Западные сериалы 3-15К;количество слов: 9082
автор: donna Isadora
бета: Solli

Буревестник

саммари: В кабинет директора строительного холдинга врывается рассерженный футбольный тренер.
примечания: Для желающих читать текст какоридж: Во вселенной "Пищеблока" существуют вампиры, которые делятся на высших (стратилатов) и низших (пиявцев). Стратилат обращает людей в пиявцев, и те сосут кровь у обычных людей, а потом в полнолуние отдают ее своему хозяину. После этого пиявцы обычно гибнут. Пиявцы беспрекословно подчиняются стратилату и управляют теми, у кого они пили кровь. Перестать быть стратилатом можно только, если сделать стратилатом другого.
предупреждения: power bottom, серая мораль
1. Офис

Валерий Николаевич Лагунов сидел за широким письменным столом, совершая свой ежедневный пятичасовой ритуал — пил черный чай ассам с конфетами «Родные просторы». Он не изменял вкусу своего советского детства. «Родные просторы» и шоколад «Кофе с молоком» фабрики «Россия» всегда были в его рабочем кабинете. За этим следила секретарша Леночка. И именно ее крики вырвали Лагунова из того приятного медитативного состояния, в которое он всегда погружался во время своего файф-о-клока. Из приемной раздавался какой-то неясный шум, словно кого-то волокли по полу. Лагунов встал, распахнул дверь и увидел, что охрана скручивает мужика в спортивном костюме.

— Руки уберите, гады! — орал мужик, ловко вырываясь из цепких клешней Глеба и Вадика — почти одинаковых с лица молодцов из личной охраны владельца строительного холдинга «Буревестник», то есть самого Лагунова.

Тот меланхолично обозрел этот не совсем спортивный поединок и спросил:

— Очередной активист?

— А вот и главный кровопийца явился! — выкрикнул мужик, устремил на него яростный взгляд, и Лагунов мгновенно его узнал.

— Упырь! Все под себя загрести хочешь! — орал Лева Хлопов, пока охранники тащили его по приемной к широким распашным дверям.

— Извините, Валерий Николаевич! Не доглядели, — прогудел Вадик с виноватым выражением лица. Он неуловимо напоминал олимпийского мишку, было в нем что-то милое и нелепое одновременно. Лагунов держал его при себе в основном из этих сентиментальных соображений — тот был ленив и туповат для личной охраны. Лагунов какое-то время наблюдал за происходящим, а потом спокойно сказал:

— Отпустите его. Пусть зайдет.

Все в приемной на секунду застыли от неожиданности. Хлопов удивился меньше всех, поскольку не был в курсе нрава владельца «Буревестника», который любых недовольных его действиями людей отправлял к своим юристам или прямиком в суд, а всяких активистов, выступающих против сноса старых домов в центре города, даже не удостаивал аудиенции. Лагунов вообще очень бережно относился к своему времени и никогда не тратил его на бессмысленные разговоры. Глеб и Вадик выпустили Хлопова из своих медвежьих объятий, тот распрямился и уставился Лагунову в глаза.

— Не смейте трогать нашу базу! Уберите «КАМАЗы» с территории! — решительно сказал он.

— Не представляю, о чем вы, — честно ответил Лагунов. — Но с удовольствием выясню, если вы готовы разговаривать спокойно.

Он указал на дверь своего кабинета и бросил взгляд на секретаршу. Той не надо было ничего объяснять, она, в отличие от парней из охраны, была из понятливых. В пару минут в кабинет был подан свежий чай в изящном сервизе с кобальтовой сеткой — Лагунов ценил советскую классику. Оказавшись в логове врага, Хлопов оробел, потерял боевой пыл и растерянно рассматривал обстановку. Она была простой, но той простотой, которая доступна только очень богатым людям. Лагунов не любил показного богатства. Он указал на удобное кресло у панорамного окна, а сам сел в такое же с противоположной стороны журнального столика. За окном его офиса открывался шикарный вид на Волгу — единственный вид роскоши, который Лагунов не стеснялся демонстрировать своим посетителям.

— Итак, Лева, какие «КАМАЗы» не дают тебе спать по ночам? — с улыбкой спросил Лагунов, беря в руки чашку с ароматным чаем.

— Уже по базам меня пробил! — взвился Хлопов и встал с кресла, куда только что опустился. — Запугать меня хотите! Думаете, раз я никто, то побоюсь против вас идти?!

Лагунов не ответил на этот выпад, наблюдая за тем, как Хлопов себя подзаводит. Он чувствовал, что тот, пока не выплеснет все, не сможет разговаривать нормально. За годы в бизнесе он изучил людей и мог смело предугадать, куда их поведет в следующий момент. Хлопов был из породы идейных борцов, которые лишь выкрикивают громкие лозунги, но к реальной борьбе в судах и прочих инстанциях не приспособлены. Такого нельзя подкупить, но легко измотать и вывести из игры на длинной дистанции.

Лагунов всегда предпочитал объяснять свое умение управлять людьми опытом и природной харизмой, хотя прекрасно понимал, что сам себя обманывает. Потому что в такие моменты со дна подсознания поднималось гораздо более простое и весомое объяснение его успехов. Но об этом он научился не думать.

Спокойно наблюдая, как Хлопов ходит по его кабинету взад-вперед, кидая ему в лицо всякие гадости, Лагунов читал его жизнь, как раскрытую книгу. Еще одно умение, происхождение которого он старался не замечать. Хлопов в свои сорок с копейками выглядел неплохо, насколько это возможно для того, кто живет на одну зарплату. Чуб его густых темных волос посеребрила седина, в уголках глаз залегли морщины. Высокий, по-спортсменски подтянутый, не курит, не пьет. Но так было не всегда. Лагунов легко вычислил в нем алкаша в завязке. То, как Лева двигался, жестикулировал — все говорило об этом. Разведен, детей нет. Женат на своей работе.

— … ведь для мальчишек это — единственный шанс пробиться к нормальной жизни! — продолжал вещать Хлопов. — Что они видят на своей Безымянке? Пьянство, наркотики, криминал! У меня же половина состава — считай, беспризорники!

— А причем здесь я? — поинтересовался Лагунов, поправляя очки.

— Так вы же нашу базу отбираете! — выкрикнул Хлопов и с возмущением развел руки в стороны.

— Какую базу? Где? — уточнил Лагунов.

— Вот только не надо делать вид, что вы ничего не знаете! Ваши «КАМАЗы» приехали, свалили нам щебень на выезде из лагеря, а теперь заборы с вашим логотипом устанавливают!

— Лева, ты всерьез считаешь, что я знаю обо всех своих стройках? — устало спросил Лагунов. — У меня пятьдесят объектов по всему Поволжью. И пустующей земли гектаров пятьсот. О какой базе идет речь?

— Так за Волгой! Бывший пионерлагерь «Буревестник»!

Услышав ответ, Лагунов изменился в лице и встал с места. Он прошел к своему рабочему столу, поднял трубку связи с секретарем и приказал:

— Соедини меня с Петиным.

Полминуты стояла полная тишина. Хлопов не решался ее прервать, потому что Лагунову нужна была пауза, чтобы мысленно оценить ситуацию. У него всегда получалось одним своим видом ввести людей в ступор, чтобы выиграть время.

— Володя, а что за история с «Буревестником»? — задал вопрос Лагунов в трубку. — Не с нашим… вернее, с нашим уже, очевидно. Лагерь за Волгой. Отчуждено у Авиационного завода? Давно? А, так там мы строим эко-парк? Хорошо, передай мне все по этому объекту через Леночку. Сейчас. Спасибо.

Лагунов перевел взгляд на Хлопова, тот вышел из ступора и заморгал.

— А какое отношение к этому лагерю имеешь ты, Лева? — спросил Лагунов. — Территория уже лет пять в нашей собственности.

— Быть такого не может! У меня договор аренды есть! — возмутился Хлопов. — Я своими руками там все в порядок приводил! Деньги с родителей и добрых людей собирал, корпуса ремонтировал. У нас там летняя база нашего футбольного клуба.

— А ты там тренер? — поинтересовался Лагунов.

— И тренер, и директор и завхоз, — Хлопов обреченно покачал головой. — Зимой мы в школе сто двадцатой тренируемся, а потом на все лето я ребят в лагерь вывожу. У нас там все по закону. Даже санэпидстанция была.

— Так ты землю арендуешь?

— Ну да! Договор у меня есть! Он у меня с собой был, пока ваши бандиты меня не скрутили.

— Понятно, — задумчиво сказал Лагунов и отвернулся к окну. Ему не надо было смотреть в этот договор, чтобы понять, что Хлопова кто-то развел как лоха. Холдинг «Буревестник» никогда не сдавал в аренду объекты, предназначенные к сносу, не связывался с социальной сферой и образованием. Это была принципиальная позиция Лагунова — не влезать ни в какие социально-значимые проекты. Только коммерческая недвижимость, жилищные комплексы и ИЖС.

В дверь постучали, вошла Леночка, неся пухлую папку с документами.

— И мои бумаги принесите! — осмелился попросить Хлопов, глядя на секретаршу. Та бросила взгляд на босса, кивнула и вскоре принесла пластиковый файл с плохо пропечатанным мятым договором и квитками за электроэнергию.

— Это ООО нам не принадлежит, тебя обманули, Лева, — мягко произнес Лагунов, бегло просмотрев бумаги. — Признавайся, ты же наличкой им деньги отдавал?

— Ну да… — Хлопов смутился и почесал заросший щетиной подбородок. — Так и мне было удобно, и им.

— Мир полон идиотов, — сокрушенно хмыкнул Лагунов и вернулся в свое кресло у окна. Он знал, что сейчас последует буря, и решил переждать ее, глядя на панораму любимых волжских просторов.

— Значит, я идиот?! У меня все по закону! Я налоги плачу! Я детей ращу для «Крыльев Советов»! У меня уже десять пацанов в юниорской лиге! А двое в основном составе! И ты тут сидишь, весь такой важный, разговариваешь со мной, будто я грязь под ногами! А сам-то ты что сделал для страны? Для людей?! Ты упырь и подонок! Только и гребешь под себя бабло, как все торгаши! — орал Хлопов, размахивая руками.

— Еще раз назовешь меня упырем или кровопийцей, и я заставлю тебя выйти в это окно, — холодно процедил Лагунов. Все остальные эпитеты его совершенно не задели. — Я не виноват в том, что тебя обманули. По факту, я тоже пострадавшая сторона — на моей территории работал детский лагерь, о котором я ничего не знал. Я потерял деньги, но, что гораздо хуже… — Лагунов замолчал и продолжил мысль про себя: «Репутационные риски. Инвесторам не понравится, что я выгнал детей из лагеря».

— Ты хоть раз пробовал думать не только о себе?! — взвился Хлопов.

— Я однажды попробовал… и мне не понравилось, — с тяжелой паузой ответил Лагунов. Он смотрел в раздосадованное лицо Левы и думал, что тот жив только благодаря ему. Его мальчишескому максимализму и готовности пожертвовать собой. Не прими Лагунов того рокового решения, Хлопов бы уже тридцать лет лежал под могильной плитой и смотрел с памятника серьезным взглядом капитана детской футбольной команды. Стоила ли его тяжело прожитая, полная неудач и падений жизнь этой жертвы?

— Послушайте, этот лагерь, эта команда, эти дети — все, что у меня есть… — хрипло произнес Хлопов и отвернулся к окну. Там по Волге в вечерней дымке плыл речной трамвайчик, очень похожий на тот, что в июле 80-го отвез их обоих в лагерь «Буревесник», а спустя три недели привез обратно совсем другими людьми.

— Я приеду на вашу базу, — каким-то не своим голосом сказал Лагунов. Словно кто-то заставил его произнести эти слова.

— Приезжайте! — горячо поддержал Хлопов и сделал шаг в его сторону. — Я вам там все покажу: и поле футбольное, и корпуса. А еще мы там кур и уток держим. Ребятам городским полезно с живностью возиться. Они же не видят сейчас ничего, кроме своих компьютеров. А жизнь мимо проходит.

Лагунов посмотрел ему в глаза, и вопрос, как связаны куры с проходящей мимо жизнью, застрял у него в горле. Взгляд Хлопова, полный надежды на чудо и оттого немного детский, пронзил до того места, где у нормальных людей бьется сердце. Лагунов нервно сглотнул и напомнил себе, что накануне полнолуния всегда становится чувствительным.

— Прямо завтра приезжайте! — предложил Хлопов с робкой улыбкой.

— Завтра нет, — деревянным голосом сказал Лагунов и отвернулся. — В субботу приеду.

— В субботу у меня уже все ребята из лагеря разъедутся, — разочарованно сказал Хлопов.

«Тем лучше для ребят», — мрачно подумал Лагунов, и с улыбкой повернулся к нему. — Приеду в субботу, посмотрим, что у вас там за база. Строителям я пока дам отбой.

По его лицу Хлопов понял, что аудиенция окончена, кивнул, схватил папку с липовым договором аренды со стола и вышел за дверь. После его ухода Лагунов просидел в тишине больше часа, глядя на вечернюю панораму за окном. В кабинет робко постучали, и вошла Леночка.

— Можешь быть свободна, — ответил он на ее незаданный вопрос. — Мне больше ничего не надо. Пусть Глеб подгонит машину.

Спустя полчаса Лагунов уже был в своей городской квартире, где у него тоже был отличный вид из окна на старый центр города и набережную. Он любил Самару и никогда не хотел отсюда уехать. Во всех прочих местах Лагунов чувствовал себя не в своей тарелке и потому даже на курортах не проводил больше недели. Было понятно, что его место здесь — в городе, во времена его детства называвшемся Куйбышевом. Памятник этому революционеру до сих пор стоял на главной площади. За ним серой глыбой высился оперный театр сталинской постройки. Лагунов избегал в нем бывать, не потому, что не любил классическую музыку, просто его мутило там, где некогда был кафедральный собор: земля еще хранила память о нем.

Лагунов вышел на широкую лоджию, где у него стояло удобное кресло и журнальный стол. Был прохладный вечер жаркого дня, какие бывают в конце августа. Верхушки тополей уже тронула желтизна, в воздухе пахло приближающейся осенью. Лагунов долго сидел в кресле, глядя в одну точку — на золотящийся в лучах заходящего солнца купол колокольни Иверского монастыря. Смотреть на культовые постройки издали было даже приятно. Примерно как смотреть на львов и прочих хищников в современном зоопарке, где все выглядит как естественная природная среда, но при этом ты знаешь, что в безопасности. Старинная обитель монахинь соседствовала с Жигулевским пивоваренным заводом и еще до революции построенной ГРЭС. В этом триединстве Лагунову виделась некая аллегория всего города — энергия, гульба и одиночество.

Последнее относилось в большей степени к самому Лагунову, который за свои сорок три года ни разу всерьез не попытался обзавестись хоть каким-то подобием семьи. И даже с родителями, пока они были живы, поддерживал лишь формальное общение. Он оставил попытки сблизиться с девушками уже к двадцати годам, поняв, что рано или поздно убьет всех, кого полюбит. Оставаясь наедине с очередной светлоглазой блондинкой (а другие ему никогда не нравились), Лагунов постоянно ловил себя на наблюдении за тем, как бьется жилка у них на шее, как от его прикосновения кровь в их венах бежит быстрее. Проклятие не лишило Лагунова возможности заниматься сексом. Но каждый раз после оргазма он был в миллиметре от того, чтобы впиться в плоть своей подруги и высосать ее досуха. И чем больше ему нравилась девушка, чем дольше они встречались, тем сильнее было это желание.

Едва не прикончив в 19 лет чудесное создание по имени Анжелика, Лагунов сбежал из студенческой общаги в ночь и зарекся искать с кем-то близости, пока не найдет средство от своего проклятия. К несчастью, Анжелика уже стала пиявцем и явилась к нему в ближайшее полнолуние, чтобы отдать отнятую у других кровь. Лагунов отказался, но не смог ее спасти, на следующий день она попала под машину прямо у здания института, в нем же спустя пару дней лежала изжелта-бледная в бордовом гробу с черными рюшками. Прощание с первой красавицей факультета прошло под вой родни и печальные всхлипы сокурсников. Лагунов стоял в самом дальнем углу, подальше от толпы, и тоже прощался, не только с Анжеликой, но и с иллюзией, что он сможет жить жизнью нормального человека.

В тот же год он устроился ночным лаборантом на станцию переливания крови. Поступив на лечебное дело в медицинский, он пытался найти способ исцелить себя от вампиризма, но понял, что медицина вообще не в курсе его проблемы. Для науки вампиры не существовали. А Лагунов, к сожалению, существовал, и это существование давалось ему с каждым годом все тяжелее. К тому времени его жажда крови была такой, что он с трудом держал себя в руках днем. А ночью привязывался к кровати отцовским кожаным ремнем, из страха, что встанет во сне и укусит кого-нибудь из родителей. Он стал замкнутым и нелюдимым, мать смотрела на него с беспокойством и советовалась по телефону со знакомым психиатром. Лагунов понял, что либо вскоре отъедет в психушку, либо все-таки сдастся и начнет пить кровь.

На станции ночью было довольно легко умыкнуть пару пакетов с кровью — всегда можно было свалить на то, что она свернулась. К тому же, в конце 80-х уже мало кто следил за порядком в медицине. Лагунов пробовал пить донорскую кровь, но это лишь разжигало в нем большую жажду. Хотелось пить не эту мертвую жижу из холодильника, а настоящую, живую, прямо из раны. И тогда он попробовал вливать ее в себя через катетер. Стало легче, примерно как при приеме аспирина во время ОРВИ. Лагунов не исцелился, но снял остроту симптомов и смог жить дальше, не причиняя никому явного вреда. За год работы на станции он много экспериментировал, вливал себе разные группы крови и в разном объеме, исследовал свою собственную кровь на местном оборудовании и нашел схему, которой пользовался по сей день.

К концу четвертого курса Лагунов понял, что в медицине ему больше делать нечего. Наступали новые времена, дули ветры перемен, и по всему выходило, что надо идти в коммерцию. Он перевелся на заочку в плановый, сумев убедить приемную комиссию взять его сразу на второй курс. Выйдя из вампирской ломки, как он про себя называл свою жажду крови, Лагунов обрел способность ясно мыслить и принимать взвешенные решения. Он быстро сообразил, что, устроив на станцию своего бывшего однокурсника Федю, сможет иметь доступ к крови и при этом заниматься чем-то более интересным и перспективным. Лагунов открыл агентство недвижимости, а спустя пять лет у него уже был строительный холдинг, который он в приступе меланхолии назвал «Буревестником».

Встреча с Левой всколыхнула старые, утрамбованные на дно памяти воспоминания. Лагунов почему-то никогда не искал встреч с теми, кто в тот роковой август 80-го был с ним в лагере. Даже с Анастасийкой, ради которой он и принял на себя это проклятие. Первая любовь, которая ярко вспыхнула в нем, так же быстро завяла. Испив крови стратилата, он изменился навсегда. Он это понял очень четко еще тогда, на речном трамвайчике, возвращаясь в Куйбышев после смены. Лагунов смотрел на окружающих его пионеров и вожатых другими глазами, все они казались ему чужими и недостойными его жертвы. Даже Лева, который протянул ему руку в знак дружбы. А Лагунов ее не пожал. Просто не захотел оставлять в своей жизни никого из тех, ради кого он навсегда перечеркнул себя прежнего.

И вот сегодня Лева возник из небытия вместе с тем самым лагерем. А Лагунова что-то дернуло внутри пообещать ему приехать туда. И, хоть он не считал зазорным не выполнять свои обещания в угоду деловым интересам, вместе с закатом солнца, который он встретил на своей лоджии, к нему пришло осознание, что ему впервые за очень многие годы чего-то хочется по-настоящему. Лагунов хотел вернуться в «Буревестник». И он пока не знал, почему.

2. Лагерь

Над Волгой стелилась вечерняя дымка, как часто бывает после жаркого дня. Лагунов сидел в каюте своей яхты и просматривал бумаги бывшего пионерлагеря. Раньше такой лагерь был у каждого уважающего себя предприятия. Трудящиеся брали путевки для своих детей через профсоюз почти бесплатно.
Во времена, когда заводы стали закрываться или перешли в частные руки, до лагерей никому не было дела. Они стояли брошенные, кто-то ушлый, вроде самого Лагунова, прибирал их к рукам. Но в таких отдаленных от цивилизации местах, как «Буревестник», построить что-то прибыльное было почти не реально. До недавнего времени. Сейчас, с модой на коттеджные поселки, удаленные от городских пробок, шума и смога, участок земли на берегу Волги был отличным вариантов для элитного жилищного проекта. Лагунов прикупил эту землю несколько лет назад вместе с другими непрофильными активами Авиационного завода, и потому не заметил, что приобрел в собственность место, превратившее его в вампира. В молодости он не раз представлял, как ровняет с землей «Буревестник» вместе с дачей почетного пенсионера Иеронова, как вырубает там весь лес, продает китайцам и оставляет на этом месте пустыню. Такую же, какая была тогда в его душе. Но потом, когда бизнес стал активно расти и наращивать обороты, ему стало не до этих детских фантазий.

Лагунов вышел из задумчивости, ощутив толчок — яхта причалила к пирсу, капитан судна наматывал канат на кнехт. Лагунов поднялся, придерживаясь за поручень, вступил на берег. Первое, что он увидел, были покосившиеся ворота, покрашенные свежей зеленой краской, а над ними название — «Буреве.ник». На месте букв «с» и «т» зияла дыра. Гипсовые пионеры, так запомнившиеся Лагунову в детстве, отсутствовали. Вместо них на бетонных постаментах стояли старые алюминиевые тазы с высаженной там розовой петунией. Лагунов различил на них полустертые красные буквы, написанные от руки — «пищеблок». Рядом была свалена гора щебня, стопкой лежали секции фирменного строительного забора, которым всегда огораживал свои объекты холдинг «Буревестник».

— А я уж и не ждал вас сегодня! — послышался голос Хлопова из-за ворот, те скрипнули, и появился он сам в старомодном классическом костюме. Лагунов был готов поспорить на миллион, что Лева в нем когда-то женился. Было видно, что вырядился он так, чтобы выглядеть солидно в глазах гостей.

На середине дорожки от причала к лагерю они встретились, Лагунов пожал протянутую руку, ощутив дрожь и волнение Хлопова. Тот что-то говорил о том, как тут все теперь устроено, откуда лагерь берет электричество, как он сам чинил водопровод и совершал прочие геройские поступки для приведения заброшенного лагеря в жилое состояние. Лагунов слушал его вполуха, оглядываясь по сторонам и пытаясь сопоставить увиденную картину с той, что осталась в его памяти. «Буревестник» выглядел как иллюстрация к какому-нибудь постапокалиптическому роману, где на обломках былой цивилизации выживает горстка одичавших людей.

Асфальтовые дорожки местами превратились в едва различимые тропы, и, очевидно, не коси тут Хлопов траву, их вообще нельзя было бы обнаружить. Стадион и спортплощадка с турниками выглядели самыми ухоженными участками. Один одноэтажный корпус — тот, где некогда жил его 4-й отряд, был покрашен желтой краской, на окнах висели белые тюлевые занавески. Остальные корпуса выглядели нежилыми, окна были заколочены досками, крыша местами провалилась. Здание пищеблока располагалось в центре лагеря и смотрелось неплохо, у входа на клумбах цвела та же петуния, вместо старой деревянной двери стояла пластиковая. В окнах горел свет.

— Тут Ахмет у меня командует. На все лето сюда приезжает и готовит. Он для вас шашлык замариновал! — отчитался Хлопов. На крыльцо пищеблока вышел маленький азиат средних лет, неся в одной руке белое пластиковое ведро. Второй он прижимал к груди пакет с углем. Пальцев у него на этой руке не было. Ахмет заискивающе улыбнулся и едва ли ни поклонился при виде Лагунова и охранников, следовавших за ним на некотором расстоянии.

— Давайте я вам пока наш стадион покажу! — предложил Хлопов. — У нас тут тренировки каждый день, а раз в неделю матч!

— А дача Иеронова еще стоит? — поинтересовался Лагунов, вспомнив, что теперь она тоже в его собственности.

— Нет, она еще в 80-м по осени сгорела, — ответил Хлопов. Его лицо омрачилось. — А дед сам еще раньше пропал. Утонул, говорят. Жалко.

«А мне не жалко», — про себя возразил Лагунов. Он решил в одиночестве пройтись по лагерю своего детства, пытался воскресить свои тогдашние чувства и не мог. Даже образ Анастасийки не вызывал никаких эмоций. В памяти она сливалась с другими пионерами и вожатыми, выделяясь лишь тем, что ее лицо он помнил в деталях. Как, впрочем, и лицо Левы. Ведь тот был единственным пацаном из отряда, который относился к нему хорошо. Даже после того, как стал пиявцем. Лагунов прошелся по лагерю вдоль и поперек и осознал, какой он, в сущности, небольшой. Тогда он казался огромным, а сейчас «Буревестник» занимал лишь треть от участка, предназначенного для элитного поселка «Эко-парк», который должен был почти срастись с ближайшим селом, откуда его рабочие уже протягивали сюда основные коммуникации.

Косые лучи заходящего солнца золотили верхушки сосен, оседали на поверхности свежевыкрашенных белых скамеек вокруг круглой поляны, предназначенной для пионерского костра, окрашивали всё в цвета осени — жёлтый и красный. В костровой яме были шалашом сложены хворост и старые доски из обшивки заколоченных корпусов. У одной из длинных скамеек стояло несколько раскладных столов для пикника. Вокруг них суетился Ахмет, ловко насаживая мясо на шампуры. Тут же стоял переносной мангал. Несмотря на свое увечье, Ахмет делал всё быстро и аккуратно. Спустя каких-то полчаса после их приезда на столах, накрытых одноразовой красной скатертью, были разложены нарезанные овощи, белый хлеб и дымящийся шашлык. Запах от него шел такой, что у Лагунова мгновенно проснулся аппетит, хотя он в целом был равнодушен к еде и ужинать тут не собирался. Он вообще планировал отделаться часовой экскурсией и отплыть до заката солнца, чтобы взять себе время на размышления и принять какое-то решение.

Лагунов осознал, что Хлопов со своей почти детской непосредственностью как-то странно воздействует на него. Будь это какой-то другой лагерь и другой сумасшедший энтузиаст, Лагунов бы даже разбираться не стал. Он бы просто поручил это дело своим юристам и пиарщикам. И уже спустя пару недель этот несчастный сидел бы в СИЗО, если не за педофилию и насилие над детьми, то за какое-нибудь хозяйственное преступление. В нашей стране на каждого найдется статья в Уголовном кодексе. В местной прессе и на интернет-порталах были бы опубликованы разоблачительные материалы о множественных нарушениях в этом лагере с интервью родителей жертв, комментариями психологов и прочих «специалистов», которые за пять тысяч рублей готовы подписаться под чем угодно. И Лагунов, построивший на месте этого вертепа современный жилищный комплекс с детской площадкой, выглядел бы едва ли не героем. Для таких грязных дел у него был Саша Максимов — манерный гей с журналистским образованием и полным отсутствием совести. В подпитии он бахвалился, что за хороший гонорар и Папу Римского сможет выставить инфернальным свиноёбом. Лагунов его презирал, но держал при себе для таких случаев. И тот ему не раз пригождался. Если ты ведёшь бизнес в такой сложной и коррумпированной сфере как строительство и недвижимость, таких полезных подонков надо держать под рукой.

Неожиданно для себя самого Лагунов сел за стол и принял из рук Хлопова тарелку с надписью «Общепит». Шашлык выглядел и пах превосходно, погода стояла прекрасная, хотелось посидеть в тишине, подышать воздухом, напитанным запахом сосновой смолы и влажным дыханием Волги. То ли воспоминания о советском детстве на него повлияли, то ли ему просто не хотелось оставаться наедине с Хлоповым, а, может, само место навевало коммунистические настроения, только что-то заставило его позвать за стол охрану и капитана яхты. «Да возляжет лев с ягненком», — пронеслось у него в голове, и он хмыкнул.

— Ахмет отлично жарит шашлык! Вы такого никогда не пробовали! — сказал Хлопов, приняв его смешок за снобизм зажравшегося дельца. Впрочем, это не было так уж далеко от истины. Лагунов был привередлив и никогда прежде не садился за стол с обслугой, всегда держал дистанцию, не допускал панибратства. Он прекрасно знал, как люди, родившиеся в СССР, легко выходят из берегов при малейшем послаблении. Но сегодня Лагуновым овладело лирическое настроение, он подумал, что, в сущности, уже очень давно не отдыхал и не делал того, что по-настоящему доставляло ему удовольствие. «Простые радости жизни мало доступны таким, как я», — пронеслось у него в голове. И дело было даже не в вампиризме. Просто при том уровне власти и богатства, которым обладал Лагунов, очень трудно находить время и силы для радости. Пикники с друзьями и партнерами всегда превращались в совещания и переговоры под коньячок, где нельзя лишнего слова сказать. Та же проблема подстерегала и в личных отношениях. Лагунов дистанцировался от людей, поняв, что не может себе позволить даже простой дружбы. Вместо личной жизни у него были Лола и Саша — проститутки, живущие вместе в одном из элитных жилищных комплексов, которые построил холдинг «Буревестник». Саша был трансом — бабой с хуем, его силиконовые груди были даже больше, чем у Лолы. Они были похожи, почти как близнецы — с накачанными губами, наращёнными волосами, хищным макияжем и блядским маникюром. Лагунов заказывал их обоих, но чаще смотрел, чем участвовал. Ему нравилось наблюдать порно в живом формате. Кусать их не хотелось хотя бы потому, что они совсем не были похожи на живых людей.

Шашлык и вправду оказался вкусным. Алкоголя Хлопов, ожидаемо, не подал. Вместо него был самодельный овсяный квас. Пах он странно, но на вкус был совсем неплох. Лагунова после еды разморило, он надолго замолчал, устроившись на скамейке с ногами. Хлопов притащил для удобства старые перьевые подушки в наволочках с печатью «П/л Буревестник». Лагунов при виде такого едва слезу не пустил. Лева словно был единым целым с этим старым советским лагерем, словно ждал тут его все эти тридцать с лишним лет. Ждал, пока Лагунов постареет, размякнет, утратит бдительность и вновь впустит в себя эту старую историю.

Он мотнул головой, словно отгоняя налетевшую на него дремоту, поднялся на ноги и осмотрелся. Охранники тут же подскочили, хотя было видно, что еще бы с удовольствием посидели под соснами. Капитан говорил с Ахметом о способе маринования шашлыка. Хлопов тут же подлетел к Лагунову.

— Вы же не уедете сейчас?

— А ты еще что-то хочешь мне показать? — поинтересовался Лагунов.

— Мы же еще костер не разожгли! А как стемнеет, я тут подсветку олимпийскую включу! Я в этом лагере в 80-м был. Как раз в год Олимпиады! А скоро в Сочи будет Олимпиада! Дожили вот и до второй олимпиады в стране! — тараторил Хлопов, заглядывая ему в глаза.

— А кто-то вот и не дожил, — мрачно сказал Хлопов, но почему-то остался. Солнечный свет быстро гас, Ахмет плеснул горючую жидкость в костровую яму и поджег дрова. Огонь взлетел к небу, и в голове у Лагунова пронеслась старая песня:
Взвейтесь с кострами, синие ночи!
Мы пионеры — дети рабочих.
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Лагунов не был сыном рабочих. Папа его работал инженером-авиаконструктором, мать — преподавателем английского в вузе. Обоих уже не было в живых, они не дожили до эры светлых годов. Как, впрочем, и брат Денис, который погиб только потому, что однажды приехал в этот лагерь и чем-то приглянулся стратилату.

Лагунов потер виски. Слишком много воспоминаний, слишком много старой, уже давно затихшей боли. «Надо уезжать отсюда, пока не поздно», — подумал он, и в этот раз даже не поднялся с места. Так и сидел молча, глядя в костер, отключившись от тихой беседы, которую вели между собой Хлопов и прочие мужчины за столом под шум ветра в высоких соснах.

Проснулся Лагунов уже глубокой ночью. Костер прогорел, над головой Млечный путь рассыпал мириады звезд. Пошевелившись, он понял, что укрыт шерстяным одеялом.

— Мы не стали вас будить, — с улыбкой сказал Хлопов. Он сидел рядом на скамейке. На столе стояла старая керосиновая лампа. Лагунов и не думал, что такие еще остались.

— Сколько времени? — спросил Лагунов, по привычке шаря рукой в поисках очков. Хлопов бережно протянул их ему.

— Два часа ночи. Я ребят спать уложил в корпусе.

Лагунов покачал головой. Охрану, готовую лечь спать, оставив хозяина дремать на скамейке в лесу, надо гнать взашей, подумал он. Вскочив на ноги, он потянулся и огляделся. Лагерь освещался парой цветных фонарей — красным и зеленым. Лагунов помнил, что в 80-х их было гораздо больше. Хлопов уже вылез из своего «свадебного» костюма и был в белой майке-алкоголичке и спортивных шортах.

— А где твой олимпийский объект? — поинтересовался Лагунов.

— Так я его по случаю включаю. Знаете, сколько он энергии потребляет?! — воскликнул Хлопов и поманил его за собой. — А там в одном кольце двадцать лампочек! Раньше ведь никто денег не считал.

— Это правда, — согласился Лагунов.

Они прошли в центр лагеря к стенду, где когда-то висели отрядные стенгазеты. Единственный жилой корпус спал, у фонаря роилась стайка ночных насекомых. Хлопов нырнул куда-то во тьму, оставив Лагунова в одиночестве. Тот задрал голову и посмотрел на звезды. Впервые за много лет. Здесь, в «Буревестнике», они висели так низко, что казалось, их можно достать рукой. Он различил Кассиопею, Большую и Малую Медведиц, Орион и еще пару созвездий, названия которых забыл. А ведь когда-то брат Денис показывал ему карту звездного неба и всерьез рассуждал, в какую часть известного нам космоса полетят советские корабли. Денис мечтал стать космонавтом, занимался спортом, поступил в авиационный институт. Но вместо полетов в космос стал пиявцем и нелепо погиб у подъезда их хрущевки.

От этих мыслей Лагунова отвлек шорох и возня в ближайших кустах. Потом послышался гул, световая эмблема Олимпийских игр замигала и ярко вспыхнула в ночи. Лагунов не смог сдержать улыбку. Эта старая советская иллюминация, гудящая на весь лагерь и бросающая на округу лучи какого-то совершенно инопланетного света, почему-то его развеселила. Он начал давиться смехом, глядя на то, как к олимпийским кольцам тут же полетели насекомые и стали биться о старое оргстекло. Прямо над его ухом прожужжал огромный жук-олень и врезался в красное кольцо, словно пуля. Лагунов снял очки и рассмеялся в голос. Из тьмы вышел Хлопов и уставился на него во все глаза.

— Валерка, это ты?! — ошеломленно спросил он, но не дал ответить, потому что накрыл его рот губами и стал жадно целовать. От неожиданности Лагунов даже не сопротивлялся. Впрочем, не стал сопротивляться он и потом. Руки Хлопова сжали его в крепкие объятия, и Лагунов понял, что именно этого и хотел, именно этого и боялся, и потому опасался оставаться наедине и несколько раз порывался уехать отсюда.

Дыхание Хлопова пахло мятной зубной пастой, похожей на ту, которой они вместе мазали девчонок в первую ночь в лагере. Он жадно целовал и мял в своих объятиях Лагунова, совершенно забыв про всякую робость. Тот просунул ему руку за резинку спортивных шорт, нащупал стремительно твердеющий член, совсем не маленький по размеру. Захотелось взять его в рот, хотя он никогда не делал этого раньше. Хлопов захватил губами мочку уха Лагунова, обдавая его свои горячим влажным дыханием, отчего тот окончательно потерял контроль.

— Я хочу взять у тебя в рот, — четко сказал Лагунов.

— Я тоже этого хочу, — прошептал Хлопов, но, против ожидания, натянул шорты и потащил Лагунова куда-то во тьму. Вскоре они поднялись на ступеньки темного пищеблока, скрипнула дверь, и они ввалились в столовую. Там Лагунов толкнул Хлопова на ближайший стол и рывком стянул с него шорты вместе с трусами. Он опустился на колени, нащупал твердый член Хлопова и взял его в рот. Стал ритмично сосать так, как делали ему минет Лола и Саша. Он сосал жестко, чуть прикусывая зубами член, обводя языком головку и теряя остатки разума от возбуждения. Лишь на границе сознания он вдруг подумал, что может сейчас по-настоящему укусить Хлопова. Он оторвался от него, сделал пару шагов на коленях и встал, вытирая рот рукавом толстовки.

— Валер… — испуганно прошептал Хлопов и подался к нему, натягивая спущенные трусы и шорты, мешающие ходить.

Лагунов посмотрел на него в темноте долгим взглядом, с трудом сглотнул, а потом приказал:

— Трахни меня, Хлопов.

Тот рванул к нему, но Лагунов выставил руку.

— Без поцелуев.

— Хорошо, — Хлопов посмотрел на него испуганными глазами, застыл в нерешительности и рванул куда-то вглубь пищеблока.

— Лева, вернись и сделай, что я сказал, — рявкнул Лагунов и стал раздеваться. Куда-то во тьму полетели толстовка, кроссовки и джинсы, за ними трусы и носки.

— Да я за этим ходил! — отчитался Хлопов и показал ему литровую бутылку подсолнечного масла.

— Хорошо, — одобрил Лагунов и встал к нему задом, опершись на стол. Он почувствовал, как ему на спину ложится рука Хлопова, проходит вниз между лопаток по позвоночнику и ниже. Лагунов сжал свой член в руке и шумно выдохнул.

— Слабо тебе, Лева? — спросил он, когда услышал сзади какую-то возню и сопение.

— Не слабо, Валерка. Я тебя сейчас выебу так, как никто тебя никогда не ебал, — хрипло отозвался Хлопов и прижался к нему сзади всем телом. Лагунов ощутил жар его кожи и твердый член. Хлопов щедро полил себе ладонь подсолнечным маслом и протолкнул палец Лагунову между ягодиц. Тот выдохнул и постарался расслабиться. Трахаться хотелось так, как не хотелось ни с кем и никогда. Причем именно так, под Левой. Лагунов не хотел думать, почему. Хлопов разминал ему анус мягко, но умело. Словно делал это не в первый раз. Лагунов податливо насаживался на его пальцы и вскоре ощутил, как в его тело проталкивается что-то более объемное.

— Ты как? — спросил Хлопов у самого его уха.

— Нормально. Еби давай.

Хлопов начал медленно, потом разогнался, вколачивая член в Лагунова с громким хлюпающим звуком. Старый стол под ними скрипел и шатался. Лагунов громко стонал и подрачивал свой член, но кончить не успел. Хлопов сделал это первым, дернулся внутри его тела и навалился сверху всем весом. Лагунов ощутил, как тот упирается потным лбом ему между лопаток. Потом он мягко вышел из него и оперся на стол, тяжело дыша.

— Скорострел хуев, — резюмировал Лагунов и сел рядом.

— Давно не было, — оправдался Хлопов, сполз на пол и встал у него между ног. — Минет поцелуем считается?

— Соси, раз трахаться не умеешь, — подначил его Лагунов и закрыл глаза. Он любил грязные разговоры в постели. Они его заводили. Хлопов сосал нежно, даже слишком нежно для мужика. Но Лагунову нравилось, он оттягивал оргазм, сколько мог, и кончил ему в рот с тихим стоном. Потом долго не отпускал Хлопова, опираясь ему на плечи и фиксируя в коленопреклоненной позе. Тот послушно стоял и шумно дышал в темноте.

— Пошли спать, — распорядился Лагунов. — У меня на яхте кровать есть.

— Я в корпусе уже постелил, — робко возразил Хлопов, нашаривая на стене выключатель.

— Еще я с охраной своей рядом не спал, — недовольно отозвался Лагунов и прикрыл ладонью глаза от света потолочной лампы, прорезавшего темноту. — Панцирная сетка и советские матрасы — я слишком стар для этого дерьма.

Хлопов покорно кивнул и подал ему с пола одежду.

3. Храм

Лагунов проснулся от качки, привстал, посмотрел по сторонам и осознал, что спал с Хлоповым под одним одеялом и на одной подушке. Лицо у того было безмятежным и потому казалось моложе. По сути Лева мало изменился, только черты немного загрубели, вокруг глаз и рта залегли морщины, но на этом все. Это был тот же Лева Хлопов, который очень хотел укусить Валерку Лагунова, и не только укусить, а подчинить своей воле, заставить признать себя главным. Хлопов всю смену ему что-то доказывал, отбивал от других пиявцев, вступался за него, брал на поруки, врал, чтобы его выгородить. Лагунову только сейчас пришло в голову, что это было похоже на ухаживания. Если бы он тогда так не увлекся Анастасийкой, заметил бы это раньше. Впрочем, Лагунов вообще был неиспорченным ребенком и о существовании гомосексуальности тогда даже не догадывался. Вот только Хлопов ли это за ним ухаживал? Скорее уж старый стратилат Серп подбирался через него поближе к тому, кто задавал слишком много вопросов. Неспроста же Хлопов не мытьем, так катаньем добивался его расположения и едва ли его не сталкерил.

Лагунов поднялся, захватил олимпийку и вышел на борт. Над Волгой разыгрался ветер, судно порядком качало. Он поднялся на пирс и пошел куда глаза глядят. Шел первый час после рассвета — для вампира самый тяжелый. Лагунов часто просыпался в такие моменты, и ему в голову приходили самые мрачные мысли. Стратилаты не боятся солнечного света, им не нужно носить защитные знаки, как пиявцам, но они очень чувствительны к ритмам природы. Лагунов всегда ощущал подъем сил на закате, утром был всегда не в духе, накануне полнолуния становился раздражительным и слишком эмоциональным. Он надеялся, что вчера, пережив очередную порцию вливаний донорской крови, успокоится и будет воспринимать ситуацию здраво. А оказалось, что все стало только хуже. Вспоминать о вчерашнем было стыдно. Хотя он уже давно расстался с юношеской стыдливостью и разрешил себе в постели любые эксперименты. Но вчерашнее не было никаким экспериментом. Лагунов не стал себя в этом обманывать. Он хотел Хлопова, хотел с той минуты, как увидел в приемной своего офиса. И все остальное уже было делом предопределенным.

Он шел по тропинке вверх, удаляясь от пирса, но в лагерь заходить не стал, прошел вдоль забора и вышел на заросшее бурьяном поле. Пожухшая трава была по пояс, а местами по плечо. Лагунов пробирался сквозь нее и думал о том, что, не будь он таким чистоплюем, все бы у него было иначе. Он ведь ни с кем так и не сошелся — не только потому, что боялся укусить. Переливания крови вполне помогали контролировать инстинкты. Даже вчера он мог много раз напасть на Хлопова. Предложить то, что ему надо, и получить утвердительный ответ. Стратилаты всегда интуитивно находят слабые места и глубинные потребности людей, предлагают им желаемое и делают своими рабами. В случае с Хлоповым все лежало на поверхности — предложи ему этот дурацкий лагерь, и он будет весь твой. Но Лагунову даже не захотелось его кусать. Он просто перестраховался, побоялся, что такая близость разбудит его темный инстинкт. А потом просто забыл о своих опасениях. И этот сон в обнимку на яхте — он заснул как убитый, хотя сроду ни с кем не спал в одной постели. Словно Хлопов стал частью него самого без всякого укуса.

Лагунов издали увидел развалины храма. Он приблизился насколько смог, чтобы его не начало мутить, снял олимпийку, бросил на траву и сел сверху. Здание за тридцать с лишним лет почти не изменилось. Его пытались взорвать при советской власти, но пробить метровые стены не хватило пороху. Какие-то энтузиасты очистили округу от мусора и покосили траву. На месте, где когда-то были высокие распашные двери храма, висела новая икона.

Он обхватил голову руками и закрыл глаза. Лагунов давно знал, что ему не надо никого кусать, чтобы подчинять своей воле. Это у него получалось хорошо и так. Умение предугадывать поступки других и управлять ими он получил от Серпа Ивановича вместе с его кровью. Это стало хорошим подспорьем в бизнесе и проклятьем в личной жизни. Лагунов не мог отделаться от мысли, что заставляет себя любить. Как тут определить, где истинные чувства, где ложные? А ему очень хотелось, чтобы кто-то любил его по-настоящему. Как мама, как папа, как Денис. Просто за то, что он есть. Лагунов понимал, что это детские мечты, но не хотел их разменивать на рассудочные доводы. Ему вполне их хватало на работе. Свою личную жизнь, а вернее, ее отсутствие он считал местом, в котором он может позволить себе быть настоящим. И уж если его никто не может полюбить взаправду, то и нет смысла об этом переживать. Плотскую любовь вполне можно купить, душевный комфорт он научился доставлять себе сам. В сущности, Лагунов был вполне счастливым не-человеком, пока не встретил Хлопова. А тот напомнил ему не только о давней мрачной истории и месте, перевернувшем его жизнь, но и о том, что он обречен на вечное одиночество.

Лагунов почувствовал себя охотником, угодившим в свою ловушку. Он лег на траву, свернулся калачиком и лежал, перебирая свои мрачные мысли, пока не заснул. Пробудился он оттого, что солнце било прямо ему в лицо. Лагунов зажмурился, потер глаза под очками и сел. Рядом на траве сидел Хлопов. Нашел его, как собака находит своего хозяина, подумал Лагунов. Солнце стояло высоко, судя по всему, проспал он тут на земле пару часов как минимум. Это место вообще погружало его в странное состояние, близкое к тому, что называют покоем. Лагунов практически никогда его не испытывал, и потому только сейчас понял, что его так часто клонит в сон именно поэтому. Он даже мобильник свой на яхте забыл, чего практически никогда с ним не случалось раньше. В его голове обычно крутились мысли о работе, планы на будущее, варианты решения проблем. Но как только Лагунов приплыв в «Буревестник», вся эта мысленная пена сошла.

— Ты меня теперь убьешь? — нарушил тишину Хлопов. Лагунов повернул к нему голову и уставился в его покрасневшие глаза. В них не было страха, только тоска.

— Как ты меня нашел? — хрипло спросил Лагунов и отвел взгляд в сторону развалин.

— Ну, а куда тебе еще идти? После вчерашнего.

— Думаешь, я грехи пришел замаливать? — хмыкнул Лагунов.

— Думаю, ты не веришь в бога. Но зато бог верит в тебя, — ответил Хлопов и обхватил голову руками. — Мне так мой спонсор часто говорит.

— Из анонимных алкоголиков?

— Да, — мрачно подтвердил Хлопов и посмотрел на него. — Я ведь что так в этот лагерь вцепился? Тут соблазнов нет. У меня тут сухой закон. И я при деле опять же. Некогда в запой уходить.

— А зимой ты как держишься? — поинтересовался Лагунов.

— Зимой меня и не тянет так сильно, — признался Хлопов и стал нервно срывать сухие травинки вокруг себя. — А вот летом, прям с начала июня, накрывает. Сны дурацкие снятся.

— Будто ты кровь пьешь? — мрачно спросил Лагунов.

— А ты откуда знаешь?! — ошарашенно воскликнул Хлопов и поднялся с места. Он навис над Лагуновым, сверля его взглядом. Тот встал на ноги и сказал:

— Мне тоже такое часто снится.

Они стояли друг напротив друга, их глаза были на одном уровне, словно природа нарочно создала их одного роста. Лагунов понял, что проболтался и что Лева, вероятно, помнит все, просто боится об этом рассказать.

— Валер, ты только не злись, но я в тебе сразу почувствовал, что ты… такой же как я, — невнятно проговорил Хлопов и приблизился к нему почти вплотную.

— Что ты почувствовал? — уточнил Лагунов, не давая ему себя поцеловать.

— Ну… — Хлопов отвел взгляд и накрыл ладонью пах Лагунова. — Я когда тебя в первый раз увидел, на теплоходе в 80-м, у меня прям мурашки по спине побежали. Никогда такого не было. Знаешь, говорят, так встречи судьбоносные случаются. Что прям чувствуешь это сразу… ну, вот, у меня так было…

— Хлопов, ты что несешь? — жестко спросил Лагунов и сжал его плечи стальной хваткой.

— Прости меня, Валер, — Хлопов вытянул руки по швам и тяжело вздохнул. — Я ведь сразу в тебя тогда влюбился. Первая любовь, считай… а вчера, как тебя ночью узнал, так у меня крыша поехала.

— А до этого ты меня не узнавал? — скептически осведомился Лагунов, разглядывая стремительно краснеющее лицо Хлопова.

— Нет, — тот мотнул головой. — Я ведь почему из спорта ушел? На мотоцикле в 90-м разбился, собирали меня по частям. И с тех пор мне память отшибло местами. Вот, например, лагерь этот помню, помню, что в тебя влюбился, а как тебя звали — забыл.

Лагунов хотел что-то сказать, но вдруг услышал крики со стороны леса:

— Валерий Николаевич! Валерий Николаевич!

Поддавшись внезапному порыву, он резко толкнул Хлопова в высокую траву и упал на него сверху.

— Тихо, — шепотом приказал Лагунов.

— Они тебя уже больше часа ищут, — сдавленно прошептал Хлопов. — Я им сказал, что ты в лодке ночевал. А что я с тобой был — нет.

— Зассал? — хмыкнул Лагунов и жадно его поцеловал. Им овладела какая-то эйфория, и эта дурацкая ситуация, в которой он прятался с Хлоповым в траве от собственной охраны, его почему-то сейчас ужасно заводила. Он стал шарить рукам по телу Хлопова, оседлал его сверху и задрал на нем майку. Тот сжал его бедра руками, полез выше и проник под пояс джинсов. Они целовались, хихикали и тискались, как пара подростков, пока совсем рядом от них шарили по кустам Глеб, Вадик и капитан яхты, чье имя Лагунов все время забывал. И когда их голоса отдалились, он привстал, огляделся и потянул Хлопова за руку.

— Пошли. Только тихо.

— Может, стоит им сказать, что с тобой все в порядке? — предложил Хлопов, когда они зашли в лесополосу, отделявшую лагерь от заросшего бурьяном поля, на котором стояли развалины храма.

— Пусть побегают. Им полезно, — отмахнулся Лагунов и продолжил путь к причалу.

— Они же волнуются. Хорошие ведь ребята.

— Хорошие ребята — это не профессия, — отрезал Лагунов. — Я их уволю завтра всех.

— Зачем же так? — Хлопов остановился и с укоризной посмотрел на него.

— Затем, что распиздяйства не терплю, — спокойно отозвался Лагунов, дернул его за руку и потащил за собой. — Ты все, Лева, в пионерию играешь. Справедливости ищешь. На этом тебя Серп и подловил.

— Ты о чем?

— А ты и правда не помнишь? — Лагунов уставился ему в глаза и удостоверился — не помнит. Хлопов смотрел на него с явным непониманием.

— Неважно, — отмахнулся Лагунов и продолжил свой путь, увлекая его за собой. — Знаешь, почему Союз развалился? Из-за распиздяйства. Взять хотя бы этот лагерь. В нем еще в 80-м столько косяков было, что сейчас ни одной СЭС не снилось. Вожатые и пионеры в открытую сосались, на корабле пьянки каждую ночь были, дети за территорию ходили свободно, доктор пил по-черному и по вене пускал, директор вожаток трахал и воровал, про пищеблок вообще молчу.

— Зато все по-человечески было, — возразил Хлопов. — Люди верили во что-то. Будущее строили.

Он показал на стоящий за покосившимся забором лагерь «Буревестник». Там был виден «олимпийский объект», который при свете дня представлял жалкое зрелище — цветное оргстекло местами треснуло, металлические части конструкции покрылись коррозией.

— Лева, все это будущее сейчас гниет и ржавеет, — возразил Лагунов. — Знаешь, сколько в Самаре в 80-м было построено жилья? В два раза меньше, чем мой холдинг строит за полгода.

— Зато это были народные квартиры, — тихо отозвался Хлопов.

— Дурак ты, Лева, — беззлобно сказал Лагунов и не стал продолжать. Он предпочитал не вступать в дискуссии с упертыми «совками» по вопросам их веры. Да и вообще споры не любил. Однако совковость Хлопова его сейчас совсем не раздражала, даже напротив, умиляла и словно возвращала его в года давно минувшей юности.

— Может, я и дурак. Но только я честно живу.

Лагунов не принял подачу и спокойно шел к причалу, глядя на утренний лес, плывущие по небу кучевые облака и виднеющуюся за деревьями Волгу. С пирса он зашел на палубу яхты, пошарил рукой под сиденьем и нащупал запасные ключи, которые там хранил на случай форс-мажоров. Хлопов молча поднялся за ним на борт и следил за тем, как Лагунов выводит яхту на середину Рейки и разворачивает в сторону большой Волги.

Минут десять они плыли молча, яхта двигалась на малой скорости и почти бесшумно — Лагунов не любил лихачить. Он оглянулся на Хлопова, тот сидел с мрачным видом, глядя на расползающиеся от судна по реке волны.

— У тебя вид как у Муму, которую Герасим топить везет.

— Муму не ждала подвоха, — возразил Хлопов, вставая рядом с Лагуновым у руля.

— А ты ждешь? — хмыкнул тот.

— Я же понимаю, что тебе проще от меня избавиться прямо сейчас. Никто не видел, как ты меня сюда затащил. Нет человека — нет проблемы, — Хлопов пронзительно посмотрел ему в лицо. Лагунов заглушил мотор и остановил яхту. Их тихо покачивало на волнах.

— Хлопов, ты меня за кого принимаешь?

— Ты хищник, Валера. Упырь…

— Я тебя предупреждал — никогда меня так не называть! — заорал Лагунов и вцепился рукой в горло Хлопова. Тот дернулся, но вырываться не стал. Лагунов приблизился к нему и подумал, что укусить его сейчас будет самым правильным решением — он наиграется с ним вдоволь, а потом пустит в расход, как делал когда-то Серп. По сути, он просто вернет Левке его судьбу, ту, что он выбрал, когда согласился стать пиявцем для этого старого упыря. Лагунов дернул его на себя, впился губами в шею Хлопова… и ничего не произошло. Жало не вышло из его рта, он чувствовал бешеный стук Левиного сердца, толкающего по сосудам горячую кровь, которая должна была разбудить в нем его темный инстинкт. Но он не смог ничего сделать. Физически. Хлопов стоял и не дергался, как смиренный агнец, а Лагунов лишь слюнявил его шею.

Он оттолкнул Хлопова от себя и уставился ему в лицо. Тот грустно смотрел на него и молчал. Словно понимал про него все на каком-то интуитивном уровне и заранее ему все простил. И тут до Лагунова дошло. Это осознание вдруг пронзило его как молнией, но повергло не в шок, а в какое-то безумное веселье. Он начал смеяться так, как не смеялся никогда — заливисто и громко. Со стороны это, вероятно, больше всего было похоже на истерику. Но его это сейчас не волновало. Лагунов схватился за поручни и перегнулся за борт. Хлопов подбежал, и на секунду ему показалось, что он столкнет его с яхты. Но он лишь пытался его удержать и уберегал от падения.

— Все, тихо, тихо, — горячо зашептал Хлопов ему в ухо, прижимая к себе. Лагунов не сразу заметил, что по лицу у него текут слезы. Он снял очки, положил в карман, уткнулся в плечо Хлопова, зажмурив глаза и все еще давясь нервным смехом.

— У тебя здесь вода есть? — спросил Хлопов, усаживая Лагунова на скамью. Тот неопределенно махнул в сторону каюты и сжал голову руками. Хлопов сначала, было, направился туда, а потом, словно испугался оставлять его одного на борту, потянул за собой. Лагунов поддался, зашел и рухнул на большую кровать, стоящую посреди каюты. Хлопов нашел небольшой холодильник и достал оттуда минералку.

— На, попей, легче станет, — он протянул ему ледяную бутылку Ессентуков-17. Лагунов опрокинул в себя пузырящуюся соленую жидкость, и его потихоньку стало отпускать. Он откинулся на подушку, Хлопов аккуратно сел рядом и взял его за руку.

— Ну, ты как?

— Иди ко мне, — вместо ответа сказал Лагунов и потянул к себе. Хотелось удостовериться, что он все правильно понял. Они стали целоваться, Хлопов стянул с себя майку и шорты, нырнул рукой ему в трусы. Член быстро встал, Лагунов подмял Хлопова под себя, сжал руками его задницу. Тот заерзал и попытался отползти.

— Я в жопу не даю, — тихо сказал он.

— Чего?! — Лагунов схватил его за плечи и рванул на себя.

— Прости, Валер, но я только сверху.

— Блядь! — выругался Лагунов и толкнул его на кровать, а сам встал на ноги и разделся окончательно. Он вдруг ужасно разозлился, но потом сообразил, что это первый и единственный отказ в постели за всю его сознательную жизнь. Никто и никогда ему не отказывал, даже когда он из скуки предлагал совсем уж экзотические вещи типа фистинга или золотого дождя. Причем, не важно, шла ли речь о проститутках или вполне «бескорыстных» отношениях.

— Сегодня я буду сверху, и не ебет! — рявкнул Лагунов и вернулся в кровать.

— Нет, — твердо ответил Хлопов и закусил губу. — У меня не получится, Валер. Я понимаю, что это несправедливо. Ты мне вчера так доверился, даже без гандона со мной трахался… ты не думай, я чист, санкнижку раз в полгода прохожу…

— Хлопов, заткнись! — приказал Лагунов и подмял его под себя.

— Я могу тебе сосать, дрочить, и вообще все, что захочешь, — продолжал гнуть свое тот, глядя ему в глаза. — Но в жопу не дам. У нас в армии пару азиатов на моих глазах деды ебали. И я с тех пор вообще не могу это с собой представить…

Лагунов увидел, как лицо Хлопова исказилось в болезненной гримасе, и шумно выдохнул. Он теперь окончательно убедился, что тот не слушается его беспрекословно, как все остальные. И это его сейчас так порадовало, что даже отказ не смог испортить ему настроение.

— Ладно, хуй с тобой, пионер-герой Лева Хлопов, — сказал Лагунов и полез в прикроватную тумбу, где у него лежали презеры, смазка и всякие приблуды из секс-шопа. Гандонами он пользовался редко и скорее чтобы не палиться и не нервировать своих партнеров. Никакие венерические болезни ему были не страшны. Лагунов мог бы поклясться, что на рубеже 80–90-х влил в себя кровь с тем же ВИЧом много раз, просто потому что ее тогда толком не умели проверять. Но по анализам у него всегда было все чисто, никакие вирусы в его крови не выживали.

Лагунов схватил тюбик с любрикантом, бросил его Хлопову и забрался на него верхом.

— Я сказал, что буду сверху, значит, буду, — с ухмылкой заявил он. Хлопов на секунду замешкался, но потом сообразил, выдавил на пальцы щедрую порцию смазки с запахом дыни и просунул их Лагунову между ягодиц. Тот оперся руками на кровать, нависая сверху и стараясь расслабиться. На вампире все заживает, как на собаке. Вчерашняя ебля в пищеблоке никак ему не повредила, хоть он едва ли практиковал такое раньше.

Когда Лагунов понял, что вполне готов, то сам осел на твердый член Хлопова, ощущая распирание и приятную наполненность внутри себя. Технически он и правда был сверху, полностью управлял процессом, двигался медленно. Хлопов под ним тихо постанывал и мягко подрачивал его член. Чувствуя приближение оргазма, Лагунов стряхнул его руку с себя и перекатился на кровать.

— А теперь, Лева, давай по-жесткому, — скомандовал он и раздвинул ноги.

— Как скажешь, — согласился Хлопов, обхватил руками его бедра и снова в него вошел. Он стал резко двигаться и вправду трахал Лагунова жестко, до упора загоняя член ему в задницу, а потом вынимая почти на всю длину. Тот откинул голову назад и отдался ощущениям. Вскоре он неожиданно для себя выгнулся и кончил, даже не касаясь своего собственного члена руками. Отпихнул Хлопова от себя, закрыл глаза и пытался отдышаться. Тот терпеливо ждал, а когда полез к нему снова, Лагунов скомандовал:

— Не, хватит. Хочу, чтобы ты подрочил, а я посмотрю.

— Тебе просто нравится мной командовать?

— Не только тобой, всеми, — легко согласился Лагунов, — но тебе ведь это самому нравится. Давай, дрочи, пока хуй не упал.

— Тогда я на тебя кончу, — сказал Хлопов, нависая над ним.

— Валяй, — милостиво разрешил Лагунов, нашарил на тумбочке очки и надел. Ему и правда хотелось смотреть, как Лева кончает. Тот быстро двигал рукой, тяжело дышал и вскоре обдал его грудь струей спермы. Лагунов, дернул его на себя и обнял.

— Классно поебались, — резюмировал он, запуская пальцы в его густую шевелюру.

— Ты раньше вроде матом не ругался, — заметил Хлопов и поцеловал его в плечо.

— Мне тогда было двенадцать лет, и я много чего не делал, что делаю сейчас, — отозвался Лагунов. — Давай чуть передохнем и назад поедем. А то жрать охота. Подай мне мобильник.

Хлопов потянулся и достал с журнального стола телефон, на котором было полно пропущенных звонков и сообщений. Лагунов позвонил Глебу, велел бросать поиски «сгинувшего» шефа и распорядился выдать Ахмету ЦУ насчет обеда. Потом они лежали в тишине, плавно качаясь на волнах, слушая крики чаек и шум ветра. Лагунов впервые за много лет почувствовал себя абсолютно счастливым. Появившийся из прошлой жизни Лева оказался идеальным и едва ли ни единственным партнером, с которым у него могли сложиться более-менее нормальные отношения. Потому что, как оказалось, нельзя сделать одного и того же человека пиявцем дважды.

В его деятельном мозгу уже строились планы на их будущее. И в нем Лева будет и дальше совершать подвиги на благо подрастающего поколения самарских футболистов. Лагунов оставит ему лагерь, отремонтирует и сделает частью экосистемы будущего коттеджного поселка. Там он построит себе загородный дом, строительство которого долгие годы откладывал, ссылаясь на то, что никак не может найти подходящее место. Но теперь Лагунов понял, что поиски закончены.
Solli2021.09.22 19:50
Аминь!))))) так и хочется сказать)))) Сериал закончился практически чернушно - а тут такой сияющий хэппи энд! спасибо!
taka_bv2021.10.14 02:20
Почему-то работа крепко проассоциировалась с песенкой про грустный русский взгляд, который не спутаешь ни с чем.
Очень динамичное чтиво, не могу сказать, что связалось с каноном (личные впечатления от Иванова одни, от сериала — другие, от Вашего текста — третьи), не смотря на мир, но какоридж отлично пошло. Напомнило старые добрые русреалы которые мы все так любили, но теперь в десятых: меньше криминала, больше какого-то флёра предрешённости.
И такая внезапная любовь через жизнь.

Очень зашли моменты отрицания и принятия Валеркой своей вампирской сущности. И отдельно — как он вышел из положения. Вообще детали очень зашли: быт, характеры — всё широкими мазками, но очень понятно и отлично запоминается.
И тема места-силы-ключа из любимых.

И, конечно, эта дурная грубость — безкупюрно так вышло, мощно Х)

Благодарю за хэппиэнд <3
donna Isadora2021.10.15 22:15
taka_bvSolli
спасибо большое за отклик! мне очень приятно!
цитировать