спадать. От этого он занервничал еще сильнее. Валерий пододвинулся ближе и, подперев голову рукой, смотрел на него. Что он мог увидеть в темноте? Борис сейчас дорого бы дал, чтобы узнать, о чем тот думает.

— Ты мне только что снился, — сообщил он шепотом.

— Да? И в каком качестве? — откликнулся Валерий, касаясь кончиками пальцев плеча Бориса, и начал вырисовывать одному ему понятные узоры.

— В таком же, — ответил Борис.

Валерий издал короткий едва слышный смешок. Это было прекрасно. Борис хотел бы каждый день слушать его смех. Смотреть в его лицо и видеть, как он улыбается.

От прикосновений горячих пальцев по коже от плеча по всему телу распространялся жар. Снова. Валерий удивительным образом и успокаивал, и распалял его.

— Что ты рисуешь? — спросил Борис.

— Кристаллическую решетку, — отозвался Валерий невозмутимо. Пальцы его переместились с плеча Бориса на грудь.

— Взял работу на дом? — поддел Борис — и глухо ахнул, когда Валерий задел его сосок.

Похоже, терпение у него было безграничное. Борис не мог похвастаться таким же, поэтому отбросил одеяло и навалился сверху, нетерпеливо и жадно. Валерий не противился, кажется, он и ждал инициативы от Бориса. Обнял его, крепче прижимаясь всем телом. Если бы Борис был возбужден так же сильно, как давеча, он бы, наверное, в этот момент кончил.

Их секс в гостиничном номере под прицелом прослушивающих устройств случился без единого слова: Борис зажимал Валере рот ладонью, а сам вцепился зубами в подушку.

Теперь он даже рад был, что у них выключен свет — он, наверное, сошел бы с ума от такого количества ощущений разом.

Потом Валерий торопливо оделся и ушел к себе — приближалось время его созвона с Ульяной.

— Я еще загляну к тебе перед сном, — обещал он шепотом, целуя Бориса на прощание.

Но вернулся он, по ощущениям, уже за полночь.

— Ты запер дверь? — спросил Борис сквозь сон.

— Запер.

Борис молча поднял край одеяла, Валерий так же молча лег рядом. От него пахло мылом и дезактивационными смесями. Борис обнял его, властно, хозяйски, как будто делал это всегда, и отключился.

***
Ему снилось что-то дурное. Кажется, там был Валера, и Борис пытался его защитить, а Скарпиа, то есть Шарков, говорил, что расстреляет его, но как графа Пальмьери... Борис знал, что это значит и, вздрогнув, проснулся с сильно бьющимся сердцем.

Легасов откатился на край кровати и лежал спиной к нему. Дыхание его было почти беззвучным. В свете дня Борис мог увидеть то, что не рассмотрел вчера. Отрастающие волосы покрывали голову Валерия, словно рыжий пух. Плечи, не скрытые майкой, были усыпаны веснушками.

Борис облизнул пересохшие губы и пододвинулся ближе. Убрал на тумбочку очки Валерия, лежащие возле подушки, чтобы тот ненароком их не сломал.

Погладил его по плечу, невесомо, стараясь не разбудить. Соскользнул рукой на грудь, медленно и ровно вздымающуюся. Пододвинулся вплотную и наконец обнял его так сильно, как хотел.

— Я люблю тебя, — сказал он едва слышно, склоняясь к уху Легасова. — Родной мой. Я готов сесть за это.

— Сесть? Что за ерунда… — пробормотал тот, не просыпаясь. — Это совершенно ни к чему.

Борис прижался губами к его шее. Голову заполнял сладкий туман, сердце продолжало отстукивать люблю люблю люблю.

Глава 13. Арест

— Ульяна вчера не вышла на связь, — сказал Валерий обеспокоенно. Они спускались с крыльца гостиницы. Борис только теперь заметил, что Легасов расстроен. — Не случилось ли чего. Может, это из-за наших телефонных разговоров? Мы старались шифроваться, но вдруг.

— Я выясню, — обещал Борис. Он-то знал, что Легасов не при чем, ведь его линия не прослушивалась.

В лагере он сразу направился на переговорный пункт, чтобы успеть навести справки до утреннего оперативного совещания.

С Абрамовым, заместителем Шаркова, отношения у Бориса были нормальные. Тот, конечно, побежит докладывать начальству сразу же, как только положит трубку, но информацию все-таки даст.

Однако короткого разговора с Абрамовым не получилось, и на оперативку он опоздал. В каком-то смысле, это было ему даже на руку — не хотелось озвучивать плохие новости при Антошкине и Пикалове.

Их он застал уже на обратном пути, оба торопились по своим делам. Обменялись рукопожатиями и разошлись, каждый в свою сторону. Борис нашел в штабе только Легасова в компании какого-то мальчишки-рядового.

— Не могу я, — говорил мальчишка плаксивым тоном. — Он говорит… стреляй… и в нее, и в теленка…

— Что случилось? — спросил Борис строго. — Вы, Валерий Алексеевич, теперь еще и по сельскому хозяйству специализируетесь?

Мальчишка в ужасе оглянулся на Щербину. Лицо у него было почти совсем детское, наберут желторотых — потом нянчись с ними!

Легасов успокоительно поднял руку.

— Я поговорю с вашим командиром, Павел, — обещал он. — Вам дадут другую работу.

— Это еще что за кумовство? — не вникая в подробности сделки, возмутился Щербина. — Может, и мне найдется работа попроще да почище? Как считаете, — сказал он мальчишке, иронически обращаясь к нему на «вы», — если я позвоню Михаилу Сергеевичу Горбачеву и поплачусь в трубку, дадут мне что-нибудь поспокойнее? Глядишь, отправят в Краснодарский край, на сбор абрикосов? Нет? Ну, то-то и оно. Подберите сопли, молодой человек, и исполняйте свой долг, как это делает профессор Легасов, как это делаю я и ваш командир взвода. Всё, свободны!

Паренька как ветром сдуло. Легасов вопросительно смотрел на Бориса. Тот молча прошел к стратегическому шкафчику, достал из него бутылку водки и стакан и налил себе больше половины. Он с утра еще не завтракал, поэтому надеялся на быстрый терапевтический эффект «Пшеничной». Выпил залпом и закашлялся — водка попала не в то горло, обожгла пищевод и не доставила ровным счетом никакого успокоения.

— Как я его? — пробормотал Борис, откашлявшись. — Вот так с ними и надо, тунеядцами!

— Борис, — сказал Легасов мягко. — Я тебя знаю. Ты ведь не на этого рядового злишься, а на себя. Что случилось?

Борис дернул на себя стул, сел грузно и устало.

— Ульяну арестовали, — сказал он.

Валерий побледнел.

— Они не знают ее истинных целей, если ты об этом волнуешься. Она просто устроила скандал в больнице. Схватилась с какой-то медсестрой… Думаю, помаринуют несколько суток и отпустят.

— У нас нет этих нескольких суток! — воскликнул Легасов. — Свидетелей не останется. Кого не убьёт радиация, заберут сотрудники НКВД. Надо вытаскивать ее оттуда!

— И как ты это себе представляешь? Приедешь и попросишь выпустить ее на поруки? Тебя не станут слушать.

— Нет, — покладисто ответил Валерий. И поднял подбородок, совсем как Ульяна: — Но тебя — станут.

Борис онемел. Неужели это говорит ему Валера — его Валера?

— Уверен, они неспроста взяли ее. Она что-то узнала, — горячо продолжал Легасов. — Мне нужна та информация, которой она обладает. Возможно, она нашла ключ к причинам аварии.

— Что ты хочешь от меня? — спросил Борис.

— Пойди к Шаркову. Воспользуйся вашей былой дружбой.

— Валера, ну зачем ты так, — болезненно поморщился Борис. — Ты ведь знаешь подробности этой «дружбы». И вообще всё, что для меня связано с этим человеком. Чего стоит одна гадкая история моего прихода к власти…

— История — это прошлое. Она потому и зовётся историей, — нисколько не смутился Легасов. — Сейчас ты можешь использовать эту власть во благо… Ты ведь действительно можешь.

Борис ненадолго задумался. Жалость к себе отступила на второй план. Уверенный деловой тон Легасова заставил его по-новому взглянуть на происходящее. По большому счету, он, Борис Щербина, зампредседателя правительства СССР, был для Шаркова ничуть не менее опасен, чем Шарков — для него. Они оба держали друг друга на коротком поводке.

— Что ж, — сказал он, поднимаясь. — Либо ты прав, либо нас с Хомюк обоих отправят на Лубянку.

***
— Мне уже передали, что ты интересуешься некой Хомюк Ульяной Юрьевной, гражданкой Белорусской ССР. Могу я узнать причины этого интереса? — даже в телефоне, за сотни километров, голос у Шаркова был такой же омерзительный. Будто он стоял прямо у Бориса за спиной и шептал ему на ухо — как он любил делать прежде.

Годы, прошедшие с тех пор, не стерли этих гадких воспоминаний. У Бориса мурашки поползли по коже, неприятно засосало под ложечкой.

— Причины сугубо профессиональные, — сказал Борис, стараясь держаться безэмоционально. — Она выполняла мое задание.

— Задание? — нараспев повторил Шарков. — И я должен поверить в это?

— Верь во что хочешь, — процедил Щербина. — Я не так часто обращаюсь к тебе за помощью. Но сейчас обстоятельства меня вынуждают. У нас тут, некоторым образом, авария. Каждый человек на счету.

— Ну, конечно. А химики — на твоём особом счету, полагаю.

Борис смолчал. Он боялся, что, если сейчас откроет рот, вырвавшиеся из него слова положат конец его карьере, а заодно пострадает и Ульяна.

— Молчишь? — спросил Шарков, довольный своей маленькой победой. — Всегда забавно было наблюдать, как ты хорохоришься до первого же серьезного дела. Неужели ты всё ещё хочешь доказать мне…

— Оставь, — не сдержался Борис. — Это наше с тобой личное, Саша. Авария не имеет к этому никакого отношения. Она диктует свои законы.

— Мне-то казалось, с аварией вопрос давно решен, а ты просто пытаешься выслужиться.

— Не совсем так, — дрожа от ярости, выдавил Борис.

— Ладно, — Шаркову, видимо, наскучило мучить свою жертву. — Я согласен на сделку. Я отпускаю Хомюк, а ты сегодня же вылетаешь в Москву, чтобы выполнить одно мое небольшое поручение. Я работаю до семи часов, постарайся, чтобы мне не пришлось задержаться по твоей вине.

Борис еще некоторое время сидел, тяжело дыша, и слушал короткие гудки. Нужно было успокоиться. Уложить в сознании две основные мысли: Ульяну выпускают, а его самого вызывают в Москву.

Он досчитал до десяти, потом еще до десяти, потом вскочил и с криком «Сука! Мразь!» швырнул трубку об стену.

В двери фургончика просунулось растерянное лицо связиста.

— Борис Евдокимович? — спросил он робко. — Нужна помощь?

— Да… я, кажется, разбил телефон, — ответил Борис и вышел наружу.

«Надо взять себя в руки, — подумал он, сжимая и разжимая кулаки. — Зато я добился того, о чем просил Валера. Обрадую его… Хоть что-то хорошее есть во всей этой мерзости…».

Он поднял голову и невольно ускорил шаг — со стороны штаба к нему почти бегом приближался Легасов.

— Где твой респиратор? — крикнул он издали.

— Что? — спросил Борис, подходя ближе, и поразился выражению лица Валерия. Казалось, тот готов был разрыдаться.

— Где твой респиратор? Ради бога, Борис! — воскликнул он.

Борис машинально опустил руку в карман штанов и извлек наружу свою изрядно помятую маску.

— Надевай, — приказным тоном сказал Валерий. — Скорее. У нас новый всплеск активности в реакторе.

Глава 14. Шарок

Прежде Борис тратил долгие часы на сборы в любую, даже самую незначительную, командировку. Возил с собой килограммы тряпья.

Теперь, перед поездкой в Москву, он за одну минуту переоделся в последнюю оставшуюся белую рубашку, кое-как отчистил щеткой брюки и пиджак, взял из прихожей один ботинок, потом отыскал второй, почему-то под кроватью. Аккуратно сложил на стуле свой защитный костюм, шапку, респиратор, рядом поставил сапоги.

Сел на край кровати, провел рукой по покрывалу и тяжело вздохнул. Всего несколько дней назад здесь, на этой постели он, казалось, навсегда отдавал себя другому. В каждом его движении, в каждом вздохе содержалась безмолвная клятва верности. И что же теперь? В самое трудное время, когда в проклятом реакторе снова начались процессы, он уезжает.

Что сказать Легасову? «Береги себя»? Боже, это глупо!

Напоследок он хлопнул дверью номера — его досада, близкая к отчаянию, искала и не находила выхода.

Служебная машина, как обычно, дожидалась у крыльца гостиницы. Борис налегке, но с тяжелым сердцем, вернулся в военный лагерь. Оттуда генерал-полковник Антошкин обещал лично доставить его на вертолете на аэродром в Киеве — все остальные пилоты у него были снова заняты на тушении реактора.

Вертолет уже стоял наготове, на площадке у ворот лагеря. Борис попросил у Антошкина четверть часа отсрочки и направился в химическую лабораторию.

Легасова среди сотрудников лаборатории он узнал не сразу. В лагере ввели чрезвычайное положение, и химики облачились в прорезиненные костюмы с масками, закрывавшими всё лицо. Одинаковые в своем камуфляже, они торопливо перемещались от стола к столу, передавали друг другу склянки, планшетки с данными.

Наконец один из них подошел ближе и снял маску, превращаясь в Валерия, хмурого и сосредоточенного.

— Уже уезжаешь? — спросил Валерий.

Борис склонил голову. Почему-то не хватило духу произнести это предательское: «Уезжаю».

— Найдется минута? — сказал он вместо этого.

Валерий кивнул и, на ходу давая указания лаборантам, вышел наружу. Остановился, дожидаясь Бориса, недалеко от входа в палатку — чтобы сразу же вернуться к работе, как только закончится разговор.

— Я вернусь, — сказал Борис. — Скоро. Сразу, как только смогу. Сбереги ту вещь, пожалуйста. Нашу вещь.

— Ту, у которой нет имени? — прищурился Легасов.

— Что за ребячество! Ты прекрасно знаешь, что у неё есть имя, — голос Бориса дрогнул. Он неловко привлек Валерия к себе и обнял, ощущая под ладонями только грубую ткань костюма.

Нос Валерия, покрытый веснушками, и его капризно изогнутые губы были сейчас так заманчиво близко от губ Бориса… И так недосягаемы.

— Что это за мир, в котором я не смею даже взглянуть на тебя чуть ласковее, не опасаясь последствий? — прошептал Борис. — Зачем спасать такой мир, Валера?

— Потому что ты должен, — ответил Легасов. Он тоже задержал взгляд на губах Бориса — и с заметным сожалением отступил. — Береги себя, — сказал он и скрылся в шатре. Ему было не до сантиментов. А на Бориса будто опустился лютый холод и не отпускал всю дорогу до Москвы: все его мысли, его душа, его сердце остались в Припяти.

***
Шарков его не дождался. Бориса встречал его заместитель Абрамов.

— Александра Викторовича вызвали на срочное совещание, — сказал он с вежливой улыбкой, разводя руками. — Он просил передать вам свои извинения. А также слова, что ждет вас у себя в понедельник.

— Что ж не через неделю? — разозлился Борис.

— Так ведь праздник. День победы.

Глаза Бориса налились кровью:

— А, так он себе выходной решил устроить?

Абрамов рассмеялся почти искренне:

— Какой выходной. Весь день от рассвета до заката будет на праздничных мероприятиях.

— Он же сам просил приехать как можно скорее, — воскликнул Борис. — Вы вообще в курсе нашей ситуации в Чернобыле?!

— Знаем, знаем, — Абрамов быстро перестроил лицо с веселого на горестное, и в этом мнимом участии была такая же фальшь, как и во всем, что здесь говорилось и делалось. И как Борис не замечал раньше? — Но вы ведь уже отладили комплекс мероприятий по ликвидации, — продолжал Абрамов. — Я тоже читаю ваши отчеты. Мы все в восхищении!

Борис молча пошел к дверям.

— Борис Евдокимович, — окликнул его Абрамов. — Ваша сотрудница, товарищ Хомюк, освобождена и отправлена в Минск. Не беспокойтесь. Мы выполняем обещания.

Борис кивнул, не глядя на него, и вышел.

***
Дома было пусто и тихо. Накануне праздника соседи разъехались на дачи. Борис достал из почтового ящика целый ворох газет за неделю, поднялся на свой этаж, зашел в квартиру и остановился на пороге в растерянности. Он не знал, что ему делать с появившимся у него временем. Не понимал, зачем он здесь, когда совсем недалеко бушует катастрофа…

Катастрофа.

Он впервые назвал происходящее в Чернобыле этим страшным словом — наиболее подходящим тому, что творилось там на самом деле.

В течение следующих дней Борис метался по своей роскошной правительственной квартире, как тигр по клетке. Всё валилось из рук. Ни на чем не получалось сосредоточить мысли.

Несколько раз он садился в кресло возле телефона, поднимал трубку — и ронял ее на рычаги. Кому звонить? Что делать?

Этих вопросов не возникало у него там, в Припяти. Там он точно знал порядок действий, чётко выстраивал в уме их последовательность. Делая звонки, рекомендовался просто «Щербина». Это работало. Им привозили материалы, давали людей. Они сделали подкоп под основание реактора и ввели туда охладитель — азот — самый дорогой материал в Советском Союзе. Они начали строительство защитных дамб на реке на тот случай, если какая-то часть топлива все же проникнет в грунтовые воды. Они сняли слой зараженного грунта, содрали облицовку со зданий, согнали в одно место всю зараженную технику — и похоронили все это в цементе. Они эвакуировали ближайшие деревни и собирались эвакуировать еще, ведь процессы по-прежнему шли в разрушенном реакторе. Они готовились возводить над четвертым энергоблоком защитный «саркофаг», над которым сейчас день и ночь трудились инженеры-проектировщики.

Вся жизнь Бориса была теперь там. Он получал результаты своих трудов каждый день, когда брал сводки и видел, как уменьшается фон.

Когда стало совсем невмоготу, он все-таки дозвонился до штаба и попросил разыскать ему кого-нибудь из членов аварийной комиссии — доложить обстановку.

Через некоторое время ему перезвонил генерал-полковник Пикалов.

— У нас всё нормально, Борис Евдокимович. Погасили! Работаем! — сквозь треск помех сообщил он. — Отчет вышлем вам через секретаря, в приемную!

— Хорошо, — сказал Борис. И решился: — Легасов рядом? Дадите ему трубку?

— Нет, что ему передать?

— Передайте ему, что… — Борис помедлил, пережидая треск в трубке. — Что та вещь все ещё со мной.

— Только это?

— Да. Он поймёт.

Борис с досадой разъединился и закрыл лицо руками. Что с ним происходит? Как будто часть его души вынули и забыли вернуть обратно. Мир вокруг выцвел, стал серым.

Он скучал по Легасову. Сейчас он сожалел, что у него нет хотя бы его фотокарточки. Чернобыль отучил его питать привязанность к вещам, но эту карточку он бы хранил до самого конца.

Телефон тренькнул, заставив Бориса едва не подпрыгнуть от неожиданности.

Он схватил трубку в надежде на чудо, хотя знал, что чуда не будет: звонок был не междугородний.

— Это Юрий! Куда ты пропал? — сказала трубка.

— Я не понимаю… — ответил Борис раздраженно. — Какой Юрий?

— Твой сын.

Повисла пауза, во время которой Борис пытался соотнести свою прошлую жизнь со своей нынешней.

— Юра, — сказал он растерянно. — Это ты?

— Отец? Ты в порядке? Тебе нехорошо? Мы сейчас на даче… Вызвать тебе скорую? — зачастил Юрий.

— Я в порядке, — сказал Борис. — В порядке. Я недавно приехал… из командировки.

— Уже знаю, — откликнулся сын. — Но в апреле, когда ты просто исчез, мы изрядно понервничали. А потом прочли в газете, что ты на Украине. Там всё нормально?

— А? Да. Нормально, — пробормотал Борис. — Вот что, Юра. Воздержись этим летом от своих поездок на дачу. И от прогулок по ВДНХ. И никакого моря. Вообще, сидите дома. И пропейте все курс йода. И ты, и Света, и Боря. Я всё объясню тебе позже.

***
Шарков принял его в понедельник. Сразу указал на кресло и сам первым сел в соседнее. Обошлись, к счастью для Бориса, без рукопожатий.

— Я попросил тебя приехать для важного разговора, — начал он, ни словом не упоминая их недавние разногласия. — Германия и Скандинавские страны возмущены. Мы еле их успокоили. Но мировое агентство по атомной энергии ждет нашего доклада о причинах аварии. Конференция назначена на 25 августа. Время подготовиться есть.

— Я не специалист по РБМК, — вяло напомнил Борис.

— Михаил Сергеевич главой делегации назначил Легасова.

Борис все силы направил на то, чтобы сохранить невозмутимый вид. Едва ли это удалось ему в полной мере. Шарков казался расслабленным, но Борис знал, что именно в такие минуты он и ведет свое наблюдение.

— Что требуется от меня? — кое-как справившись с собой, уточнил Борис.

— Присмотреть за Легасовым. Он известен как человек неуравновешенный, может ляпнуть что-нибудь не то. Поговори с ним, объясни задачи. Проследи, чтобы в отчет не попало ничего лишнего. Если начнет возражать, не спорь. Докладывай сразу мне. Мы его купим.

— Что? — не поверил своим ушам Борис. — Вы… что сделаете? Купите? Легасова?

Он засмеялся. Смех был неудержимым, потому что его нервы, натянутые до предела за последние дни, наконец сдали.

Шарков терпеливо пережидал эту вспышку.

— Вам его не купить, — сказал Борис, отсмеявшись.

— Напрасно ты так считаешь, — дружелюбно улыбнулся Шарков и, дотянувшись до стола, взял с него какую-то папку. — Всё имеет свою цену. Вот, постой-ка… — он перевернул несколько страниц. Листы шелестели с песчаным шорохом. — «Доктор химических наук… Профессор… С 1983 года — в должности первого заместителя директора Института атомной энергии имени И.В. Курчатова», — прочел он. — Понимаешь, о чем я?

— Нет, — сказал Борис устало и зло.

— Ах, Боря, Боря, — укоризненно покачал головой Шарков, все еще улыбаясь. — Ну, подумай сам. Какая пешка не мечтает стать королевой? Мы пообещаем ему должность директора института в обмен на сотрудничество. И потом, каждый патриот своей страны обязан защищать ее секреты. Разве он не патриот?

— Разве он сейчас не в Чернобыле, разбирается с последствиями катастрофы? — Борис поднялся, не в силах больше слушать голос Шаркова.

— Словом, вот тебе первое задание. Выясни у Легасова, что для него всего важнее. И доложи мне. Постой-ка минуту, — глава КГБ закрыл папку, но продолжал сидеть, закинув ногу на ногу и разглядывая Бориса из-под полуприкрытых век. — Последний вопрос. Что за «та вещь» у тебя от Легасова?

Борис опешил. Шарков прослушивает его домашний телефон! Вот мразь! Борис, конечно, догадывался, но не мог и подумать, что тот решится признать это вслух.

— Молчишь? — по-своему понял это Шарков. И пропел, фальшивя: — Egli tace… Traditor!***

Борис поморщился.

— Это касается только меня и Легасова, — холодно сказал он.

— У нас всё и всех касается. Говори. Или мне обыскать твою квартиру?

Борис неожиданно успокоился. Шарков ничего не знает. Шарков везде ищет измену, предательство, преступный сговор. Ему никогда не понять… Ему не понять!

— Эх, Саша, — сказал Борис с брезгливой жалостью. — Как был ты Шарок, так и остался.

Лицо Шаркова побагровело. Видимо, если что-то и способно было его пронять, так это напоминание о его юношеском прозвище.

— Придержи язык, Щербина. Забыл, из какой грязи я тебя вытащил?

— А кто меня туда загнал? Не скажешь? Обыскивай. Можешь прямо сейчас вывернуть мои карманы.

— Ладно. Не обостряй, — смягчился неожиданно Шарков. — Я знаю, ты снова собрался в Припять. В этой поездке нет нужды. Я могу замолвить слово Михаилу Сергеевичу. Это не твоя работа.

— А чья же еще? — ответил ему Борис словами Легасова.

— Как угодно, Борис Евдокимович, — снова сменил тон Шарков и поднялся. — У нас в советском государстве каждый сам хозяин своей судьбы. Встречайте вашу.

Борис не стал на это ничего говорить и с каменным лицом раскланялся.

Уже по пути на аэродром ему пришла мысль, что в словах Шаркова о встрече с судьбой был либо прямой намёк, либо пророчество.


*** «Он молчит. Предатель!» (итал.) — сцена «Судилище» из оперы Дж. Верди «Аида»

Глава 15. Что для тебя важнее всего?

В Киев за ним прилетел сам Пикалов, а за штурвал посадили Валю Лебедева. Тот при виде Бориса стал совершенно не по уставу махать ему рукой из кабины, сияя, как медный пятак. Мальчишке еще явно предстояло поработать над своей эмоциональностью.

Обрадованным выглядел и Пикалов.

— У меня обеденный перерыв, — объяснил он почти весело.

— Не нашли, как провести его с толком? — фыркнул Борис и тут же устыдился своих слов.

Пикалов посмотрел на него внимательно и внезапно улыбнулся:

— Какие распоряжения из Москвы?

— Работать, — пожал плечами Борис.

Уже в Припяти он поймал генерал-полковника за плечо.

— Простите, что был груб с вами. Там не вполне верно оценивают последствия.

— Все нормально, — сказал Пикалов. — Мы все устали, я понимаю. Разберемся с аварией — и пойдем в отпуск.

Борис вдруг почувствовал, как падает с плеч какая-то огромная тяжесть — он и не знал, насколько в Москве ему труднее дышится, чем здесь. Он шагнул к Пикалову и крепко его обнял. Тот, если и удивился, не подал виду и похлопал его по спине в ответ.

— Ваш приезд воодушевит людей, — сказал он твердо, имея в виду, похоже, и себя.

***
Легасов был в штабе. Один. Он полулежал на столе и измерял что-то на большой карте при помощи циркуля. Борис смотрел на него сзади, затянутого в камуфляжный костюм, и там, где на штанах проходил тугой плотный шов, ему вдруг захотелось, опустившись на колени и взяв Валеру за бёдра, пройтись языком снизу доверху, и еще раз, и еще.

Он видел такое на подпольных видеозаписях, привезенных из-за рубежа, пару лет назад, на какой-то закрытой вечеринке у Шаркова. Борис думал тогда: только кто-то столь же извращённый, как Шарков, мог бы захотеть этого. А теперь эта фантазия захватила его целиком. Выходит, он и правда ничем не лучше Шаркова? А может, и хуже, потому что действительно собирался сделать это.

При одной этой мысли у него стало тесно в брюках, а рот наполнился слюной.

Легасов обернулся, уронил циркуль и выпрямился. Борис невольно отступил на шаг, словно застигнутый на месте преступления.

— Здравствуй, Валера, — сказал он.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Легасов. Он хмурился, но глаза его заблестели, а на щеках появился легкий румянец. Борис завороженно смотрел на этот ряд волшебных изменений милого лица и чувствовал, как в груди оттаивает комок, намерзший там будто ледяная шуба на морозильной камере.

— Я обещал вернуться, — напомнил Борис. Ему казалось, сбившееся дыхание выдает его с головой. Но Легасов не спешил подойти к нему, хотя расцветал на глазах.

— Мне следовало это понять. Особенно когда третьего дня явился генерал-полковник и на полном серьезе передал мне твое сообщение. «Та вещь все ещё со мной». Никогда не замечал, что ты такой сентиментальный.

— Ты сердишься?

— Не знаю, — но по лицу было видно, что сердится, поэтому Борис спросил:

— На что?

Легасов раздраженно пожал плечами:

— На то, что ты уехал. На себя, что ждал тебя. Что ты был нужен мне — но я не хотел, чтобы ты возвращался.

— Почему же?

— Смеёшься? Здесь 300 кюри в сутки.

— Я все равно не мог быть больше нигде. В мыслях я был здесь каждую минуту. Меня звало сюда мое сердце.

— Глупое геройство, — сказал Легасов.

— И это ты мне говоришь? Нет, Валера, та вещь не оставила мне никакого выбора. И в следующий раз я уеду отсюда только с тобой. А сейчас, будь так любезен, проводи меня до гостиницы.

Легасов только рот открыл от такого заявления.

Борис сделал последний оставшийся между ними шаг. Ничто, кроме губ Легасова, с этой минуты не интересовало его. Не потрудившись даже оглянуться, не стоит ли кто в дверях — таким неуязвимым он ощущал себя в этот миг — он наклонился и поцеловал Валерия, запуская язык ему в рот, с нетерпеливым стоном. Легасов ответил так же нетерпеливо и жарко.

Ледяной комок стремительно таял в груди.

Он подтолкнул Валеру к столу, и тот уперся ладонями ему в грудь.

— Борис, — прошептал он с веселым изумлением. — Не здесь же. Потерпи хотя бы до гостиницы.

***
Валерий лежал на животе и ёрзал. Борис нарочно дразнил его медленными прикосновениями — целовал в шею, спускался по спине, касаясь губами каждого позвонка. «Я так соскучился, дорогой мой, родной мой», — шептал он между поцелуями. Ждал, пробираясь сквозь запах хлорированной воды и мыла, к собственному запаху тела Валеры. Поймал его быстро — в районе лопаток — и, вжимаясь лицом, глубоко вдыхая, тихонько застонал от страсти.

Валерий немного напрягся, когда язык Бориса пощекотал его копчик и, не останавливаясь на этом, двинулся ниже.

— Борис, что ты собираешься… О боже… — Валерий захлебнулся словами, когда руки Бориса легли на его ягодицы.

Голос Валерия, сбивающееся дыхание и стоны звучали в ушах Бориса самой сладкой музыкой. Его собственный член налился и болезненно ныл. Борис терся о простыни, но был слишком занят Валерием, чтобы позаботиться о себе.

Он теперь совершенно точно знал, каково это — разделиться со своей душой, а потом, вернув ее себе, вновь обрести изначальную цельность.

Кажется, они оба никогда еще не были столь открыты, как в этот день, сплетаясь телами, прорастая друг в друга на дрянном гостиничном матрасе.

— Валера, — сказал Борис, всё ещё под влиянием этой открытости, когда через несколько часов они спускались по ступенькам гостиницы, чтобы вернуться в лагерь и продолжить работу. — Что для тебя важнее всего?

И там, на «нейтральной полосе», Легасов дал ему ответ, которого Борис и ожидал, и боялся.

Глава 16. Шестнадцать реакторов

— Валерий Алексеевич, к вам снова посетительница, — тот же дежурный заглянул в палатку штаба, где Борис и Валерий сидели над картой Киевской области.

Они переглянулись.

— Неужели это… — начал Борис.

— Добрый день, коллеги! — с непотопляемой жизнерадостностью сказала Ульяна Юрьевна Хомюк собственной персоной, обходя дежурного и являя их взорам свою беспорядочную каштановую копну волос, блузку с бантом и юбку-карандаш, будто только что сошла с кафедры в каком-нибудь вузе. — За последнюю неделю кордонов стало больше. К вам всё труднее добираться.

— Я сделаю вам пропуск, — улыбаясь, пообещал Борис. Ульяна обнялась с Легасовым, а Борису пожала руку, вежливо, но крепко. — Но вы ведь не просто так проделали весь этот путь? — предположил Щербина.

— Не просто, — она кивнула, когда Легасов пододвинул для нее стул, села, расправила юбку и устремила на них пронзительный взгляд. — Я приехала обсудить предстоящую конференцию МАГАТЭ.

Борис застонал.

— Есть в мире хоть какие-то секреты, о которых вы не знаете?

— Я работаю на военных, — напомнила Ульяна. — Мы кое о чем осведомлены.

Борис поставил еще два стула — для себя и Легасова — и они втроем сели в тесный кружок, соприкасаясь коленями.

— Что все-таки произошло в больнице? — не сдержал любопытства Борис.

Ульяна сразу посуровела и скрестила руки на груди.

— Извиняться не буду. Я была права. Они пустили беременную женщину к мужу, умиравшему от лучевой болезни. Я оттащила ее, высказала медсестре за то, что пускают в палату посторонних…

— И тут она, видимо, спросила, а кто, в таком случае, — вы? — предположил Борис.

Ульяна насупилась.

— Что будет с той женщиной? — подал голос Валерий. — Есть шанс, что она не облучилась?

— Хотела бы я ответить да, — тихо сказала Ульяна. — Но, боюсь, шансов нет. Я опоздала.

— Это не ваша вина, — Валерий коснулся ее руки.

«И этого человека они собираются купить должностью», — подумал Борис, глядя на него.

— Давайте вернемся к главному, пока мы можем говорить приватно, — предложил он.

— Да, разумеется, — Ульяна извлекла из своей бесформенной сумки на длинном ремне кипу каких-то бумаг. — Здесь всё, что мне удалось узнать, — сказала она, передавая всю пачку Легасову. — Это свидетельства инженеров, работников станции. На полях — мои собственные заметки. Они должны помочь.

Борис занервничал.

— Что ты собираешься говорить на конференции? — спросил он Легасова. — Напомню, что комитету госбезопасности не нужна правда, какой бы она ни была. Только оправдания. Они хотят успокоить Запад.

Легасов поднял брови.

— И какой ценой? — взвилась Ульяна. — Вы знаете, куда завела их ложь? — она снова принялась ожесточенно копаться в сумке и достала оттуда газетную вырезку, изрядно помятую. — Вот, читайте. Читайте же! — она почти силой вручила ее Борису.

Это была заметка из какой-то украинской газеты. В ней говорилось, что первого мая в Киеве прошел парад, на котором присутствовал практически весь город, в том числе члены правительства со своими семьями.

— …со своими семьями, — дочитал Борис и поднял взгляд. — Ну и что?

И тут он понял.

— Первого мая? — переспросил он упавшим голосом и посмотрел на Легасова. — В тот день, когда…

— …облако достигло Киева, — закончил Валерий. Снял очки и принялся тереть глаза.

— Они ничего не сказали людям, — произнесла Ульяна, и эта злая интонация никак не вязалась с ее мелодичным голосом. — Подставили под удар тысячи. Ради пропаганды. Я видела фотографии с этого парада. Там были женщины, дети…

Легасов убрал руки от лица и поднял голову. Борис понял, что слова Ульяны попали ему в самое сердце.

«Нет, они его не купят, — подумал он. — Надо как-то деликатно предупредить его, что он на крючке у КГБ. Если выступит против них — пойдет на дно, а за собой и меня потянет. Плакала тогда моя должность… И пенсия… И правительственная квартира. Они у меня всё отберут».

— Это ужасно, — сказал Легасов.

«Согласен, ужасно. Я неприхотлив в быту, но уже привык к комфорту. Я умираю. Имею я право умереть в собственной пятикомнатной квартире?» — думал Щербина.

— Вот именно. Я настаиваю на срыве покровов, — заявила Ульяна. — Но вы, как мне кажется, колеблетесь? Почему?

«Неужели он решил подумать обо мне?» — с надеждой вскинул голову Борис. Но Легасов на него не смотрел. Он смотрел на бумаги, лежащие у него на коленях.

— У нас ведь всё равно пока нет внятного объяснения, — сказал он. — Мы не можем просто назвать этот реактор ненадежным. Я его уже много лет критикую, но даже эта авария — не аргумент для министерства энергетики, пока мы не нашли истинную причину. Я благодарен вам за работу, Ульяна Юрьевна. Эти данные я использую в докладе. Но, чтобы отстоять свою позицию, нам понадобится нечто большее. Какие-то факты, не известные исполнителям. Что-то, о чем знало лишь руководство станцией. Но от них нам ничего не добиться. Они арестованы, а КГБ не знает, где именно нужно копать, да и не ставит себе таких задач. Они просто накажут причастных. А реакторы продолжат работать. Это какой-то замкнутый круг.

Он, похоже, был в неподдельном отчаянии.

Ульяна молчала.

Борис встал и прошелся по палатке.

Рядом с этими двоими совесть, как ее ни глуши, поднималась в полный рост.

«Правительственная квартира? Пенсия? И это — твои аргументы? — обратился он к самому себе. — Да, страшно потерять это. Но еще страшнее — утратить человечность. Подставить под удар женщин и детей. Неужели ты сможешь жить так, зная, что ничего не сделал? Или ты думаешь, что получится забрать всё это в могилу? А Шарков… Да к чёрту Шаркова!»

— У нас есть свидетель из руководства, — сказал он, останавливаясь в центре шатра. — Заместитель главного инженера Дятлов. Он был старшим по должности на станции в ночь аварии. И сейчас он в больнице. В той же, где вы давеча так эффектно выступили, Ульяна Юрьевна.

На обоих устремленных на него лицах появилась робкая надежда.

— Я помню Дятлова, — сказала Ульяна. — Он был мелким начальником отдела, и вдруг в одночасье совершил карьерный скачок сразу до заместителя главного инженера. Если ему поручили проводить испытания в ту ночь, значит, он действовал с разрешения директора станции Брюханова и главного инженера Фомина! Это заговор!

— Вероятно, — начал Борис и сухо закашлялся. — Ерунда, — сказал он в ответ на встревоженный взгляд Легасова. — Наверное, простыл. Так вот. По моим сведениям, через несколько дней Дятлова переведут под стражу, но сейчас я могу организовать встречу с ним.

— Тогда нужно поспешить, — сказала Ульяна и тоже поднялась. — Я поеду к нему. Он может оказаться последним недостающим фрагментом в нашей картине. Найдем изъян в конструкции РБМК — остановим их все!

— А их много? — поинтересовался Борис. Ему совершенно не улыбалось ехать куда-то еще в случае очередной катастрофы.

— Немало, — ответил Легасов. — Сейчас на территории Советского Союза работает шестнадцать таких реакторов.

Борис поперхнулся.

— То, что произошло здесь, может повториться где угодно, — встряла Ульяна.

Легасов утвердительно склонил голову

— Только, ради бога, не упоминай об этом на конференции МАГАТЭ. Шарков тебя расстреляет, — сказал ему Борис.

Глава 17. Дезертиры

В конце августа, сразу после конференции МАГАТЭ в Вене, Борису пришла повестка в суд. Его вызывали свидетелем по делу Чернобыльской аварии, где директору станции Брюханову, главному инженеру Фомину и его заместителю Дятлову вменяли обвинения в нарушении техники безопасности и злоупотреблении служебным положением.

Судебный процесс проходил в Чернобыле, в доме культуры, — одноэтажном здании, похожем на барак. Побелённый известью, с высокой треугольной крышей, он разместился на тихой зеленой улице, сплошь состоящей из таких же одноэтажных домов.

Улица заканчивалась небольшой площадью с мемориалом воинам-освободителям Украины и памятником Ленину. В первый день судебного заседания почти вся площадь оказалась заставлена автомобилями и автобусами. Зал дома культуры как раз и выбрали для того, чтобы вместить всех желающих.

Борис приехал чуть раньше назначенного времени и занял наблюдательную позицию у окна в дальнем конце коридора, высматривая Валерия. Здесь его и поймал Шарков. Глава КГБ подошел как будто невзначай, шурша развернутой газетой. Неподалеку у стены маячил его заместитель Абрамов и кивнул Борису, но подходить не стал. Борис понял, что Шарков поджидает его, а Абрамов следит, чтобы им двоим не помешали разговаривать.

— Вы только взгляните, Борис Евдокимович, что пишут! — сказал Шарков нарочито громко. — «На полях вокруг Чернобыля колосится пшеница. Климат здесь умеренный, поэтому только в конце августа выйдут на работу комбайны, чтобы собрать урожай». Думаю, у всякого разумного обывателя возникнет вопрос, а съедобен ли будет тот хлеб, что испекут из чернобыльской пшеницы?

— Да нет там никакой пшеницы. Это обычная пропаганда. Вы же ее сами поощряли. А теперь критикуете? Решили впасть в другую крайность? — сказал Борис мстительно.

— Почему в крайность? Это простое здравомыслие, — ответил Шарков.

«Где было твоё здравомыслие первого мая», — подумал Борис, но смолчал, ведь это породило бы новые дискуссии, а он спешил закончить разговор.

Коридор постепенно наполнялся людьми. Шарков взял Бориса под руку — тот привычно стиснул зубы от отвращения — и отвёл в сторону.

— Значит, так. Действуем по договоренности, — сказал он, понизив голос, холодным деловитым тоном. — С Легасовым я все уладил, за него не беспокойся. Он будет говорить то, что нам нужно. Я слушал его доклад на конференции МАГАТЭ, — он действительно хорош во лжи, твой Валера.

— Ты его не знаешь, — разозлился Борис.

— Я всех знаю. Такая работа. Мы уже подготовили приказ о его назначении директором Курчатовского института. И обещали представить к званию Героя соцтруда в обмен на это выступление.

— Не слишком ли высокая цена за рядовой судебный процесс? — сказал Борис.

— Рядовой? Ну, не скажи. Тут иностранная пресса. И представители научного сообщества в количестве, а среди них немало легасовцев. Противников РБМК, — пояснил Шарков в ответ на удивленный взгляд Бориса. — Ты что, не в курсе подрывной деятельности твоего приятеля в ученых кругах? Вот видишь. А я — в курсе. Я, дорогой мой, собрал большое досье на нашего профессора. Он опасный элемент. Но несколько листов гербовой бумаги умерят его пыл… Тебя это должно порадовать.

— С чего бы? — снова разозлился Борис.

Шарков прикрыл глаза.

— Я смотрю, вы с ним одинаково постриглись, — заметил он самодовольно. — Странный фасон.

— А ты всё волосы помадишь? — вернул шпильку Борис, раньше, чем успел прикусить язык.

Шарков окаменел лицом и, наконец, ушёл.

Борис остался стоять у окна, собираясь с мыслями. Окно выходило на кирпичную стену какого-то гаража или сарая. Это зрелище вполне соответствовало тому, что сейчас творилось у Бориса на душе: он погрузился в мучительные сомнения. Не застила ли ему так глаза его влюбленность, что он за несколько месяцев потерял связь с реальностью и слепо пошел за Легасовым, преследовавшим, быть может, собственные цели? Например, внедрение на атомные станции соляного реактора, который он сам разрабатывал, вместо РБМК?

Они никогда это не обсуждали. Борис неплохо разбирался в людях, но некоторые мотивы Валерия так и не смог понять до конца. «Ему же надо делать карьеру, — подумал Борис, стараясь оправдать его. — Он еще не старый… И, даже с учетом болезни, протянет пару лет. Начальник Курчатовского института — хороший пост. Я сам так получил свою должность, понимаю, как это устроено… И любого бы назвал глупцом, откажись он от такого предложения… Любого… Но Валера…».

Он с досадой колупнул ногтем краску на оконной раме и, ощутив рядом чужое присутствие, обернулся.

К нему сквозь толчею шел Легасов, и Бориса удивило отстраненное выражение его лица. Он не выглядел как человек, который согласился на сделку с совестью — Борис знал, как в таком случае бегают глаза, как подрагивают руки.

«Ну, нет, — подумал Борис в который раз. — Его не купишь этим. Что он задумал?»

— Как ты? — спросил Валерий — они не виделись с момента отъезда Легасова в Вену.

Борис ощутил привычную сладкую боль в груди, но сомнения, посеянные Шарковым, немного остудили его пыл.

— Приемлемо, — сказал он.

Легасов остановился рядом и достал сигареты.

— Чувствую, это все надолго. Хочу успеть покурить. Открой, пожалуйста, форточку.

Борис послушно опустил шпингалет, дернул присохшую раму.

Валерий благодарно кивнул, чиркнул спичкой, выпустил струю дыма. Борис закашлялся. Это был какой-то дурной, сухой кашель. Прежде его не раздражал сигаретный дым. Но такие приступы в последнее время с ним уже случались несколько раз, а этот был особенно сильным — даже слезы выступили на глаза.

Он никак не мог перестать, хотя Легасов моментально затушил сигарету.

— Борис? Ты что? Сядь сюда… Я принесу тебе воды, — сказал Валерий, помогая ему устроиться на подоконнике. Борис достал платок и прижал ко рту.

Валерий исчез и скоро вернулся со стаканом. Борис кое-как сделал глоток.

— Всё… Нормально… — сказал он.

— Ну да, — ответил Валерий мрачно. — «Приемлемо». Может, тебе стоит отложить на пару дней свое выступление и показаться врачу?

— Нет, надо закончить с этим побыстрее, — сказал Борис, с трудом переводя дыхание. Он чувствовал, как по виску стекает струйка холодного пота.

— Тогда обопрись на мою руку, — скомандовал Валерий.

***
Они прошли в актовый зал, который превратился на ближайшие несколько недель в зал суда. Стол для судьи установили прямо на сцене, раздвинув тяжелый бархатный занавес. Участники и слушатели разместились в зрительской части, на креслах, сбитых по четыре в ряд. Дощатый пол был выкрашен свежей коричневой краской.

В первом ряду на каждое сиденье положили таблички с фамилиями.

С одного края в зале организовали скамью подсудимых. С другого выгородили места для прессы. Борис давно не видел такого скопления людей с видеокамерами, фотокамерами и магнитофонами в одном месте. Благодаря этому как-то особенно ощущалась значимость происходящего: после доклада Легасова в Вене авария получила широкую огласку.

Пока они отыскивали свои места, с Легасовым постоянно кто-то здоровался. Борис понял, что Шарков не лукавил — у Валерия действительно было много сподвижников.

Борис сел в свое кресло как раз в тот момент, когда из-за кулис появился судья. Суете и копошению в зале, казалось, не будет конца, но третий удар молоточка прозвучал уже в полной тишине.

Потянулся долгий процесс, во время которого Борис не услышал ничего нового. За недели, проведенные в Припяти, он стал уже и экспертом по РБМК, и по ликвидации катастроф. Все процессы, происходившие на станции в ночь аварии, были известны ему досконально — они вместе с Легасовым читали сведения, добытые Ульяной.

Сама Ульяна тоже была здесь и сидела между ними. Она оделась в строгий классический костюм, но пышная копна волос, свободно падавших по плечам, немного портила впечатление.

Борис выступал первым, он коротко разъяснил присутствующим принципы работы реактора и продемонстрировал макет атомной станции, который был изготовлен специально для этого слушания и привезен из Москвы.

Затем Ульяна пересказывала примерно то же, что было записано на бумажках. Адвокат и прокурор попеременно задавали ей вопросы, далекие от сути дела как от Луны. Во время выступления Ульяны Бориса вновь разобрал приступ кашля, после которого он почувствовал противное головокружение и слабость.

День тянулся невыносимо медленно. Солнечные пятна, двигаясь по дощатому полу, спинкам кресел и зеленому сукну на столах, перемещались с запада на восток, тогда как излучавшее их светило, напротив, отклонялось к западу.

Борис следил за сменой их дислокации и почти не слушал Ульяну. Иногда, обернувшись, он выхватывал в толпе из зала какое-нибудь знакомое лицо. Особенно неприятно выглядел Шарков со своей презрительной ухмылкой. В его сторону Борис старался не смотреть вовсе.

После небольшого перерыва, во время которого они едва успели выпить по чашке кофе, все вернулись обратно в зал. Там уже стало душно, откуда-то принесли и поставили в проходах несколько больших напольных вентиляторов. На них красной краской были выведены инвентарные номера.

День продолжал тянуться своим чередом.

А потом обвинение вызвало свидетелем Легасова. И все перевернулось с ног на голову.

***
— Вы были направлены в Припять в качестве эксперта, — стандартно начал прокурор.

— Да, это так, — кивнул Валерий.

— Какие задачи вы выполняли?

Пока Валерий говорил, в памяти Бориса всплывали все их наполненные волнением, спешкой, страхом, хлопотами дни. Горячие дни, в которые он чувствовал себя как никогда выбитым из колеи — и при этом как никогда живым.

— К какому заключению вы пришли? — продолжал прокурор, поглядывая в бумаги. Он, наверное, у Шаркова тоже был куплен. Что же ему обещали? Место поближе к кормушке? Должность в Московском районном суде — вместо Чернобыльского?

Борис готов был поручиться, у прокурора в бумагах и все ответы уже были. Во всяком случае, он не скрыл удивления, когда Легасов ответил ему не по-писанному:

— Я пришел к заключению, подтвердившему мысли, которые я высказывал еще за несколько лет до аварии. Я неоднократно поднимал этот вопрос и у себя в институте, и на уровне министерства. У нас в стране отсутствует системность в подходе к вопросам энергетики. Согласно моим сведениям, на Чернобыльской АЭС за последние несколько лет не было проведено ни одного удачного испытания на выбег. Программа испытаний вообще не учитывала сброс излишков пара. В конечном итоге это привело к перегреву реактора, а затем — к взрыву.

Прокурор бросил быстрый растерянный взгляд на Шаркова, лишь укрепляя тем самым Бориса в его догадках.

— Выходит, любой реактор подобного типа может постигнуть та же участь? — спросил он осторожно.

— Да, любой, — подтвердил Легасов. — В случае, если на нем будут проводиться испытания на аналогичных условиях. А они будут. Потому что условия испытательной программы у нас стандартны для всех реакторов РБМК. Я хотел бы это подчеркнуть.

Борис увидел, как Шарков вытягивается, будто гончая, по стойке, и сам невольно выпрямился.

— Благодарю, достаточно, — сказал прокурор.

— Я не закончил… — смешался Легасов.

— Перерыв! — зашипел Шарков со своего места.

— Дайте ему договорить, — приказал Борис. Он встал во весь рост и оглядел зал, медленно и внушительно.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал немного скованно судья.

Валерий поймал взгляд Бориса и повернулся к судье.

— Суд спрашивает моего экспертного мнения. Оно таково. Если бы исполнители на местах докладывали об авариях, а не только о своих выдающихся результатах… Если бы документировали и разбирали на заседаниях все конкретные случаи, а затем свели бы их в систему… И если бы при проектировании и строительстве станций не экономились средства на защитные куполы…. Даже и тогда эта авария могла произойти. Просто потому, что в истории с Чернобыльской АЭС имела место многолетняя халатность. В частности, исполнители, проводившие испытания в ту ночь, были не осведомлены об одной небольшой, но значимой конструктивной особенности РБМК.

Борис увидел, как потемнел лицом Шарков.

— Ближе к делу, — сказал судья.

— Я как раз перехожу к сути, — голос Легасова как будто окреп. — Стержни, покрытые графитом, при опускании на таких высоких мощностях, сначала дают высокое ускорение, и лишь затем замедляют поток частиц. Это ускорение длится всего какие-то секунды, но и их оказалось достаточно. Взрыв последовал после того, как операторы, следуя инструкции, нажали аварийную кнопку АЗ-5.

— В каком смысле, они нажали АЗ-5? — послышалось из задних рядов, где сидели работники станции.

Судья постучал молотком.

— Я не знаю, — сказал Легасов, — могу ли я отвечать на вопросы из зала. Но я отвечу. Информацию о порядке действий, минута за минутой, мы смогли восстановить благодаря опросу свидетелей — тех самых операторов, известных вам Акимова, Топтунова и Киршенбаума. Все трое подтвердили информацию о включении АЗ-5. Но в официальных документах суда вы не найдете упоминаний об этом факте. Потому что к расследованию не были вовремя привлечены эксперты.

— Свидетель! Вы берете на себя роль прокурора, — гневно начал судья.

— Беру, — упрямо сказал Легасов. — Потому что вот он, результат многолетней лжи, — он махнул рукой туда, где, в каких-то двенадцати километрах отсюда, день и ночь излучала радиацию покинутая станция. — Всего доля секунды, которая будет стоить нам десятков, сотен, а то и тысяч лет.

По залу пронеслась, нарастая, звуковая волна. Борис видел лица ученых, обескураженные, гневные, возмущенные.

— Неуважение к суду! — попытался было угомонить их судья, но не тут-то было. Даже милиция не справилась бы с таким количеством людей, пылающих возмущением. Судья схватил молоток и застучал со всей силы, рискуя пробить в столе дыру. Это, однако, не возымело никакого действия.

— Хватит! Заканчивайте это, — рявкнул Шарков, прикрывая ладонью объектив ближайшей к нему кинокамеры.

— Суд продолжится завтра. Прошу всех покинуть зал, — потеряв надежду перекричать этот хаос, сказал судья и ушел за кулисы.

***
Бориса и Ульяну отвели в красный уголок и велели ждать. Снаружи у двери выставили чекиста.

Оба молчали. Неожиданное выступление Легасова потрясло обоих.

«Конечно, вам никогда не купить его, — думал Борис. — Потому что ваши обычные методы здесь не работают. Вы и понятия не имеете, что у него на сердце. А я знаю. Я спросил его в Припяти, на «нейтральной полосе», на крыльце гостиницы «Полесье», что для него самое важное. И он сказал мне тогда одно слово. Всего одно слово, составляющее самую суть Валерия Легасова. И это было слово «правда».

Ожидание было тягостным, но страха за себя Борис не испытывал. Он знал, формально Шаркову нечего предъявить ни ему, ни Ульяне. Но Валера… Что будет с ним? Он ведь пошел против официальной версии, озвученной комитетом госбезопасности… Они же его сожрут, и даже не вспомнят о былых заслугах.

Они могут инкриминировать ему измену родине.

Борис закашлялся. В этот раз откашливаться стало проще — он почувствовал, как отходит мокрота, и закрыл рот платком.

Ульяна сочувственно взглянула на него.

— Вы сильно простужены. Вам следовало бы перенести выступление, немного подлечиться.

— От этого я уже не вылечусь, — сказал Борис и показал ей платок. Он был в крови.

Ульяна ахнула.

— Мне… так жаль, — сказала она.

Скоро явился Шарков. Лицо его было черным от злости.

— Вы свободны, — коротко бросил он.

— А профессор Легасов? — спросила бесстрашная Ульяна, и Борис посмотрел на нее с возрастающим уважением.

Он был уверен, что Шарков проигнорирует вопрос, но тот ответил.

— Этого человека больше не существует, — сказал он тихо, не глядя на нее. От его тона Бориса прошибло холодным потом. — Вы его никогда не увидите… Идите, ваш автомобиль стоит у парадного крыльца. Вас отвезут на аэродром. Возвращайтесь в Москву.

Не чувствуя под собой ног, Борис прошел длинным, уже опустевшим, коридором и вышел наружу. Осень задерживалась: здесь, в отличие от Москвы, было ещё тепло по-летнему.

«Что они с ним сделали? — пульсировало в голове. — Неужели расстреляли прямо здесь? Без суда и следствия?»

У крыльца и правда стояла в ожидании черная правительственная «Волга». По тому, как бунтарка Ульяна спокойно села в автомобиль, Борис понял — она всё знала. Он смотрел в ее лицо, печальное и спокойное, как у Мадонны, и все яснее осознавал разыгранный у него за спиной эндшпиль, в котором пешка все-таки стала королевой.

— Это вы его подговорили, — сказал он надтреснуто. — То, чего он не мог добиться много лет, вы смогли сделать одним ударом.

— Я всего лишь помогла ему разрешить то, что его мучило, — ответила Ульяна тихо.

— Ценой его жизни?!

— А разве вы сами не заплатили ту же цену? — возразила она. — Но это еще не конец. Шестнадцать реакторов продолжают работать. И каждый из них — потенциальная угроза. Садитесь скорее, Борис Евдокимович. Вы привлекаете к себе лишнее внимание.

К ним уже шел чекист, с равнодушным лицом, но при автомате — видно, поскорее удалить Бориса из Чернобыля входило в планы Шаркова.

— Борис Евдокимович, — повысила голос Ульяна.

Но что-то не давало Борису просто сдаться, какая-то невидимая сила управляла теперь событиями. Он замешкался и благодаря этому промедлению увидел, как из боковой двери появляется Легасов в сопровождении конвоя.

«Живой», — только успел подумать Борис.

Подошедший чекист вежливо и настойчиво коснулся локтя Бориса, подталкивая к автомобилю. Борис понял: это его персональный конвоир. Не было сейчас никакой разницы между ним и Легасовым. Они оба проштрафились перед системой. Она их обоих сочла дезертирами.

И они оба до конца выполняли свой долг.

— Я иду туда, — сказал Борис чекисту. — Можете стрелять, если посмеете.

Он знал, что тот не выстрелит, даже если Шарков дал ему прямой приказ открывать огонь на поражение. Как уже было когда-то, он ощутил сейчас свою неуязвимость. И неуязвимым его делала правда. Была ли она чужой, легасовской, или уже его собственной, неважно.

Он шёл к Легасову, потому что во всем свете не было у него иного пути. Потому что когда-то сказал ему: «Даже если ни один человек не встанет на вашу сторону — я встану».

Позади что-то взволнованно сказала Ульяна, он слышал ее голос, но не понимал слов.

Из дверей как раз появился Шарков: хотел лично проконтролировать отправку нарушителя.

Борис своей самой уверенной походкой, нагонявшей страх на мелких чиновников в Доме советов, вошел в круг конвоя и остановился между Шарковым и Легасовым.

— Мы уедем отсюда только вместе, — сказал он твердо.

Легасов выглядел совершенно подавленным, поэтому Борис впервые легко оттеснил его назад. Это была не Валерина битва, свою он сегодня уже выиграл. Пришла пора и Борису разрубить собственный гордиев узел.

Шарков успел удивиться, но не успел ничего сказать — из дверей дома культуры стали выходить ученые и журналисты. Привлеченные сценой с участием таких ярких фигурантов, они тянули шеи, вслушивались в разговор, и это лишило Шаркова контроля над ситуацией.

— Ах ты, дрянь! — зашипел он, наступая на Бориса. — Ты, ничтожество, возомнившее себя кем-то значительным? Всё, что ты имеешь, тебе дал я. И я могу отобрать все это по одному лишь щелчку пальцев! — он вскинул руку, занеся ее, будто для удара. Борис даже не поморщился. В членах Шаркова давно не было былой силы, а в словах — былой удали. Отекший, с желтоватой кожей — при свете дня это стало особенно заметно — он выглядел жалкой копией, бледной тенью когда-то могущественного Шарка.

— Я понимаю, — сказал Борис спокойно, продолжая закрывать Легасова собой на случай, если бы Валера собрался вмешаться. — Ты привык, что люди продаются и покупаются. Ты думал, любого можно купить, надо лишь забраться повыше и получить побольше. Ты и нашу с тобой дружбу превратил когда-то в рынок. Теперь я понимаю, ты просто не умел жить по-другому. Попробуй сейчас, Саша. Попробуй. Если захочешь моей помощи, я никогда не откажу.

Лицо Шаркова исказила гримаса.

— Убирайся, — просипел он. — Исчезни с глаз моих!

Он махнул рукой, и у крыльца остановился уазик. Борис не стал ждать повторного приглашения: затолкал туда Валерия и следом забрался сам.

— На аэродром, — приказал он водителю.

Ученые и журналисты стояли рядом и пытались понять, что именно они сейчас услышали.

Шарков ничего не мог сделать против широкой общественности.

Птичка упорхнула.

***
Когда уазик тронулся, Легасов, до этого не издавший ни звука, сорвал с себя очки и стал судорожко шарить по карманам в поисках платка. Борис протянул ему свой, забыв, что на нем кровь. Валерий развернул его и поднял взгляд на Бориса.

— Сколько? — только и спросил он.

— Не больше пяти лет, ты сам сказал.

Легасов обхватил себя за плечи, как будто замерз.

— Они всё делали очень грамотно, — начал он после непродолжительного молчания, хотя Борис ни о чем не спрашивал. — Заперли меня в помещении без окон, довольно тесном. Это была бывшая душевая или что-то подобное. Стены, облицованные плиткой… А на полу в центре — сливное отверстие.

— Как кровосток, — выговорил Борис сквозь зубы.

— Да, — кивнул Легасов. Борис взял его руки в свои и удивился, какие они холодные. — Я тоже первым делом подумал о кровостоке. Это производит впечатление, знаешь ли.

— Не похоже, чтобы на тебя произвело, — фыркнул Борис.

— Я не себя защищал, — сказал Легасов. — За мной был ты… Ульяна… вся страна.

— Ты уже отдал стране жизнь. Разве этого недостаточно? — сказал Борис сварливо, но его сердце в этот момент сгорало и обугливалось от любви. Никогда еще он не любил этого глупого, самонадеянного и прекрасного человека сильней.

— Нет, до сегодняшнего дня этого было недостаточно, — ответил Легасов и слабо улыбнулся.

Всю дорогу до аэродрома они сидели, прижавшись друг к другу. Оба не знали, куда их на самом деле везут и чем все закончится.

Но руки Валерия в ладонях Бориса постепенно согревались.

— Все же это было очень неразумно, — сказал Легасов, с мягким укором взглядывая на Бориса. — Я заверил их, что речь на суде была только моей инициативой. А тут появляешься ты и так откровенно встаешь на мою сторону…

— Я до последнего буду стоять между тобой и ими, — ответил Борис.

— А если они поставят меня к стенке? — хмуро усмехнулся Легасов.

— Встану рядом.

***
Водитель высадил их на аэродроме. Солнце клонилось к закату. Взлетная полоса была пуста. Неподалеку прямо на пашне, оставшейся в этом году без посевов, стояли бок о бок три пузатых вертолета.

— Ты подумал, когда кидал вызов главе КГБ, как мы будем добираться домой? — поддел Валерий. Борис махнул рукой:

— Автостопом… как угодно. Или я реквизирую вертолёт.

Он пошёл к ближайшей из трех машин, на ходу доставая удостоверение. После стычки с Шарковым ему нечего уже было бояться.

Из кабины навстречу ему выбрался пилот. Борис узнал его издалека, но сначала не поверил глазам.

— Лебедев! — воскликнул он.

— Да не нужно корочек, Борис Евдокимович! — просиял улыбкой Валя Лебедев. — Валерий Алексеевич! — протянул он руку подоспевшему следом Легасову. — Куда летим?

Борис молчал, не зная, что сказать.

— Я ведь в каком-то смысле дезертир, — продолжал болтать неунывающий Лебедев. — Всех будут завтра развозить, а я не могу ждать до завтра. У меня в Москве девушка. Юлей зовут… Я хотел даже в самоволку удрать, но теперь вы меня спасёте. Скажу, что вас отвозил. Полетели?

Борис обнял за плечи Валерия и кивнул:

— Да. Пора домой.

***
В Москве их встретила такая же черная правительственная «Волга», и вышколенный водитель без единого вопроса отвез их к дому Щербины.

Небо уже почти совсем погасло, на бульваре зажгли фонари, там среди деревьев неспешно прогуливались парочки.

Повинуясь импульсу, Борис увел Валерия туда. Они сели на скамейку под кустом сирени, с которой уже облетали листья. И, кажется, впервые оба по-настоящему перевели дух.

Вечер был наполнен звуками живого, многолюдного города. Воздух, уже прохладный, можно было пить большими глотками.

Рука Валерия лежала в его ладони. Фонарь бросал мягкий свет на лицо Валерия и на его отросшие волосы — надо лбом наметилась все та же непослушная волна, что так нравилась Борису.

— Что будешь делать теперь? — спросил Валерий.

Борис посмотрел в его глаза, потемневшие, как грозовая туча, и понял, что Легасов и не думал сдаваться. Это зажгло в его собственной груди потухший было огонь.

— То же, что и ты, — ответил он. — Останавливать реакторы.
Акын2021.10.02 17:50
Отличная история!!! На днях буду перечитывать 🖤🖤🖤
Solli2021.10.02 21:33
Акын, спасибо, о капитан мой, капитан <3
Акын2021.10.04 18:41
Перечитала! Это замечательная вещь 🖤🖤🖤 Не возьмусь комментировать исторический контекст и то, насколько объективно и полно он отображен в работе, ибо до сих пор уверена что тема Чернобыльской катастрофы - в первую очередь для документальных изысканий. Однако, как художественное произведение, этот рассказ чудесен. История любви двух сильных личностей, профессионалов, тем более персонажи "возрастные" - такое очень сложно показать верибельно! Тебе это удалось в полной мере, браво ❤️❤️❤️ НЦа 🔥🔥🔥
Отдельно хотелось бы отметить обаятельного анти-героя Шаркова, он очень колоритный дядька, за его темным видимым образом ощущается какая-то интересная сложная предыстория (которую ты, возможно, не придумывала, но все равно набросала едва различимыми штрихами!).
Глубокая погруженность в сложную матчасть и умение подать ее интресно, драматично - это отдельное браво!!! Восхищаюсь 🖤🖤🖤
Solli2021.10.04 21:31
Акын, да, предыстория есть, конечно, и я даже мечтала ее записать в виде фика.
Спасибо большое тебе за участие в судьбе фика и за твои эмоции и интерес к теме.
Согласна, много ещё и документально белых пятен в этой теме, и последствия до сих пор ещё не изжиты… Поэтому так тянет это все осмыслить, обдумать, даже если и в низких жанрах.
Акын2021.10.05 14:49
Solli не говори ты это, пожалуйста, низкие жанры, фу. Очень важно переосмыслять, переживать нашу историю в художественных произведениях - наших русских произведениях о нашей истории. Мы имеем на это право, и я считаю, даже обязанность. Пафосно звучит, но так чувствую.
Очень приятно было участвовать в этом тексте и коллажем, и комментарием. И буду надеяться, что предысторию ты напишешь однажды под настроение. Мне правда интересен Шарков, ну. И не только из-за внешности Страхова, а потому что он серый персонаж с серой моралью, и как ни крути очень нестандартный человек. Любитель оперы, гомоэртики, мномномном! &))) Совслэш рулит! 🔥🔥🤘🏼 тем более между советскими чиновниками-интеллигентами, слабость они моя пребольшая 😄❤️
Solli2021.10.06 10:20
Акын, я с тобой согласна, фики в этом плане оч крутое средство популяризации))
Про Шаркова да))) работаю над этим.
Спасибо!!!
цитировать