Олдскул 15К+;количество слов: 43123
автор: Лис Алисы

Per aspera

саммари: Путь юного певца от нищего трактира до большой сцены и истинного признания. Дорога, полная боли, страха, унижений и насилия — но и поддержки, тепла, дружеского участия и любви. Темные века Священной Римской империи, религиозной борьбы, внешних и внутренних распрей, едва закончившейся Тридцатилетней войны и новых грядущих сражений.
Две временные линии — два этапа взросления, два разных господина и покровителя, две разные реальности. И одна единственная цель: во что бы то ни стало стать настоящим артистом.
предупреждения: BDSM, пет-плей, грубый секс, разница в возрасте, нелинейное повествование, в первой линии — изнасилование и пытки

========== 1.1 ==========

Лорик поет. Юный, сильный голос льется, выплескивается, мечется под закопченным потолком — словно бы перед Лориком не грязная таверна, а настоящая зала сказочного дворца, со слушателями, способными по достоинству оценить древнюю балладу о великих войнах, прекрасных и гордых королевах, сокровищах «детей тумана»*, о трагической любви и благородной смерти.
Руки Лорика — две заполошные нежные птицы, сжатые у груди — вдруг взлетают, рвутся вверх с последними надрывными нотами, и бессильно падают, когда эхо его голоса затихает. И даже самые отчаянные бродяги и пьянчуги умолкают на пару секунд, а кое-кто украдкой смахивает слезы.
Лорик встряхивает кудрями, озорно улыбается, отвешивает театральный поклон, тянется к гитаре, прислоненной до поры к высокому стулу, устраивается поудобнее, и вдруг разражается такими веселыми, наглыми и откровенно пошлыми куплетами, в которых едва узнаются очень вольно интерпретированные и переложенные мальчишкой на музыку шванки, что таверна стонет, хохоча, утирая пьяные слезы на сей раз от смеха.

…Смех, что таить, был просто необходим в эти тяжелые годы. Тридцатилетняя война высосала все соки из Штирии, да и из всей Священной Римской империи. Его величество император Фердинанд II, дед правящего монарха, дай ему господь здоровья, еще в начале века велел проклятым протестантам навсегда убираться с этой земли, вот только ушли не все. Многие лишь сейчас — через едва ли не пару десятков лет после заключения мира, который означал то ли победу, а то ли поражение Габсбургов, кто их разберет — поняли свое место и поспешно уезжали, кто в Богемию, уже получившую в начале войны свой урок на Белой горе, кто в Трансильванию.
Стало ли легче? Наверное, в чем-то стало. По крайней мере добрым католикам хотелось в это верить. Хотя с уходом протестантов в герцогстве не стало менее голодно, ох не стало. Впрочем, «Немецкий Соломон» курфюрст-архиепископ Майнцский, сохрани его боже, худо-бедно, но добившийся для империи** мира, призывал к терпимости. Он же запретил заодно и ведьмовские процессы, да и в целом накал ненависти и страха снижался, в том числе и в австрийских землях. И к пришлым чужакам стали относиться попроще — все же рабочие руки были нужны, как никогда. Если б к ним еще не прилагалось в довесок голодных ртов… Эх, да что говорить.
Так и оказалась в свое время в деревне мать Лорика — красавица и умница, мастерица на все руки, старательная и трудолюбивая, как пчела. Конечно, ее с радостью взяли на работу в трактир — а чего бы не взять. Сноровистая девка и готовила так, что пальчики оближешь — да еще и из всего подряд, а это было особенно ценно в голодные времена. И убирала споро и быстро. И читать-писать умела, что тоже много значило для такого захолустья. А что непраздная была без мужа — так мало ли мужей не вернулось с той войны? Вот и она носила траур по погибшему, да так, что никто не лез с расспросами — даже самые злые языки почему-то берегли горе синеглазой Вильды…


Лорика любят все — этого озорного, красивого, живого мальчишку, кажущегося невероятно чужеродным со своим волшебным голосом и талантом, очевидным даже глухарю, в этой бедной харчевне с дешевыми комнатушками на втором этаже, тулящейся у оживленного тракта.
Лорик хорош в любой день — даже когда трактир страдает от отсутствия гостей и постояльцев, его голос, его талант все равно выжимает из дырявых карманов все, что только можно. За это хозяин-трактирщик его тоже любит.
Сегодня мальчишка явно в ударе: среди посетителей харчевни — небывалый для такой дыры гость. Молодой аристократ и его благородная компания моментально ставят на уши всю деревушку. Услужливый трактирщик с поклонами до земли заставляет работников соединить несколько столов покрепче, и знать — человек десять вместе с блистательным хозяином — вольготно располагается в мигом освободившемся углу. Милостиво разрешив накрыть столы, господа изволят ужинать, а трактирщик гонит Лорика петь.
И бог ты мой, как же Лорик поет! Словно сама трепетная душа юного певца легко и открыто звучит в каждой выверенной, взятой чистейшим голосом ноте. Мягкий, но удивительно выразительный тенор буквально завораживает высокородного гостя. Он получил блестящее образование, в том числе, как положено аристократии — музыкальное, и может в полной мере оценить, какой самородок видит перед собой.

…Мальчонку Вильда родила аккурат к окончанию тридцатилетней войны. Говорила — к счастью, не иначе. Почему назвала сына Лореланом — о том лишь она ведала. Да и что с них, негерманцев, взять — и имена-то у них не вполне человеческие, и сами они так… Не вполне как нормальные люди. Умненький, спокойный, такой же отчаянно синеглазый, как мать, сынишка рано пошел, рано начал помогать ей во всем, и рано запел.
Казалось, он пел всегда — словно так и народился с песней. Как-то посетивший проездом их деревеньку пфайфер*** сказал, что у мальчика настоящий дар божий. Он же и прозвал ребенка ласково Лориком — уж черт его знает, бродягу, из какого невнятного языка он вытащил такое сокращение, вот только Лорику шло. Прилипло, как влитое, да так и осталось. Остался в трактире работать — а заодно и петь, и играть — и сам Лорик, даже когда синеглазая Вильда ушла, истаяла за пару недель от нервной горячки****, которую в соседской деревне звали гнилой…


Лорик ловит краем глаза восхищенные взгляды знати, и еще больше воодушевляется. У него есть мечта — наивная, честолюбивая, искренняя. Выучиться музыке у настоящего мастера, и петь в настоящей опере. Большая мечта маленького человечка — разве же это плохо? Быть может, аристократ, услышав его, захочет принять участие в его судьбе, думает Лорик, беря очередную — удивительно высокую — ноту. Быть может, его оценят по заслугам. Быть может, это его единственный шанс стать настоящим певцом! И Лорик старается — от всей своей романтичной, увлекающейся, пылкой души.
И чувствует, как его бедное пугливое сердечко катится, катится в пятки, как у трусливого лесного зайчишки, выскочившего на незнакомую поляну, когда трактирщик, повинуясь небрежному взмаху руки аристократа, мчится к его столу, угодливо клянясь, а затем так же торопливо семенит к Лорику, сообщая, что господин желает с ним поговорить. И такое подобострастие звучит в голосе хозяина таверны и работодателя Лорика, словно сам Лорик тоже пусть хоть немного, но значимое лицом. И бедное сердечко вновь с усилием толкается в груди — это… приятно. Непривычно, пугающе, но приятно.
Лорик сглатывает, проводит дрожащими пальцами по непослушным пушистым кудрям, пытаясь пригладить, и несмело приближается к столу господ, низко кланяясь. И замирает перед знатным господином, вставшим его встретить, несмело глядя на него чуть исподлобья своими удивительными ясными синими глазищами.
На взгляд Лорика, аристократ невозможно, просто ослепительно красив. Изящная дорогая одежда, подчеркивающая широкие плечи и прекрасную фигуру, сильные крепкие руки с длинными, сильными же белыми пальцами, горделивое лицо с прямым носом, ухоженные волосы цвета летнего меда, спокойные серебристо-серые глаза. То ли двадцать, а то ли и все сорок лет — трудно понять по такому холеному господину.
— Садись к нам, — приветливо кивает гость, и Лорик поспешно устраивается на скамье на освобожденное специально для него место. Ему в руки пихают кружку с вином, и Лорик автоматически глотает, искоса поглядывая на гостя.
— Как тебя зовут? И где ты научился так петь? — спрашивает тот, совсем как в мечтах Лорика.
— Лорелан, добрый господин, — тихо отвечает он. — Лорик. Только я не учился, ваша светлость. Совсем нигде. — И задерживает дыхание — а ну как вдруг господин разочарованно вздохнет, и погонит прочь?
Однако тот лишь восхищенно прищелкивает языком:
— Вот как! И ты так чудесно поешь, будучи самоучкой? Да ты настоящий алмаз, мальчик мой! Тебе обязательно надо учиться, старательно учиться — и ты станешь истинным бриллиантом! — и Лорик счастливо улыбается, краснеет и прячет взгляд под длинными черными ресницами.
— Пей, за это стоит выпить, — тепло улыбается ему чудесный добрый господин, и Лорик послушно пьет сладкое вино, которое так приятно согревает его изнутри. Он боится верить своему счастью — его оценили! Тот, кто по-настоящему разбирается! Не трактирные завсегдатаи, с их пьяным гоготом и громким хлопаньем, а человек утонченный, удивительный человек!
— Если правильно тебя обучить, ты будешь петь в лучших залах, — уверенно говорит аристократ, и его теплые — ведь теплые же, правда? — серые глаза плывут перед взором Лорика вместе с картинами чудесного, сказочного будущего. — Ты достоин петь для самого императора!
И Лорик вздрагивает, почувствовав прохладную — такую огромную — ладонь мужчины на своем бедре. Он испуганно дергается от неожиданности, пальцы все еще стискивают пустую кружку. Где-то в груди екает, тренькнув холодным звоном. Лорик неверными руками ставит кружку на стол — сколько же он выпил?.. — и пытается, извинившись, подняться. И чувствует, как на его тонкие плечи ложатся сильные ладони кого-то, стоящего сзади. Он даже не может повернуться, чтобы посмотреть, кто именно его держит, потому что рука аристократа уверенно движется выше по бедру, вжимается между ног, а сам добрый господин, больно сграбастав Лорика за волосы, разворачивает к себе и целует, задавив пытавшийся сорваться с губ изумленно-испуганный возглас. Вкус чужих властных губ, язык, разжавший его собственные непослушные дрожащие губы, и по-хозяйски скользнувший ему в рот, чужая ладонь, бесцеремонно оглаживающая его — все это приводит Лорика, только что витавшего в грезах, в панический ужас. Он предсказуемо снова дергается, пытаясь все же встать, и понимает, что держат его крепко — не вырваться, а аристократ глядит насмешливо, перебирает волосы, не дает сдвинуть непослушные, ватные ноги.
— Пожалуйста, добрый господин, — запинаясь лепечет Лорик, чувствуя, как к глазам подкатывают постыдные панические слезы.
— У тебя удивительно красивые глаза. Они созданы для слез. И губы. О, я лично проверю, для чего они созданы, — отрешенно, чуть насмешливо говорит знатный гость, жадно разглядывая застывшего Лорика. И тот каменеет под этим взглядом, как тот самый пугливый зайка, оказавшийся в беспощадных хищных когтях, внезапно сверкнувших у самого лица вместо мягких ухоженных рук прекрасного господина. В сапфировой синевы глазах Лорика плещется ужас, ужас заставляет его губы дрожать и дергаться, не давая сказать ни слова, ужас путает мысли и смешивает чувства. И мужчина впитывает этот ужас, насыщаясь им, наслаждаясь беспомощностью и паникой жертвы.
Впрочем, в аристократе нет истинной ленивой утонченности прирожденного жестокого истязателя, склонного долго мучить пойманную в капкан игрушку — лишь привычка потакать всем своим капризам. Сейчас он хочет Лорика, и не намерен с этим тянуть. Он встает, отодвигая лавку, и Лорика заставляют подняться вместе с ним. Аристократ присаживается на край стола — он даже так ощутимо выше тонкого, хрупкого Лорика, и того в несколько рук буквально швыряют ему в объятья. Мужчина удерживает Лорика, сдавливает пальцами затылок и вздергивает за подбородок, вынуждая тянуться к нему вверх, глядит секунду в заплаканное лицо, и вновь впивается в его губы — прикусывая, требовательно исследуя языком и зубами, запоминая вкус. Лорик дергается, поднимает дрожащие руки, пытаясь оттолкнуть от себя чужое тело, и его тут же кто-то хватает за локти, удерживая, не давая воспротивиться. Лорик стонет, плачет, извиваясь в чужих руках, пока аристократ не отрывается от него, отирая губы с самодовольным смешком.
— Такой нетронутый, — говорит он кому-то за спиной Лорика, и Лорик с ужасом слышит ответный смех сразу нескольких мужчин.
— Господин, пожалуйста! — кричит он, захлебываясь слезами, и к ним оборачиваются уже вся таверна — даже те, кто раньше не обращал внимание на происходящее за столами в углу.
Аристократ властно машет рукой, и звучно приказывает:
— Вон! Все вон! На сегодня эта дыра закрыта!
И Лорик плачет в голос, пока не получает звонкую пощечину, заставившую его проглотить крик, когда видит, что все, кого он знал — лично или просто порой видел — торопливо покидают харчевню, пряча глаза.
Аристократ потирает ладонь.
— Какой же ты… упругий, — мурлычет он, и вновь тянется к щеке Лорика. Тот пытается отпрянуть от нового удара, но его снова жестко удерживают в несколько рук, а господин не бьет больше — лишь посмеиваясь похлопывает по щеке. — Ничего, малыш, не бойся. Я не хотел тебя бить. Просто не люблю, когда орут и ноют понапрасну. Не расстраивай меня больше, и все будет хорошо. Ты же хочешь, чтобы все было хорошо? — и, не дождавшись скорого ответа от теряющего разум от страха Лорика, снова больно вздергивает его за подбородок: — Я задал вопрос. Хочешь по-хорошему?
И Лорик испуганно часто-часто кивает — он очень хочет по-хорошему, не надо его больше бить, не надо трогать — он сейчас уйдет, совсем уйдет, пожалуйста, добрый господин! Аристократ улыбается в ответ, многообещающе, с веселым азартом.
— Конечно уйдешь. Когда я отпущу. А пока — разденься для меня.
И тогда Лорик, осознавая разом весь навалившийся кошмар снова кричит.
Ему никто не спешит помогать. Пустая таверна, как и сам Лорик, полностью во власти знатного гостя. Если наверху и есть постояльцы — они не спустятся, затаятся, как мыши под веником, чтобы не попасть под горячую руку. Трактирщик, хоть и морщится, тоже даже не попытается вступиться, что уж говорить о прочих слугах.
На крик Лорика бросается к ним лишь верная Киса — одна из служанок, младшая, подруга детства, названная сестренка. Бросается молча и отчаянно, вцепляется коготками в глаза ближайшего на ее пути сидящего мужчины, вырывая у того гневный рык, и Лорик видит, как Кису отрывают от мужчины, и наотмашь хлещут по лицу. Киса отлетает, как пушинка, и с неожиданно страшным после такого легкого полета стуком бьется о стену, стекает по ней, и замирает без движения на полу.
— Нет! — отчаянно кричит Лорик, видя, что к Кисе уже направляются. — Не надо, добрый господин!
— Это твоя девка? — с неожиданным гневом спрашивает мужчина, и Лорик так же отчаянно мотает головой — нет-нет-нет!
Трактирщик на полусогнутых униженно подползает к аристократу, льстиво лепечет, что нет, де, просто девка-прислуга, росли вместе с Лориком, не более. И просит забрать Кису, пожалеть глупую. Лорик со слезами смотрит на высокородного господина, хватает за руку, умоляя не трогать девочку. Тот равнодушно пожимает плечами, машет, мол, уноси, и трактирщик, низко кланяясь, забирает Кису, уволакивает куда-то в комнаты. Мужчина оборачивается к Лорику.
— Раздевайся, — холодно, жестко велит он. — Живо!
У Лорика дрожат руки и прыгают пальцы. Он мотает головой, хватаясь за ворот рубахи, цепляется, как тонущий за соломинку, нервно сжимая узкие ладони в кулаки у самой шеи — словно закрываясь от происходящего кошмара.
Аристократ раздраженно подает знак своим людям, и те сдергивают с Лорика штаны и исподнее, разрывают на нем рубашку, и укладывают грудью на стол. Жалкие попытки сопротивления и трепыхания Лорика они даже не замечают.
Мужчина подходит сзади, оглаживает беззащитные ягодицы, разве что не облизываясь, вжимает между ног Лорика колено. Распустив шнуровку на дорогих, красивых штанах, достает возбужденный член, какое-то время довольно себя ласкает одной рукой, продолжая второй исследовать хрупкое тело жертвы, затем укладывает свой прибор меж ягодиц мальчишки. Лорик, беспомощно распятый перед ним на столе, вновь заходится в рыданиях, судорожно сжав зад, и умоляет, умоляет — не надо!
Знатный господин смеется, наклоняется над ним, наглаживая его задницу, и говорит в самое ухо:
— Нельзя же быть настолько тупым, малыш! Даже для деревенского дурачка это перебор. Ты лежишь подо мной голый. У тебя меж булок устроился мой огромный горячий хрен. Ты серьезно считаешь, что вот сейчас поноешь, попросишь, и я тебя не трахну? Я выебу тебя, что бы ты ни делал, запомни, гаденыш. Выбор у тебя простой: или ты сейчас послушно впускаешь меня сам, и тогда тебе даже может понравиться, или я просто раздеру нахрен твой зад, и все равно выебу. Только будет больно и страшно. Выбирай. Прямо сейчас. Мне все равно, хотя я больше люблю послушных мальчиков, чем море крови. Давай, будь умником. — Мужчина нетерпеливо и повелительно похлопывает по ягодицам Лорика. — Ну? Не зли меня. Мне не хочется тебя калечить. Впусти меня! Его руки угрожающе ложатся на ягодицы, давая понять — он вполне может выполнить обещанное.
И Лорик, всхлипывая, уткнувшись лбом в стол, чтобы хоть как-то спрятать пылающее лицо за волосами, и укрыться от окружающего ада, сдается. Его зад расслабляется под напором рук мужчины, и тот тут же начинает мять послушные, обмякшие ягодицы.
— Молодец, — мурлычет господин довольно. — Эй, хозяин! Вина… И какого-нибудь масла, живо! — Нам же нужно будет тебя смазать, дружочек, — оборачивается он к своей жертве.
И когда трактирщик со стуком ставит на стол бутыль вина и плошку с маслом — прямо возле лица Лорика — тот окончательно ломается.

* Нибелунги, мифический древний род карликов, владетелей и хранителей сокровищ
** здесь — Священная Римская империя
*** бродячий музыкант (в пер. с нем. — «свистун»)
**** тиф



========== 2.1 ==========

Лорик поет. Стараясь поначалу удержаться в рамках ровного, «правильного» академического вокала, как его учили знающие преподаватели, он в итоге все равно срывается, дает себе волю, отпускает себя. Позволяет себе толику искренности, открытости. Он знает — это неправильно, он не должен нарушать чистое, объемное, безупречное звучание собственного голоса. Но ведь иногда — хотя бы изредка — можно? В чистый юный тенор вплетается хрипловатая боль, приглушенная нежность, тихий доверительный шепот. Нервные руки взметаются подрезанными крыльями, судорожно сжимаются под сердцем, словно пытаясь досказать то, о чем так долго молчала измученная душа.
И его слушают. Внимательно, доброжелательно, вежливо похвалив и достаточно высоко оценив в конце, пусть и как новичка. Он чувствует, что все удалось. Он достучался до них. Вызвал живой отклик, сочувствие, сопереживание. Блеск в глазах, теплоту в голосе. Пусть это не большая сцена, и до серьезных выступлений далеко, пусть ему еще учиться и учиться, и прошлые его учителя, как выяснилось, никуда не годились — но сегодня его вечер. И он очень благодарен своему покровителю за такую возможность.

…Такого воодушевления Лорик не чувствовал давно. Первое и единственное выступление, устроенное Винценцем чуть ли не год назад, цену которого он старался не вспоминать, как и самого Винценца, было далеко позади, и он уже не верил, что снова сможет петь для подобных слушателей. Но жизнь вновь совершила крутой поворот — поворот по имени Доминик. У Доминика было столько родовых имен, что Лорик и не пытался их запомнить. Род самого императора... Лорику это не было важно. Для него Доминик был просто хозяином, господином, пришедшим на смену Винценцу. И пусть Лорик не верил ни на секунду, что цена обещанного Домиником будет меньше, чем та, которую он привык платить — отказаться от его предложения он был не в состоянии.
К его удивлению, слово Доминик держал твердо и тянуть с выполнением обещаний не стал. Учитель, которого он предложил Лорику, был лучшим из всех, кого юный певец знал. Лорик сразу это понял: пара занятий с новым преподавателем дала ему чуть ли не больше, чем все занятия прошедших лет с учителями, которых лениво подбирал ему Винценц. А потом Доминик сказал, что хочет дать ему возможность заявить о себе…


В зале собралась изысканная публика, людей мало, но все они — сливки общества, те, кого Доминик лично пригласил, чтобы представить Лорика. Своего протеже.
Впрочем, комфортно и радостно Лорику, только пока он поет. Это ему всегда было в радость — даже когда не оставалось никаких иных причин цепляться за жизнь. После выступления он молчалив, нервически вежлив, принимает с поклоном похвалы и теплые отзывы, не выпускает из рук бокал с вином, который лишь временами для вида подносит к губам, и все время оглядывается на Доминика. Сам Доминик спокоен, приветлив и дружелюбен, как обычно. Представив Лорика высшему обществу, он отходит в сторону, не мешая, но и не выпуская его из вида на случай, если тому понадобится поддержка.
Со временем гости расходятся. Лорик, чувствуя одновременно взвинченность и нервозное воодушевление, ставит, едва не опрокинув, бокал с вином, к которому так и не прикоснулся, на комод, подходит к Доминику, и с отчаянной решимостью тянется обнять. Доминик кажется несколько удивленным, чуть хмурится, крылья безупречного носа вздрагивают. Но Лорика он не отталкивает, обнимает в ответ, наклонившись, внимательно смотрит в лицо, отвечает на поцелуй — торопливый и такой же отчаянный. Мягко проводит рукой по волосам. Лорик думает: «Давай уже. Сделай все быстрее…», — и тянет Доминика к софе в углу. Тот вновь слегка морщится, удерживает Лорика за плечо. Раздумывает, словно собирается и вовсе отказаться, затем подхватывает Лорика на руки.
— Не знаю, зачем ты так торопишься, но давай хотя бы переместимся в спальню. Здесь не место для подобного.
Лорик послушно ждет, прижимаясь к горячему, сильному телу. В спальне Доминик опускает его на кровать и снова медлит, словно неуверенный в разумности происходящего. Лорик тянет его на себя, и Доминик поддается, лишь в зеленых глазах остается огонек сомнения. Лорик торопливо, стараясь ни о чем не думать, расстегивает сорочку, путаясь в петлях, прижимается всем телом к Доминику. Мужчина легко перехватывает инициативу, заставляет Лорика перестать суетиться. Спокойно, неторопливо помогает ему освободиться от штанов и нижнего белья. Ведет рукой по тонкой, бледной коже — не спеша, знакомясь. Лорик прикусывает губу, невольно вздрагивая, молясь про себя лишь о том, чтобы все наконец быстрее закончилось. Доминик сводит брови, прищурившись, словно что-то решая для себя. Легко переворачивает невесомого Лорика на живот, властно кладет ладонь на бедро, удерживает.
— Хорошо… Что ж, раз ты так спешишь. Ты слишком напряжен. Расслабься. — Его пальцы исследуют бедра Лорика, ягодицы, пытаются скользнуть в промежность. — Ну же. Впусти меня. — Он мягко, ласкающе хлопает Лорика по заднице, и тот судорожно дергается, когда в голове раздается совсем другой голос: «Давай, будь умником. Впусти меня!». — Тише, малыш, — слышит он, но голос в голове продолжает: «Я просто раздеру твой зад нахрен и все равно выебу. Ну? Не зли меня!».
И Лорик не выдерживает, выворачивается всем телом из-под Доминика, слепо куда-то шарахается, впечатавшись спиной в стену, выставляет перед собой дрожащие руки. В его глазах, огромных на побелевшем до прозрачности лице, плещется животный ужас.
Доминик замирает. Обуздывает первое побуждение — схватить на руки и прижать к себе, защитить. Он уже понимает, что Лорик во власти какой-то кошмарной галлюцинации, и даже не пытается коснуться его. Мягким, плавным движением поднимает обе ладони, отстраняясь.
— Тише, малыш. Я тебя не трогаю. Тише, — говорит он ласково, как с испуганным ребенком или щенком. — Видишь? Я не трогаю тебя. Все хорошо.
Лорика трясет так, что при попытке что-то сказать стучат зубы.
— От… отп-пустите меня, господин, — чужим, тонким голосом просит он, запинаясь. — П-пожалуйста. Отпустите!
Доминика передергивает от этого задыхающегося голоса, от затравленного взгляда.
— Я не трогаю тебя, — повторяет он все тем же ровным, мягким голосом. — Лор, я тебя не трогаю. Сейчас я уйду, хорошо? Смотри, малыш — я ухожу, видишь? Оденься спокойно, не торопись. Я подожду снаружи.
Он поднимается — также неспешно, стараясь не напугать, и медленно отходит, отстраняется, покидая комнату.
Лорику не сразу удается справиться с паникой. На смену ужасу приходят стыд и страх. Он поспешно, путаясь в рукавах и штанинах, напяливает измятую одежду, застегнув наглухо все пуговицы и намертво затянув завязки. Сидит на кровати, борясь со слезами и пытаясь взять себя в руки, понимая — надо выйти, посмотреть Доминику в глаза. Доминик наверняка захочет его прогнать — Лорик не выполнил свою часть сделки, а значит, Доминику нет больше смысла ему помогать. Лорик понимает — надо извиниться. Надо как-то убедить Доминика, что он больше не будет так себя вести. Что он будет послушным. Но Лорик не уверен, что выдержит. Почему-то сейчас, когда после смерти Винценца прошло время, он отвык. Отвык, что на его тело в любую секунду имеет право кто-то другой. Отвык заставлять себе терпеть, подчиняясь, даже если не принуждают силой. Доминик не принуждает. И ничего, черт бы его побрал, не требует. Но Лорик понимает — платить все равно придется. Он заставляет себя встать. Встать и выйти из чертовой спальни — к Доминику. «Встань, ничтожество! Или он вернется — и ты больше не отвертишься!».
Доминик невозмутимо ждет его снаружи, в коридоре, кивает на гостиную, пропускает Лорика вперед. Лорик поворачивается к нему, пытаясь объясниться, но Доминик прерывает его — спокойно и властно.
— Подожди. Сначала послушай. Лор, когда я предложил тебе покровительство — я не имел в виду, что ты обязан делить со мной постель. Ты сам сказал, что жалеешь о смерти Винценца, потому что рассчитывал на его связи. Когда я предложил себя на его место — я не имел в виду, что тебе придется… Я не знаю, что связывало вас с Винценцем. И не хочу знать. Но то, что меня ты не хочешь, я уже понял достаточно ясно. Еще раз — я взялся помогать тебе не потому, что мне не хватает мужчин для забав, а потому что ты талантлив. По-настоящему талантлив, Лор. Мир заслуживает того, чтобы слышать тебя. А ты заслуживаешь быть услышанным. Тебе, как я понимаю, вообще не нравятся мужчины. Не надо себя принуждать. Я этого от тебя не требую. — Он улыбается. — Я не насильник, поверь. Найдешь себе девочку по душе и для вдохновения, малыш. Все хорошо. Тебе не надо меня бояться.
Лорик смотрит в холодные, зеленеющие опасным хищным прищуром глаза Доминика, и не верит. Не верит ни слову. Не понимает, как так может быть. Когда Доминик говорит что-то про девушек, Лорик отчаянно мотает головой.
— Господин, вы не так меня поняли… — пытается объяснить он, но Доминик прерывает.
— Не надо ничего говорить. Ты не должен оправдываться, Лор. Я же сказал — все в порядке.
— Доминик! — отчаянно выкрикивает Лорик, сжав кулаки, и Доминик, удивленный таким одновременно фамильярным и личным обращением, умолкает. — Все не так. — Лорик снова трясет головой, не находя слов. — Все не так… Понимаешь? Я… — Лорик задыхается. — Ты ни при чем. Я… Нет, мне никогда не нравились девушки. Доминик, я не могу. Пожалуйста!..
Из всего этого бреда Доминик не понимает ничего — но чувствует, что Лорику плохо. Он кажется маленьким, потерянным и очень уязвимым. Доминик невольно делает шаг к нему, успокаивающе проводит рукой по волосам. Лорик прижимается к его ладони щекой так порывисто, что Доминика словно пробивает молнией. В таком он не может ошибиться: Лорик льнет к его руке, прикрыв глаза, словно пытается слиться с ним целиком, впустить под кожу. Доминик слишком хорошо знает, что это значит. Знает, как это бывает — когда на него так реагируют. Он уверен, Лорик тоже это чувствует.
Но Лорик делает шаг назад, отрываясь от его ладони с тихим, безнадежным вздохом.
— Я не могу. Ты… — Лорик отворачивается, обхватывая себя за плечи, тихо добавляет: — Спасибо, что не тронул. — Резко выдыхает, словно пытаясь неимоверным усилием овладеть собой. Качает головой. Заставляет себя повернуться, открыто посмотреть Доминику в лицо. — Я сейчас уйду, ваша светлость, только вещи соберу. Простите меня, пожалуйста. Мне правда жаль, господин.
— Ты сейчас пойдешь к себе, умоешься, выпьешь теплого молока с медом и что там тебе еще велели преподаватели для голоса, и ляжешь спать, — жестко приказывает Доминик. — У тебя завтра с утра занятия по вокалу. Ты должен быть в форме.
Лорик теряется, удивленно распахивает глаза. В его лице проявляется что-то совсем детское, беззащитное, губы нервно дрожат. Доминик не готов продолжать этот мучительный для обоих и совершенно ему непонятный разговор.
— Ступай! — властно велит он, и Лорик не смеет перечить.
Затихает город. Затихает огромный дом Доминика, похожий на настоящий дворец — а ведь когда-то Лорику и дом Винценца, изрядно пообносившийся и запущенный, казался сказочным замком… Тишина и темнота давно поглотила то крыло, которое щедрый покровитель выделил своему юному подопечному. И только Лорик бессонно глядит в потолок синими омутами глаз, не в силах покориться Морфею.
Он долго крутится в кровати. Вьет гнезда из подушек, потом раскидывает их прочь, пытаясь устроиться. Пытаясь выкинуть наконец из головы все, что было вечером. Просто забыть обо всем. О том, как легко Доминик мог им овладеть. О том, каким беспомощным в его руках был Лорик. О том, как это было… невыносимо. И о том, как было страшно и тепло, когда его лица коснулась ладонь Доминика.


========== 1.2 ==========

Лорик думает: «Я буду учиться нотам. Я буду петь. Петь по-настоящему, не как сейчас. Боже, быстрее бы. Быстрее бы первый урок. Пусть время летит быстрее, боженька. Ну пожалуйста». Он прикрывает глаза. «Хорошо, что я умею читать. Так я смогу быстрее учиться. Чем быстрее всему научусь, тем быстрее все закончится. Господи, пусть это уже закончится!». Лорик опускает голову, касается лбом прохладного дерева, с секундным облегчением чувствуя, как волосы закрывают пылающее лицо.
— Нет, я хочу его видеть, — звучит хлесткий приказ, и Лорик чувствует, как обманчиво осторожная рука разворачивает его лицом к сидящему в кресле аристократу, ласкающими движениями убирает с лица волосы, проходится пальцами по губам, заставляя приоткрыть рот и разжать зубы. Он не успевает сдержать стон, и вновь закрывает глаза, уходя еще глубже в себя.
Ночная мгла за окнами окутывает город, раскинувшийся на берегах Муры, заползает в комнаты, стекается темными лужами под массивными канделябрами с зажженными свечами. Тяжелые занавеси — Лорик таких отродясь не видел, да и вообще ничего по-настоящему красивого он толком не успел повидать — едва заметно колышутся от ветра. Сквозь открытые окна слышна отдаленная мешанина звуков. Лорик уже привык к этому совершенно особенному гулу — живому дыханию большого города.
Лорик лежит грудью на столе, его руки стянуты за спиной жестким шарфом* Штайна. Он легко мог бы освободиться: узел завязан слабо, руки не перетянуты — аристократ запретил калечить его, особенно велел беречь пальцы, ему же еще играть — но он даже не пытается. Зачем? Все равно его вынудят сделать все, что прикажут, так зачем сопротивляться?

…Киса пришла на следующее утро после того дня. «Тот день» — никак иначе Лорик не позволял себе думать о произошедшем. Просто — тот день. Жизнь разбилась на «до» и «после» того дня.
Видимо, Киса собралась к нему, как только очнулась. Молча принесла таз с теплой водой и чистые тряпицы. Молча держала его, пока он отбивался, очнувшись от болезненного забытья, не понимая, не узнавая ее — подругу, почти сестренку — о чем-то умоляя и пытаясь отползти. Особо отползать было некуда, кровать тулилась в убогой комнатушке под самой крышей прямо у покатой стены, но Киса держала крепко. Молча пережидала истерику. Молча заставила выползти из угла. Молча оттирала запекшуюся кровь с искусанных разорванных губ. Молча обмывала хрупкое дрожащее поруганное тело, стирала с бедер и ног грязь, кровь, следы пальцев и невнятного цвета пятна чего-то, к чему старалась не присматриваться. Молча обрабатывала царапины, ссадины и синяки. Сопротивляться или хотя бы просто стесняться ее Лорик не мог — не было ни воли, ни сил. Так что Киса обработала всюду. Лорик лишь закрывал руками глаза, а затем — и рот, кусал пальцы, чтобы не заорать в голос. Не помогло. Киса молча ждала, давая ему выкричаться, зайтись безудержными рыданиями, выть, уткнувшись лбом в ее колени, так, словно мир кончился. Словно ничего — совсем ничего не осталось. И лишь когда он замолчал, обессиленный и опустошенный, когда не осталось сил даже на отчаянье, она заговорила. «Ты обязан уехать, — говорила она, сжимая его голову руками, твердо глядя в угасшие, тусклые синие глаза, словно приказывая, внушая. — Ты обязан оказаться как можно дальше отсюда, иначе это повторится. Уезжай. Уезжай! Тебе тут не жить».
Он не понимал — ему некуда было ехать, он ничего не знал в этом огромном мире за пределами его собственного жалкого разрушенного мирка. Она — знала. Что теперь он легкая добыча, он считается доступным. Что повторение — вопрос времени. Что следующим будет не аристократ, а просто любой сильный и пьяный мужик, который решит, что теперь — можно. Лорика — можно.
Лорик клялся, что уедет — только придет в себя. Аристократ оставил ему денег — много денег. Она злилась. «Ты дурачок? — говорила она. — У тебя отнимут эти деньги, изнасилуют и бросят подыхать посреди дороги!». Он понимал, что она права. Аристократ — с ума сойти! — оставил ему золото. Что, черт возьми, делать с золотом в деревушке, которую можно купить на эти деньги целиком?.. Он не сможет заплатить за дорогу золотом. И разменять его не сможет — если у него увидят такие деньги, его просто убьют за них. В стране, истощенной затяжной войной, голодом, нищетой убивали и за в сотни раз меньшее.
И тогда она велела: «Иди к нему. Пусть заберет тебя с собой. Это он все заварил — пусть теперь поможет! Это твой единственный шанс». Лорик не хотел. Лорик предпочел бы умереть, только бы не видеть больше аристократа и его свору. Но Киса держала крепко, смотрела в глаза и требовала, требовала, требовала. Давила, уговаривала, вынуждала. «Ты сможешь, — говорила она. В конце концов ты всегда знал, что тебе нужно уехать. Нужно в город. Тебе нужно учиться. Ты должен петь. Думай про это, не про что-то еще. Ты должен выжить, чтобы петь. Ты достоин петь при дворе, ты достоин петь перед самим императором. Живи. Борись и выживи. Ты должен!»…


«А еще мне нужно серьезнее освоить гитару. Я же ничего не умею, издеваюсь над ней, терзаю своими кривыми руками, а ведь гитара — королева всех струнных… — думает Лорик. — Но я справлюсь. Когда у меня будет настоящий учитель, я со всем справлюсь. Только быстрее. Только пожалуйста, пусть все быстрее кончится».
Штайн, наклонившись над ним, целует его подрагивающие плечи, прикусывает кожу над острыми лопатками, обжигает дыханием спину. Пальцы, исследующие Лорика изнутри, вновь находят чувствительную точку, вырывая у Лорика очередной беспомощный вздох, переходящий в стон. Штайн тихо смеется.
— Какой это будет раз, мой господин? — спрашивает он с притворным вздохом. — Я уже сбился со счета.
— Можно подумать, — фыркает тот, потянувшись за бокалом. — Не придуривайся — все ты отлично помнишь. Ты совсем заездил мальчика, старый содомит.
— Не так уж я и стар, — усмехается Штайн. — Никто не жаловался.

…Он пошел. Киса велела, и он пошел. Он не помнил, как стучался в двери чуть ли не единственной мало-мальски приличной комнаты в том гадюшнике, который он с самого рождения считал домом, как его впустили, посмеиваясь, как он шел на подгибающихся ногах к аристократу, который как раз собирался в дорогу, оправляя перед убогим зеркалом ослепительный костюм. Он просил. Ему казалось — он все объяснил: и что ему нельзя оставаться, и что уехать он не может. Аристократ лишь смотрел на него в недоумении, не понимая, чего от него хочет эта тля. Едва ли припоминая, кто перед ним вообще такой.
— Зачем мне брать тебя с собой? Потому что тебя тут могут изнасиловать и убить? А мне-то что за дело? И что мне за это будет? — насмешливо спросил он.
— У меня есть только это… — Лорик беспомощно протянул небольшой поясной мешок с золотом, который аристократ оставил ему, когда Лорика почти без чувств приволокли и швырнули на кровать в его комнатушке.
Аристократ рассмеялся, а следом рассмеялись и его люди. Он смеялся так долго, что Лорика начало трясти, из глаз брызнули слезы, колени отказывались держать, и он обессиленно сполз прямо на грязный щербатый пол перед этими людьми, глумящимися над его беззащитностью и ничтожеством.
— Хватит! — вдруг холодно бросил аристократ, и смех будто замерз, завис в воздухе, осыпался на гнилые скрипучие доски вокруг Лорика сухой серой пылью.
Мужчина подошел к Лорику — огромный, безупречный, беспощадный, протянул руку, вздернул пальцами за подбородок. Лорик потянулся к этой руке, уткнулся в нее лицом. У него не было сил что-то еще говорить, просить и объяснять, он и так был на грани. Он закрыл глаза, прижимаясь к прохладной, пахнущей чем-то незнакомым ладони, со смирением раненного животного, с молчаливой мольбой обреченного.
— Штайн, поможешь ему собраться, — велел мужчина кому-то за спиной Лорика.
Его подняли, закружили, потащили в его каморку, впихнули его жалкие пожитки в какой-то мешок и поволокли к экипажу господина. Он едва успел незаметно сунуть по дороге Кисе мешочек с деньгами — и все размылось, пропало: испуганный трактирщик, сам трактир у дороги, жалкая деревенька, а после и все знакомые места, где он бывал еще мальчишкой, и к которым привык с малолетства. Запряженная пара мерно отбивала такт, и Лорик, растративший скудный остаток душевных сил, провалился в спасительное черное ничто…


Штайн вновь задевает пальцами особо чувствительные места, чуть ускоряясь, затем вздергивает Лорика за волосы.
— А давай теперь так, малыш. Дай господину посмотреть на тебя.
Аристократ тем временем, отставив бокал, приспускает домашние штаны и принимается гладить себя, любуясь открывшейся картиной. Штайн сглатывает, жадно глядя на хозяина с откровенным желанием, с обожанием. Тот отвечает ему насмешливым взглядом — мол, и не мечтай, не твоего полета птица.
Штайн сжимает губы, его лицо ожесточается. Он заставляет Лорика закинуть одно колено на стол, достаточно высокий, чтобы Лорик неудобно прогнулся в спине, вынужденный встать на цыпочки, балансируя на одной ноге. Связанные руки мешают ему удерживаться прямо, как и навязчивые, сводящие с ума пальцы внутри него.
Его мучитель, прижимаясь сзади, удерживает его за волосы, велит:
— Откинься на меня спиной. Обопрись об меня. Покажись господину. Вот так, умница. Смотрите, господин, какой чувственный малыш. Спорим, он уже почти готов? Мне не нужно будет ничего особенного делать… — Он накрывает рукой напряженный, натертый за этот вечер — и за все прошедшие дни — член Лорика, покачивает им, обводит несколько раз большим пальцем головку, красную, болезненно чувствительную, скользкую от обильно выделяющейся смазки.
«Киса была права, — думает Лорик. — Я должен был уехать туда, где меня никто не знает. Я стал бы в той дыре просто доступной шлюхой. Я в городе. В большом, настоящем городе. Я буду учиться у настоящего учителя».

…Первый раз Штайн хотел взять его на глазах аристократа — Лорик уже знал, что его господина зовут Винценц — на следующий же вечер, на жесткой койке очередного постоялого двора. Лорик не сопротивлялся, он был просто не в себе и вряд ли бы что-то осознал, но Винценц почему-то запретил его трогать. И тогда, и на следующий день, когда они прибыли в город — огромный город с удивительными домами, площадями, каменными мостовыми, которые Лорик, все еще не отошедший от шока, толком и не рассмотрел. И еще несколько дней, пока слуги носились по старинному дому — или это был настоящий замок? — встречая долго отсутствовавшего хозяина и обустраивая его со всеми удобствами. Лорику выделили пару комнатушек, которые показались ему пугающе просторными, просто огромными по сравнению с его прежней каморкой.
Невзирая на страх, стыд и жалкие попытки возражать, его осмотрел врач, вызванный Винценцем, прописал какие-то остро пахнущие и горькие снадобья, а главное — жирную холодящую мазь, которая неожиданно подарила болезненное облегчение и позволила хотя бы сидеть. Возможно, он спас Лорика от очень и очень неприятной смерти, но сам Лорик едва ли что-то тогда понимал, кроме того, что унизительные процедуры и прочие манипуляции лекаря, которым он не смел сопротивляться, в конце концов принесли пользу и заживили кровоточащие разрывы.
Затем — Лорик не помнил, через сколько дней или недель — пришел Винценц со слугой, несшим кипу одежды, велел Лорику раздеться и перемерять все. Пока Лорик надевал одни за другими, как было велено, новые рубашки и штаны, Винценц успел овладеть им — походя, лениво, прямо на глазах старого слуги, держащего для следующей примерки очередной жилет. Лорик понимал — теперь так будет всегда. Страшнее было то, что Винценцу, судя по всему, хотелось не только брать Лорика, когда и где вздумается, но и смотреть, как это делают другие. Лучшие развлекательные зрелища для хозяина устраивал Штайн. Лорик уже понимал: этого человека он будет ненавидеть больше, чем кого бы то ни было…


Мысли путаются, расползаются, разбиваются на осколки, когда умелые руки Штайна вновь мучительно болезненно и сладко двигаются — внутри, снаружи, везде. Лорику кажется, что Штайн заполз ему под кожу, впился тысячей пальцев в самый мозг, поселился внутри, разлился липким, сводящим с ума жидким огнем внизу живота. Ему кажется, что он слышит его пошлый, похабный шепот — «Тебе же нравится… Ну давай еще, малыш! Порадуй господина. Порадуй меня. Кончай для меня, малыш. Тебе хочется. Тебе нравится. Нравится. Давай. Нравится, я знаю. Кончай. Тебе же нравится. Ты создан для этого. Ты прирожденная шлюха. Тебе нравится, правда? Давай еще раз…» — всегда. Ежесекундно, наяву и во сне, в ушах, в мозгах, в самом его нутре звучит этот голос, двигаются эти руки, касаются, лишают воли и разума.
«Я буду петь, — думает Лорик. — Я буду петь перед самим императором. Я буду очень-очень стараться учиться. Только боженька, прошу, сделай так, чтобы это закончилось!»
— Давай, — шепчет Штайн. — Будь послушным. Тебе же нравится!
«Я буду петь, — думает Лорик, цепляясь за эти мысли из последних сил. — Я научусь».
Из его зажмуренных глаз непрерывно текут слезы — унижения, отчаянья и просто усталости. Усталости измученного, загнанного зверька, которому не дают ни малейшей передышки.
Штайн использует Лорика, чтобы доставить удовольствие своему хозяину. Использует, заменяя его хрупким телом тело того, кто никогда не будет ему принадлежать. В отличие от своего высокородного покровителя, Штайн — настоящий мучитель, изверг, упивающийся каждой минутой, каждым мигом этой жестокой игры, этой власти. Он и выглядит так: напряженный, как струна, с ледяными, почти фиолетовыми глазами, с лицом, словно вечно оскаленным в полуусмешке. В некогда черных волосах пробивается седина, говорящая, впрочем, лишь о приобретенном опыте и безжалостности, которые делают его только страшнее. Невысокий, в отличие от своего господина, но смертельно опасный в своей кошачьей хищности, готовый часами измываться над пойманной добычей перед тем, как перебить отточенным броском хребет. Он знает, как мучительны для Лорика его игры. И пусть Винценц требует использовать маслянистую смазку и быть осторожным, чтобы не травмировать вновь маленькую дрянь. Штайну это не помешает пытать жертву, не заставит ослабить хватку когтей, запущенных в агонизирующее тело. Он заставит Лорика заплатить за то, что его самого отвергают. Он заставит Лорика страдать. Он заставит извиваться и молить о пощаде эту мелкую гадину, этого сладкоголосого поганца, который чем-то посмел приглянуться его господину.
— Давай, — подгоняет беспощадный, вкрадчивый, въедливый голос, и Лорик чувствует, как его тело сдается, реагирует, содрогается от очередного — о да, сам Лорик действительно давно уже сбился со счета — болезненного оргазма.
— Я же обещал вам красивое представление, господин. Вы довольны? Вам нравится? — спрашивает Штайн.
«Я хочу увидеть цвет его крови», — думает Лорик.

* здесь — перевязь (schärpe), то есть носимая поверх верхней одежды широкая лента из различных видов ткани или кожи.


========== 2.2 ==========

Лорик читает — увлеченно, не замечая ничего вокруг.
— Что-то интересное? — спрашивает вошедший в залу Доминик, проходя мимо кресла, в котором устроился Лорик.
Лорик откидывает голову на спинку, следит за Домиником рассеянным взглядом.
— Да. Это выдержки из «Расширенного трактата о композиции». Преподаватель дал почитать… В оригинале Бернхарда слишком много латыни, да и сложен он для меня, — Лорик морщит нос, недовольно вздыхает. — Я такой неуч!
Доминик смотрит сверху вниз на Лорика, невольно любуясь. Лорик, погруженный в учебу, серьезен, сосредоточен. На хрупкой шее мерно пульсирует тонкая жилка. Синие, опушенные густыми черными ресницами глаза на тонком лице с такого ракурса кажутся еще больше, вдумчивее, глубже. Конечно, Лорик не может быть по-настоящему привлекательным для Доминика. Явно не германец, он скорее похож на итальянских святых на картинах прошлых веков. Что ж, королевство италийцев — тоже часть священной империи. «Быть может, в мальчике все же текут и чистые крови», мелькает в голове Доминика. Запрокинутая голова и изгиб шеи Лорика напоминают ему работы Да Винчи — например, набросок Святого Себастьяна, умирающего под градом стрел. Хотя Себастьян у великого итальянского мастера не в пример более мускулистый и крупный мужчина. Разве что вот этот трогательный изгиб…
— У тебя красивая форма шеи и ключиц, — говорит Доминик, думая о своем.
Глаза Лорика темнеют, он словно весь съеживается, уползает, вжимается в кресло, втягивая голову в плечи. Безотчетно прикрывает горло ладонью. Доминик не сразу понимает, что произошло, а когда понимает — или думает, что понимает — чувствует жалость и укол вины.
— Так что именно тебя заинтересовало в трактате? — спрашивает он, чтобы сменить тему.
— Тут… много полезного, — тихо, тускло отвечает Лорик.
— Я еще не читал, так что расскажи, — просит Доминик.
— Ты читаешь такие работы? — в голосе Лорика мелькает проблеск удивления.
— Любой образованный человек должен мало-мальски разбираться в музыке, — пожимает плечами Доминик.

…Он уже не обращал внимание на то, что Лорик звал его по имени и на «ты». Будь Лорик человеком его круга, Доминик бы жестко пресек подобное непочтение. Да и не рискнул бы никто из аристократов так себя вести. Но с необразованного мальчишки нечего было взять. Хорошо хоть Лорик больше не вздрагивал каждый раз в его присутствии. «Как глупый щенок, побывавший в недобрых руках: даже не накажешь, — думал о нем Доминик. — Тряхнешь хорошенько за шкирку, напугаешь всерьез — и все, не вырастет из него матерого породистого кобеля. Хороший хозяин не трогает щенят. До дрессировки и воспитания еще надо дорасти».
Доминик не знал, что Лорик уже давно не был доверчивым щенком — скорее, крысенышем, знающим цену жизни и смерти…

— Ну так что там интересного? — Доминик садится на небольшой диван, достаточно далеко от Лорика, чтобы не давить своим присутствием.
— О… Много чего, на самом деле. В основном — принципы составления музыкальной композиции, контрапункты и диссонансы. — Лорик словно включается, глаза вновь загораются. О чем-то подобном он готов рассказывать часами.
Доминик не прерывает, внимательно слушает, увлекшись, берется рассуждать и сам о том, чего Лорик пока не знает, а порой — даже не представляет, что такие знания существуют. Лорик расцветает на глазах. И говорит, говорит, говорит… Доминику нравится видеть подопечного таким.
— Представляешь, есть специальная мелодическая фигура, passus duriusculus, это такое… скачкообразное движение музыки, которое отражает боль, страдание, — Лорик взмахивает руками, словно добавляя веса своим словам. — Музыка — это ведь целый язык, со своей сложной риторикой, с внутренней логикой и структурой, со средствами выразительности и композиционными приемами. Как же примитивно я все это видел раньше! Это как уметь говорить на языке, не зная даже письменности, а потом углубиться вдруг в грамматику, и дальше — в лингвистические основы…
Доминик смотрит удивленно, ему странно, что мальчишка, еще пару лет назад мывший полы в трактире, рассуждает с горящими глазами о таких непростых вещах и находит такие точные сравнительные образы.
— Ты многому научился у Винценца, — улыбается он, и лицо Лорика снова тускнеет, словно выгорает изнутри.
— Да, это правда, — коротко отзывается он, и умолкает. Больше в этот вечер его не удается разговорить.

…Они много говорили. Обо всем на свете и ни о чем. Доминик обладал потрясающей способностью всегда получать ответы на все интересующие его вопросы. Он переспрашивал, уточнял, пристально смотрел, и Лорик отвечал — даже против воли. Одно у него никак не выходило — узнать подробности того, что связывало Лорика с Винценцем. Доминик выудил из Лорика достаточно чтобы понять, что Винценц был, мягко говоря, не слишком добр к своему подопечному. Но и только…

Ничего, казалось бы, не меняется, но на следующий день Лорик вовсе не так воодушевлен и ведет себя совсем иначе.
— Иногда я вообще не понимаю, зачем прихожу, когда ты зовешь. — Он раздраженно трет лицо руками, глаза сердито блестят. — Ты все равно всего лишь дашь мне денег, или сообщишь что-то малозначительное, вроде отмены или переноса следующих занятий, что можно было просто написать в записке. Но я упорно прибегаю по первому зову.
— Может, тебе просто нравится хамить мне лично, — меланхолично отвечает Доминик, отпивая вино из высокого бокала. — И да, на сей раз — чек. Не успел обналичить, так что справишься сам.
Лорик тихо бесится, глядя на мужчину, которого ему еще ни разу не удалось всерьез вывести из себя.
— Ты похож на него, — с тихой ненавистью ядовито говорит он. — Ты, Винценц — вы все одинаковые. Чеки. Деньги, власть… Происхождение. Такие же руки… Сильные. Ухоженные. Словно ты можешь удержать в них весь мир. И взгляд такой же. Уверенный.
— И? — с кажущейся невозмутимостью спрашивает Доминик.
Лорик отворачивается.
— И я ненавижу таких, как ты.
Доминик медлит. Вздыхает.
— Хочешь, объясню, почему ты приходишь, когда я зову? — вдруг спокойно спрашивает он. Лорик слышит шаги за спиной, оборачивается, и видит, как Доминик тянется к нему. Он рефлекторно пытается закрыться, и тот легко перехватывает его тонкое запястье. Пальцы удерживают узкую руку мертвым браслетом, неразрывными оковами. Лорик точно знает — Доминик не просто силен, он несопоставимо сильнее Лорика. И Лорик замирает, глядя на Доминика широко распахнувшимися глазами, даже не пытаясь пошевелиться.
— Вот поэтому, — мягко, с усталой грустью констатирует Доминик. — Ты меня боишься. Почему ты сейчас не пробуешь освободиться? Давай, попробуй, например, выдернуть руку.
Лорик смотрит на него, не шелохнувшись, и Доминик с горечью продолжает:
— Именно об этом я и говорю. Ты боишься. Даже не того, что я тебя держу, а того, что не отпущу, когда ты решишь освободиться. Пока ты не выдергиваешь руку — сохраняется иллюзия добровольности, Лор. Пока ты не сопротивляешься — ты можешь врать себе, убедить себя, что это твое решение. Но как только ты дернешься — решать буду я. Отпустить, или удержать. Дать уйти, или нет. Велеть приволочь тебя силком, если ты не явишься по требованию, или принять твое нежелание меня видеть. Это решаю я, не ты. И вот этого ты панически боишься. Что дернешься — а я продолжу держать. Что откажешься прийти, а я решу применить силу. И тогда тебе придется столкнуться лицом к лицу с твоими кошмарами, что бы ты там себе не придумал.
По щеке Лорика скатывается слеза, но он упорно молчит, понимая — хоть слово, и он окончательно потеряет над собой контроль.
— Но я не он, Лор, — спокойно продолжает Доминик. — Я понимаю, зачем ты так вызывающе и скверно себя ведешь и почему говоришь то, что говоришь. Тебе страшно. Ты проверяешь, где та самая грань, после которой я ударю в ответ. Как далеко надо зайти, чтобы я начал действовать. Что нужно сказать или сделать, чтобы я решил тебя наказать. Причинить боль, или как ты это видишь — я не знаю. А ты не объясняешь, отмалчиваешься. Ты пытаешься определить границы, очертить их как можно более точно, чтобы хотя бы в их рамках чувствовать себя относительно безопасно. Но я — не он, слышишь? Что бы он с тобой ни делал — я не он. Если я решу, что ты пересек грань, я просто уйду, Лор. И нет, ты не потеряешь мое покровительство, помощь и протекцию. Только мое общество и мою дружбу, а они тебе не то чтобы нужны. Так что не бойся меня. Кстати, даже если после всех твоих выходок я решу, что не хочу тебя видеть больше никогда, ты все равно официально останешься моим протеже. Просто чтобы у других не возникло желания покуситься на ничье. — Доминик успокаивающе улыбается, видя, как удивленно и болезненно изгибаются брови Лорика. — Ты не думал о такой опасности? Зато я — да. И нет, она тебе тоже не грозит.
Лорик медленно отнимает руку, и Доминик тут же разжимает пальцы, которыми мог бы запросто переломать тонкие кости — уж тут Лорик не строит никаких иллюзий.
— Почему, Дом? — спрашивает он почти шепотом, боясь, что голос подведет.
Доминик пожимает плечами.
— Потому что я не он. Я просто другой. Только и всего.
Лорик осторожно берет ладонь мужчины двумя руками — тот легко позволяет ему это. Смотрит на нее, касается линий кончиками пальцев, переворачивает руку, разглядывая лунки ногтей. И вдруг прижимается к пальцам губами. Доминик вздрагивает, но не делает ни единого лишнего движения.
— Я все равно тебе не верю, — горько, словно жалуясь самому себе говорит Лорик.
— Я знаю, — спокойно отвечает Доминик. — Все в порядке, Лор. Я знаю.

…Поначалу Доминик совсем не понимал Лорика. Ни того, как тот временами превращался в испуганную тень, готовую раствориться в сумраке, истаять при приближении источника света. Становился тихим, послушным и покорным, безучастным ко всему, словно неживым. Ни того, как ему вдруг попадала шлея под хвост, и Лорик опасно приближался к грани открытой грубости. За наглую фразу о том, что Лорик ненавидит аристократов, Доминику хотелось велеть высечь неблагодарного мальчишку. Или самому огреть хлыстом по губам, смыть кровью наглеца подобное оскорбление. Мешало ему лишь то, что Лорик был слишком ничтожен, слишком слаб, чтобы всерьез его наказывать. На него даже злиться было как-то недостойно…

Доминик любит гулять по саду, особенно поздней весной, и иногда зовет с собой Лорика. Такие неспешные прогулки и разговоры, как оказалось, радуют обоих.
— Лорик. А полное имя — Лорелан. Кто тебя так странно назвал?
— Мама, — Лорик улыбается. — Не знаю, почему, не спрашивай. Откуда она такое имя взяла — тоже не знаю. А сокращение придумал проезжий бродячий музыкант. Он подарил мне гитару и сказал, что петь — моя судьба.
— Красиво. Непривычно, но красиво.
— А как звучит твое полное имя? — в голосе Лорика искреннее любопытство.
— А тебе зачем? — Доминик вскидывает бровь.
— Ну, интересно же… Ты из самой высокородной аристократии, я даже не представляю, как у вас все устроено. У вас всех такие… многоярусные имена.
Доминик морщится.
— Я не люблю все это. Да и тебе нет дела до Францисков, Альбрехтов и прочих Рудольфов в моем имени.
Его голос звучит неожиданно прохладно, и Лорик теряется.
— Но… почему? Это же твоя родословная, твой род. Мне интересно. Я не думал, что тебе будет неприятно.
— Не то, чтобы неприятно, Лор. Как бы тебе объяснить. — Доминик трет переносицу. — Если очень коротко — я из младшей ветви Габсбургов. Штирийской. Как и император, или Петир. Кстати, он ближе к престолу, чем я. Значительно ближе. Все прочее — лишние детали. Если бы все сложилось иначе, моя жизнь могла бы быть другой. Но меня все устраивает.

…Доминик знакомил Лорика со многими. Удивительным образом ближе всех его протеже сошелся с его лучшим другом и дальним родичем, Петиром, одним из самых высокопоставленных лиц в государстве, прямым родственником императора. Впрочем, неожиданным это могло показаться лишь на первый взгляд: Петир был умен, весел, ласков в общении и доброжелателен почти всегда. Каким холодным и беспощадным умеет быть этот добродушный и теплый человек, знали только самые близкие доверенные люди. Например Катарина, его лучшая подруга и жена, или Доминик, помнящий Петира на поле боя.
Многие знакомые видели в Петире лишь душу компании и беззаботного добряка. Доминик не спешил никого разубеждать, но прекрасно понимал, что за мягкими манерами скрывается стальная воля и цепкий критичный ум, а еще — безжалостность и ненависть к врагам империи. За это он любил и ценил Петира еще больше. Лорику же просто было с Петиром спокойно и тепло — в отличие от Доминика, его родич прекрасно умел опускаться до уровня собеседника, кем бы тот ни был, и легко стирать при общении колоссальную разницу в статусе и общественном положении…


— Сколько тебе лет? — как-то спрашивает Лорик, следуя рядом с Домиником по тропинке меж ухоженных деревьев. Летнее солнце золотит изумрудные кроны, хотя жара уже идет на спад — скоро осень.
— Я родился в один год со старшим братом нашего императора, Фердинандом IV, — улыбается Доминик.
Лорик раздраженно вздыхает.
— Дом, я и без тебя знаю, что неуч и дурак. Необязательно напоминать мне об этом каждой новой фразой.
Доминик кажется удивленным и даже словно бы расстроенным.
— Ну что ты, Лор. Я не имел в виду ничего такого. Просто не сообразил, что ты не должен все это знать, говорю с тобой, как привык с Петиром.
Лорик молчит так долго, то Доминику кажется — он сильно задел своего юного протеже. Но тот вдруг останавливается, смотрит странно, почти испуганно.
— Как с Петиром? Как… с другом?
— Но ведь мы друзья, Лор, — пожимает плечами Доминик. — Ну пусть не совсем — мы слишком мало друг друга знаем, но мы вполне можем стать друзьями. У меня много раздражающих замашек. Не обращай внимания. А про возраст…
— Нет, не говори! — торопится Лорик. — Я сам узнаю. Я видел у тебя в библиотеке книгу о Габсбургах. Хорошо?
— Конечно, — смеется Доминик, невольно тянется было взъерошить волосы Лорика, но, вспоминая, что тот не любит подобные касания, останавливает себя. — Мне будет приятно. Франц Фердинанд… Он должен был стать императором. Мы играли вместе в детстве. С ним, с Петиром, с Катариной. Только Петир на два года младше, а мы втроем были ровесниками. Жаль, что оспа забрала его.
Они продолжают неторопливую прогулку, когда Лорик тихо спрашивает:
— А Винценц… тоже из Габсбургов? Ты его знал?
— Что? Нет, конечно, — презрительно бросает Доминик. — То есть да. То есть я его знал, само собой, но нет, конечно, он не Габсбург. Он из Эггенбергов. Хотя, к слову, тоже наш с Катариной ровесник. Ты разве не знал?
— Нет, откуда бы, — так же тихо отзывается Лорик. — Мы… мало разговаривали.
Доминик кажется всерьез пораженным. Не знать таких важных, основополагающих вещей о своем покровителе?
— А с чего ты взял, что он может быть из Габсбургов?
— Ну… Он тоже огромный, как ты. То есть был. Был огромный. Выше меня на полторы головы. Хотя ты еще больше. Я сначала думал, это потому, что он — из аристократов. А потом увидел, что и среди аристократов люди разного роста.
Доминик смеется долго и со вкусом.
— Прости. Прости, это правда смешно. К слову, Габсбурги как раз не отличаются высоким ростом, как, впрочем, и Эггенберги, если уж на то пошло. У меня это от деда по материнской линии. Даже Петир по нашим меркам высок, хотя и ниже меня на добрых полголовы и даже больше, если использовать твою забавную «поголовную» систему исчислений. Если мы, Габсбурги, чем и отличаемся, так это фамильной челюстью. — Он показательно выдвигает челюсть вперед, весело скалится. Лорик смеется вместе с ним.
— Отличная челюсть. И вообще ты очень красивый.
Лорик не лжет и не пытается льстить, да и не умеет этого делать. Доминик — высокий, статный, с гибким подтянутым, поджарым телом, с длинными ногами и сильными руками, с гривой блестящих каштановых волос, оттеняющих высокомерное, властное лицо, действительно кажется ему красивым — красотой смертельно опасного хищника. Он совсем не похож на Винценца, который выглядел как эталонный, безупречный принц, благородный и возвышенный, как античный бог. Внешность Винценца была фатально обманчивой. Доминик же — Лорик в этом не сомневается — именно тот, кем кажется. Огромный хищный зверь, которого Лорик порой боится так, что холодеет где-то в груди и сводит живот. Который может небрежным движением отправить к праотцам жалкого Лорика и даже не заметить. Впрочем, непостижимым образом зверь явно миролюбив, и почему-то не спешит точить о жертву когти, чему Лорик безмерно рад. И от всей души благодарен Доминику за подобное снисхождение, за отвлеченные разговоры, за то, что тот держится с ним на равных — с ним-то, не тянущим даже на грязь под каблуками безупречных туфель хозяина.
— Спасибо, — спокойно улыбается Доминик, не подозревая, что творится в голове у его протеже. — Это приятно слышать. Что ж, твоя очередь. Сколько лет тебе?
— Со мной все просто — я родился в год окончания войны, — на сей раз Лорик готовно включается в игру. — Мама говорила, это к счастью.
— Тридцатилетней войны? — переспрашивает Доминик. Он отлично владеет собой, и Лорик согласно кивает, не замечая странного выражения его лица. — Я думал, ты старше. Черт, я был уверен, что тебе весьма прилично за двадцать.
— Так плохо выгляжу? — смешливо фыркает Лорик.
— Не, что ты. Ты просто… очень серьезно относишься к учебе. Обычно молодые люди в твоем возрасте еще совсем безответственные оболтусы, — находится Доминик, тактично меняя направление разговора.
— Я слишком многое отдал, чтобы тратить время впустую, — непривычно серьезно говорит Лорик, отворачиваясь.
— Сколько ты пробыл с Винценцем? — спрашивает Доминик. Это нехороший вопрос, он уже понимает, но не может удержаться.
— Неполных три года, — спокойно отвечает Лорик, глядя на камни, которыми вымощена по краям тропа, не подозревая, что Доминик на миг прикрывает глаза, гася в их глубине ярость.

…Порой Доминик думал плюнуть на все и отправить мальчишку к чертям — и с его страхами, и с его заскоками. Но потом он вновь и вновь видел, как Лорик упражнялся на бесконечных занятиях, как упорно, фанатично, до изнеможения работал — и каждый раз мысленно давал ему еще шанс. В Лорике было слишком много таланта — уникального, особого дара. И еще Доминик слышал слишком много боли в его голосе, когда Лорик пел. Чем дальше, тем отчетливее прояснялось, что и кто тому причиной — и ему очень не нравились его догадки. Нетрудно было понять, что Лорик ненавидел Винценца, и смертельно боялся его.
Доминик был наблюдателен и умен, и отлично умел делать правильные выводы. И находил в себе силы относиться к Лорику снисходительно…


Лорик совершенно не разбирается в сложных переплетениях генеалогических древ знатных сословий. По сути, он далеко не сразу осознает глубокую пропасть между положением того же Винценца и принадлежащего к императорской династии Доминика. Для него они все — небожители. Но, проведя у Доминика полгода, он постепенно понимает, что все гораздо сложнее.
— Мне казалось, практически все Габсбурги так или иначе у власти, — как-то осторожно говорит Лорик, возвращаясь к старой теме.
В камине горит огонь — с приходом осени на улице становится прохладно, деревья, потерявшие зелень листвы, кажутся угрюмыми, но в зале уютно и тепло. Доминик усмехается. Наивность Лорика ему почему-то нравится. Есть в этом что-то… невинное.
— Нет, почему. Не все. Особенно те, кто не рвется. А некоторых стоило бы гнать от власти подальше поганой метлой.
— Почему? — удивляется Лорик.
— Да потому. Тот же Фердинанд Карл Австрийский отлично транжирил наши земли просто потому, что считал, что может себе это позволить. Имеет право. — В голосе Доминика неожиданно прорезается презрение и гнев.
— Если не ошибаюсь, учитель именно про него говорил, что он покровительствовал искусствам и музыке, и многое сделал для развития оперы? Или я опять все напутал? — неуверенно замечает Лорик, услышав наконец хоть одно относительно знакомое имя.
— Вот и пел бы себе в спальне по вечерам, — холодно отрезает Доминик. На его лице проступает жестокое властное выражение, меняющее привычные благородные черты. Будь здесь Петир — тонколицый изящный золотоволосый Петир, которого ни за что не припишешь к их общему роду — обязательно отпустил бы шутку по поводу фамильной упрямой губы и тяжелого подбородка. Конечно, они оба знали — в лице Доминика почти не читались фамильные признаки Габсбургов. Почти. Ровно до тех пор, пока Доминик не начинал всерьез злиться.
Доминик берет себя в руки и усмехается собственным мыслям.
— Впрочем, в целом — ты прав. Как у эрцгерцога, у меня достаточно власти. Но я не создан править.
— Ты?! — Лорик невольно повышает голос. — Это ты-то не создан править?
Доминик смотрит на Лорика так долго, что тот опускает взгляд и начинает нервно ерзать в своем кресле. Ему уже кажется, что Доминик никогда не ответит, что он умудрился невольно разозлить покровителя, и тот сейчас… Дальше Лорику, проклинающему свою болтливость, думать не хочется.
Но Доминик лишь устало роняет:
— Ты не поймешь. Знаешь… У нас в роду был… Он умер не так давно — на днях исполнится четыре года, как его не стало. А кажется — вечность. Его звали Леопольд, как и императора. Леопольд Вильгельм Австрийский. Он был младшим сыном — да, тоже как наш император. А значит, ему была уготована церковная карьера. Он стал великим магистром Тевтонского ордена, князем-архиепископом Бремена и Магдебурга, князем-епископом Оломоуца, Хальберштадта, Пассау, Бреслау и Страсбурга.
Доминик перечисляет все звания родича автоматически, ему, Габсбургу, все многовековые вехи священной истории и генеалогии царствующей династии знакомы, кажется, даже ближе, чем собственные пять пальцев. Лорик не понимает ни слова, но молчит, во все глаза глядя на Доминика, кажущегося сейчас таким далеким и чужим.
— После смерти своего брата, императора Фердинанда III, Леопольд был кандидатом на императорский престол. Понимаешь, он же тогда уже был всеобщим героем. Моим — тоже, я мечтал воевать под его началом. Я бы не задумываясь пошел за ним, и не я один. Имперский фельдмаршал, без которого мы могли потерять Вену. Знаешь, что он сделал, когда ему предложили престол? Поддержал сына своего брата Фердинанда, Леопольда. Так его племянник стал императором Леопольдом I — всего в 18 лет. Не все хотят править, малыш. Некоторые просто хотят служить империи.
— Ты воевал под его руководством в Тридцатилетней войне? — Лорик смотрит во все глаза.
— Что? — Вопрос Лорика словно вырывает Доминика из воспоминаний. — А, нет, конечно. Лор, мне было пятнадцать, когда та война закончилась. Но у империи всегда много врагов. Под началом Леопольда Вильгельма я воевал много позже. Это были войны с Францией… и не только. И еще будут. — Он мрачнеет, вспоминая притязания Людовика XIV, и то, что Габсбургам не всегда удавалось укоротить его чертовы длинные руки.
— Ну, просто ты сказал «мы могли потерять Вену», — смущается Лорик.
— Мы — то есть империя, — серьезно поясняет Доминик.
Лорик молчит, пытаясь осознать сказанное. Затем тихо спрашивает:
— А Петир? Он… Тоже не хотел править?
— Неверно формулируешь, Лор. Дело не в том, что он не хотел править. От осознанно хотел не править. Не иметь к правлению чего бы то ни было с какой бы то ни было позиции никакого отношения. Он вообще мечтал держаться как можно дальше от всего, что связано с властью. И он, и Катарина. Они сбежали и обвенчались наперекор всем. На Катарину у семьи были очень большие планы, но она поклялась, что скорее выйдет в окно, чем согласится на династический брак. Потом они с Петиром объявили, что у них не может быть детей — это тем более закрыло фактически для Петира все вопросы о престоле. Нет наследников — не о чем и говорить. Они этого и добивались. Чтобы их просто оставили в покое.
— Ты был бы хорошим правителем, — чуть слышно упрямо говорит Лорик.
— Ты же ненавидишь таких, как я, — усмехается Доминик, припоминая давний выпад подопечного.
Лорик вскидывается с отчаянной дерзостью.
— И что? Ненавижу я вас всех! А ты… Ты лучше других, — сбивчиво и неуверенно заканчивает он.
— Не лучше. Да и неважно это. Я верно служу императору. Этого хватает.
Лорик молча качает головой, не смея спорить. Все же аристократы, оказывается, разные. Ему еще нужно научиться с этим жить. Впрочем — Лорик горько про себя усмехается — это только кажется. Больше он никому не поверит. Никогда. Даже Доминику. Такому доброму, сильному, щедрому и терпеливому Доминику. Лорик смотрит на огонь, и заставляет себя не думать о том, как бы было хорошо, если бы то, каким кажется Доминик, могло оказаться правдой.

========== 1.3 ==========

Лорик сидит на низком диване, обложившись книгами. У Винценца большая библиотека, и под настроение он может порекомендовать что-то действительно полезное и важное своему юному протеже. Войдя во вкус, он порой читает Лорику целые лекции. Винценц умеет рассказывать интересно, увлекательно — если ничем не раздосадован и трезв.
— Музыка сопровождала человечество, пожалуй, практически с момента создания мира, — Мужчина мягко улыбается, мечтательно смотрит словно бы сквозь Лорика в глубину веков. — Например, в Риме существовала школа пения и были мастера, преподающие его уже в пятом веке до Рождества Христова. Но даже эта древнейшая музыкальная культура уже стояла на плечах гигантов прошлых времен, вобрав в себя лучшее из эллинистической культуры, культуры греков, этрусков, завоеванных восточных государств — и это только то, о чем мы знаем. Представь, сколько всего утрачено во мраке минувших лет, и навсегда скрыто от нашего взора!
— Но откуда вы все это знаете, господин? — спрашивает Лорик.
— Из книг, конечно. Когда люди изобрели письменность — они протянули нить между прошлым и будущим. Значительную роль в развитии музыки в Древнем Риме сыграл театр. Знаешь, что такое пантомима? Расскажу… Позже расскажу. Кроме народного пения, которое в том или ином виде существовало практически во всех странах, для воинственных римлян, наших великих предков, был очень важны военные марши и музыкальные боевые сигналы. Ну и конечно религиозные песнопения, которые развивались под эгидой жрецов в храмах.
Лорик слушает, широко распахнув глаза, приоткрыв рот. Перед его взором мелькают великолепные храмы, великие войны, прекрасные театры.
— Насколько нам известно сегодня, — продолжает Винценц, любуясь увлеченным, ничего не замечающим Лориком, — расцвет музыкальной культуры в Риме приходится на первый-второй века от Рождества Христова. Уже существовали большие хоры, целые ансамбли инструментов. Певцов и музыкантов принимали на пиршествах, празднествах, в театрах. Появилось музыкальное сопровождение гладиаторских сражений. Музыка была тесно связана с философией, с поэзией. Например, пели оды Горация или эклоги Вергилия. В Риме создавались капеллы и оркестры, использовались трубы и рога, кифары и лиры — это такие струнные инструменты, ранние аналоги твоей гитары. У тебя такие нежные губы. И такой невинный вид, когда они вот так приоткрыты. Твоя жажда знаний… это так соблазнительно. Хочешь учиться — придется постараться.
Лорик теряется, выдернутый из мира грез, не зная, что отвечать. Винценц тянется к его губам, проводит по ним пальцами. Лорик забывает, как дышать. Такое редкое спокойствие его хрупкого мирка снова разлетается вдребезги.
— Иди ко мне, — Винценц запускает руку в волосы Лорика, стаскивая его с дивана и заставляя опуститься на колени. Прижимает лицом к низу живота, распускает на штанах завязки. — Давай, малыш. Хочу твои губы прямо сейчас.
Лорик ничего не успевает толком сообразить. В ушах, кажется, еще звучат древние песнопения, а рот уже заполняет плоть Винценца, алчно вцепившегося в его затылок. Он не пытается сопротивляться, лишь старается удержать сбивающееся дыхание, смаргивая невольные слезы, когда член господина упирается ему в горло.

…Поначалу Лорик честно пытался понять, как себя вести. Как сделать все правильно, чтобы не разозлить своего господина. Винценц бывал мягок и добр, увлеченно учил всему — как одеваться, как вести себя за столом, как правильно разговаривать. Вылеплял из него, как из комка сырой глины, нечто по своему вкусу — а вкусом он, прекрасно образованный аристократ и интеллектуал, обладал поистине отменным. Рассказывал о музыке, о культуре, об истории. Иногда злился, видя, что Лорик — простой трактирный мальчишка — толком не понимал многие мудреные слова. Тогда Лорику прилетала пощечина. Разозлившись всерьез, Винценц заставлял его «просить прощения». Лорик старался не вспоминать, что подразумевал под извинениями его хозяин.
Он старался не спрашивать ни о чем, научился никогда не перебивать, внимательно слушать, впитывать каждый жест; он записывал непонятные слова и искал их значение в книгах, которые при хорошем настроении мог посоветовать Винценц. Это не помогало. Причиной гнева могло стать что угодно. Порой что-то понятное — например, вилка, упавшая на скатерть, или пятно на одежде, хотя сам Винценц бывал неряшлив до непристойного, до того, что напоминал запойного бродягу. Впрочем, в иные дни он одевался с иголочки и становился вновь потрясающе привлекательным и элегантным — Лорик не улавливал логики смены его настроения. Порой, напротив, поводом для злости Винценца становилось что-то совсем непонятное — вроде взгляда, который казался ему дерзким, хотя Лорик мог просто читать, уткнувшись в книгу. Будучи наказанным за нарушения правил приличия, юноша хотя бы осознавал, что делал не так. Будучи изнасилованным или избитым просто потому, что попал под руку, он страдал гораздо сильнее. Он терял опору под ногами, переставал понимать, что делать, а что нет, становился угрюмым, замкнутым, и еще фанатичнее, неистовее погружался в учебу, убегая в простой и константный мир букв и нот…


Винценц останавливается. Заставляет Лорика отстраниться, оправляет одежду, жадно смотрит на его губы. Недовольно морщится.
— Нет… не так. Я хочу видеть тебя иначе. Встань!
Лорик послушно встает, не понимая, что нужно хозяину. Винценц цепляет с дивана тонкую подушку, оглядывается. Повелительно машет Лорику рукой.
— Разденься пока и ложись на стол. Да нет, штаны оставь, черт! Просто сними… хотя нет, подожди.
Еще более раздраженный, он подходит к Лорику, распускает ворот сорочки, сдергивает ткань, обнажая шею и плечи. Его взгляд смягчается, как только он получает желаемое. Он мягко обводит пальцами ключицы, скулы Лорика, касается шеи.
— Да, — говорит он, словно отвечая на какие-то свои мысли. — Такой красивый рот. И шея. В тебе мало что красиво, но это — да.
Послушный его рукам, Лорик ложился на высокий стол. Он привык к его прохладной деревянной поверхности — привык с обреченностью ненависти. Но сейчас Винценц неожиданно укладывает его на спину, заставляет вытянуться. Подкладывает под голову и шею подушку. Эта странная забота пугает Лорика едва ли не сильнее, чем злость, которая, бывает, выплескивается из Винценца без всяких видимых причин.
Винценц звонит в колокольчик, и велит вышколенному слуге позвать «псов». Лорик невольно закусывает губу, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы.

…Винценц именно так их и звал — «псами». Его прихлебатели, его грязная свора. Тупые, сильные, безжалостные. Пару раз Винценц отдавал Лорика им на потеху. Нет, они не умели толком ничего особенного, их насилие было примитивным и грязным. Лорик боялся их… но уже успел понять, что один Винценц — не говоря уже про Штайна, о нет, об этом человеке Лорик вообще предпочитал не вспоминать — может быть в сотни раз страшнее этой отвратительной троицы. Хуже было то, что обычно Винценц звал их не для того, чтобы посмотреть, как они имеют Лорика. Скорее ему нужна была их помощь в очередной затее — затее, которая наверняка не означала для его игрушки ничего хорошего…

Пока собирается свора, Винценц уходит. Когда он возвращается, Лорику сначала кажется, что в руке хозяина зажат тонкий ремешок. Его кидает в озноб.
— Открой рот, — велит господин, и Лорик не смеет ослушаться. Дергается он лишь когда Винценц вставляет ему в рот прочное широкое кольцо. Вскрикивая, он пытается вытолкнуть кольцо языком, но Винценц не дает, заставляет поднять голову, вновь впихивает кольцо глубже, фиксирует ремешком на затылке. Широко разведенные челюсти моментально начинают ныть, Лорик всхлипывает, тянется руками к кольцу, ощупывает пальцами растянутые, немеющие губы.
— Убери руки, — приказывает Винценц. — Порадовался бы — так тебе будет проще. Наверняка не прикусишь, не придется потом сворачивать тебе шею.
«Псы» ржут, осекаются под взглядом Винценца, словно поджимают хвосты. Господин тянет Лорика к краю стола, запрокидывает ему голову, заставляя свесить затылок. Поправляет подушку — Лорик теперь понимает, зачем она нужна: чтобы не повредить шею об острую грань стола, впивающуюся сзади в позвоночник даже сквозь мягкую прослойку. А еще он понимает, что хочет сделать Винценц. Понимает, и невольно дергается, когда Винценц вновь обнажает член, пропихивает в беспомощно распахнутый рот Лорика, и глубже, в горло.
— Придержите, — велит Винценц, и «псы» услужливо хватают бьющегося Лорика в шесть рук, прижимают к столу плечи, фиксируют руки и ноги.
Винценц смотрит на беспомощного Лорика, распятого на матовой полированной поверхности, с жадностью, с хищным наслаждением. Запрокинутая голова открывает тонкую хрупкую шею, глубокую ямку между острыми ключицами, выступающий кадык, который судорожно дергается в такт его движениям, когда Лорик начинает задыхаться. Мужчина чуть отстраняется, оставляя во рту Лорика лишь головку члена.
— Работай языком, дурачок. Давай же. Чем приятнее мне будет, тем быстрее все закончится, — говорит он мягко, почти ласково.
Лорик плохо понимает, он слишком напуган происходящим. Винценц усмехается, ждет, когда тот немного восстановит дыхание. Смотрит, как быстро вздымается грудь, когда Лорик судорожно пытается захватить как можно больше воздуха. Кладет ладонь на вздрагивающую шею, прижимает, и подается всем телом вперед, вгоняя член на всю длину.
Лорик не может кричать — ему нечем. Он задыхается, видя лишь, как неумолимо надвигаются бедра Винценца, поджавшаяся мошонка упирается ему в лицо, закрывает нос. Почему-то это пугает еще сильнее, хотя вдохнуть Лорик все равно не может. Легкие горят, огромная рука хозяина передавливает ему горло, он истерично бьется в тисках «псов», которые надежно держат, словно и не замечая его жалкие трепыхания. Лорику кажется, что он умирает, что эта агония никогда не закончится. Когда Винценц вновь отстраняется, воздух, хлынувший в легкие прохладным потоком, кажется Лорику невозможным, божественным наслаждением. Он жалобно мычит, пытается вертеть головой, вымаливая пощаду, но Винценц крепко держит его за горло, не собираясь отпускать, пока не получит свое. После следующего захода Винценца он почти теряет сознание. Видя, что ему совсем плохо, тот дает команду «псам». Его усаживают, бьют по щекам, заставляя очнуться. Винценц позволяет вынуть кольцо изо рта, велит привести рыдающего Лорика в порядок, позволяет ему отлучиться в уборную. Лорик умывается, справляет нужду, понимая, что едва не обмочился прямо на этом трижды проклятом дорогущем резном столе из черт знает какого дерева, рук черт знает каких мастеров. Он знает, что надо вернуться к Винценцу, что хозяин еще не закончил с ним, что чем дольше он тянет, тем вернее тот разозлится — и кто знает, что он тогда сделает с Лориком. Но не может заставить себя выйти. Тупо сидит на холодном полу, уговаривая себя встать — и не встает.
Винценц не посылает за ним «псов» — он приходит сам. Протягивает руку, помогая подняться. Обнимает за плечи, уводит обратно в залу. Подхватывает под мышки, усаживает на стол.
— Страшно? — его голос звучит почти сочувственно. — Верю, скорее всего это неприятно. Придется потерпеть, малыш. Мне хочется именно так.
Лорик вглядывается в спокойное благородное лицо Винценца, в глубокие серые глаза с серебристым отливом, силясь осознать происходящее. Разум отказывается понимать, что можно быть таким чудовищно безразличным к чужим страданиям, как этот умный, образованный, высокородный, красивый, породистый человек. Винценц не наказывает его, не стремится сделать ему больно и плохо. Хозяин не хочет его мучить — он просто хочет получить желаемое. И если в процессе Лорику захочется умереть — что ж, это мало волнует Винценца. Ни ужас и боль Лорика, ни его мольбы не мешают его господину разжать ему зубы, заставить вновь закусить кольцо, уложить на стол и продолжить трахать его рот и горло, несмотря на слезы, судороги и рвотные позывы, несмотря на то, как отчаянно Лорик сопротивляется. Несмотря ни на что. Просто потому, что Винценцу этого хочется.
Закончив и приведя себя в порядок, он так же спокойно освобождает Лорика, оправляет на нем одежду, и даже мягко обнимает, позволяя уткнуться себе в плечо, гладит по волосам. Лорик рыдает, пока не теряет остатки голоса, захлебывается слезами, вцепившись в Винценца мертвой хваткой. Он уже не понимает, что именно Винценц — его насильник и мучитель, ему просто нужна хоть какая-то опора, чтобы окончательно не потерять человечность, не сойти с ума. Винценц держит его на руках, баюкает, устроившись с ним на диване, между заброшенных книг, пока тот не затихает, проваливаясь в беспамятство. Тогда он укладывает Лорика на диван, небрежно отшвырнув трактаты, стоящие целое состояние, почти бережно укрывает его краем покрывала, и уходит к себе, велев по дороге слуге приготовить одежду.
Лорик так и не приходит в себя даже когда его господин — ослепительно красивый, нарядный, надушенный, лучащийся довольной сытой улыбкой — уезжает на прием, устраиваемый после торжественной службы в честь Corpus Christi, праздника Тела Христова.
Сорванный голос вернется лишь через пару недель, за время которых Лорик будет смотреть волчонком, забиваться с книжками в темные углы и неслышно выть в подушку по ночам. Но после советов врача, которого вызовет Винценц, саднящее горло перестанет болеть, голос восстановится, и Лорик вновь станет тихим и послушным. Особенно когда Винценц найдет ему другого учителя пения, который откроет перед Лориком новые горизонты. Лорик знает, что не уйдет, хотя его хозяин — чудовище. Вот только не понимает, как с этим знанием жить.


========== 2.3 ==========

Лорик смотрит на себя в зеркало с явным отвращением. Проводит пальцами по стеклу, словно пытается стереть отражение, размазать лицо, ставшее ненавистным.
Хочется долбануть кулаком по темной глади, почувствовать, как трескается холодная поверхность, ощутить боль удара и порезов. Хочется дать волю горечи и гневу.
Но зеркала — штука дорогая. Гораздо дороже, чем сам жалкий Лорик. И если он разобьет чертово зеркало — платить ему за него будет нечем. Возможно, денег, которые дал ему Доминик, хватит, чтобы заказать новое, но, скорее всего — нет. Доминик, конечно, легко купит любое зеркало — но потом платить придется Лорику. Он не знает, чего может потребовать Доминик. И не хочет узнавать. О нет, что угодно — только не это.

…Он поссорился с Домиником уже больше двух недель назад. Поссорился так бессмысленно. Глупо. Сказал явную дурость, а Доминик просто попрощался, развернулся и ушел. Сначала Лорик разозлился. Это было подло — вот так демонстрировать власть, зная, что Лорику некуда деваться без своего покровителя. Но он ошибся — Доминик вскоре дал это понять. Пришел слуга и принес конверт: расписание занятий, ближайшие выступления — сразу два, и приличную сумму денег. Доминик сделал ровно то, что обещал: когда Лорик перешел грань, разорвал личное общение, не более…

Лорик медленно проводит рукой по волосам, расправляя вьющиеся пряди, затем с силой дергает — еще, и еще, и еще. Сжимает кулаки. В руках остаются клочки волос. Лорик хватает со столика ножницы, и кромсает несчастные пряди. Затем в бессильной ярости замахивается на зеркало… и опускает руку. Он не рискнет. Он слишком труслив. Даже чтобы всерьез навредить себе — что уж говорить про дорогие зеркала.

…Это был обычный разговор. Обсуждение графика занятий. Доминик был воодушевлен, всерьез воодушевлен.
— К нам приедет сам Базиле, — рассказывал он, довольно улыбаясь. — Какими бы хорошими ни были наши преподаватели, с итальянцами им не сравниться — это грустный, но все же факт. Опера зарождалась именно в Италии, так что… По-настоящему раскрыть весь потенциал твоего голоса местные преподаватели вряд ли сумеют так, как итальянские мастера. Жаль, он приезжает уже через три месяца, тебе бы побольше времени на подготовку, он не работает с новичками. Но я обещаю сделать все, чтобы уговорить его. Только учти, если хочешь заниматься с мастером такого уровня — тебе придется сильно постараться!
«Хочешь учиться — придется постараться» — резанул память голос Винценца, и Лорик прокусил изнутри щеку до крови, чтобы удержать слезы и желание заорать от внезапно накатившего страха и безнадежности.
— Позовешь слуг, чтобы я лучше старался? — фыркнул он с плохо скрываемой злостью, разворачиваясь к Доминику всем телом.
Доминик тогда смотрел с такой растерянностью, не понимая, почему Лорик так внезапно словно сорвался с цепи.
— О чем ты, Лор? Я… причем тут слуги? Я про то, что нужно будет сильно уплотнить график твоих занятий, и, возможно, пока отменить выступления, сконцентрироваться только на заполнении пробелов…
Лорик уже понял, что ошибся — так глупо ошибся! Но стыд и пережитый страх не дали просто отступить. Ему уже попала вожжа под хвост.
— Что, даже отсосать никому не потребуется? — насмешливо бросил он в лицо Доминику, сцепляя пальцы за спиной, чтобы не выдать дрожь заломленных рук.
Губы Доминика сжались, он словно замкнулся. Сделал было шаг к Лорику, но, видя, как распахнулись одновременно с вызовом и страхом синие глаза на стремительно бледнеющем лице, отступил.
— Хорошего дня, Лор, — спокойно кивнул его покровитель, и ушел…


Лорик закрывает глаза, и ведет кончиком лезвия по коже, ощущая холод касания. Ножницы — тяжелые, туповатые, тугие — вовсе не предназначены для этого. Если сильно не давить — никакого пореза не будет. Лорик знает — у него не хватит смелости давить действительно сильно. На это нужна воля — а ее нет. Впрочем… Лорик открывает глаза и резко придавливает тупым лезвием тонкое запястье. Дергает руку. Порез остается заметный.
От тупо смотрит на ручеек стекающей крови. Почему даже не больно? Или он разучился чувствовать боль? Тогда почему так болит внутри? Почему ему так больно от ссоры с Домиником?

…Когда прошла злость, пришел страх. Лорик боялся, что надолго Доминика не хватит, он ему теперь неинтересен, и тот его рано или поздно просто выгонит. Не выгнал. Наоборот, всячески отгородившись, явно дал понять, что слово держит крепко.
Преподаватель Лорика довольно потирал руки.
— Ну что, молодой человек, думаю, Базиле — этот тот самый шанс для вас. Меня уже предупредили, что нам с вами предстоит работать в очень плотном графике, но, думаю, мы справимся.
Доминик и тут все предусмотрел. И в том, чтобы обеспечить передвижения Лорика — слуга, который исправно носил ему записки со всеми важными сообщениями, предупредил, что, если молодому господину потребуется карета, пусть сообщит — все будет сделано. И в том, чтобы у Лорика была связь с миром: тот же слуга приносил ему все газеты.
Сам Доминик заходил лишь раз, во время урока. Извинился, что прерывает, но Лорику показалось — он намеренно появился тогда, когда его протеже точно был не один.
— Лор, нужно посоветоваться. У тебя сейчас не будет времени на выступления, я отменю ближайшие — ты не против?
— Нет, не надо! — тут же вскинулся Лорик. Затем глянул на Доминика… и понял, что опять высказался резко, ответив чуть ли не грубостью на заботу. — Ты прав, Доминик, — он искренне постарался сгладить неловкость, меняя тон. — Просто… ты говорил, что там будут важные люди…
Доминик задумчиво потер висок.
— Да… Да, это ты прав — так и есть. Давай так — ближайший, на эти выходные, отменим, чтобы не перегружать тебя, но тот, что через неделю, у герцога — оставим. Не против?
— Конечно. Спасибо тебе, — Лорик робко улыбнулся, но не встретил обычной ответной улыбки.
Доминик кивнул, и ушел. Лорик попросил разрешения пораньше окончить урок, помчался за Домиником. И опоздал. Тот уехал сразу. Лорик вернулся к себе, чувствуя себя побитой собакой…


Лорик помнит, как застыло лицо Доминика, когда он услышал глупые — такие глупые, трижды идиотские! — слова своего подопечного.
«Ты не потеряешь мое покровительство, помощь и протекцию», вспоминает он. Будь ты проклят со своим чертовым благородством, думает Лорик с беспомощной злостью, с болью и отчаяньем. Будь ты проклят. И будь проклят я. Чертов недоумок.

…Через неделю стало легче. Наверное. Он думал, что это не так плохо — не чувствовать постоянный страх того, что Доминик в любую секунду может потребовать плату. Или просто что-то потребовать. Что угодно. Лорик не понимал, чего боялся больше — того, что это выльется в новый ад, или того, что если и Доминик тоже… то он уже не сможет жить в этом мире. Если и Доминик... он просто не выдержит. Только не Доминик.
Лорик пытался убедить себя, что ему лучше одному — и фанатично окунулся с головой в учебу. Но врать себе было сложно. Ему не хватало не денег, не возможностей, нет. Ему не хватало Доминика. Его спокойного голоса, его интересных, обстоятельных рассказов. Его улыбки. Его дружбы.
«Ты не потеряешь ничего. Только мое общество и мою дружбу, а они тебе не то чтобы нужны», — говорил Доминик. Лорик тоже так считал. Они оба ошибались.
Это Доминик сроднил Лорика с самым сердцем стольного города Штирии. Это с ним улицы Граца перестали быть вереницей пугающих поворотов и опасных людей, и стали тем, чем они были для жителей города на Муре: красотой архитектуры, историей, вплавленной в дерево и камень, искусством, любоваться которым мог любой. Доминик все знал о городе — и щедро дарил этот город Лорику. Нет, деньги тут были ни при чем. Город любил Доминика, а Доминик — любил свой город. В этой любви немного отогревался и Лорик. Его мир переставал быть таким отвратительным, жестоким и опасным. А еще были величественные замки, в которых они бывали, выезжая за пределы Граца, новые знакомства с людьми, которые были для Лорика подобны небожителям, но благодушно принимали его, потому что он был подопечным Доминика. Были деревушки вдоль дорог, по которым они изредка гуляли, а чаще — мчались в карете, и Лорик лип к окнам, а Доминик с удовольствием отвечал на его бесконечные вопросы.
Всем этим миром для него стал Доминик. И даже если бы он устроил всю Лорика жизнь так, чтобы тот ни в чем не нуждался — этот мир все равно некому было бы заполнить. Лорик не знал этот мир. В душе он оставался трактирным мальчишкой с мечтой о сцене, и только…


Лорик упирается лбом в холодное стекло, вспоминая прошедшее выступление. Не сцена, нет, просто замок одного из наиболее видных аристократов. Говорили, если уж сам старик-герцог оценил молодого артиста — то у того точно было блестящее будущее. Лорика он уже слышал раньше — и сам пригласил к себе.
По словам Доминика, на его памяти такой чести не удостаивался еще никто. «Доминик, Доминик… Что же я наделал!». Лорик прикусывает губу, стараясь не разрыдаться.

…В тот день он пел, как, кажется, не пел еще раньше никогда. В его голосе звенела, дрожала вся боль, вся тоска, которую он испытывал. Он пел только для Доминика. Впервые он пел не потому, что не мог не петь, и не потому, что всегда мечтал об этом, а потому, что было для кого. Он не знал, понял ли Доминик что-то — но видел по его лицу, что тот глубоко тронут.
Он приводил себя в порядок в небольшой комнатке, которую ему выделили, когда дверь открылась, и к нему вошел один из его постоянных слушателей. Лорик помнил этого молодого бургграфа еще с самого первого своего выступления со времен его жизни у Доминика. Высокопоставленный господин тепло поздравил Лорика, наговорил кучу комплиментов, а потом… Потом полез с поцелуями. Лорик замер от ужаса, ничего не успев понять. Его буквально парализовало страхом — этого он никак не ждал, тем более — здесь, тем более — так. Возможно, бургграф и не желал ему зла. Возможно, и не думал пугать. В общем-то, он не был ни насильником, ни скотиной. Его действия были лишь предложением, не более — причем предложением, которое другому на месте Лорика могло бы показаться и соблазнительным, а молодой аристократ был чертовски хорош собой, и лестным.
Лорик мог лишь похолодеть и впасть в ступор. Мужчина уже и сам отпустил его, видя, что реакция явно не соответствует ожиданиям, когда на его плечо легла тяжелая рука Доминика, и молодого человека просто вынесло из комнатки, как ураганом.
— Думаю, друг мой, вы мешаете моему протеже отдыхать, — холодным, убийственно опасным голосом отрезал Доминик.
Лорик слушал сбивчивые извинения бургграфа, сжавшись за спиной Доминика, пока тот не захлопнул перед лицом неудавшегося ухажера дверь.
— Ты… не планировал ничего с ним? — тихо спросил Доминик.
— Нет! — почти истерично выкрикнул Лорик.
— Значит, я не ошибся, — успокоено вздохнул Доминик. — Я вдруг подумал, что мог вам помешать. Рад, что мое вмешательство было своевременным и верным. Поздравляю, ты был фантастически хорош. Отличное выступление, Лор.
И снова просто ушел…


С тех пор Лорика мучает новый страх. Страх, что без Доминика ему не просто не быть счастливым — ему не выжить. Он перечитывает записку от Доминика с извинениями бургграфа, и с уверениями самого Доминика, что ситуация больше никогда не повторится. И не верит в свою безопасность ни на секунду. Ему мучительно больно вновь чувствовать себя загнанным животным, добычей, сходящей с ума от страха, злобно скалящейся, готовой продать свою жизнь как можно дороже крысой в мире хищников, от которых не скрыться — особенно после того, как Доминик показал ему, пусть мимолетно, каково это — быть… человеком. И видеть в том, кто рядом с тобой, не опасного зверя, не чудовище, а такого же человека, как ты сам.
Он понимает, что пропустил урок, но знает, что позволил это себе лишь единожды: отказаться от занятий он не смог бы даже на смертном одре. У него в этом мире есть только музыка — и Доминик. Впрочем, теперь — только музыка. И внезапно оказывается, что того, чем он болел всю свою жизнь, ему мало. Музыка, желание петь, мечты о сцене поддерживали его и помогли выжить у Винценца, и даже как-то перетерпеть Штайна. Но сейчас они не могут заполнить пустоту. Лорик скучает по Доминику.
Город окутывает темнота, темнота прокрадывается в спальню Лорика, ее развеивает лишь одинокая свеча на комоде у кровати, но Лорик не спешит в постель. Он все еще стоит у зеркала, бездумно глядя в собственные глаза, когда раздается стук в дверь, и на пороге появляется Доминик. То, что Доминик стучит, находясь в доме, который ему же и принадлежит, всегда вызывало в Лорике горячую благодарность. Сейчас он почему-то впадает в панику. Смотрит широко открытыми глазами на Доминика, ожидая чего угодно. Чего угодно нехорошего.
Доминик не видит, что творится с Лориком — на дворе поздний вечер, а у Лорика почти совсем темно.
— Не спишь? Прости, что побеспокоил. Мне придется уехать, быть может — на пару недель, хотел узнать, вдруг тебе что-то нужно. Я оставил все распоряжения слугам, но мало ли…
Лорик молча качает головой. Ему ничего не нужно. Кроме самого Доминика.
Тот пожимает плечами.
— Ну что ж. Еще раз прости, что потревожил.
Он разворачивается, собираясь уходить.
— Доминик!.. — кричит ему вслед Лорик с таким отчаяньем, что мужчина на секунду замирает, намертво стиснув дверную ручку, затем оборачивается — медленно, словно боясь совершить резкое движение.
Лорик идет к нему, двигаясь странно, изломанно, как заклинившая кукла. Утыкается, дрожа, лицом в грудь, вцепляется мертвой хваткой в лацкан сюртука скрюченными пальцами, стонет:
— Не бросай меня… Не бросай меня, прошу. Не бросай меня, Доминик!
Доминик только сейчас видит, в каком состоянии его подопечный. Всклокоченные волосы, неровно откромсанные кусками, перевязанная платком, как тряпкой, рука. Он заставляет Лорика поднять голову, пытается заглянуть в глаза, но тот лишь мотает головой, зажмурившись, и мужчина видит черные тени, залегшие глубоко под глазами.
— Что случилось, Лор? — спрашивает он с недоумением и страхом.
Лорик лишь вновь мотает головой, уворачивается, пряча лицо на груди Доминика.
— Лор. — Мужчина крепко сжимает плечо Лорика. — Что случилось?
Отвечая на приказ в голосе, Лорик беспомощно пожимает плечами.
— Ты ушел… Я обидел тебя, и ты ушел. А я не могу без тебя, Доминик. Не могу, — шепчет он еле слышно, так, что Доминику приходится наклониться к нему, чтобы понять.
— Если ты… Если тебе было плохо, почему ты просто не позвал меня? — удивленно спрашивает он, все еще не понимая, что же, черт возьми, произошло.
— Я думал… Я не думал, что можно. Я обидел тебя, — безнадежно всхлипывает Лорик.
— Лор, — потрясенно выдыхает Доминик. — Да, мне было неприятно, не скрою. Но в конце концов — ты мог просто извиниться. Тебя что, не учили, что, если ты был не прав, стоит просто попросить прощения?
«Я научу тебя просить прощения, гаденыш!» — слышит Лорик слова Винценца. Пусть так, решает он. В конце концов, сейчас он правда виноват. Пусть Доминик делает, что хочет.
Он сползает на колени, покорно опуская голову.
— Все, что прикажешь.
И послушно ждет. Доминик сжимает зубы, по высоким скулам зло прокатываются желваки. Сначала, когда Лорик опускается на колени, в голову Доминика закрадывается подозрение, что тот просто ломает комедию. Слишком ненормальным, безумным выглядит его поведение с точки зрения вменяемого взрослого человека.
Но когда он слышит слова Лорика, его тихий, надломленный, послушный голос, он холодеет, понимая — под извинениями Лорик подразумевает что-то совсем другое. Совсем не то, о чем говорит Доминик. Что-то очень, очень страшное… и что-то, на что он готов.
И все же Доминик сомневается. Он не верит, что Лорик может быть просто манипулятором, хитрым лжецом, давящим на жалость — это слишком невероятно. Но он решает проверить. Наклоняется к Лорику и касается ладонью его щеки. Он знает — Лорик не выносит прикосновения. Однако сейчас он лишь вздрагивает, чуть повернув голову, и послушно прижимается к ладони Доминика губами. Этого — такой безответной, надломленной, животной покорности — Доминик вынести уже не в состоянии. Он поднимает Лорика за плечи, заглядывая в лицо.
— Лор! Я говорил просто про извинения! Черт… Боже! Я имел в виду просто слова!
Лорик выглядит потрясенным и потерянным. Его лицо медленно заливает краска, он кусает губы в кровь, отворачивается, пытаясь сдержать слезы — и не может. Стыд, напряжение и боль прорываются истерикой, которую он уже не в силах удержать. Доминик прижимает его к себе, чувствуя, как тело Лорика трясет крупная дрожь, а из груди рвутся истеричные рыдания.
— Прости, — захлебываясь слезами плачет Лорик. — Доминик, прости меня! Прости меня!
Доминик подхватывает его на руки, сначала думает уложить на кровать, но потом понимает, что Лорик может опять все не так понять, и садится вместе с ним прямо на пол, на пушистый ковер у кровати, прижимая к себе, баюкая. Он теряет счет времени, пока Лорик рыдает, потом, умолкнув, дрожит, тихо всхлипывая, и наконец затихает в его объятиях, спрятав лицо у него на груди.
— Лор, — тихо, очень мягко говорит он наконец. — Лор, если тебе плохо — ты всегда можешь меня позвать. Если ты что-то не понял, ты всегда можешь спросить. Если в чем-то не уверен — можешь уточнить. Не надо ждать, додумывать и бояться собственных призраков. Говори со мной. Прошу. Иначе ты так и будешь говорить с голосами в своей голове. Они убьют тебя, Лор. Ты не выдержишь.
Лорик понимает — Доминик прав. Но лишь зарывается лицом в ткань его сорочки.
— Что произошло в тот раз, Лор? — спрашивает Доминик. — Поговори со мной. Не молчи. Что я сказал или сделал? Чего ты испугался?
Лорик хочет промолчать, но Доминик умеет спрашивать. И Лорик отвечает.
— Ты сказал… что мне придется постараться. Винценц… тоже так говорил, — выдавливает он еле слышно.
— Я так понимаю, это значило отнюдь не усиленные занятия? — спокойно уточняет Доминик. Лорик мотает головой. — Расскажи, Лор. Я должен понять.
И Лорик не в силах не подчиниться этому голосу, этому мягкому приказу, этой спокойной силе, которую источает Доминик. Он рассказывает. Он говорит взахлеб, жалуется, не в силах остановиться — и почти также не в силах продолжать. О Винценце. О «псах». О Штайне. О том, как он боялся, что не сможет петь, когда Винценц повредил ему горло. О том, как плохо слышал после того, как Винценц его избил. Он не может заставить себя рассказать, почему так безумно, смертельно боялся Штайна — ему страшно думать об этом даже сейчас, но Доминику хватает и услышанного.
Лорик, заметив наконец, как судорожно сжимает кулаки Доминик, заглядывает ему в лицо и отшатывается — в глазах Доминика, ставших жутко черными в полутьме, плещется слепая ярость, лицо застыло бледной маской человека, готового убивать.
— Нет. Нет-нет-нет, — пугается Лорик, — только не злись на меня, прошу, я не хотел все это говорить!
Доминик хватает его в охапку, сжимает так, что у Лорика трещат кости, и говорит неестественно спокойным, сдавленным, лишенным всякой жизни голосом:
— Я злюсь не на тебя, Лор. Я очень жалею, что Винценц мертв, и я не могу убить его лично. Я очень жалею, что его убили так… милосердно. И очень, очень жалею, что не видел казни Штайна. Вот на это я очень, очень зол.
Лорик замирает в его руках, боясь пошевелиться. Он впервые видит Доминика таким, хотя всегда знал, чувствовал, насколько Доминик — добрый, отзывчивый, спокойный, веселый Доминик — может быть опасен. И ему почему-то становится… легче. Спокойнее. От того, что на него Доминик не злится. Несмотря на все, что он наговорил.
Он тянется к руке Доминика, осторожно разжимает стиснутый кулак, прячется лицом в ладонь и затихает, свернувшись клубочком в его объятьях.
— Я никогда тебя не обижу, — вдруг тихо говорит Доминик. — Слышишь, Лор? Я никогда, никогда не обижу тебя. И никому не позволю. Клянусь. Я клянусь тебе. Клянусь всем самым святым, что у меня есть и во что я верю. Никогда. Никогда и никому.
И Лорик верит. Впервые он безоговорочно верит Доминику. И впервые чувствует себя — защищенным.


========== 1.4 ==========

Лорик тихо идет на звук, останавливается в тени дверного проема, не в силах уйти. Винценц играет. И играет он чертовски хорошо. Заслушавшись, Лорик теряет осторожность, и невольно выдает себя случайным движением. Винценц, не убирая рук с клавиш, поворачивается на звук, улыбается ему и кивает, подзывая. Лорик, пряча взгляд, подходит, ожидая чего угодно — ведь он посмел помешать господину. Но тот кажется вполне благодушным.
— Устраивайся, — предлагает он Лорику. Ближайшее кресло находится в другом конце комнаты, и Лорик просто усаживается прямо на ковер у ног Винценца. Тот продолжает играть, лишь на секунду отняв руку, ласково проводит рукой по волосам Лорика, и тот, послушный его жесту, прижимается затылком к бедру своего покровителя.

…Когда Лорик впервые увидел клавесин, он даже не понял, что это такое. Винценц, рассмеявшись, с гордостью принялся рассказывать о любимом инструменте.
— Он фламандский. У нас такие вроде собирались делать в Габсбурге, но пока ничего так и не решили. Этот красавец, — Винценц нежно провел рукой по благородному, богато инкрустированному и расписанному дереву, — «Рюккерс». Причем рук не самого старика-Рюккерса, а его племянника, Куше. Многие плевались, но я сразу почувствовал, что Иоанн-младший превосходит дядюшку, и оказался прав. Это один из лучших экземпляров, поверь.
Лорик верил — и завороженно смотрел, как белые холеные пальцы Винценца ласково касаются клавиш драгоценного клавесина.
— Мы, в отличие от голландцев, зовем этот инструмент крылатым*. Музыка должна дарить крылья, малыш. Возвышать. Приближать к небу. К богу.
Винценц видел, как сильно Лорику понравился незнакомый инструмент.
— Я тоже влюбился с первой ноты. Нет, тебе на таком будет сложно играть. Он для тебя великоват и тяжеловесен. Когда разберешься с вокалом и гитарой, можно будет взять тебе верджинел или мюзелар — под твои руки такой облегченный вариант пойдет значительно лучше. Может, как-нибудь сыграем вместе.
Лорик не сразу заметил, что Винценц становился рядом с обожаемым инструментом мягче, добрее. Но когда убедился в справедливости этого наблюдения, полюбил клавесин от всей души — в том числе за хрупкое, ломкое чувство безопасности, которое он дарил одним своим присутствием…


Винценц играет, погружаясь в мир звуков с головой. Пальцы скользят, то с нежностью гладя клавиши, то настойчиво вытанцовывая на них затейливую дробь. Он всегда играет какие-то импровизации по мотивам, и сегодня уже тренированное ухо Лорика узнает фрагменты Tabulatura nova Шайдта. Гимны и псалмы плавно перетекают в магнификаты, затем настроение Винценца меняется, и пальцы извлекают из инструмента ритмичные звуки аллеманды. Мелодия вновь совершает изящный скачок, и Лорику кажется, что Винценц словно перекидывает звук, как мяч, из руки в руку — он опознает токкату, которую тот любит играть, разворачивая музыкальный узор каждый раз по-иному.
В комнате прохладно, и, если бы не ковер, холодный пол доставил бы худому и вечно мерзнущему Лорику немало неудобств. Впрочем, он и тогда не ушел бы, даже если бы мог — ему действительно нравится слушать Винценца. Он лишь осторожно, чтобы не мешать, прижимается спиной и затылком чуть ближе, впитывая сквозь ткань тепло чужого тела.
Винценц изредка опускает руку, мягко касаясь его волос, не прерывая игры. Увлекшись, начинает тихо что-то мурлыкать, напевает, словно переговариваясь с инструментом. Лорик в который раз поражается тому, какой у Винценца приятный, мелодичный и бархатный голос.

…Услышав, как Винценц поет, Лорик поначалу не поверил своим ушам. Он даже не подозревал, что его господин обладает таким особенным, завораживающим тембром. Нет, в его голосе не было того объема и силы, которыми был богат юный чистый и сильный вокал Лорика. Хотя Лорик понимал — по обычному мягкому и тихому мурлыканью Винценца невозможно было определить весь его потенциал. Впрочем, тому ничья оценка и не была нужна: Винценца не волновало, услышит ли его кто-нибудь, и тем более — понравится ли это слушающим.
Как-то Лорик, не выдержав, спросил Винценца, не думал ли тот выступать. Мужчина лишь рассмеялся ему в лицо, с аристократической небрежностью отметая саму идею того, что ему это может быть интересно. Все, что делал Винценц, он делал только для себя и собственного удовольствия…


Лорик даже не замечает, как начинает невольно подпевать Винценцу. Когда он наконец себя на этом ловит, пугаться уже поздно. Впрочем, непохоже, что хозяин против — наоборот, он словно бы подстраивается под голос Лорика, подбирая наиболее удобные для него мотивы. Лорик теряет чувство времени, а затем — и пространства. Музыка — великая стихия, всегда имевшая над ним особенную власть — уносит его от мира, заставляя забыть и забыться: и больше нет ни Винценца, вызывающего у Лорика панический страх, ни жестокой своры хозяина, ни огромного старинного дома, который Лорик волен — и в то же время не волен покинуть, ведь, вполне вероятно, один, в чужом огромном городе, он рискует очень быстро расстаться с жизнью, причем не самым добрым образом. Есть лишь чистые звуки, извлекаемые из чудесного инструмента, и ласковые объятья голоса, поющего с ним в унисон.
Когда мелодия затихает, повиснув на кончиках пальцев музыканта, Лорик еще какое-то время приходит в себя, с трудом возвращаясь из мира грез. Винценц смотрит на него с необычной теплотой, гладит волосы, прочесывает мягкие пряди. Встает, протягивает руку, помогая подняться. Лорик только сейчас понимает, что замерз, и чувствует, как затекшие ноги покрываются толпами противных мурашек. Винценц легко поднимает его на руки, и Лорик замирает, не смея дышать, и старается не думать о том, что его ждет.

…Не думать. Это первое, чему научился Лорик за время жизни у Винценца. Или хотя бы не вспоминать. День прожит — и спасибо тебе на том, господи. Что было — то прошло, что будет — изменить все равно не во власти Лорика. Он перешел на какое-то полуосознанное, полуживотное существование, стремясь невольно защитить свою душу и разум от происходящего. От того, как быстро менял гнев на милость и наоборот Винценц. От тупой, примитивной жестокости «псов». От скрытой ненависти Штайна, который превращал в уродство и грязь все, к чему прикасался в жизни Лорика, стараясь уничтожить его хотя бы духовно и нравственно, раз уж господин запретил калечить физически. Если к тому, что происходит, невозможно привыкнуть, если нельзя смириться — можно хотя бы забыть. И стараться никогда и ни о чем — не думать…

Мужчина несет послушно свернувшегося подрагивающим клубочком в его руках Лорика наверх, в свою спальню. Укладывает на кровать, помогает раздеться. Пальцы плохо слушаются Лорика — то ли от холода, то ли от страха.
— Ты совсем продрог, — тихо смеется Винценц, устраиваясь рядом, скинув лишь верхнюю одежду. Через тонкую ткань нижнего белья его тело кажется замерзшему Лорику необычно теплым, хотя он знает — кожа Винценца скорее прохладная на ощупь, чем наоборот. Пока Лорик думает, требуется ли как-то отвечать на слова хозяина, Винценц мягко накрывает его губы своими. Лорик помнит — на поцелуи Винценца надо отвечать, чтобы не злить мужчину. Впрочем, сейчас он не против ответить, и прижимается к источнику тепла не только послушно, но и благодарно. Ему хочется хотя бы немного понежиться и согреться, прежде чем Винценц потребует от него что-то, о чем Лорик предпочитает не гадать наперед.
Впрочем, ничего дурного тот не делает: мягко гладит лицо, обводит скулы, спускается к груди. Чуткие пальцы играют нежными сосками, заставляя Лорика невольно ахнуть, и Винценц вновь тихо смеется ему прямо в губы, снимая с них этот вскрик, гася его новым поцелуем. Лорик чувствует что-то непривычное, новое. Он, прошедший через столько рук по воле Винценца, обученный отдаваться ему на потеху и по его приказу, совершенно не знаком с простой человеческой нежностью. То, что делал с ним Штайн, заставляя раз за разом испытывать постыдное, мучительное и грязное удовольствие, смешанное с болью, бесконечно далеко от того, что он чувствует сейчас, и Лорика внезапно накрывает волной паники от остроты незнакомых ощущений. Он не умеет принимать такие ласки, не знает, как это бывает — когда просто хорошо. Лорик научился закрываться от грязного, развратного насилия, хотя очередная оглушающая пощечина или рука, намертво сжимающая его тонкое горло, легко сдергивают его хрупкий защитный панцирь, оставляя измученное тело беспомощно корчиться на радость хозяину и его прихвостням. Но вот от подобной нежности, от заботливых, осторожных прикосновений у него никогда и не было защиты — совсем никакой, даже такой эфемерной и бесполезной. Поэтому сейчас он ощущает себя оголенным нервом, и чувствует только парализующий страх.
Винценц лишь теснее прижимает его к себе, шепчет что-то бессмысленно ласковое на ухо, прикусывает тонкую кожу, целует шею, спускаясь губами все ниже. Когда он затягивает в рот сосок, играя им, обводя языком и дразня, Лорик вновь вскрикивает, цепляется за покрывало, как утопающий за соломинку. Винценц разжимает его тонкие пальцы, переплетает со своими, и продолжает ласки. Лорик изумленно распахивает глаза, невидяще уставившись куда-то за полог кровати, когда умелый язык обводит ямку на животе, а Винценц уже спускается еще ниже, по дорожке редких волос, чернеющих на бледной коже, и Лорика пробивает неконтролируемая дрожь: отталкивать господина ему запрещено, но то, что происходит — просто немыслимо. Впрочем, его юное совсем недавно разбуженное тело реагирует помимо его желания, а опытный Винценц знает, что делает.
Лорик не представляет, что способен на такие ощущения. Его тело в руках Винценца беспомощно выгибается, и тот легко придавливает Лорика обратно к кровати, дразнит, прихватывая губами головку, щекочет нежную кожу языком, накрывает горячим ртом возбужденную плоть. В перерывах между ласками, довольно посмеиваясь, касается промежности и мошонки пальцами, словно опробуя настройки Лорика, как недавно — клавесин.
— Господин, — слезно умоляет Лорик, чувствуя, что теряет рассудок, но Винценц качает головой, приказывая молчать, и он покоряется приказу, пытаясь сдержать очередной вскрик.
Винценц как раз в очередной раз подхватывает мечущегося Лорика под худые ягодицы, целиком утонувшие в его ладонях, глубоко забрав в рот напряженную плоть, когда в хозяйскую спальню влетает Штайн. Винцент неторопливо отрывается от любовника, смотрит потрясенному Штайну в глаза и спокойно бросает:
— Пошел вон.

…Лорик не знал, что Штайн уже вернулся. Впрочем, и где он бывал, когда его высокородный покровитель отсылал его прочь, Лорик тоже не имел ни малейшего представления. В очередной раз Штайн получил приказ убираться вон из поместья после безобразной ссоры, которую затеял с Винценцем. Ссоры, начавшейся с Лорика.
— Ты непривлекателен. В тебе мало красивого. Но кое-что — есть, — сказал тогда Винценц Лорику, и тот невольно сжался, вспомнив, что последовало прошлый раз за этими словами. — Например, цвет глаз. Такие глаза — редкость. Синие. Не сероватые, не светло-лазурные, как блеклое небо. А именно синие — яркие, насыщенного, глубокого оттенка.
На беду Лорика эти слова услышал Штайн.
— У вас странные представления о редкости, господин, — тон Штайна звучал так показательно-почтительно, что смахивал на насмешливый вызов. — В этой комнате у двоих из трех человек синие глаза.
Лорик ждал вспышки со стороны Винценца — какой угодно. Аристократичность никак не мешала тому не только открыто оскорблять Штайна, но и распускать руки. Впрочем, Штайн, кажется, даже не думал от этого страдать — а порой мог и ответить, даром что был едва на полголовы выше Лорика. Но рост не мешал ему быть крепким и удивительно сильным, а бешеный норов заставлял даже значительно более высокого и габаритного Винценца считаться со своим фаворитом, порой напоминавшим скорее личного врага. Однако никакой вспышки не последовало.
— И как это меняет мои слова? — лениво протянул Винценц. — Ну да, у тебя глаза тоже синие. Пожалуй, даже не так — по сравнению с твоими у мальчишки они бесцветные. Если бы ты знал историю, как положено аристократам, а не приблудным дворнягам вроде тебя, ты был бы в курсе, что раньше на месте Штирии существовало королевство Норик, так что не удивлюсь, если в вас обоих текут крови древних кельтских ублюдков. В тебе — так точно, и ни один твой титул не скроет ни поганой внешности, ни мерзкого языка, ни замашек варвара и язычника. И что? Вас тут двое таких, синеглазых выблядков, на полный дом прислуги. Ты сам не в состоянии подсчитать соотношение? Впадаешь в маразм, старик? Или ревнуешь? Ну так поздно.
Видя, как закипает Штайн, Винценц перешел на фальшиво участливый, почти ласковый тон, сочувствующе добавил:
— Твои глаза выцветают и скоро покроются старческими бельмами. Это пока ты был молод твои шлюхи пели тебе в уши о «хрустальных горных озерах цвета грозовых ночных небес». Кажется, так это звучало? Не помню, это было так давно… Годы летят, и вскоре от «озер» останутся просто мутные лужи для купания свиней. Будешь еще уродливее, если это только возможно. Время берет свое. Смирись.
Упоминая возраст, Винценц беспроигрышно бил по больному — это ранило его фаворита гораздо больнее обвинений в безродности или сравнением с прислугой. Свою родословную Штайн, пусть и не такой знатный, как сам Винценц, отлично знал — и уж точно не стеснялся ни кельтских предков, ни древности рода. Но когда Винценц, прекрасно зная, что влюбленный в него Штайн старше лишь на неполный десяток лет, намеренно выставлял его чуть ли не дряхлым, пускающим слюни и выжившим из ума стариком, он всегда слетал с катушек. Вот и в тот раз Штайн привычно отреагировал бурным скандалом с дракой и поломанной мебелью, после чего в очередной раз был отлучен от дома. Лорик знал — это ненадолго. Штайн всегда возвращался — и Винценц ни разу ему не помешал…


Штайн выглядит растерянным чуть ли не впервые на памяти Лорика. Что-то в равнодушно-холодном тоне Винценца, а может быть — увиденная картина — словно бы надламывают его, вечно желчного, ядовитого. Он отступает, пятясь, слепо шарит рукой по двери, не сразу найдя путь к выходу, и вываливается из комнаты до того, как Лорик успевает понять, что произошло. Лорик невольно дергается, пытаясь сообразить, как теперь быть и что его ждет, но Винценц властно командует: «Не отвлекайся!» — и продолжает ласки.
И Лорик, уставший бояться, измученный нежностью, как ранее — болью, наконец сдается, отключается от всего, бездумно покоряется рукам и губам Винценца. Он даже не отлавливает момент, когда доходит до пика, и не успевает сделать хоть что-то, чтобы вовремя остановиться. Наслаждение накрывает его сокрушительной волной, сметая на время даже страхи, хотя только что произошло что-то невозможное, просто невообразимое — и его наверняка за это еще накажут. Лорик в смятении смотрит на Винценца, но тот лишь удовлетворенно облизывает губы, не выказывая ни малейшего неудовольствия.
Лорик далеко не сразу осознает, что испытал свой первый настоящий оргазм. Впервые после почти двух лет, которые он провел у Винценца, все случилось так — бережно, осторожно, без боли и принуждения. И пусть Винценц просто развлекался, Лорик благодарен ему за подаренную нежность. Он бережно хранит в мыслях эту теплую благодарность, пока Винценц не говорит:
— Понравилось? Конечно, понравилось. Я сразу понял, какая ты ласковая шлюха.

* в немецком кроме классического «cembalo» клавесин также зовется «kielflügel» или «flügel» — крыло (нем).


========== 2.4 ==========


Лорик долго медлит у двери, затем все же стучится к Доминику. Он нервничает, и стук выходит неожиданно громким, тревожным. Однако Доминик, возникший на пороге, по обыкновению совершенно невозмутим. Он лишь вопросительно вскидывает бровь, словно интересуясь столь поздним визитом, и сторонится, пропуская Лорика к себе.
— Слушаю тебя. — Голос мужчины привычно ровен, и это заставляет Лорика нервничать еще сильнее.
— Можно я останусь? — с трудом заставляет себя выпалить Лорик, и отчаянно краснеет.
— Нет, не стоит. Я уже говорил, — спокойно отвечает Доминик. — Мы это обсуждали, Лор. И ты прекрасно знаешь, почему я тебе отказываю.

…С тех пор, как Лорик, не в силах бороться со своими демонами в одиночестве, открылся Доминику, их отношения действительно стали почти дружескими. Впрочем, возможно, Доминик видел в Лорике друга в полной мере. Лорик понимал, что все сложнее.
Он научился не только говорить с Домиником, но и касаться его, доверяться ему. Иногда, когда особенно нуждался в поддержке — перед выступлениями, или когда нервничал, если что-то не получалось в учебе, или просто грустил — обнимал. Доминик охотно обнимал в ответ, делился теплом, которого так не хватало Лорику, но никогда не тянул руки первым. Лорик долго — почти год — не мог себе признаться, что жалеет об этом. Что хотел бы, чтобы Доминик решился на большее. Как бы сильно он ни боялся всего, что было связано с близостью, ему этого не хватало. Не просто объятий — чего-то большего. Лорик отчаянно себя за это корил, считал подобные желания грязными и недостойными, но не мог перестать думать, что было бы, если бы Доминик…
Он доводил себя до изнеможения занятиями, но даже если к вечеру падал замертво, утром, проснувшись, все равно чувствовал постыдное желание. Он старался прогнать грязные мысли, старался держаться подальше от своего покровителя, но не выдерживал долго, понимая — Доминик ему необходим. Сам того не понимая, Лорик отчаянно влюблялся в Доминика…


Лорик упрямо вскидывается.
— Ты всегда считаешь, что знаешь все лучше меня! — бросает он зло, пряча отчаянье. — Да, я помню, что тебе нравится. Ты думаешь, я обязательно буду хуже Петира? Я вам не ровня?
Глаза Доминика на короткий миг вспыхивают, и Лорик отлетает к стене, получив пощечину. Доминик впервые себя так ведет, и Лорик в панике жмется к холодному камню, когда мужчина, направляясь к нему, вновь заносит ладонь для удара.
— На колени. Живо! — тихо приказывает он, и Лорик скулит от парализующего ужаса, пытаясь, вжавшись в стену, отползти, и понимая — отползать некуда. И зажмуривается, прикрывая голову руками.
Однако нового удара не следует. Доминик спокойно стоит рядом, и ждет, пока Лорик опустит руки и откроет глаза. Не торопя, не меняя выражения лица. Не делая больше ни единого резкого движения.
— Вот об этом я и говорил. Лор, дело не в том, что ты хуже. И уж точно не в том, что не считаю тебя равным себе, пора бы тебе это понять. Ты просто не сможешь дать мне то, что мне нужно, и не получишь от меня того, что хочешь сам. И кстати — я тебя не ударил, просто оттолкнул. Тебе хватило, чтобы перепугаться насмерть. Иди к себе, Лор. Эти игры не для тебя.

…Занятия с Базиле оказались совсем не такими, как представлял себе Лорик. Итальянец и сам был бесконечно далек от всего, чего он ждал. Джованни Базиле был очень немолод, невысок — почти как сам Лорик, черноволос с немалой проседью, кудряв, бородат и удивительно крепок. В нем не было изящества и утонченности дворянина, напротив, он выглядел коренастым и сильным, подобно сказочному гному, а его одежда отличалась исключительным удобством и практичностью. В обращении он был весел, напорист, громок и панибратски прост. Теплые глаза цвета зрелых маслин казались порой задумчиво-грустными из-за необычного разреза, но чаще лучились смешливой добротой. Работать с учеником он начал отнюдь не с вокала. К удивлению Лорика, поначалу чувствовавшего даже какое-то разочарование, Базиле всячески гнул его и выламывал, затем потребовал делать всевозможные упражнения на гибкость и растяжку, затем добавил силовые, при которых требовал соблюдать особое дыхание. Лорик уставал и выматывался, а Базиле и не думал приступать к пению.
— Дыши! — требовал он, отвешивая Лорику шуточный пинок. — Нет, не так, как я учил.
— Я так и делаю! — пищал Лорик, и вновь получал пинка, а Базиле вздыхал и показывал заново.
Лорик про себя ныл, но слушался беспрекословно. Он уже знал, что в семье Базиле были не только талантливые поэты и писатели, но и оперные певцы, и известнейшие дивы, получившие признание не только в Италии — и Джованни лично прикладывал руку к развитию вокала последних. Интересно, думал Лорик, Лионору* он тоже заставлял делать бесконечные приседания, или подниматься по лестницам с тяжестью и при этом дышать в определенном темпе? Или с Адрианеллой этим занималась ее мать, прекрасная Адриана?
Но самое поразительное произошло потом, когда они наконец дошли до распевок, перед которыми начали урок с очередных упражнений на дыхание. Голос Лорика зазвучал совсем иначе. Джованни подошел сзади, обхватил руками за бока, поставил в определенную позицию, поправил ноги, и приказал продолжать. И Лорик наконец услышал результаты своих трудов. Он никогда еще так не звучал — объемно, как-то даже округло, насыщенно. Он никогда не умел так удерживать звук внутри и так выпускать его наружу. Оказывается, раньше он вообще не пел. Ему казалось, что Базиле просто волшебник: после занятий с ним тело Лорика менялось, становилось сильнее, гибче, крепче — живее. И это помогало петь, играть, чувствовать.
Но это же возвращало его к мыслям о Доминике. Доминик был для него наваждением, недостижимой мечтой. И однажды он не выдержал. Не просто обнял — потянулся губами к сильной, доброй ладони, прижался, безмолвно прося о большем. Доминик все понял верно… и отказал…

Доминик отворачивается, направляясь к двери, с явным намерением выпроводить позднего гостя вон, и Лорик чувствует одновременно ярость, пришедшую на смену страху, унижение и холод. И тоску, которая наваливается, мешая дышать.
Он тяжело опускается на колени и тихо зовет сдавленным голосом:
— Доминик…
Тот оборачивается и замирает.
Лорик ждет, но Доминик молчит. Лорик склоняет голову и упирается ладонями в мягкий ковер. Прячет пылающее лицо за волосами.
— Ты хочешь так — пусть так, — тихо говорит Лорик. — Что мне еще сделать? Просить? Я прошу, Дом. Умолять? Я умоляю. Не выгоняй меня. Мне плохо. Помоги мне… помоги мне, господин.
Назвать так Доминика — Доминика, с которым Лорик показательно быстро перешел на «ты», несмотря на колоссальную разницу в положении, которому намерено хамил, испытывая терпение, на которого изливал потоки сарказма, порой едва не переходя за рамки приличий — внезапно оказывается невероятно легко. Лорику казалось, что само слово «господин» после Винценца и Штайна будет для него отравленным и гадким. Он привык, конечно, обращаться так к аристократам и даже слышать подобное вежливое обращение в ответ, но впервые с тех пор, как закончился его персональный ад, произносит это слово… так. Послушно. Униженно. С мольбой.

…Ему было так трудно открыться, признаться, пусть и без слов, в своих желаниях. Отказ глубоко ранил Лорика в тот раз.
— Ты мне нравишься, ты просто замечательный, — убеждал его Доминик. — Но то, что я люблю в постели — тебе не подойдет.
Лорик не поверил, обиделся. Понимая, что его протеже надумает себе бог знает что, Доминик просто велел ему зайти вечером. Лорик боялся, но надеялся, что Доминик будет к нему добр. Вот только Доминик и не думал к нему прикасаться. Полуодетый, он впустил Лорика в свои покои, и велел пройти в спальню. То, что увидел там Лорик, повергло его в панический ужас. На столе — проклятые столы! — лежал распростертый, связанный мужчина. Пораженный Лорик не сразу узнал Петира — обнаженного, беспомощного. Доминик подошел к нему и ударил открытой ладонью по заднице. Сильно и хлестко, так, что Петир вскрикнул. Крик перешел в стон, когда Доминик овладел им — грубо, резко. Доминик трахал Петира, держа за волосы, пока Лорик, вжимаясь в стену, давил ладонями крики.
— Что нужно сказать, шлюха? — рявкнул он.
— Спасибо, хозяин, — простонал Петир. — Еще. Умоляю, хозяин, еще. Сильнее!
Лорик вылетел из спальни, но покинуть покои Доминика не смог — двери были заперты. Услышав шаги за спиной, он втянул голову в плечи, умирая от страха, но Доминик всего лишь отпер двери, выпуская его.
— Ты, — Лорик, задыхаясь, обернулся к Доминику. — Ты такое же чудовище, как Винценц!
Доминик рассмеялся — легко, весело.
— Прости, но ты балбес, Лор. Ты не слышал Петира? Не слышал его просьбу?
— Винценц тоже любил, когда я просил! — выкрикнул ему в лицо Лорик, и смех замер на губах Доминика.
— Ты не прав, Лор, — ответил он уже совсем другим, серьезным тоном. — Я ни к чему не принуждаю Петира — да и как бы я мог? Он мой друг. И ничего мне не должен. Просто ему это нравится. Поговори с ним завтра — он разрешил мне показать тебе это, чтобы ты понял, почему я тебе отказываю, и не принимал на свой счет. Он расскажет, что ему нравится, и что нравится мне. Поверь, в этом нет насилия. Просто это подходит не всем.
— А как же Катарина? — спросил Лорик, все еще не веря ни единому слову.
— Она участвует в наших играх, но не всегда. Поговори с самим Петиром, Лор, — настойчиво повторил Доминик. — Ты все поймешь. А сейчас прости, не хочу заставлять его ждать — мы прервались на самом интересном.
И Доминик просто выставил Лорика вон, повернув ключ в замке.
Лорик далеко не сразу решился на разговор с Петиром, но тот и сам помог — своей спокойной, ласковой манерой общения, своей откровенностью.
— Ну что ты, конечно, мне это нравится, — делился он. — Забавно, я всегда это знал. В детстве, когда мы играли с Катариной, моим главным призом была порка, — Петир рассмеялся. — В этом она всегда была богиней… Смотри! — он отогнул рукав, показывая свежий шрам на запястье. — Доминик… Он делает со мной другие вещи. Но ничего из того, что делают они оба, не подойдет большинству, друг мой. Не обижайся на Доминика, хорошо? Ты ему нравишься, просто он бережет тебя. От себя — в первую очередь. Он очень жесткий господин.
Лорик покраснел — понимать, что Петир тоже знал о его желаниях, было больно и стыдно.
— А ваша жена, ваша светлость? Она не против… того, что у вас с Домиником?
— Кита? — Петир выглядел удивленным. — Я бы в жизни не сделал что-нибудь без ее согласия, друг мой. Она лично одобрила Доминика, и внимательно следила поначалу за происходящим. Пойми, она мне не просто жена — она мой лучший друг. Я всегда ее слушаюсь.
Лорик не понимал, но не мог не верить. И не мог не думать обо всем увиденном и услышанном — день за днем, каждую секунду…


Доминик подходит, но Лорик не поднимает головы. Ему видны лишь мягкие домашние туфли, штаны и кусочек стеганного халата — черного, с вышитыми серебром цветами. В отличие от Винценца, мало заботящегося о домашней одежде, Доминик любит вошедшие в моду халаты, регулярно доставляемые в Австрию и прочие страны империи из Турции и иных восточных государств. Лорик концентрируется на узоре, бороздящем дорогую ткань, и на удивительных заморских цветах, стараясь не думать больше ни о чем — и особенно о том, что захочет с ним сделать Доминик.
— Встань, — приказывает тот, и Лорик подчиняется, с болезненным облегчением слыша в его голосе властные, жесткие нотки.
Доминик берет его за подбородок, и заставляет поднять голову.
— Посмотри на меня. Нет, не отводи взгляд. Почему, Лор? После всего, что с тобой сделали. После всего, что ты мне говорил. После того, как я тебе сотни раз повторил, что ничего от тебя не требую и не жду. Я позволю тебе остаться, если ты внятно объяснишь, почему.
Лорик смотрит в глаза Доминика, такие черные в темноте, чувствуя себя в ловушке. Как объяснить, почему, если он сам не знает?

…Как рассказать, что он больше года мучился, каждый раз, как чувствовал естественные желания, не имея возможности доставить себе такое простое удовольствие? Как рассказать, что каждая попытка прикоснуться к себе, чтобы скинуть наконец изнуряющее, не находящее выхода возбуждение, напоминала ему о навязчивых, мерзких пальцах Штайна, о Винценце, о том, сколько рук и членов по его приказу побывало в Лорике? Как поделиться болью — болью тела, которое умело хотеть, когда душа чувствовала к этому отвращение?
Как рассказать, что первый раз, когда он смог наконец нормально возбудиться, коснуться собственной плоти и кончить, произошел после того, как он увидел Доминика с Петиром? Как объяснить, что этот образ, образ Петира, покорно распростертого на столе под Домиником, связанного Петира, стонущего от наслаждения и умоляющего о большем, затмил в его голове другой образ — его самого на совсем другом столе, чужих рук, удерживающих его, члена, подпирающего судорожно сжатые ягодицы, и плошки с маслом в грязном трактире?
Он стал лучше работать на занятиях с Джованни. Стал лучше петь, когда наконец расслабились вечно зажатые плечи, перестал болеть низ живота и член, который так долго получал в ответ на мучительное напряжение разве что струю ледяной воды, когда мысли о сексе вновь стали возбуждать, а руки вспомнили известную мальчикам с детства незатейливую игру. Он стал лучше спать. Он почти перестал ненавидеть себя — свое отражение, свое лицо, свое здоровое тело, которое умело, черт возьми, испытывать естественное для возраста Лорика желание близости.
Как рассказать Доминику, что он грезил о нем по ночам, мечтая о том, чтобы его руки сжали Лорика, как сжимали Петира? Как пожаловаться, что кончить получалось не всегда, и что в его фантазии часто — слишком часто! — на самом пике врывались Винценц или Штайн, и короткого кусочка чужого подсмотренного счастья не хватало, чтобы перебить их отравленное, убивающее присутствие?..


— Я не знаю, господин, — шепчет он, чувствуя, как из глаз струятся беспомощные слезы. — Я не знаю.
Доминик не верит, Лорик видит это по его лицу, по холодному взгляду. Он боится, что Доминик скажет «уходи», и Лорик снова останется наедине с холодом и тоской. Боится так, что задерживает дыхание, пока Доминик обдумывает, как быть, с мольбой глядя на мужчину полными слез глазищами, сияющими в полутьме двумя бездонными темно-синими сапфировыми озерами.
Доминик отирает с его лица слезы ладонью.
— Хорошо, — наконец решает он. — Пойдем.
Лорик ждет чего угодно, со страхом и волнением — но и с нетерпением. Быстрее бы… ожидание — это Лорик усвоил давно — бывало страшнее наказания. Однако Доминик всего лишь садится на кровать и похлопывает ладонью по покрывалу возле себя. Лорик послушно садится рядом, поджав под себя ногу, и временами бросая на Доминика косые взгляды.
— Чего хочешь ты сам? — спрашивает мужчина.
Лорик сжимает ладони, подыскивая слова — и молчит. Доминик вздыхает.
— Хорошо… ладно. Давай так. Ты сам вообще хочешь что-то сказать? Спросить, узнать?
Лорик качает головой, но вопрос все же невольно срывается с его губ:
— Ты… ты меня… теперь ты меня… — вопрос повисает в воздухе, а Лорик продолжает тискать, комкать и заламывать нервные пальцы.
Доминик тихо смеется и привлекает Лорика к себе. Прижимает, позволяя уткнуться в грудь, спрятать горящее лицо в отворотах халата.
— Только если захочешь, — серьезно отвечает он, отсмеявшись, и проводит ладонью по волосам Лорика. — Лор. Я могу связать тебя, избить и изнасиловать. Могу влепить пощечину, поставить на колени и поиметь твой рот, намотать на кулак волосы и взять твое горло. Я могу наказывать тебя, могу трахать тебя до потери сознания, могу заставить плакать и умолять. Я могу сделать так, что ты будешь чувствовать себя беззащитным и беспомощным, могу причинить тебе боль и заставить кричать от удовольствия — и мне это понравится. Но только если этого захочешь ты сам.
Лорик внезапно понимает, что слова Доминика его возбуждают. Это странно, это грязно и чудовищно — но он явно возбуждается, думая о том, о чем так легко говорит его покровитель. Скажи это Винценц — Лорик впал бы в панику и отчаянье. Но когда это говорит Доминик — Лорик не чувствует опасности.
— А если… если я не… если я не смогу… если я не выдержу? — тихо спрашивает он, цепляясь пальцами за стеганную ткань воротника Доминика, вжимая голову в плечи, и чувствуя, как член тяжело пульсирует, прижатый штанами и бельем.
— Ты просто остановишь меня, — спокойно отвечает Доминик. — Петир же говорил тебе об этом.
— То Петир, — невольно вырывается у Лорика. — Он — аристократ… Ты сам говорил, на очереди к престолу он выше тебя…

…Петир многое ему рассказал. Про то, что у них есть свои правила, которые никогда не нарушаются. Про то, что Катарина иногда любит меняться ролями, как и сам Петир, а Доминик — никогда. Про то, что у них очень разные предпочтения, и они учатся подстраиваться под желания друг друга. Например, Кита — он ласково звал жену именно так, но больше никто, зная ее крутой нрав, не смел называть Катарину этим особенным именем — в основном любила орудовать плетью или хлыстом. А Доминик не умел и не любил этого, но умел и любил много чего такого, от чего у Петира напрочь сносило крышу.
Доминика хотели многие, но он был привередлив, мало кому доверял, и уже много лет не подпускал к себе никого, кроме Петира и Киты, ставших не только его любовниками и партнерами по играм, но и ближайшими друзьями…


Доминик прикрывает веки, услышав слова Лорика, усилием воли гасит ярость и медленно отстраняется. Заставляет Лорика поднять голову и заглядывает ему в лицо.
— Сейчас это было оскорбление, Лор, — говорит он тем же ровным тоном. И когда Лорик недоуменно и испуганно распахивает глаза, поясняет: — Ты всерьез считаешь, что я останавливаюсь, если Петир просит, не потому, что уважаю своего любовника, а потому, что его положение выше моего? Лор… Ты считаешь меня одновременно и чудовищем, и трусом?
Лорик вдруг понимает, как именно прозвучали его слова — и понимает, что… действительно так думал. Понимание отзывается болезненными иглами в памяти, но ему все равно стыдно — Доминик ничем такого не заслужил.
— Прости… — шепчет он. — Я не хотел. Я не это имел в виду.
— Это, — вздыхает Доминик. — Это. Я не виню тебя, Лор. Просто нам предстоит очень длинный путь.
Лорик виновато опускает голову.
— Прости меня, господин, — повторяет он.
— Ничего. А теперь — разденься, — велит Доминик.
Лорик, дрожа и кусая губы, молча и быстро скидывает одежду, отвернувшись от Доминика.
Доминик задувает все ближайшие свечи, кроме той, что стоит на небольшом комоде у изголовья, и устраивается на кровати, скинув свой великолепный халат и оставшись в тонком шелковистом нижнем белье.
— Ложись, — приказывает он, и Лорик поспешно ныряет под одеяло.
Доминик протягивает руку, привлекая Лорика к себе.
— Уже поздно. Сегодня мы будем просто спать.
Лорик послушно прижимается обнаженной кожей к тонкой ткани, чувствуя жар от тела Доминика. Вот только Доминик слишком близко, и слишком опытен. Он, хмыкнув, ведет рукой по телу Лорика, и, как бы тот ни старался повернуться, очень быстро касается явного доказательства его возбуждения.
— О… Ну что ж. Планы меняются. — В его голосе чувствуется насмешка, и Лорик рефлекторно сжимается. Он помнит, слишком хорошо и болезненно помнит, что обычно следовало, если таким тоном говорил Винценц.
Доминик чувствует паническую реакцию Лорика — тот и не мог ничего бы скрыть, лежа голым в его объятиях — и вновь тихо, чуть заметно вздыхает.
— Что ж… Раз уж ты сам напросился — сам и разбирайся, — велит он. Лорик смотрит на него с недоумением, но мужчина уже откидывает одеяло, приподнимаясь на локте. — Начинай. Хочу посмотреть на тебя. И постарайся, чтобы мне понравилось зрелище. Порадуй своего господина, — приказывает Доминик, и его тон звучит так, что Лорик не осмеливается возражать, а его член вновь заинтересованно подскакивает, напряженный и твердый.
Он зажмуривается и касается себя. Нервы сдают, ему стыдно и он чувствует себя глупо, возбуждение мешается с досадой — у него получается плохо, и Лорик раздраженно закусывает губу.
— Ты совсем не умеешь подчиняться, — слышит он голос господина. — Тебя еще дрессировать и дрессировать.
Сверху на его пальцы ложится сильная ладонь Доминика, задавая темп. Лорик не успевает ничего понять — Доминик накрывает его губы своими, прижимает к кровати, легко фиксирует одновременно всем телом. Лорик теряет контроль очень быстро — извивается, пытаясь отстраниться, вскрикивает, беспомощно упирается дрожащей ладонью в грудь мужчины. Тот удерживает его руку, прижимает локтем горло, полностью перехватывает инициативу, приказывает:
— Не смей отворачиваться! Смотри на меня!
Лорик чувствует, что не в силах сопротивляться. Страх и возбуждение опьяняют сильнее самого крепкого вина. Он смотрит в темные властные глаза Доминика с мольбой и смятением, подчиняясь, сдаваясь на милость господину.
— Скажи, чего хочешь ты сам! Чего ты хочешь? — требовательно спрашивает Доминик.
Лорик больше всего хочет промолчать, очень хочет. Но не может. И ответить честно — тоже не в состоянии.
— Я… я… Я просто хочу, — хрипло, вымученно выдавливает он. — Я хочу, Дом. Но я не могу… не могу сам.
Доминик понимает — хотя его не радует это понимание. Он тихо рычит, ускоряя движения, командует:
— Давай!
И Лорик кончает — с беспомощным стоном, почти всхлипом. Вот так — по приказу хозяина — он может. Этому он обучен хорошо — слишком хорошо.
Лорик чувствует слезы — слезы облегчения, но и стыда. Он почти слышит смех Штайна, почти слышит его голос: «Ты же такая талантливая шлюха! Давай, кончай для меня!». Еще больше ранит память о словах Винценца, брошенных им, когда Лорик единственный раз имел глупость открыться. «Я сразу понял, какая ты ласковая шлюха» — так он сказал, и, выходит, был прав?.. Лорик почти ненавидит себя за то, что его тело все равно хочет — смеет хотеть всей этой грязи. Почти соскальзывает в омут боли, отчаянья и одиночества. Почти.
Потому что неожиданно теплая ладонь бережно отирает мокрые дорожки на висках. Губы собирают слезинки с век, с уголков глаз. Это совершенно не похоже на все, что было раньше — такие успокаивающие, ласковые касания, объятия, в которых Лорик чувствует себя защищенным.
— Ты очень красивый, когда тебе хорошо, — слышит он голос Доминика, и потрясенно смотрит на него.
Тот растирает в пальцах вязкую влагу, вдыхает запах, довольно констатирует:
— И пахнешь ты хорошо.
Доминик спокойно вытирает руку о вышитый платок, небрежно его отбрасывает.
— Нам предстоит долгий, долгий путь, малыш. Но первый шаг был просто чудесным. А теперь все же давай спать. У тебя завтра уроки, да и у меня немало планов.
Лорик слишком вымотался и устал, чтобы как-то еще реагировать. Он беспрекословно позволяет Доминику себя укрыть, и засыпает, свернувшись клубочком у него под боком. Доминик гладит его по волосам, поправляет одеяло и медленно проваливается в сон, обнимая юношу. Лорик спит и видит во сне сцену. Ему часто снится сцена, и эти сны всегда заканчиваются одинаково страшно — криком, и пробуждением в слезах. Но в эту ночь его наконец не мучает ни один кошмар.

***
Лорик просыпается ближе к обеду и нервно подскакивает в кровати. С утра должны были быть занятия по вокалу, но сейчас уже точно не утро. В голове Лорика полный сумбур: он впервые ночевал не в выделенном ему щедрым покровителем отдельном крыле огромного дома, и еще не понял, как относиться к произошедшему. Быстро одевшись и приведя себя в порядок, он осторожно выползает в соседнюю комнату, раздумывая, отправляться к себе, или сначала найти Доминика.
Впрочем, искать никого не приходится — Доминик, вольготно обустроившись в любимом кресле, читает книгу. Глянув на Лорика, приветливо улыбается.
— Рад, что ты так долго и сладко спал. С утра принесли записку от твоего преподавателя — Базиле пришлось уехать на пару дней, занятия перенесены до пятницы, велел тебе пока повторять пройденное, тренировать пальцы и правильно дышать. Было жаль тебя будить, так что я просто решил дать тебе выспаться.
— А… Спасибо… господин, — неуверенно тянет Лорик.
Доминик внимательно смотрит на него.
— Иди сюда, — зовет он, подтягивая к креслу мягкий стул.
Лорик осторожно пристраивается на самый краешек, стискивает руки на коленях и ждет, разглядывая собственные сцепленные пальцы.
— Ты прямо сейчас хочешь секса или каких-то связанных с ним игр? — невозмутимо спрашивает Доминик.
— Что? — Лорик растерянно смотрит ему в глаза, отводит взгляд. — Нет… Нет, господин, ничего такого.
— Тогда откуда вдруг такое странное обращение? Ты меня давным-давно зовешь просто по имени, Лор. Что на тебя вдруг нашло?
Лорик прикусывает губу и медлит с ответом. Затем выдавливает:
— Я думал… Ну, после ночи… Что ты так захочешь. В общем…
— Брось, — смеется Доминик. — Лор, давай сразу договоримся. То, что происходит между нами в постели — это здорово, и да — мне нравится, как твои чудесные губы произносят обращение «господин». Это возбуждает, да и просто — это красиво. Но это все — только между нами, и только в интимной ситуации. Представляешь себе, чтобы Петир звал меня где-то вне постельных игр «хозяином»? Это же бред. И еще. — Доминик становится предельно серьезным, тянется к Лорику, мягко накрывает его руки ладонью. — Игры в постели — это прекрасно, и для меня это важная часть жизни. Но в остальное время мы по-прежнему просто друзья. Мы на равных. Никаких господ. Если я услышу от тебя обращение «господин» — я буду считать это приглашением к нашим играм, договорились? Это, кстати, забавное определение для двоих, не находишь? Будем считать это своеобразным паролем. Все остальное время — я просто твой друг. Ты меня понял?
Лорик смотрит на Доминика во все глаза, удивленно и недоверчиво. Тот вскидывает бровь.
— Что? Что-то не так?
— Ну просто… Мне казалось, теперь все поменяется, — признается Лорик.
— Например? — Доминик откидывается обратно на высокую спинку кресла. — Я начну требовать минета по утрам? Заставлю прислуживать за завтраком? Стану выгуливать тебя на поводке? Или что?
— Ох, да не утрируй ты так! Тоже мне, феодал и повелитель мира, — фыркает Лорик возмущенно, и Доминик снова смеется.
— Вот, теперь узнаю привычного наглеца-Лорика.
Лорик отмахивается. Затем задумчиво тянет:
— Но знаешь, Дом… Я и правда думал… Ну, что будет что-то такое. Вроде этого вот минета по утрам. Нет, я тоже утрирую… Но как-то так.
— Размечтался, — кривит губы Доминик. — Право на минет по утрам еще нужно заслужить, Лор.
Лорик вновь теряет дар речи. Потом переспрашивает:
— Заслужить? То есть… Чтобы отсосать тебе — тебя еще и уговорить на это нужно?
Взгляд Доминика неуловимо меняется.
— А ты думал, я кому угодно позволю себя касаться? — холодно спрашивает мужчина, и Лорик внезапно чувствует, что его осадили. — Я не безродная дворняга. Быть со мной, быть для меня — привилегия, Лор.
— Нет… нет, я не это имел в виду, Дом, — бормочет Лорик. — Просто… Выпрашивать право кому-то отсосать…
— Но ты же выпрашивал разрешения остаться у меня вчера. И тебе это не казалось странным, — спокойно замечает Доминик.
Лорик опускает голову, вновь уставившись на переплетенные пальцы.
— Это не то же самое, Дом, — тихо говорит он. — Вчера… Мне это было нужно, понимаешь?
— Отлично понимаю, — соглашается тот. — Это была потребность, так?
Лорик молча кивает.
— Видишь ли, Лор… — мягко говорит Доминик. — Не факт, что ты поймешь меня правильно, но я позволяю себя касаться только тем, для кого доставлять мне удовольствие — потребность. Кому это по-настоящему нужно.
Лорик поворачивается к Доминику, осмысливая сказанное. И не находит сходу слов. Мужчина улыбается, пожимая плечами.
— Я и не жду, что ты поймешь. — Он встает. — Завтракай, а мне пора по делам.
— Подожди. — Лорик внезапно цепляет его тонкими пальцами за край рукава. — Подожди, пожалуйста, Дом. Я… Ты прав. Ты прав… господин. — Он поднимает голову, глядя на Доминика снизу вверх. — Можно мне… — Лорик теряется, не зная, что говорить. — Можно мне доставить тебе удовольствие, господин? — наконец выдавливает он еле слышно, вновь опуская голову.
Доминик приподнимает его лицо за подбородок, молча смотрит в глаза, словно что-то для себя решая. Лорик почему-то чувствует, что для него и впрямь важно разрешение Доминика. Это сумасшествие — и это правда. Он пока даже не испытывает возбуждения, как ни странно. Только упрямое желание… чего? У него нет на этот вопрос ответа. От взгляда Доминика становится не по себе, и Лорик вздрагивает.
— Тебе придется очень старательно просить, — веско бросает Доминик.
Лорик не очень понимает, что делать, и лишь кивает.
— Начинай, — Доминик улыбается едва заметно, самым кончиком губ.
Лорик растеряно на него смотрит. Затем неуверенно произносит:
— Пожалуйста, господин.
— Да, именно так. Продолжай, — кивает мужчина совершенно серьезно.
Лорик выдыхает. С одной стороны, он чувствует раздражение от ситуации, которая кажется ему идиотской. С другой… он и впрямь помнит, как ночью умолял Доминика позволить ему остаться. И как Доминик позволил. И помог. И кстати — Лорик только сейчас это внезапно осознает — ничего не получил при этом сам. Это Лорику было хорошо. Это Лорик испытал головокружительнейший оргазм, спокойно уснул в объятиях Доминика, и проснулся отдохнувший в его кровати. Сам Доминик никак в этой ситуации не был заинтересован. «Быть со мной — привилегия» — вспоминает Лорик.
Его раздражение гаснет. От опускает взгляд.
— Пожалуйста, — повторяет он, подаваясь вперед. Сидя на краешке мягкого стула, Лорик как раз мог бы дотянуться губами… Его бросает в жар от этой мысли, и он осторожно прижимается лицом к бедру Доминика. — Пожалуйста…
Доминик ждет, глядя, как Лорик неуверенно, осторожно трется щекой о тонкую, мягкую ткань его домашних штанов. Когда Лорик касается сквозь ткань его члена, он выдыхает сквозь зубы и отстраняется.
— Проси, мальчик. Пока ты меня не убедил, — холодно, властно бросает он.
Лорик не любит подобный тон. Вернее, попросту боится его. Но ночь с Домиником слишком свежа в памяти, и он помнит, как нуждался именно в таком поведении своего покровителя. Он расслабляет невольно напрягшиеся плечи и снова тянется к Доминику.
— Прошу, господин. Пожалуйста. Прошу, позволь мне… Разреши коснуться тебя.
Доминик не отвечает. Но и не отстраняется больше, когда Лорик касается его плоти губами сквозь ткань. Лорик продолжает шептать что-то умоляющее, добравшись до завязок на штанах, и ослабляя узел, когда слышит новый приказ:
— Нет, проси так, чтобы я слышал!
Он как раз высвобождает член Доминика из штанов и резко выдыхает. Доминик не только ростом выше Винценца, и тем более Штайна и «псов». Доминик больше везде. Лорик смотрит на ровный, крупный, перевитый венами член в своих руках, и понимает, что одновременно напуган и возбужден. Доминик очень красив… здесь. Красив и словно бы показательно силен. О том, что это могло бы оказаться у него внутри, Лорик думает с откровенным ужасом — ужасом, смешанным с желанием.
Почему-то некстати вспоминаются слова Винценца: «У тебя меж булок устроился мой огромный горячий хрен!». «Не такой уж и огромный, прямо скажем», — с какой-то невероятной, неожиданной веселой злостью думает Лорик, осторожно, восхищенно проводя пальцами по напряженному члену Доминика. Он еще никогда не думал о Винценце так. Даже когда тот отправился к праотцам. Он еще никогда не думал о Винценце, как о ничтожестве. Как тот и заслуживал.
Доминик перехватывает инициативу, сжимая ствол члена в руке, и велит:
— Убери руки. Совсем убери, за спину. И я не разрешал останавливаться. Продолжай!
Лорик чувствует дрожь. Страх, нетерпение, легкое раздражение прошивают его тело, заставляя дернуться. Велико искушение отказаться. Проверить, действительно ли Доминик… просто отпустит его. Но искушение все же дотянутся губами до тонкой кожи, коснуться языком головки, понять, каков Доминик на вкус, внезапно оказывается сильнее.

…Лорик всегда это знал о себе. Ему никогда не нравились девочки, он дружил с ними, защищал и был благодарен, если защищали его, понимал их и был с ними близок, но не более. Ему прочили в невесты Кису, но они оба знали — то, что между ними, если и любовь — то только брата с сестрой. С момента, когда в нем стали просыпаться желания, Лорик понял, что предпочитает мужчин. Он винил себя в этом, стыдился, истощал себя молитвами, старался измениться и исправиться. Он чувствовал себя испорченным, гадким. А после «того дня» — думал, что заслужил то, что делали с ним его мучители.
Но даже Винценц, даже Штайн, приучившие его ненавидеть свое тело и растоптавшие его душу, не изменили его пристрастий. Лорик мог ненавидеть их и себя, но продолжал хотеть мужчин. Сейчас — и все последнее время — он хотел только Доминика…


Лорик заводит руки за спину, сцепляя в замок, и умоляюще повторяет:
— Прошу, господин…
И тянется, тянется к Доминику, прижимается лицом к его бедрам, к низу его живота, чувствует кожей шелковистость и жесткость черных, вьющихся волос в паху, вдыхает запах.
— Продолжай просить, — чуть хрипло повторяет тот, кладя руку Лорику на затылок. Он не давит, даже не направляет, чтобы не пугать — просто обозначает свою власть. Лорик благодарен ему до слез, сводящих горло неожиданным спазмом, за это проявление благородства и терпения. К темной, напряженной головке он стремится сам. Тянется, касается губами, облизывает, не переставая упрашивать, вымаливать разрешения коснуться.
Внезапно он понимает, чего хочет Доминик. И продолжает пытаться просить, даже когда Доминик проводит пальцами по его губам, придавливает зубы, заставляя впустить его, даже когда головка его восхитительного члена наконец оказывается в послушно раскрывшемся рту Лорика.
И Лорик осознает в полной мере, почему Доминик требовал этого: мольбы Лорика сейчас звучат так, что он сам чувствует возбуждение на грани боли. Слова и просьбы, заглушенные членом, заполняющим его рот, невнятные, послушно-нежные — именно так, как требовал Доминик — отзываются в нем тяжелой, сводящей с ума внутренней вибрацией. Это больше чем стоны, больше, чем влажные, глухие всхлипы — это язык повиновения, полного подчинения. «Быть для меня — привилегия», вспоминает Лорик — и понимает, о чем говорил Доминик.
Пальцы Доминика на затылке Лорика сжимаются, и Лорик снова умоляюще стонет, подаваясь навстречу. Доминик не спешит, исследует его рот, осторожно пробует горло — и отступает, как только понимает, что Лорик не готов принять его целиком. Мягко придерживает его за волосы и ускоряется, подбирает удобный для себя темп, но не убирает вторую руку со ствола члена, даже не пытаясь полностью войти. И Лорик, видя, как Доминик буквально физически себя сдерживает, поражается такой заботе и осторожности. Доминик словно выставляет сам себе ограничитель, не позволяющий ему просто трахнуть послушно подставленное, беззащитное горло Лорика.
Доминик имеет его рот долго и со вкусом. Неторопливо проникает во все возможные уголки, проверяет, как скользит по небу и вдоль щек головка. Требовательно смотрит в глаза. Лорик продолжает упрашивать — взглядом, послушной позой, языком, старательно скользящим по головке, уздечке, стволу, губами, обхватывающими член плотным, мягким кольцом.
Когда Доминик кончает — с глухим, низким рычанием — Лорик и сам на пределе. Он сглатывает, чувствуя особенный, солоноватый привкус, облизывает все еще твердую головку, чувствуя, как кружится голова, и с тихим стоном тянется высвободить свой прижатый штанами и бельем член, но Доминик внезапно вновь осаждает:
— Руки за спину! Я не разрешал менять позу!
Лорик послушно сцепляет сзади руки, опуская глаза. Доминик командует:
— Встань!
Лорик встает, продолжая держать руки за спиной, не поднимая взгляда.
Доминик стоит рядом — высокий, сильный, властный, уже вновь совершенно невозмутимый, спокойный, и неторопливо оправляет свою одежду. Лорик тяжело дышит, жадно ловит ртом воздух, дрожа от возбуждения.
— Если тебе чего-то хочется — тебе придется попросить и об этом, — велит Доминик, и Лорик, поскуливая, тянется к нему, утыкается лбом в грудь, и просит:
— Господин… можно я… можно мне коснуться себя? Можно мне… как ночью?..
Доминик сам высвобождает член Лорика из плена ткани, частично освобождает его от лишней одежды. Мягко перебирает пальцами, и Лорик вскрикивает от остроты ощущений.
— Можно, если покажешь мне, как сильно этого хочешь, — кивает он. — На колени.
Лорик падает на колени, умоляюще следит за Домиником.
— Покажи мне. Покажи, как сильно тебе хочется, — велит Доминик, садясь в свое кресло.
Лорик касается себя и задерживает дыхание — возбуждение мешает даже думать. Ему кажется, достаточно чуть сжать руку, и он кончит за секунду. Поэтому он медлит, сжав основание члена — ему не хочется, чтобы все закончилось слишком быстро. Он упирается горящим лбом в колени Доминика, восстанавливая дыхание, успокаиваясь, давая себе время немного остыть. Доминик не торопит, чутко улавливая настроение Лорика.
Но когда Лорик начинает медленно себя ласкать, разведя колени, Доминик заставляет его поднять голову, и заглядывает в глаза.
— Я хочу тебя видеть, Лор. Всего тебя. Если тебе так неудобно — давай устроим тебя иначе.
Лорику действительно не слишком удобно на коленях. Впрочем, стоя было бы еще менее удобно. Он смотрит на Доминика в легкой растерянности.
— Ты у меня неженка, — неожиданно тепло улыбается Доминик. — Иди ко мне.
Он наклоняется и внезапно подхватывает Лорика на руки, несет обратно в спальню, укладывает на кровать. Все происходит так быстро, что у Лорика вновь кружится голова — от легкости, с которой Доминик его поднимает, от возбуждения, от прикосновения горячих рук.
— Разведи ноги! — приказывает Доминик, укладывая Лорика спиной на подушки.
Почему-то Лорику даже не стыдно. Он лежит полуодетый перед Домиником, раскинув ноги, широко разведя колени, и смотрит в лицо своего покровителя. Орехово-зеленые глаза Доминика непроницаемы.
— Действуй, — велит он, и Лорик подчиняется. Касается себя, ласкает, кусая губы, едва сдерживая прорывающиеся стоны.
Доминик смотрит — просто смотрит, не прикасаясь, и от этого Лорик возбуждается еще сильнее. Взгляд Доминика держит, ощутимо давит, прижимает к кровати. Лорик откидывается на подушках, выгибаясь всем телом, запрокидывает голову, открывая тонкую шею, прикусывает костяшки пальцев свободной руки, чтобы не стонать в голос. С удивлением понимает, что невольно красуется перед Домиником. Пытается… выглядеть хорошо. Словно если Доминик увидит в нем красоту — он и сам перестанет смотреть с отвращением на свое отражение.
И внезапно дергается, чувствуя давление в промежности. Замирает, сжавшись от безотчетного страха.
— Не пугайся, я не собираюсь входить или что-то подобное, — голос Доминика звучит мягко, ласково. — Продолжай, не бойся. Я помогу. Верь мне, Лор. Я не причиню тебе боли.
От этого тепла, от того, как мягко скользят пальцы Доминика, пальцы, которыми он мог бы без труда переломать Лорику кости — всего лишь гладя, придавливая чувствительные точки, осторожно лаская мошонку и основание его члена, Лорик задыхается, уже даже не пытаясь быть тише.
Он старается удержаться, балансировать на самой грани удовольствия столько, сколько сможет, но получается совсем недолго — ему слишком хорошо. Тело сводит короткая судорога, и он кончает.
Доминик касается его расслабившегося члена, протягивает ему чистую тряпицу, помогает привести себя в порядок. Лорик обессилено откидывается на подушки.
— Можно мне тебя обнять? — тихо просит он.
Доминик устраивается рядом, прижимает, укутывая в одеяло.
Лорик всхлипывает. Может быть, если Доминик так добр к нему, он все же… нечто большее, чем просто «ласковая шлюха»? Слова Винценца все еще ранят, но их лезвия словно теряют былую остроту. Лорик утыкается в плечо своего покровителя и тихо плачет. Доминик не задает вопросов — просто гладит молча по волосам, согревает, словно делится спокойствием и силой.
— Спасибо. Спасибо тебе, — наконец чуть слышно говорит Лорик. — Доминик…
— Все хорошо, Лор. Все хорошо, — улыбается Доминик. — Я знаю.

***
Идти никуда не нужно, и Лорик просто позволяет себе побездельничать и понежиться в постели. После обеда доходит очередь и до занятий, и Лорик впервые чувствует удовольствие от того, как двигается, работая над упражнениями, его окрепшее тело. Это незнакомое для него чувство оказывается удивительно приятным.
Доминик возвращается к ужину, заходит по дороге к Лорику и зовет к себе — разделить вечернюю трапезу. За ужином они обсуждают предстоящее выступление — первое после начала работы с Джованни, шутят. После утренней близости Лорику спокойнее и теплее внутри.
— Лор, — нарушает Доминик безмятежность вечера. — Если хочешь продолжать наши игры — а мне кажется, ты хочешь — нам нужно будет все же обо многом поговорить.
Лорик умудряется поперхнуться бульоном, и долго откашливается.
— О. Мммм. А о чем мы будем говорить? — спрашивает он осторожно.
— Для начала — о твоих желаниях и нежеланиях. В основном — о вторых. Давай так… Пока мы ужинаем — подумай. А после — назовешь мне три вещи, которые мне лучше не делать во время наших игр. Вообще никогда. Договорились?
Лорик смотрит с недоумением, чуть сузив глаза.
— Зачем это, Дом? Ты сказал… Ты сказал — я могу в любой момент попросить тебя остановиться, если что-то будет не так.
Доминик качает головой.
— Это разные вещи, Лор. Конечно, я остановлюсь, если что-то пойдет не так — только скажи. Но наверняка есть вещи, при которых все не просто может, а обязательно пойдет не так. Что-то, что тебя наверняка заденет, причинит боль — в плохом, не в хорошем, игровом, смысле. Вещи, которые лучше даже не начинать. Нет, понятно, я сейчас не про сломанные кости — это само собой разумеется. Ничего не ломать, не оставлять не сходящих следов, не вредить здоровью — это даже не обсуждается.
— Тогда о чем ты?
— Ну смотри. Давай на примере, — улыбается Доминик. — Скажем, Петир любит, когда его слегка придушивают. Это не опасно, я очень жестко контролирую все в такие моменты. Ему нравится. Но та же Катарина воспринимает это совсем иначе. Ей претит даже мысль об удушении — она страдает от сухой астмы, и сама идея о лишении воздуха сбивает все ее возбуждение на нет. Дело не в том, что мне стоило бы останавливаться с ней вовремя, дело в том, что этот вид игр я бы не стал с ней даже начинать — никогда. Никак. Она категорически запрещает все, что может иметь к этому малейшее отношение. Чувствуешь разницу?
Лорик задумчиво кивает, невольно прикрывая горло рукой — он очень хорошо понимает страхи Катарины… хотя сам бы доверился Доминику даже в этом. Теперь ему кажется, что ему бы, пожалуй, могло понравиться. А если вдруг нет, если то, что творил с ним Винценц, даст о себе знать — он просто попросит, и Доминик остановится. Почему-то Лорик больше не сомневается, что так и будет.
— Надо же. Столько тонкостей. И ты помнишь пожелания и ограничения каждого?
Доминик вскидывает бровь.
— Разумеется, Лор. Это вопрос безопасности, да и просто порядочности. Ну и потом, у меня было не так много партнеров по играм. Нас вообще не так много, любителей игр такого рода.
Лорику почему-то приятно это слышать. Он не ревнует Доминика — чего нет, того нет, но все же… Все же.
— А как ты понимаешь, кому нравится… Управлять, как ты, а кому — наоборот?
— Мне об этом говорят, — смеется Доминик. — Лор, даже в обычном сексе без нормальных объяснений чего ты хочешь, а чего — нет, ничего путевого не выйдет. А тем более — в таких играх. Кстати, ты несколько упрощенно видишь картину. Той же Катарине, в зависимости от настроения, порой нравится и подчиняться, но в целом она — скорее из тех, что сверху. Мы это зовем так. Верхняя, верхний. Катарина прекрасно орудует плетью, в этом у нее огромный опыт. Петир тебе не хвастался шрамами? Это у них любимая многолетняя игра.
Лорик молчит. Ему трудно все это осознать и принять — но почему-то кажется, что то, что говорит Доминик, звучит очень… правильно. Ужин они заканчивают в тишине — Лорик напряженно думает, и Доминик старается ему не мешать.
После трапезы он устраивается на диване, и подзывает Лорика к себе.
— Итак. Я дал тебе задание и хочу услышать ответ, — спокойно говорит он, но Лорик почему-то чувствует — сейчас Доминик приказывает. Игра уже идет. Если, конечно, это всего лишь игра, а не что-то большее.
— Я не уверен, — честно говорит Лорик. — Наверное… я бы не хотел, чтобы ты связывал меня так, чтобы нельзя было быстро освободиться. Я… я могу испугаться, — он опускает голову, чувствуя, что щеки пылают.
— Очень хорошо, — хвалит Доминик так искренне, что Лорик смотрит на него с удивлением. — Ты молодец. Это очень продуманное, взвешенное и обоснованное ограничение, малыш. Я обязательно учту твое пожелание, спасибо. — Видя изумление Лорика, он улыбается: — Лор, по твоим словам видно, что ты обдумал мой вопрос, отнесся к нему серьезно и действительно понял меня правильно. Ты молодец. Для новичка это очень серьезный шаг.
Лорик не понимает, почему Доминик так доволен, но рад этому.
— Дальше, — командует тем временем мужчина.
— Никогда не зови меня шлюхой, — неожиданно резко говорит Лорик. Память вновь отзывается болезненными уколами. «Ласковая шлюха». Он решительно встряхивает головой, словно избавляясь от этих гнусных слов. — Я слышал, ты назвал так Петира во время игры. Никогда так со мной не делай!
Доминик смотрит на него тяжело, пристально. Лорик опускает взгляд, и тихо добавляет, коснувшись кончиками пальцев руки Доминика:
— Пожалуйста. Пожалуйста, господин.
— Так лучше, — мягко отвечает Доминик, успокаивающе проведя ладонью по волосам Лорика. — Хорошо, я тебя понял. Никогда, обещаю. Пожалуй, я в принципе не стану использовать никаких бранных слов и резких эпитетов в твой адрес. Не думаю, что тебе это понравится и возбудит. Согласен?
Лорик молча кивает.
— Отлично, малыш. И снова — это очень хорошее, разумное ограничение. Ты молодец. Дальше.
Лорик кусает губы и заламывает пальцы, выдавая нервозность.
— Я не знаю, как правильно сказать, — наконец говорит он. — Не бей меня, пожалуйста… так, чтобы мне было действительно больно. Или этого нельзя просить?
— Можно, — тут же отзывается Доминик. — И нужно. Ты можешь вообще запретить мне любые физические ударные воздействия, Лор. Любой силы. Ты еще не понял? Выставлять границы относительно твоего тела — твое право, не мое. Я лишь учту твои пожелания.
— А в чем тогда смысл? Что ты будешь вообще делать? — удивленно спрашивает Лорик.
— О, много чего, — смеется Доминик. — Например, есть игры с горячим воском, со связыванием и подвешиванием, с лишением подвижности и завязыванием глаз, с оставлением проколов или порезов. Нет, не думаю, что ты готов ко многим подобным экспериментам — я это не к тому, что собираюсь все применять. Просто поясняю, что вариантов очень много. Итак, твое третье ограничение — никак не использовать любые удары, так?
— Нет, — тихо отвечает Лорик. — Нет, Дом. Не совсем так. Скажи… Вчера. Что это было? Мне показалось, что ты со всей силы влепил мне пощечину. Но потом, намного позже я понял, что боли не было. Совсем. Как ты это сделал?
Доминик вздыхает.
— Лор, пощечина многим почему-то кажется безобидной. Это не так. Она не менее опасна, чем удар кулаком, например. Ударь я со всей силы — я мог бы просто убить тебя такой пощечиной. Но дело даже не в этом. Я не то, чтобы не вкладывал силу в удар — я вообще тебя не ударил. Смотри. Не бойся, пожалуйста.
Он заносит руку, и Лорик невольно жмурится, дернувшись. Но Доминик ждет, когда тот откроет глаза, и лишь потом продолжает движение. Сначала кажется, что он правда ударит, ударит с немалой силой — его ладонь со скоростью летит к лицу Лорика, тот чувствует поток воздуха, и почти чувствует удар. Но Доминик резко останавливает руку недалеко от щеки, и лишь мягко толкает, придерживая одновременно ниже челюсти и выше виска.
— Я еще и за плечо тебя удержал, и направил, хотя ты этого не заметил. Иначе от толчка ты мог бы достаточно сильно удариться о стену, — спокойно поясняет он.
Лорик смотрит во все глаза. Потом неожиданно тянется к Доминику, берет его руку, прижимается к ней лицом.
— Можно… Вот так? Ну, или сильнее, но ненамного? — тихо просит он. — Особенно если по лицу. Я… Не хочу совсем без этого. Мне надо привыкнуть не бояться. Но если будет сильнее… Я не смогу.
— Ты так чувствителен к боли? Это важный вопрос, Лор, подумай, — уточняет Доминик, мягко поглаживая Лорика по щеке.
— Нет. Честно говоря, не думаю. Не очень. Скорее наоборот — у меня высокий болевой порог. Просто… Я не смогу, Дом. Мне будет страшно.
— Я все еще пугаю тебя? — уточняет Доминик.
— Дело не в тебе, — качает головой Лорик, отворачивается, привычно пряча лицо за волосами. — Дом… — Он молчит, затем продолжает с видимым усилием. — Когда тебя… Если тебя по-настоящему бьют, бьют те, кто сильнее тебя, и ты ничего не можешь сделать… И это может произойти просто так, внезапно, в любой момент — и от этого не защититься… Ты потом всегда боишься. — Лорик переводит дыхание. — Я верю тебе. Нет, не так. Я только одному тебе в этом мире и верю, Дом. Но вчера… я не думал об этом. Я даже не понял, что это ты. Я только… только понял, что меня бьют. Кто-то, кто сильнее меня — и я снова ничего не могу сделать. Я не понял, что это не больно. Потому что мне было больно, Дом. В тот момент — мне было больно. Я намного позже понял, что этого не было на самом деле. Уже когда вспоминал, сегодня. Я не смогу. Если… Я не… Прости. Я просто не смогу.
Доминик прикрывает глаза, притягивает Лорика к себе, обнимает за подрагивающие плечи, успокаивающе гладит волосы. Ждет, когда тот расслабится в его руках, приподнимает за подбородок, целует долго, нежно, без страсти — просто делясь теплом.
— Я тебя услышал и понял. И обещаю быть очень, очень осторожным, — говорит он тихо. — И прости за вчерашнее. Я не подумал, что ты… Я был не прав. Как ты нашел в себе силы остаться, малыш? Как ты смог, после того, что я, дурак, устроил?
Лорик нервно смеется — долго, с трудом удерживаясь от срыва в истерику. Прячет уже привычно лицо у Доминика на груди, цепляется за него.
— Силы? Силы?! — Его снова пробивает дрожь. — Дом… О чем ты? Какие силы? Если бы ты меня выгнал… Я бы не повесился только потому, что слишком трус. Силы! Я просто больше не мог. Я не могу один. Без тебя. Ты мне нужен. Я не сплю без тебя. Черт, я не могу даже… Я даже касаться себя без твоего приказа не могу. — Голос Лорика превращается в еле слышный шепот, словно он пугается собственных слов. — Когда я увидел тебя с Петиром… Я смог… Я хотя бы смог смотреть на себя в зеркало после этого. Я не знаю, почему так. У Винценца… Мне было плохо, так плохо, что хотелось умереть. Я и сейчас боюсь думать, в кого превратился, пока был с ним, и, поверь, человеческого в этом было мало. Но я мог уйти от него. И я бы выжил, наверное. А сейчас почему-то не так. Я просто больше не хочу выживать. А жить без тебя — не умею.
Он внезапно поднимает голову, смотрит Доминику в глаза — раскрываясь. Словно снимая все барьеры разом, срывая блоки, подставляясь под удар. Оголенный нерв, беззащитная распахнутая душа.
— Дом… Все, что я говорил. Забудь. Никаких ограничений. Пожалуйста. Это все… Не нужно ничего. Делай что хочешь. Я… Я весь твой, хорошо? Как скажешь. Как захочешь. Прошу. Пусть все будет по-твоему. Только позволь мне быть твоим. Совсем твоим. Меня без тебя просто нет, понимаешь? Позволь мне быть, Дом. Позволь мне быть!
Доминик удерживает молящий, отчаянный взгляд Лорика.
— Хорошо, — говорит он наконец, словно принимает присягу. — Хорошо, Лор. Да будет так.

* Имеется в виду Элеонора Барони, великая итальянская певица-сопрано, единственная женщина — член Accademia degli Umoristi. Известна как Адрианелла, то есть дочь Адрианы Базиле, также маститой оперной певицы


========== 1.5 ==========


Лорик привычно сидит на полу, упираясь затылком в колено Винценца. Тот машинально поглаживает волосы Лорика, обдумывая следующий ход. Винценц играет в шахматы неплохо, хотя Штайну все равно часто проигрывает. Обычно ему на это плевать, но иногда Штайн умудряется выбить его из равновесия. Тогда каждый проигрыш доводит Винценца до бешенства, или, напротив, раззадоривает. Вот и сегодня он проиграл уже дважды, но пока ему кажется, что на третий раз победа окажется в его руках.
От не смотрит на Штайна, сидящего напротив него за шахматным столиком. На Лорика он не смотрит тем более, но касается его, как только совершает ход. Так можно было бы ласкать собаку, устроившуюся у его ног — но собаки у Винценца долго не жили. А Лорик — как-то выживал.
Штайн следит за рукой Винценца, вновь нырнувшей в волосы Лорика, с затаенной болью. На самого Лорика он не смотрит. Иначе взгляд выдал бы смертельную ненависть, которую Штайн испытывает к чертовому мальчишке. Лорик знает о чувствах Штайна, и жалеет, что не может стать невидимым, или хотя бы уйти с глаз долой.
— Кажется, этот кон за мной. — Винценц самодовольно улыбается.
— Уверены, господин? — скалится Штайн.
Винценц хмурится, и Лорик не сомневается — он чувствует наглый вызов в голосе Штайна.

…Порой Винценц громко и нецензурно вопрошал дьявола и всех его приспешников, почему он на свою беду так терпелив, и до сих пор не отправил Штайна, жалкого прихлебателя, уродливого физически и морально, куда подальше. Лорик убедился, что это не более чем игра — больная игра на двоих: Винценцу нравилась наглость, агрессия и циничность Штайна. А еще — его бешеный норов и его истеричные срывы, если ему не удавалось сохранить самообладание, когда Винценц брал над ним верх. Это бывало, и нередко. К примеру, Лорик совсем недавно узнал, что Штайна на самом деле звали иначе — Стейном. На каком из не известных Лорику языков это означало «каменный» или «камень», он не запомнил, но подумал, что Штайну шло это холодное, жесткое имя. Винценцу было плевать, он так и заявил: «Я не собираюсь ломать язык о невнятную кличку приблудного кобеля», за что получил от Штайна оплеуху, разбив ему в ответ лицо.
Винценц презирал Штайна, ненавидел порой, но и восхищался им. Штайн лишь потому и держался рядом так долго — дольше всех фаворитов, дольше друзей, любовников и любовниц. Он был преданным и злым шакалом, готовым убить за хозяина — и в любой момент укусить его руку…


— Если вы так уверены, господин, предлагаю пари, — говорит тем временем Штайн.
— Да? И что же мне будет, если я выиграю? Что у тебя есть, ничтожество, что бы было мне интересным? — смеется Винценц.
Штайн прикрывает на миг глаза, заставляя себя не отвечать на провокации Винценца, и небрежно бросает:
— Это не важно, потому что я выиграю. Так что придумайте сами.
— Хорошо. Отсосешь по очереди всем моим «псам».
— Идет. А если выиграю — отдадите мне его, — Штайн указывает на Лорика.
— Хрен тебе, — моментально отвечает Винценц.
— Боитесь проиграть? — подначивает Штайн.
— Нет, просто запрещаю тебе даже думать о нем. У меня на него свои планы.
— О, ну он же не нужен мне насовсем, — улыбается Штайн. — На одну ночь, скажем. Так пойдет? И обещаю, я не стану ломать ваших игрушек, господин.
— Я все равно выиграю, так что почему бы и нет, — пожимает плечами Винценц.
Он проигрывает в пять ходов, получая позорнейший мат.
Винценц швыряет короля в лицо Штайну, разбив ему губу.
— Только посмей его покалечить или как-то навредить ему, — шипит он и вылетает из комнаты, хлопнув резной дверью с такой силой, что со стены сыпется ветхая штукатурка. Лорик, сжавшись в испуганный комок, замирает на полу возле опустевшего стула.

…Лорик понимал, что после того трижды проклятого раза, когда Штайн застал их с Винценцем в постели, он будет мстить. Нет, Лорик не обольщался — Штайн ненавидел его и раньше, хотя, видит бог, Лорик не был ни в чем виноват перед ревнивым и жестоким фаворитом их хозяина. Он был бы счастлив, переключись Винценц на Штайна целиком и полностью — но тот к сожалению и не думал забывать о Лорике.
По-своему Винценц даже наслаждался ревностью и обидой Штайна, хотя и не позволял ему выплескивать их яд на Лорика. Точнее, думал, что не позволял. Штайн всегда находил возможность уязвить и запугать Лорика — как в отсутствие господина, так и при нем. Проще говоря, Штайн был умнее, опаснее и страшнее Винценца…


Штайн стирает кровь с лица, сидит какое-то время за столом, бездумно вертит в руках фигурку короля. Затем ломает ее пополам.
Подходит к Лорику, и пинает его в бедро.
— Вставай, дворняга. Пойдем… пообщаемся.
Лорик поспешно поднимается и молча идет за Штайном. Ему страшно, но он надеется, что все обойдется — Штайн не посмеет ослушаться запрета Винценца. Лорик надеется на это всеми фибрами души, хватается за эту мысль, как за спасительную соломинку, чтобы не впасть в истерику и не потерять рассудок от безотчетного ужаса — ужаса, который Штайн внушал ему всегда.

…Лорик старался передвигаться по огромному дому тише мыши, и никогда не попадаться Штайну на глаза. Штайн со своей стороны делал все, чтобы поймать и напугать Лорика — в коридоре ли, на кухне или в любом ином помещении дома и его территории. Бесшумный, напоминавший хищную рысь на охоте, он буквально травил Лорика внутри и снаружи, хотя всего лишь ехидно здоровался, если были свидетели, или «ненароком» сносил с пути наедине. Всего раз, пьяный и злой, он позволил себе большее: втиснул Лорика в нишу, прижал к шершавому камню стены и зашипел в побледневшее лицо:
— Куда-то спешишь, сладкоголосая шлюха? Не надоело бегать от меня? — Вблизи его ледяные, почти фиолетовые в полутьме глаза казались еще страшнее. Лорик испуганно замотал головой и замер, когда Штайн схватил его за горло, просовывая руку между ног. — Знаешь, а ведь самые ценные певцы — кастраты, мальчик мой. Хочешь, я помогу тебе сразу легко и просто стать выдающимся певцом? — Он сжал пальцы, и Лорик отчаянно задергался в его руках.
Штайн пьяно рассмеялся, отпуская его, надавил на плечи, заставляя встать на колени, дернул завязки своих штанов.
— Убеди меня, что твой рот на что-то годится, — велел он. — Иначе я всерьез подумаю о том, чтобы обеспечить тебе музыкальную карьеру раз и навсегда.
Послушно сомкнув губы на плоти Штайна, Лорик даже не пытался сопротивляться, зная — все скоро закончится. Штайн крепко держал его за волосы, но и только: он понимал, что за попытку вогнать член глубже, Винценц оторвет ему голову. Даже сам аристократ больше не рисковал, помня о хрупкости Лорика, и, хотя пользовался его ртом в свое удовольствие, берег горло подопечного. Лорик видел — Штайн просто издевается. Голос Лорика сломался и перестроился очень рано, и уже годам к тринадцати практически полностью сформировался. Подобный мягкий тенор невозможно было изменить, искалечив Лорика кастрацией, да и не осмелился бы Штайн на что-то подобное.
Лорик привык бояться Штайна, но привык и к тому, что тот не решится всерьез навредить. С «обычным» насилием он уже настолько смирился, что не считал произошедшее чем-то особенным…


Штайн пропускает Лорика в свою комнатушку — Винценц, словно в насмешку, выделил ему едва ли не конуру по рамкам его хором, и запирает двери.
Поворачивается к Лорику и сходу залепляет ему пощечину. Лорик отлетает, спотыкается о край ковра и падает на кровать.
— Это так, задаток. Чтобы ты не обольщался, — спокойно говорит Штайн. — Вставай. Туда тебе рано.
Лорик ошалело смотрит на него, не пытаясь подняться.
— Мне тебе снова врезать?
Лорик подскакивает. Штайн усмехается. Лорика, привыкшего к тому, что Штайн при Винценце с ним отвратительно, приторно ласков, пусть и не теряет шанса причинить боль, пробивает испарина. Он уже понимает, что все намного хуже, чем он мог предположить.
Штайн тем временем берет с комода у кровати грязный стакан и початую бутылку крепленного вина, наливает почти до краев и приказывает:
— Пей.
Лорик послушно пытается глотать отвратительную жидкость, но вино слишком крепкое, кислое, он не может пить такое залпом, тем более с непривычки. Тогда Штайн сгребает его за затылок и силой вливает в него алкоголь — стакан, наполовину пролившийся, второй, затем допаивает из горла, невзирая на то, что Лорик давится, кашляет, неумело отбивается. Едва он восстанавливает дыхание, откашливаясь и вытирая рукавами подбородок, как Штайн отдает новый приказ:
— Раздевайся, дворняга.
Лорик спешно скидывает липкую от вина одежду, путаясь в завязках дрожащими, непослушными руками. Штайн, залпом прикончив остатки пойла, подходит ближе, хватает жесткими пальцами за сосок, выворачивая. Лорик отчаянно взвизгивает, и тут же давится криком от новой затрещины.
— Не выношу, когда ты пищишь, — говорит Штайн.
Выбирает из кучи сброшенной Лориком одежды исподнее, небрежно отрывает кусок ткани, скатывает в тугой комок. Хватает пошатывающегося Лорика за волосы, вынуждая вытянуться в струнку, хрипло командует:
— Открой рот, сука.
Лорик умоляюще хнычет, пытаясь вывернуться:
— Пожалуйста, господин, не надо! — и Штайн бьет его коленом в живот. Лорик перегибается пополам, захлебнувшись воплем, оглушенный, как выброшенная на берег рыба, и никак не может ни выдохнуть, ни вдохнуть. Штайн вновь вздергивает его за волосы, и забивает глубоко в открытый в беззвучном крике рот тугой кляп. Когда Лорик впадает в панику от долгого отсутствия воздуха, и тянется скрюченными пальцами к горлу и рту, Штайн с силой ударяет его кулаком по спине. Воздух из сведенных спазмом легких со свистом вылетает, Лорик судорожно пытается восстановить дыхание, вдыхая и выдыхая через нос, касается кляпа, и получает новую пощечину.
— Убери руки, — велит Штайн.
Лорик покорно убирает руки, с мольбой смотрит на своего мучителя. Штайн жадно вглядывается в залитое слезами лицо, проводит пальцами по растянутым кляпом губам.
— Так лучше, дворняга. Не хочу слушать твой скулеж. Будешь послушным — глядишь, переживешь эту ночь. Нет — тебе же хуже. Одной шавкой меньше. — Он ловит полный ужаса взгляд Лорика. — Ты думал, запрет Винценца мне помешает? Где сейчас твой Винценц? Винценц, ау! — Он издевательски смеется. — Думаешь, ты ему нужен? Запомни, сука, я тебе не меньший хозяин, чем он. И Винценц мне не помеха. Либо я научу тебя этому сегодня, либо похороню. И никакой высокородный сопляк мне не помешает. Так что лучше тебе сразу зарубить это себе на носу и вести себя хорошо. Понял меня?
Лорик трясет головой, готовый выпрыгнуть из собственной шкуры — лишь бы показать, что он все понял — только не надо больше его бить. У него перед глазами все плывет, он плохо соображает от ужаса и влитого в него алкоголя.
— Хорошо, щенок, — довольно кивает Штайн. — Так-то лучше. Руки за спину, живо. Кулаки сожми!
Лорик послушно выполняет приказания Штайна. Тот отрывает новые куски ткани от многострадальных кальсон, обматывает ими кулаки Лорика, и крепко связывает поверх них руки веревкой, оставив меж ними расстояние.
— Это чтобы ты не вздумал поцарапать меня, дворняга. — Штайн толкает его в спину, и Лорик неловко падает на кровать, ударившись бедром о край.
— Какой ты неуклюжий, — издевательски комментирует Штайн. — На колени.
Лорик пытается встать на колени, связанные руки и шум в голове мешают двигаться нормально, и Штайн сам вздергивает его, заставляя принять нужную позу. Подходит к прикроватной тумбе, достает оттуда бутылек с маслом и несколько ремней. Придвигает ближе к кровати свечи. Снимает рубаху, оставаясь в одних штанах, швыряет ее на пол. От него пахнет потом, возбуждением, вином и чем-то горьким.
— Ну давай глянем, чем ты так привлекаешь Винценца. Я вот как-то ничего интересного в тебе не нашел, щенок. Так что тебе придется постараться, чтобы не разочаровать меня. Впрочем, выдрессировать-то можно любую суку, а у тебя все задатки талантливой шлюхи. Так что… посмотрим.
Он вновь хватает Лорика за волосы, возит лицом по своему паху. Достает член, надрачивает у Лорика перед глазами, дожидаясь, когда тот станет по-настоящему твердым, открывает зубами бутылек, плещет масло.
— Нравится, сука? Ты же у нас любишь крепкие хуи, да? Перед Винценцем ты выслуживаться горазд. Ну так послужишь и настоящему мужику.
Он сдергивает штаны вместе с исподним, садится на кровати, опираясь о деревянную спинку, разворачивает коленопреклоненного Лорика спиной, заставляет сесть сверху, насаживает его на себя, дергает за бедра, вынуждая опуститься на свой член до упора. Выворачивает ему кисти вверх, заставляя ткнуться носом в свои ноги, ныряет под веревку и закидывает его руки себе за спину. Лорик, задыхаясь, мычит сквозь кляп, когда Штайн протискивается через кольцо его связанных рук, чуть не выбивая суставы из тонких плеч, высвобождает по одной собственные руки. Лорик оказывается намертво притиснутым спиной к груди мужчины, его вывернутые руки связаны у Штайна за спиной. Лорик стонет, невнятно мычит, мечется, пытается привстать с колен, чтобы ослабить мучительное натяжение в суставах — и Штайн тут же грубо удерживает его за волосы, едва не сворачивая ему шею.
— Сиди спокойно, сосунок! Успеешь наелозиться, когда прикажу!
Штайн протягивает руку, не глядя хватает с тумбы ремни, и стягивает ими по очереди согнутые в коленях ноги Лорика, прижимая пятки мальчишки к ягодицам.
— Так-то лучше, щенок. Вот теперь — двигайся. Давай, шевелись. Порадуй хозяина, сучка.
Лорик и рад бы, только двигаться ему некуда. Ремни, от которых моментально затекают ноги, мешают привстать, на руки, болящие от самых вывернутых плеч, он тоже не может опереться. Он пытается елозить задом, надетый на член Штайна, но получаются лишь какие-то жалкие подергивания.
— И все? Ну и как прикажешь мне получать удовольствие, шлюха? Давай, работай жопой, — рычит Штайн.
Озверевший и пьяный от вина, безнаказанности и безграничной власти, он хватает Лорика за горло, прижимая к себе, кусает за плечо, выворачивает нежные соски, причиняя нестерпимую боль. Лорик бьется в его руках, извивается, придушенно орет, грызет кляп.
— Вот, другое дело, — смеется Штайн, чувствуя, как судорожно сокращающиеся мышцы Лорика обхватывают его член. — Ты, тупая сука, по-хорошему не понимаешь — тебя только так дрессировать и воспитывать. Говорил же — работай задом.
Лорик ничего не воспринимает, не слышит. Он готов сделать что угодно, лишь бы прекратить эту муку, но охваченный паникой и одурманенный алкоголем мозг не в состоянии понять, чего требует от него Штайн. От готов молить о пощаде, но Штайну не нужны его мольбы. Штайн — не Винценц, он не стремится чего-то добиться от Лорика, кроме воплей боли. Он хочет, чтобы Лорик страдал, и ничего более. Больше всего он хочет просто убить Лорика, предварительно устроив ему долгий, долгий ад.
Но хрупкого Лорика надолго не хватает. Он все еще извивается и мучительно стонет, когда Штайн кусает его, щипает, выкручивает кожу, душит — но все менее активно, теряя силы, почти теряя сознание. Такой быстрый финал не устраивает Штайна. Он собирается кончить, а для этого нужно, чтобы Лорик продолжал страдать.
— Знал же я, что ты, щенок, быстро сдуешься, — фыркает он недовольно. — Ты сам виноват. Можно было бы и по-хорошему. Теперь будет по-плохому.
Штайн берет с тумбы свечу, хватает Лорика за волосы, оттягивая назад и запрокидывая его голову, вынуждая вытянуться и выгнуться грудью вперед, невзирая на заломленные руки. И подносит огонь к соску.
Глаза Лорика распахиваются, словно готовы вылезти из орбит. Он задыхается криком, извиваясь всем телом, вены на его шее взбухают, будто готовые лопнуть. Его скручивает судорогой, которая не отпускает, даже когда Штайн убирает свечу.
— Не нравится, сука? Будешь слушаться? — спрашивает он.
Лорик не в состоянии слушаться. Он не понимает, чего от него хотят, не понимает, что говорит Штайн, ему кажется, что он умирает — умирает, и все никак не может умереть.
И тогда Штайн продолжает.
Лорик уже не кричит — он бьется в агонии, и воет — воет, как обезумевшее раненое животное. Все человеческое, все сознательное, что еще чудом сохранилось в нем до этого дня — его воля, его гордость, его достоинство — умирают, сгорают в огне, беспощадном огне, облизывающем его кожу. Все светлое, все, во что он верил, остается растоптанным там, в этой грязной, тесной конуре, где его дикий вой оглушает его, и звучит лучшей музыкой для его мучителя. Штайн прижимает к себе хрупкое тело, гасит и отбрасывает свечу, расплескивая горячий воск, и ожесточенно двигает бедрами сам, вбиваясь в воющего Лорика, в его судорожно сжатую плоть, насилует его, рыча, оставляя синяки на груди, плечах, бедрах. Когда он наконец кончает — Лорик в силах лишь тихо скулить, подвывая.
Штайн обмякает, заваливаясь вместе с Лориком на бок, едва не сломав ему предплечье, на которое падает. Подтягивает ноги, а затем и тело выше, высвобождаясь из круга связанных рук Лорика. Притягивает его к себе за волосы, хлещет по щекам, приводя в чувство.
— Понял, кто твой хозяин, щенок? — рычит он.
Лорик бестолково мотает головой, вновь умоляюще скулит.
— Да, давай, скули, тварь. Ну! Громче, чтобы я слышал, сука! — Штайн вновь отвешивает ему пощечину, дергает за обожженный сосок, и Лорик, измученный, утративший человеческий облик, скулит, громко скулит, подвывая совсем по-собачьи, а Штайн довольно и зло ухмыляется. — Ты только так понимаешь, да, тупая скотина?
Он выдергивает кляп, подносит руку к лицу Лорика.
— Лижи, сука! Давай, лижи руку хозяина! Высунь язык, я сказал!
Лорик пытается, в бестолковой панике тычется непослушными, онемевшими губами, вылизывает, хныча, ладонь и пальцы Штайна.
— Вот так, тварь. Умница. Ты у меня навсегда запомнишь хозяйскую руку, щенок. Помоечная сука! Давай, давай! Покажи, что усвоил урок!
Лорик, дрожа, вылизывает Штайну руки, поскуливая, умоляя о милосердии.
— Станешь трепать своим поганым языком Винценцу — в следующий раз так просто не отделаешься. И помни, шавка, помни, кто твой хозяин. — Он хватает Лорика за горло. — Все понял?
Лорик в ужасе мелко кивает, торопливо тянется дрожащими губами к протянутым пальцам. Штайн швыряет на пол одеяло, спихивает на него Лорика, пинает под ребра, с удовольствием отметив, как Лорик вновь взвизгивает от боли. Развязывает Лорику руки, осматривает пальцы, ощупывает, невзирая на скулеж, плечи, убеждается, что ничего не сломал и не вывихнул — только сильно ушиб и потянул связки.
— Отдыхай до утра. Видишь, какой у тебя добрый господин? Где твоя благодарность, сука?
Лорик с поспешной услужливостью вновь вылизывает подставленную ладонь, всхлипывая от облегчения, действительно испытывая благодарность — бездумную звериную благодарность к Штайну за то, что тот больше не станет его мучить.
Штайн падает на кровать, и через пару минут Лорик слышит его тяжелое, ровное, сонное дыхание. Он заворачивается в одеяло, тихонько поскуливая, всхлипывая, и проваливается в черное ничто.


========== 2.5 ==========

Лорик слегка дрожит. В комнате прохладно, а он совсем обнажен — не считая ошейника, холодящего шею. Ошейника, поводок которого тянется, тянется, и заканчивается кожаной петлей на запястье Доминика. Лорик старается не думать об этом, зябко переступает босыми ногами на теплой пушистой шкуре, брошенной Домиником на пол специально для него — всерьез мерзнуть господин бы ему не позволил — но это не спасает от прохлады. Он чувствует, как местами покрывается «гусиной кожей».
Доминик, оставаясь в мягкой домашней сорочке и штанах, и распахнутом теплом халате, не спеша оглаживает его плечи, шею, спину. Руки Доминика горячие, сильные, и Лорик льнет к ним, подставляется под ласки, выпрашивая не только нежность, но и тепло — очень буквально. Доминик на мгновенье обнимает, позволяя согреться, затем отстраняется, и Лорик снова готовно и с удовольствием подставляется его ладоням.

…Они проводили много времени вместе, и немало — порознь, и Лорика больше не пугали подобные расставания. Он чувствовал себя значительно спокойнее, зная, что отношения с Домиником наконец выровнялись. Впрочем, он всегда был честен с самим собой, и прекрасно понимал — в основном дело было в том, что он смог добиться внимания Доминика. Проще говоря — забрался-таки в его постель. Дело было даже не в сексе — хотя, конечно, и в нем тоже. Главным было другое. Нечто большее, чему Лорик пока не находил названия.
Но он точно знал: жизнь расцвела новыми красками, когда он научился смотреть на себя глазами Доминика. Видеть в себе что-то, к чему можно было относиться… бережно. С нежностью. С теплом. Как Доминик…


Лорик возбужден. Доминик касается его груди, нежно оглаживает пальцами ключицы, успевает приласкать твердые от холода и возбуждения соски, мимолетно касается члена, вырывая у Лорика полувскрик-полувсхлип. Указывает взглядом на пол — и Лорик покорно соскальзывает на шкуру к его ногам.
Доминик носком мягкой домашней туфли разводит колени Лорика, встает между ними, и Лорик послушно прижимается в его ноге всем телом, утыкаясь лицом в бедро. Но Доминик не позволяет ему спрятаться, заставляя поднять голову.
— Покажи мне, что тебе хочется! — велит он, и Лорик, чувствуя, как краска заливает лицо, приникает плотнее, трется напряженным членом об его штанину, тихо стонет.
Доминик опускает руку, гладит запрокинутое лицо Лорика, касается послушно раскрывшихся губ. Тот обхватывает его пальцы, ласкает — губами, языком, мягко прикусывает, и вновь не сдерживает стона, скользнув по ноге господина.
— Какой послушный щеночек, — довольно мурлычет Доминик.
И Лорик замирает. Медленно, очень медленно отстраняется, чуть дрожа. Качает головой. Тихо просит:
— Не надо, — и прячет лицо.
Доминик мгновенно останавливается. Протягивает руку, помогая встать с колен, заворачивает в свой халат, греет, дожидаясь, пока Лорик перестанет вздрагивать.
— Что не так, Лор? — тихо спрашивает он, чувствуя, что его любовник приходит в себя.
— Не надо, пожалуйста… щенят… и всего, что с ними связано. — Лорик снова вздрагивает, вспоминая Штайна. «Ты у меня навсегда запомнишь хозяйскую руку, щенок. Помоечная сука!». Лорик утыкается в грудь Доминика лбом, прикусив губу и борясь с желанием заткнуть уши.

…Они все еще мучили его в кошмарах. Чаще — Штайн. Винценц для Лорика наконец-то умер по-настоящему, но Штайн… Штайн все еще не отпускал его. Темно-синие пронзительные глаза мучителя нередко преследовали Лорика по ночам. Почему-то если Винценц бывал во сне мертвым, пусть и небезопасным, то Штайн — повешенный, давно подохший, преданный жуткой и вполне заслуженной смерти Штайн — был живее всех живых.
В такие ночи Лорик отправлялся к Доминику. Тихо скребся в двери, умоляюще смотрел на своего покровителя, и тот привычно приглашал его к себе. Иногда они занимались любовью. Как-то раз он даже застал у Доминика Петира с Катариной, и Доминик втянул ошалевшего Лорика в их игры, пусть и косвенно, больше — в качестве зрителя. Позже он привык к ним обоим, и благодарно откликался на такие приглашения: ему стали дороги и Петир, относившийся в Лорику с веселой панибратской нежностью, и строгая красавица Кита, научившая его принимать и понимать боль, и вернувшая ему чувство контроля над собственным телом. Но чаще Лорик, добравшись среди ночи до своего господина, просто засыпал в надежно оберегающих его объятьях Доминика…


Доминик осторожно берет Лорика за подбородок, приподнимает лицо, и накрывает его губы своими. Долгий нежный поцелуй успокаивает Лорика, как и веселый голос Доминика.
— Хорошо, никаких щенят, обещаю. А к котятам как ты относишься? Или, скажем, к жеребятам?
— Что? — Лорик смотрит на него во все глаза. — Я… Боже, да о чем ты?
— О том, кто тебе больше нравится — котята или жеребята, — вполне серьезно повторяет Доминик.
— Люди, — фыркает Лорик.
— Люди… Лор, человеком ты… раскрываешься с трудом. Тяжело включаешься в игру. Застреваешь в страхах. Поэтому я хочу попробовать что-то другое. Я не настаиваю — но, поверь, я знаю, о чем говорю. И потом, котята милые. А жеребята — еще и очаровательные. Итак, кто из них?
Лорику все еще кажется, что это странная шутка.
— Жеребята… ну да — очаровательные… — неуверенно тянет он.
— У тебя нет никаких болезненных ассоциаций, связанных с ними? — уточняет Доминик.
Лорик удивленно качает головой.
— Ну и отлично.
Доминик складывает поводок петлей, перекидывает через шею Лорика на манер поводьев, подтягивает шкуру к кровати, садится и притягивает любовника к себе. Натянув поводья-поводок, вынуждает Лорика опуститься на четвереньки, плотно оглаживает его тело ладонями, похлопывает по загривку, прочесывает волосы. Дает привыкнуть к необычным касаниям.
— Ты же у меня хороший малыш? — приговаривает он, мягко разминая плечи Лорика, спускаясь ладонями вдоль спины.
— Да, — пытается ответить Лорик, но Доминик обрывает.
— Нет-нет, малыш, жеребята — умные создания, но они не разговаривают. Ничего. Ты всему научишься. Ты станешь прекрасным скакуном. Тебя просто надо хорошенько объездить. Обучить. И вот тогда… О, тогда я оседлаю тебя всерьез, мой мальчик. А пока не бойся. Хороший хозяин никогда не обижает таких малышей, как ты. Не спеши, сейчас я займусь тобой.
Он отвешивает Лорику легкий шлепок, заставляя чуть сдвинуться, тянется к чему-то в полке, Лорик чувствует легкий цветочный запах — и Доминик с силой втирает ему в спину и ягодицы разогретое в ладонях масло.
— Перед тем, как объезжать жеребца, важно правильно разогреть мышцы. Иначе можно надорвать малыша, а мы же не хотим ничего подобного, правда?
Руки Доминика скользят по его телу сильно, уверенно, и Лорик тихо стонет от наслаждения — ему действительно приятно, он уже не чувствует холода, тело становится горячим, мышцы от умелого массажа расслабляются, и словно наливаются силой. Не расслабляется только член — о нет, наоборот!
— У жеребцов должны быть крепкие, здоровые зубы. Покажи мне зубки, мой хороший, — мягко уговаривает Доминик, и Лорик понимает, что он действительно именно таким тоном со своими лошадьми и говорит. Лорик им чуть ли не завидует: как же это прекрасно, когда твой хозяин — Доминик… Лорик послушно приоткрывает рот, и пальцы Доминика проскальзывают внутрь, гладят зубы, губы, язык.
— Хорошим лошадкам положено угощение. Смотри, что я тебе припас, — говорит Доминик, и Лорик видит на его ладони кусочек яблока. Он даже не задумывается, где мужчина вообще мог его взять, послушно тянется к ладони губами, забирает угощение, понимая, что привычный вкус ощущается неожиданно ярко.
— Хочешь еще лакомства? — спрашивает Доминик, оглаживая плечи и волосы Лорика. — Ты был сегодня умницей, и заслужил это. Хочешь, мой хороший? — Лорик послушно кивает, и Доминик разворачивает его лицом к себе, приспускает штаны, высвобождая член. — Иди ко мне, малыш, — зовет он, натягивая «поводья», и Лорик приникает ласковыми губами, вылизывает, скользит горячим, жадным языком, стараясь вобрать член Доминика как можно глубже, пока мужчина сам его не приостанавливает, зная пределы возможностей своего любовника. Лорик трудится, постанывая, действительно ощущая, что это — награда. Похвала за послушание.
Доминик не мешает, не торопит, позволяя в этот раз Лорику самому выбирать темп. Лишь в какой-то момент тихо приказывает:
— И про себя не забывай, — и Лорик благодарно тянется к себе, касается напряженного члена, ласкает, еле удерживаясь на одной руке, широко разведя колени.
— Нет-нет, круп надо удерживать в правильном положении, — тихо смеется Доминик, мягко пропуская сквозь пальцы волосы Лорика. — Приподними зад, малыш. Ты — породистый жеребец, а не унылая кляча. Ничего, я закажу тебе настоящую замечательную сбрую, прекрасную упряжь, которая будет помогать тебе стоять подолгу в правильной позиции. Тебе понравится. Ты же такой хороший мальчик. Давай, дружочек, еще немного, и я отпущу тебя поиграть. Постарайся для меня.
Лорик старается — очень старается. Ему немного стыдно и смешно — но и весело. Ему… легко. Он ни о чем не думает, кроме того, как удержать приподнятые ягодицы, кончить самому и доставить удовольствие хозяину. Это прекрасное отсутствие лишних мыслей… Ему не хватало этого в сексе. Очень не хватало. Он доводит Доминика до оргазма, с неожиданной гордостью ощущая его вкус, и почти сразу кончает сам, уткнувшись лицом в его колени.
Доминик обнимает Лорика, помогает привести себя в порядок, укладывает на кровать, снимая и бросая на пол у изголовья поводок, ложится рядом.
— Тебе понравилось? — тихо спрашивает он.
Лорик жмурится и неуверенно кивает, гнездясь в его объятиях.
— Значит, мы еще продолжим, — усмехается Доминик, обнимая его крепче. Лорик думает, стоит ли отвечать, и хочет ли он возразить. Но так и не придумывает, засыпая в объятьях Доминика.

…Лорик понимал — Доминик был прав, когда говорил, что он тяжело включается в игру. В сексе у них хватало проблем, хотя Доминик так и не считал. Лорик был благодарен ему за понимание и терпение, но ужасно злился на себя.
Поначалу игра, предлагаемая Домиником, напугала и расстроила Лорика. Он только начал чувствовать себя человеком, и все эти жеребята и котята, не говоря уже о щенках, казались ему унизительными, болезненно напоминая о том, через что ему пришлось пройти.
Но Лорик понимал, чувствовал всей душой, что Доминик предлагал на самом деле что-то совсем иное. Не то, к чему его принуждал Штайн. Что-то, что должно было помочь, а не столкнуть его обратно в полуживотное состояние. И был готов попробовать, чего бы Доминик от него не потребовал, если так было нужно, чтобы изменить ставшую мучительной в первую очередь для самого Лорика ситуацию.
Он не мог отдаться Доминику в полной мере. Лорик, тот самый Лорик, которого имели все, кому не лень, на потеху его хозяину, не мог теперь принять единственного мужчину, которого любил всей душой. Каждый раз, как Доминик делал попытки приласкать его ягодицы или промежность, Лорик испуганно сжимался, и Доминик отступал. Он не высказывал неудовольствия, неоднократно говорил, что ему хватает оральных ласк, и более того — он вообще не требует от Лорика даже этого. Но сам Лорик хотел большего. Хотел, и не мог заставить себя расслабиться и принять Доминика так, как всегда желал — внутри. Он мечтал об этом, стремился к этому — и не мог…


Еще несколько недель не происходит ничего необычного, но однажды утром Доминик предупреждает Лорика, что к вечеру стоит подготовиться. Тот нервно вскидывается, но Доминик лишь успокаивающе целует его в лоб, и уходит. Лорик готовится. Он боится, что все снова провалится. Боится, что получится. Он боится всего — но готовится старательно, соблюдая все правила гигиены, дотошно пересказанные ему дружелюбным охочим до разговоров Петиром.
К вечеру он уже весь на нервах. Когда приходит Доминик, он готов от всего заранее отказаться… Но тот приходит с большой коробкой, заговорщически улыбается и явно чем-то доволен — и Лорик отвлекается. Доминик скрывается ненадолго в туалетной комнате, приходит переодевшийся — в домашнем одеянии и любимом халате, умытый и посвежевший, и таинственно сообщает, что у него для Лорика подарок.
Лорик ожидает с нетерпением — и несколько теряется от неожиданности, когда Доминик велит ему раздеться. Но любопытство на время прогоняет дурные мысли, и Лорик быстро скидывает одежду.
Доминик раскрывает на кровати коробку — и Лорик видит кожаную сбрую чудесной выделки с серебряной инкрустацией. Завороженно ведет пальцами по мягкой, дорогой коже. Смотрит оторопело на Доминика.
— Доверься мне, Лор, — спокойно говорит тот. — Не бойся.
И Лорик чуть заметно кивает, соглашаясь. Доминик кладет ему руку на плечо, опускает на колени, ставит на четвереньки. И начинает надевать на него сбрую. Лорик понимает — это вовсе не обычная упряжь. Но от голоса и касаний Доминика мысли сбиваются и путаются, отступает даже природное любопытство, а страх и напряжение мешаются с возбуждением.
— Я же обещал моему мальчику упряжку, — говорит тем временем Доминик. — Вот теперь ты будешь совсем как взрослые скакуны, малыш. Сейчас мы затянем подпругу (под грудью и снизу живота Лорика проходят широкие полоски кожи, с петлями по краям, смысла которых он не понимает), зафиксируем все крепления (предплечья, плечи, бедра и голени Лорика охватывают плотные, мягкие ремни), стреножим тебя (Доминик надевает на руки и ноги Лорика позвякивающие металлическими соединениями путы), и обязательно накинем поводья. И удила, конечно, как без них.
С этими словами Доминик подносит ко рту Лорика что-то, весьма напоминающее трензель — но не железный, тонкий и суровый, а обтянутый кожей, значительно более широкий, безопасный. Лорик медлит, понимая — это последний шанс отказаться. Затем послушно открывает рот — и Доминик фиксирует необычный кожаный кляп тонкими ремешками, отрезая путь к отступлению. Последними он надевает на глаза Лорика шоры — и тот чувствует себя совсем беспомощным, беззащитным, зависимым. Он даже не видит почти ничего, он связан и стреножен, зафиксирован так, что едва ли может двинуться, его спина послушно прогнута, а зад — вздернут. Он чувствует, что дрожит — и от напряжения в этой непривычной, уязвимой позиции, и от страха. В глазах закипают невольные слезы, когда он вспоминает, что Доминик велел подготовиться. Значит… Значит вот так все произойдет…
Доминик ласково гладит его по волосам, по спине.
— Ну что ты, малыш. Ну что ты, мой хороший. Ну вот, ты дрожишь. Неужели ты меня боишься? Не надо, маленький. Не надо, глупыш, — уговаривает он, и его мягкий, уверенный голос звучит гипнотизирующе и успокаивающе.
Лорик понимает, почему Доминик слывет одним из лучших наездников среди друзей его круга: если он так — одновременно властно и ласково — говорит со своими выездными лошадьми, те несомненно рады слушаться его беспрекословно.
Но Лорик — не породистый жеребец. Ему все еще страшно.
Доминик продолжает гладить его, перебирать волосы, похлопывать по бокам, по ягодицам.
— Не бойся, маленький. Конечно, когда ты станешь большим, когда ты будешь взрослым скакуном — мы с тобой и барьеры будем брать, и долгие скачки затевать. О, когда-нибудь я тебя взнуздаю, оседлаю как следует, и мы с тобой устроим самую сумасшедшую скачку в мире. Хочешь этого? Хочешь, мой хороший. Но пока тебе еще рано. Ничего. Всему свое время — я не обижу тебя. Мы все еще успеем.
Он вновь, разогрев в руках масло, растирает все тело Лорика — но теперь, когда Лорик почти обездвижен, и может лишь переминаться на четвереньках, ощущения совсем иные. Ярче. Острее. Когда щедро смазанная маслом рука проходится по промежности, Лорик вскрикивает и стонет. Кляп, заглушая его голос, превращает вскрик почти во всхрап — и Лорик теряется в ощущениях, растворяется в них, невероятным образом действительно чувствуя себя робким, диковатым и пугливым юным жеребенком в руках умелого, властного — и доброго — наездника.
Доминик растирает его вновь и вновь, разогревает мышцы, оглаживает вздернутые ягодицы. Затем берется за петли, прикрепленные к широкой плотной полосе кожи под животом Лорика, и легко заставляет его развернуться к себе задом, помогая, почти приподнимая, чтобы стреноженные руки и ноги не подвели, и Лорик не упал. И Лорик наконец понимает смысл этих петель-ручек. Удерживая Лорика с их помощью, Доминик получает над ним полную, безраздельную власть. Вздернутый зад Лорика оказывается подставленным Доминику, а крепления не позволяют ни увернуться, ни даже сжать ягодицы. Лорик замирает, осознавая эту беспомощность, чувствуя оголенным, беззащитным задом, как сильно Доминик его хочет. Невозможно не почувствовать это напряжение, это возбуждение, когда его ягодиц почти касается пульсирующий, эрегированный — и такой пугающе огромный — член Доминика. Он слышит, как Доминик выдыхает сквозь зубы. Он почти чувствует, какую боль ему предстоит пережить. Если Доминик сейчас вытащит член и подтянет Лорика к себе… если решит его «оседлать»… Одно властное движение — всего одно! Доминик вправе это сделать. Лорик знает, что всецело принадлежит хозяину. Доминик ждал долго, так терпеливо и долго, а теперь, судя по всему, наконец собирается получить желаемое — и Лорик не вправе ему перечить. Он тихо скулит, смирившись, опустив голову, вновь вздрагивая всем телом.
Но Доминик не делает того, о чем думает Лорик, лишь ласково и успокаивающе оглаживает его ягодицы.
— Да, когда-нибудь… Когда ты будешь готов… Это будет прекрасно, мальчик мой. Но пока — рано. С молодыми жеребцами важно быть осторожным, не спешить — чтобы малыши не надорвались раньше времени. Так что мы с тобой не будет торопиться, верно?
Руки в теплом, ароматном масле скользят по телу, греют поясницу, проходятся по животу, Доминик наклоняется над ним, касается груди, играет сосками, которые — явно намеренно — оставлены открытыми плотной полоской кожи, перехватившей грудь Лорика.
Когда Лорик вновь тихо стонет, вскрикивая-всхрапывая от возбуждения, руки Доминика возвращаются к его ягодицам, гладят промежность, поджавшуюся мошонку, основание члена. Лорику хочется кричать в голос от возбуждения, от того, как в глазах, почти закрытых шорами, вспыхивают безумные искры. Его тело напрягается, стремясь освободиться, но ремни держат, держат крепко — и это, неожиданно для него самого, лишь усиливает наслаждение.
И пальцы Доминика проскальзывают внутрь. Лорик вскрикивает, но не пытается отстраниться. На этот раз подобные ласки его не пугают. Напротив, его разгоряченное тело жаждет касаний. Доминик впервые знакомится с ним внутри, мягко и настойчиво исследует, находит все новые чувствительные точки, заставляя Лорика задыхаться, бессильно извиваться в его путах. Он никуда не спешит — словно все время мира принадлежит ему одному. Или им — им обоим. Лорик дергается, и, сам того не осознавая, пытается ускорить темп, насадиться как можно сильнее и глубже на эти прекрасные, восхитительные пальцы, сводящие с ума, лишающие остатков воли.
Доминик смеется.
— Мой резвый мальчик, — тянет он довольно. — Тебе так хочется хотя бы попробовать, да? Давай сделаем это. Тебе рано устраивать выездки с всадником, но сам ты уже вполне готов к скачке, правда? — Лорик согласно и умоляюще мычит через кляп, и заводится еще больше, слыша собственный невнятный, непривычный, словно ставший чужим голос.
«Да, Доминик, — думает он. Да. Пожалуйста». Дальше мысли путаются — он стонет, кричит, хрипит сквозь кляп, когда скользкая, маслянистая рука Доминика проскальзывает под живот, обхватывает его член, прижимает, а вторая трахает, трахает, трахает его вздернутый зад.
— Давай, малыш. Давай, скачи для меня. Ну! Во весь опор! — жестко командует Доминик, и Лорик толкается, со всех сил толкается все быстрее, дрочит в его руку, задыхаясь от собственных криков, теряя голос, рассудок, границы, теряя самого себя — и все свои страхи, все, что сковывало его душу, разум и тело. Он действительно скачет, несется во весь опор, счастливый жеребенок на длинной корде, под умелым управлением опытного наездника, разрывая путы, оставляя за спиной обрывки прошлого, наслаждаясь радостью тела — здорового, получающего удовольствие, жадного до ощущений молодого тела.
Лорик кончает, как никогда раньше не кончал. Долгими, мучительно сладкими толчками. Не имея сил даже кричать. Дрожит, тихо стонет в изнеможении, едва держится на непослушных руках. Доминик легко и неожиданно быстро освобождает его от ремней и оков, заботливо отирает влажным теплым полотенцем, приготовленным заранее — Лорик плохо осознает происходящее, у него мутится рассудок. Доминик встает, протягивает ему руку, помогает подняться с затекших колен, словно обозначает окончание игры. Позволяет спрятаться у себя на груди, и долго-долго стоит, придерживая, обнимая, пока Лорик не перестает дрожать, и не расслабляется, тяжело дыша, навалившись всем телом на Доминика.
— Все хорошо? — тихо спрашивает мужчина.
Лорик молчит, подбирая слова. Пытается ответить — хрипло, с трудом — и Доминик, улыбнувшись, сначала протягивает ему воды, которую Лорик пьет неожиданно жадно, проливая половину, с трудом удерживая стакан дрожащими руками.
— Очень. Очень хорошо. Я… Мне никогда не было так хорошо. Так сильно. Почему? Дом, почему… так?
— Все в порядке, — улыбается Доминик, вновь прижимая его к себе. — Я этого и хотел, Лор. Ты боялся. Не меня — тебя не отпускали твои прошлые страхи. Чтобы перешагнуть через них, тебе стоило хотя бы ненадолго… перестать быть собой. Перестать думать, рассуждать, просчитывать. Опасаться. Тебе нужно было просто довериться и отдаться мне — и самому себе. Иногда чтобы стать собой, тем человеком, каким ты можешь быть, нужно уметь сделать шаг назад, ощутить все… со стороны. Из-за границ собственной личности. Чем мы отличается от животных, Лор?
Лорик смотрит на Доминика вопросительно, и тот, не дождавшись ответа, поясняет сам:
— Рассудительность и ответственность. Мы несем ответственность за свои поступки, за свои решения. Животным не нужно отвечать ни за что — они могут просто существовать. У хорошего хозяина животные просто подчиняются приказам, и все. Думает, отвечает за них человек. Мне нужно было, чтобы ты перестал думать. Для хорошего секса ты слишком много переживал. Нужно было позволить тебе отпустить себя. Просто чувствовать, быть. Делать все, что хочется твоему телу. И ведь получилось.
— Получилось… — эхом повторяет Лорик задумчиво. — А как же… как же ты? — неожиданно спрашивает он.
— Что — я? — удивляется Доминик.
— Ну… Ты говоришь, отпустить себя. Не думать. Но ты же… Ты не делал, что хочешь. Я чувствовал… Ты хотел меня. Тогда…
Доминику не надо пояснять — он прекрасно знает, что Лорик чувствовал его желания всем телом.
— Лор… Я — верхний. Чтобы ты мог отпустить себя и довериться мне, я должен нести ответственность за нас обоих, понимаешь? Конечно, я тебя хотел. Ты себе не представляешь, как ты соблазнителен, когда возбужден, когда тебе хорошо. Какое это удовольствие — видеть, как выгибается твое тело, как напрягаются мышцы, как обольстительно выглядят твоя округлая задница, твои длинные, стройные ноги. Это правда. Ты очень, очень красив. И дело даже не в телесной красоте — ты и душой прекрасен, мальчик мой. Тебя нельзя не хотеть, не восхищаться тобой. Но Лор… Это было бы неправильно. Ты не готов. И уж точно — не в такой позе, где тебя легко травмировать. Как я мог так воспользоваться твоим доверием?
— Но ты хотел меня… Хочешь, — упрямо повторяет Лорик, тянется рукой, касается сквозь ткань горячей плоти. И чувствует, как Доминика неожиданно шатает. Мужчина медленно выдыхает, перехватывает ладонь Лорика, подносит пальцы к губам.
— Хватит, Лор. Я не железный.
— Дом, ну пожалуйста. Мы можем… попробовать? Если не получится — мы просто остановимся, и я… ты же позволишь мне закончить… ртом, губами? Пожалуйста, давай хотя бы попробуем!
Доминик смотрит с удивлением, не ожидая от Лорика ни подобной просьбы, ни такой горячности.
— Лор… Ты уверен, что хочешь?
— Я хочу этого с тех пор, как увидел тебя… там, — шепчет Лорик, опуская глаза. — Дом… Ты такой красивый. Такой… Огромный. Я никогда такого не видел. Я столько думал о тебе, и о… Я хочу. Можно?
Доминик отпускает руку Лорика, и тот тянется — тянется жадно, помогает раздеться, льнет к обнаженному телу, бессвязно что-то шепчет, увлекает за собой в кровать.
— Попробуй сам, только возьми побольше масла, — велит Доминик, и Лорик старается — честно старается, помогая себе руками, направляя, пытается усесться сверху, впустить в себя Доминика.
Ничего не входит: Доминик слишком велик, а Лорику приходится удерживаться на дрожащих после их игр коленях, и он лишь напрягается внутри.
— Я не могу, прости. Помоги мне. Давай… Давай так, — просит он, становясь на кровати на четвереньки.
Доминик смеется.
— Не спеши. Сейчас.
Он подкладывает упругую, плотную подушку под бедра Лорика, велит:
— Просто ляг и расслабься, — и Лорик послушно опускается на кровать, лишь приподнятые подушкой бедра подрагивают.
— Успокойся, малыш, — уговаривает Доминик, добавляет масла, скользит внутри сначала пальцами, и Лорик вновь теряет рассудок и мечется под ним от возбуждения. Доминик заставляет его замереть, умело, осторожно растягивает его, вновь обильно смазывает, дожидается, пока Лорик расслабит мышцы, и приставляет головку к входу. Медленно, уверенно толкается вперед, и замирает, давая Лорику привыкнуть.
Он знает, его член действительно большой: и длинный, и толстый. С Петиром или опытной Катариной это давно не проблема, но Катарина загодя выставила границы, а Петир — в его весовой категории. Лорик — нет. И причинить боль хрупкому Лорику очень — слишком! — легко. Он ждет, и тогда Лорик сам медленно, неспешно подается назад, надеваясь, насаживаясь на его член — старательно, словно пытаясь втиснуть его в себя до самого основания. Он уже ничего не соображает от возбуждения, от сумасшедшего жара внутри, и останавливается лишь когда сам Доминик обхватывает член рукой, будто устанавливает ограничитель, не позволяя окончательно забывшему о самосохранении Лорику себе навредить.
Доминик дрожит, с трудом сдерживая себя, чтобы не бросить бездумно вперед тело, не поддаться порыву, не прижать эти хрупкие бедра, не трахать — боже, трахать до одури, до потери сознания, люто насиловать до упора этот послушный, беззащитный, доверчиво подставленный зад. Прикусывает губу, собирая всю волю, сгребая себя в кулак, чтобы удержаться. Чтобы двигаться медленно, до боли — тягучей боли в яичках и члене — и аккуратно. Он не спешит даже когда сам Лорик начинает бестолково елозить и метаться под ним, умоляя о большем. Легко прижимает, обездвиживает его. И продолжает двигаться — неторопливо, ускоряясь плавно, по нарастающей, не разрешая Лорику дергаться, чтобы случайно не ранить.
Лорик кусает губы, пальцы, закусывает запястье, срывается на крик от нестерпимого, острого удовольствия, смешанного где-то на самой границе сознания с болью, от чувства наполненности, растянутости — принадлежности. Доминик ускоряется еще совсем немного, ему хватает, чтобы наконец кончить, втиснуть Лорика в кровать, придавить всем телом — теперь уже можно, обмякший член уже не причинит боли, не порвет ничего, так пусть хоть сейчас побудет внутри целиком, на всю длину. Он тяжело дышит, с силой прижимая Лорика к себе, целуя, прикусывая плечи, шею, ключицы. Лорик стонет, жмурится, подставляясь под поцелуи и укусы, хнычет, ерзает под ним.
— Сейчас, — усмехается Доминик. — Сейчас. Дай я выдохну, и займусь тобой.
Лорик мотает головой, не открывая глаза.
— Нет… я уже. Уже. Прости. Нам придется менять простыню…
Доминик смеется. Счастливо смеется в голос.
— Ах ты мой поганец. Придется тебя примерно наказать!
Лорик больше не пугается, улыбается в ответ.
— Что прикажешь сделать, господин?
— Принеси воды. Пить хочется до смерти, — велит Доминик, и, пока Лорик, подхватывая с комода пустой стакан, идет за водой, вытирает приготовленными загодя мокрыми полотенцами себя, простыню, которую, подумав, и махнув рукой, не спешит менять — лишь застилает сверху сухим полотенцем, сложенным вдвое. Когда возвращается Лорик, Доминик, не слушая возмущенных попискиваний, отирает и его — вода, в которой лежали полотенца, уже остыла, и теперь вытираться приходится не теплой, а весьма холодной мокрой тканью.
— Ничего, в постели согреемся, — улыбается Доминик, выпивает залпом воду и утаскивает Лорика под одеяло.
Засыпают они оба, лишь только касаются подушек.


========== 1.6 ==========

Лорик лежит на диване, устроив голову на коленях Винценца. Тот медленно перебирает отросшие волосы подопечного, пьет вино и молчит. Лорик старается не шевелиться и даже дышит тихо-тихо, надеясь, что Винценц, погруженный в свои мысли, так и просидит весь вечер, а потом просто отпустит Лорика восвояси. Так уже бывало, и не раз. Белые удивительно изящные пальцы Винценца равномерно, ласково прочесывают шелковистые пряди. Лорик ценит такие минуты. Он прекрасно знает, что в Винценце нет на самом деле ни нежности, ни доброты. Но такая ласка, пусть и означающая лишь, что его хозяину именно сейчас хочется касаться его волос, все равно намного лучше, чем то, чего еще может захотеться Винценцу. Лорик научился быть благодарным судьбе и за такие крошечные подарки.
— Тебе понравилось то выступление, да? — спрашивает Винценц.
Разговор — дурной знак, и сердце Лорика пропускает удар, однако он честно отвечает:
— Очень, мой господин.
— Хочешь еще, верно? — голос Винценца мягок и ласков, как и его пальцы, перебирающие волосы Лорика.
— Да, господин, — тихо подтверждает Лорик.

…Это было правдой. За эти годы Винценц лишь раз дал ему почувствовать в полной мере вкус мечты — совсем недавно. Когда Штайн явно перегнул палку, Винценц, кажется, пожалел о своем решении отдать ему Лорика. Озлобленный до невменяемости Штайн был надолго отлучен от дома, а Лорику Винценц пообещал выступление. Настоящее выступление перед серьезной публикой.
Лорик до сих пор не верил, что у него все получилось. Что приглашенные Винценцем гости его слушали, и, кажется, многим понравилось. Он был уверен, что сорвется, что не хватит голоса, что забудет текст или сотворит что-то еще. У него дрожали колени и руки, и он действительно запнулся посреди выступления. Чей-то мягкий голос — Лорик даже не понял, кто это был, но кто-то из высокопоставленных зрителей — посоветовал начать заново, и Лорик таки допел. Сорвал овации. Его хвалили, и он наконец поверил, что его мечта — не такая несбыточная и бессмысленная, как ему все чаще казалась в нередкие дни подавленности и отчаяния.
По разговорам он понял, что в зале были Габсбурги — родичи императора. Он не разбирался в титулах и знатных родах, он даже про Винценца ничего не знал, тот всегда был для него только «господином» и «его светлостью». Он не понял, о чем речь, когда Винценц раздраженно поправил: «Не светлость, а сиятельство, не вздумай ошибиться при людях, скотина!» Он вообще ничего не понял кроме того, что у него, возможно, действительно есть шанс петь. А значит — еще имело смысл жить и бороться…

— Давай поиграем, — предлагает Винценц, и у Лорика холодеет в животе. — Если хочешь новое выступление — его придется заслужить. Хочешь?
Лорик закрывает глаза. Если сейчас посмотреть на Винценца, на его жестокую улыбку, если заглянуть в его холодные глаза — не хватит сил ответить утвердительно. Но у Лорика есть цель, и он не готов от нее отказаться.
— Да, господин, — тихо отвечает он.

…Если в том трижды проклятом трактире у Лорика не было выбора, как и после, когда он вымолил у Винценца право уехать с ним в столицу, то позже — теоретически — он мог бы уйти. Винценц был щедр, этого у него не отнять, и Лорик мог бы прожить бедную, но далеко не нищую жизнь на те деньги, которые Винценц ему выдал. И если вначале он просто боялся высунуться за пределы замка, то сейчас, хотя страх перед стольным городом, огромным и опасным для такого ничтожества, как Лорик, оставался парализующе сильном, он уже понимал — он выживет. Он многому научился и повзрослел за это время.
Но… Но. Тогда пришлось бы распрощаться с мечтой о сцене. И с преподавателем, уже третьим по счету, из которого Лорик фанатично выкачивал знания, учась буквально до изнеможения. И с будущим певца.
Винценц бывал чудовищно жесток, как и его люди. Но Лорик просто не мог отказаться от мечты. Все равно его уже запачкали. Все равно он уже был не более чем грязной шлюхой для каждого, кому Винценцу приходило в голову его отдавать. Винценц и тот, о ком Лорик боялся даже думать, уже отняли у него все — его тело и душу, его честь и достоинство, все человеческое, все светлое, что у него было. Оставалась лишь больная мечта и страсть к музыке, которые еще хранили ломкие осколки его прежней жизни. Самой основы его личности. И он понимал — если он уйдет, то окажется, что все его страдания были впустую. Он не продвинется дальше трактирного мальчишки. И никогда не сможет петь на настоящей сцене.
И Лорик не уходил. Презирая себя, стараясь не смотреться в зеркала, мечтая порой просто умереть, не проснуться с утра — он все равно оставался с Винценцем. Выполнял его приказы. Послушной собачонкой лежал рядом просто потому, что тому хотелось запускать пальцы в шелк его волос. Раздвигал по приказу ноги, открывал рот, опускался на колени. Терпел побои и насилие. Лорик мечтал петь. Если этой его мечте не суждено было сбыться — то проще было сразу сдохнуть под ближайшим забором, ведь все было напрасно. И то, что случилось в «тот день» в трактире. И все, что было потом…


Винценц явно доволен.
— Хорошо. Ты ведь будешь стараться? — мягко мурлычет он, тянется к колокольчику, и, когда на звон входит слуга, велит: — Позови «псов».
Лорик вздрагивает. «Псы» — та самая троица верных прислужников Винценца — хорошо ему знакомы. Лорик их презирает и ненавидит.
— Не передумал? — с легкой насмешкой спрашивает Винценц.
— Нет, мой господин, — качает головой Лорик. На самом деле он уже сожалеет, что согласился, но понимает: Винценц все равно сделал бы по-своему. По сути, от его согласия ничего не зависело. А так — быть может, хотя бы есть шанс, что Винценц действительно договорится о выступлении.
Самое чудовищное — то, что пальцы Винценца по-прежнему нежно гладят волосы Лорика. И голос, которым он объясняет своим «псам» правила игры, звучит так же мягко, даже ласково. Этого Лорик не понимает, и никогда не поймет.
— Итак, сегодня у нас игра. Если выиграет мальчишка, он получит от меня то, что ему нужно. Правила просты. Ваше дело — заставить его кричать. Его задача, соответственно, выдержать все молча. Стонать — можно. Говорить — тоже. Но крик я зачту за проигрыш.
«Псы» переглядываются, ухмыляясь. Тоже мне, задача — читается на их тупых, жестоких лицах.
— Теперь главное. Бить его — нельзя. Нельзя как-то ему вредить — что-то ломать, или вывихнуть, например. Кто ему навредит — тому я лично выпущу кишки. Все понятно?
Теперь на лицах прислужников недоумение. А как вынудить кричать того, кому нельзя хорошенько врезать или что-нибудь сломать? Это выше их скудного понимания.
Винценц тем временем смотрит на побледневшего Лорика.
— А для тебя ограничения еще проще. Ты не имеешь права сопротивляться. Учитывая, что им запрещено тебе вредить — думаю, это более чем справедливо. Все понятно?
Лорик прикусывает губу. Винценц в своем репертуаре. Напоследок еще раз проведя пальцами по волосам Лорика, он мягко целует его в лоб, и кивает «псам»: дескать, он ваш.
Лорика вздергивают на ноги. «Псы» мнутся, затем принимаются его раздевать. Лорик испытывает усталое отвращение — «псы» примитивны, их действия будут простыми, жестокими и грязными. Он и не думает сопротивляться, надеясь только, что все закончится достаточно быстро. «Псов» Лорик не боится. «Псы» раскладывают Лорика на столе. Он ненавидит эту позу, но отчетливо понимает — в этой ситуации ему не понравилась бы ни одна поза в мире.
Когда первый «пес» кончает, неуклюже навалившись на его спину, Лорик разве что раздраженно выдыхает:
— Уберись с меня, чертов боров!
Винценц смеется.
— Люблю твой острый язычок. Первый раунд явно за мальчишкой, шавки. Ну что, на что еще вы способны?
Лорик чувствует, как кто-то из «псов» грубо проталкивает внутрь него пальцы, и, дернувшись всем телом, разъяренно шипит:
— Ты не пробовал стричь ногти, ублюдок?!
Винценц встает.
— Я велел не вредить ему, скотина! — его голос полон отвращения. — Вы даже трахаться нормально не в состоянии! Убери руки, урод!
Лорик благодарен Винценцу. Он понимает противоестественность этого чувства — ведь его мучают лишь потому, что этого захотелось его хозяину. Но сейчас, когда царапающие пальцы выскальзывают из его тела, он испытывает облегчение и благодарность. Не сказать, что его это не бесит.
Его имеет — банально и грубо — очередной «пес», когда двери комнаты открываются, и он слышит мягкий, словно змеящийся голос за спиной:
— О. Вы опять развлекаетесь без меня, мой господин?
Лорик невольно дергается и судорожно сжимается, «пес» с силой вталкивается в его плоть, и Лорик еле успевает удержать вскрик, до крови прокусив губу. Он с трудом выдыхает, заставляя себя расслабиться, разжать сведенные мышцы, чтобы тупой самец, трахающий его, ничего ему не порвал.
Штайн. Один его голос заставляет Лорика холодеть. Лучше сотня «псов», чем один Штайн. Даже Винценц не бывает таким безжалостным. Кто угодно — только не он.
— Тебя никто не звал, — холодно осаждает Винценц, и у Лорика в душе вспыхивает робкая надежда, что все обойдется. Своего насильника он даже не замечает, молясь всем богам только о том, чтобы Винценц прогнал Штайна.
— Простите, господин. Мне просто стало интересно. У вас тут игра… А в чем ее суть?
Один из «псов» угодливо рассказывает Штайну о происходящем, чем вызывает холодное бешенство Винценца, тут же влепившего языкастому прислужнику звонкую оплеуху. Пока «пес» бестолково мотает головой, Штайн тихо смеется. Затем хватает «пса» за загривок.
— Хорошо, я понял. Если выигрывает этот, — он кивает на Лорика, — он получает то, что обещал ему господин. А если выигрываете вы?
«Пес» все еще недоуменно трясет башкой.
— Что, вы настолько тупы, что даже не поинтересовались, что вам будет, если вы сломаете мальчишку? Серьезно? — Штайн презрительно встряхивает и отшвыривает «пса», и подходит к Винценцу. — А если я приму участие в вашей игре… И выиграю… Что мне за это будет, мой господин?
— Ни хрена тебе не будет! Вали отсюда! — рычит взбешенный Винценц.
Лорик готов целовать ему ноги и умолять не отступаться от своих слов. Но Штайн никогда не сдается так просто.
— Господин, — тянет он со спокойной насмешкой. — Вы же любите выигрывать честно. Разве сейчас это… честно? Они явно не в вашей весовой категории. Сыграйте со мной. Тупоголовые шавки — это и есть ваш уровень игры? Может, выберете все же достойного противника?
Винценц дрожит от ярости, глядя на Штайна — ухмыляющегося, бросающего ему вызов, спокойного и наглого. И молчит.
Штайн подходит к Лорику, которого все еще удерживает один из «псов», властным жестом отодвигает того, и проводит руками по телу жертвы. Лорик дергается. Он знает эти руки. Знает и панически их боится. Настолько, что забывает обо всем — о выступлениях, о сцене, о правилах безумной игры Винценца. Лорик пытается вырваться, пытается оттолкнуть Штайна, который легко прижимает его к столу, заламывая кисти, удерживает без труда одной рукой, оглаживает ягодицы, проникает пальцами в промежность.
— Мальчик, мальчик, ты забываешь правила. Никакого сопротивления. Ну же, малыш, будь послушной шлюхой, — мурлычет он, и Лорик заходится беспомощным плачем.
— Пожалуйста, — рыдает он. — Пожалуйста, добрый господин, уберите его. Прошу, не надо никаких выступлений, ничего не надо, только уберите его!
Пальцы Штайна уже вползают внутрь, уже касаются так, что тело выгибается беспомощной судорогой, и Лорик кричит, кричит сразу, ломаясь еще до того, как Штайн принимается за него всерьез.
— Убери от него нахрен свои грязные лапы! — рычит Винценц, и Штайн со смехом послушно отпускает Лорика, отвешивает Винценцу шутовской поклон, и отступает на пару шагов.
Лорик сползает на пол, сжимаясь в дрожащий, рыдающий комок.
Винценц подлетает к нему, вздергивает за волосы на ноги, и с размаху бьет по лицу. Лорик не успевает ничего понять — из носа хлещет горячим потоком кровь, в голове звенит, мысли разлетаются в осколки. Винценц, не дав ему опомниться, отвешивает ему еще одну оплеуху, и Лорик отлетает к стене, и оседает на пол, теряя сознание.
— Ты мне испортил всю игру, паскудный гаденыш, — рычит Винценц ему вслед. Затем разворачивается к Штайну. — Какого хрена ты приперся, тварь? Кто тебя звал?
Он наступает на Штайна, но тот и не думает отступать.
— Я хочу получить свой приз. Я ведь выиграл, так легко выиграл, господин, — спокойно говорит он. — Видите, как хорошо я выдрессировал вашу шлюху?
— Хрена лысого ты получишь! — ревет Винценц.
— Именно об этом я и мечтаю, — облизнув губы, сообщает Штайн. — Именно о нем, господин. Я выиграл. Все честно. Я хочу свой приз.
Винценц с силой толкает Штайна, тот отлетает к стене, и падает на колени. Винценц подходит к Штайну, на ходу распуская завязки штанов и сдергивая пояс, и накидывает его Штайну на шею, передушив, лишая воздуха.
— Ты что о себе возомнил, тварь? — рычит он. — Ты что себе позволяешь?
— Я… просто… хочу свой приз… — с трудом выплевывает слова Штайн, краснея и задыхаясь, но даже не пытаясь сопротивляться.
Винценц бьет его по лицу, продолжая душить, затем в бешенстве приспускает штаны, достает стоящий колом член, и впихивает в судорожно пытающийся поймать воздух рот Штайна, ухватив его за затылок.
— Ты этого хочешь, тварь? Этого? — кричит он в истерике.
Штайн задыхается всерьез, пережатое горло не позволяет ему вдохнуть, у него закатываются глаза — но он все равно даже не пытается оттолкнуть хозяина. Напротив, он покорно заводит руки за голову, мягко накрывая пальцами ладонь Винценца на своем затылке.
И Винценц сдается. Выпускает пояс, повисший дохлой змеей на шее Штайна, и гладит его волосы, сдавливает затылок, тянет на себя. Штайн дает себе совсем немного времени — отдышаться — и принимается за Винценца. Ласково, любовно вылизывает, посасывает и умело заглатывает его член. Работает горлом, чтобы усилить удовольствие хозяина. Тот упирается свободной рукой в стену над головой Штайна, продолжая удерживать его затылок, чувствуя подрагивающие ладони Штайна на своей руке.
Штайн умеет удовлетворять Винценца, как никто другой. Его губы вновь и вновь скользят по стволу, язык ласкает головку, горло готовно раскрывается, принимая плоть господина. Винценц рычит, дергается навстречу, и Штайн послушно ускоряется, чутко откликаясь на малейшие сигналы тела своего любимого и хозяина.
Винценц кончает и беспомощным стоном, дрожит, пока Штайн сглатывает, осторожно вылизывает обмякший член, благодарно что-то шепчет. Оправляет штаны, и смотрит на фаворита затуманенным взглядом.
— Какой же ты урод, — бросает он.
— Но тебе же понравилось, Винц. Ты хотел этого.
— Этого хотел ты, не я, — отрезает Винценц.
— Неправда. — Штайн мотает головой. — Ты хотел меня всегда! Еще с детства!
— С детства? — Теперь голос Винценца полон едкого, холодного бешенства. — С детства? Ты, мразь, мне было одиннадцать! Я верил тебе, считал другом семьи! А ты совратил меня!
Штайн тихо смеется в ответ.
— Я? Я совратил тебя, Винц? Не ты меня? Это не ты залезал ко мне в ванную и умолял тебя не выдавать? Не ты прятался у меня под кроватью? Не ты ревновал меня к любовникам и орал, что прикажешь своему отцу сослать их на фронт или сам убьешь их всех, если я не буду твоим? Не ты говорил, что я красив, как дьявол, и ты готов продать мне душу? Не ты преследовал меня и угрожал убить себя, когда впервые заставил меня сдаться и позволить тебе остаться?
— Это было двадцать лет назад, — отрезает Винценц. — Да, тогда ты даже был похож на человека.
Со Штайна слетает вся его невозмутимость. Он сжимает губы, поднимаясь с колен.
— Двадцать один. Двадцать один год назад, Винц. Я помню каждый день с тех пор, как ты стал моим. За что ты так со мной? — тихо спрашивает он. — Я же всегда любил тебя.
— Любил? Любил, старый ты козел? Ты испоганил мою жизнь. Я ненавижу тебя. И никогда не был твоим, мразь!
Винценц залепляет ему новую пощечину, и она словно бы отрезвляет Штайна. Он берет себя в руки, и широко улыбается в лицо Винценца порванными губами:
— Спасибо, господин, — говорит он с издевкой. — От вас и пощечина — ласка.
Винценц замахивается для нового удара, но внезапно опускает руку.
— Черта с два. Ты не заслужил того, чтобы я тебя вообще касался. На тебя противно смотреть. Ты урод. От тебя воняет. Мерзкий развратник, которому даже портовые шлюхи дадут только за очень большие деньги. Старый грязный содомит. Убирайся с моих глаз!
Штайна шатает, как от удара — гораздо более жестокого, чем недавняя оплеуха. Все его железное самообладание летит к чертям, как бы он ни пытался удержать лицо. У Винценца на руках есть постоянный, всегда срабатывающий козырь. Штайн любит Винценца. Винценц не любит никого, а Штайна презирает. Поэтому у Штайна нет и не будет шансов сыграть действительно на равных.
— Не надо, — умоляет он. — Не надо так, господин!
Но Винценц разворачивается, с отвращением сплюнув, и уходит.
А Штайн в бессильной ярости рычит, бьет кулаком в стену, и орет, истошно орет ему вслед:
— Я убью тебя, Винценц! Я убью тебя, чертов сопляк, убью!
Он сползает по стене, продолжая молотить по ней разбитым в кровь кулаком, и рыдает — рыдает в голос.
О Лорике, без чувств лежащем сломанной марионеткой у противоположной стены, растерзанном, обнаженном и окровавленном Лорике, не вспоминает ни один из них.


========== 2.6 ==========

Лорик бессонно смотрит в темноту широко раскрытыми глазами. Взгляд потеряно и бесцельно блуждает по балдахину, едва белеющему над головой.
— Не спится? — тихо спрашивает Доминик, и Лорик вздрагивает, поворачиваясь к нему.
— Прости. Прости, я тебя разбудил? Если я мешаю — могу уйти к себе. — Голос Лорика звучит виновато.
— Ну что ты. Ты тихий, как мышонок. Так почему ты не спишь? Завтра предстоит нелегкая дорога, тебе бы лучше набраться сил перед ней. Волнуешься?
Лорик кивает.
— Мы едем в столицу его императорского величества. Господи, Дом! Мы действительно… Действительно едем в Вену. И я действительно… — Он трет лицо ладонями, вздыхает. — Я не верю. Этого не может быть. Я боюсь, что закрою глаза, потом открою — а это все сон. Ничего не было. И я проснусь в жалком придорожном трактире, в богом забытом месте. Или того хуже — у Винценца. Так ведь не бывает, Дом. Вена. Император. Выступление. Это не может быть про меня.
Доминик мягко обнимает Лорика, откидывает с лица длинную непослушную прядь волос.
— Глупый. Что значит не может быть? Лор, ты только с Базиле работал не один год, и занимался буквально до изнеможения. Ты уже имеешь опыт выступлений перед самыми строгими ценителями, включая итальянских мастеров. Ты уже артист с большой буквы, малыш. И теперь, в шаге от мечты, к которой шел столько лет, ты вдруг говоришь, что это не про тебя?

…Выступления действительно были. Джованни Базиле, покоренный талантом Лорика, представил своего ученика не только искушенной публике, но и знаменитым педагогам, в том числе — итальянским, чье мнение имело вес при любом дворе, и Лорик получил крайне высокие оценки и лестные рекомендации. Его в свое время с удовольствием слушал сам Антонио Чести, уже, к сожалению, покойный, и по его же протекции его последователи хлопотали за Лорика перед императором. Лорик уже не только не боялся выступать для самых высокопоставленных и взыскательных слушателей — он привык вращаться в высшем свете. Он прекрасно и чисто пел, и вполне сносно говорил по-итальянски — это было неизбежно, так как миром оперы правили именно итальянские композиторы и либреттисты. У него появились поклонники, причем далеко за пределами Граца. Знатный испанский гранд из свиты ее величества Маргариты Терезы Испанской, жены его императорского величества Леопольда, привез ему сделанную на заказ специально для него чудесную гитару — настоящее произведение искусства. Лорик был поражен, но Джованни, поблагодарив высокопоставленного господина от имени онемевшего от неожиданности ученика, лишь посмеялся и уверил, что это нормально, и что Лорику стоит подготовиться к подобным подаркам и прочим выражениям приязни и благодарности за его талант. Гитара была вторична в их занятиях по сравнению с вокалом, но Лорик все же не забрасывал любимый инструмент, а Базиле всячески поддерживал его увлечение, помогающее ему создать для ученика необходимый образ романтичного героя, не вписывающегося в общепринятые рамки. Базиле был умен, прозорлив и проницателен, и точно знал, как представить Лорика, которого искренне полюбил, самым выгодным для него образом.
Лорик был бесконечно благодарен судьбе и Доминику не только за дружбу с Джованни, но и за Киту с Петиром. Кита служила ему ориентиром во всем, что касалось этикета. Она знала и умела все, и в то же время поясняла все тонкости ненавязчиво и деликатно. Лорик заметил, что стал не только иначе двигаться и разговаривать после ее умелой «дрессировки», но и чувствовал иначе. Сам мир открылся ему с другой стороны, словно Катарина подарила ему новое виденье, ощущение прекрасного.
С Петиром все складывалось еще проще. Он вроде бы ничему специально Лорика не учил, вплетая рассказы о мире, в котором Лорик теперь жил, в совершенно посторонние нейтральные разговоры или в веселые доверительные беседы о сексе. Лорик лишь через достаточно долгое время осознал, сколько всего успел рассказать и объяснить ему Петир, болтая вроде бы ни о чем. Он с удивлением обнаружил, что вполне понимает, почему, например, Доминик, фанатично преданный империи до мозга костей, недолюбливает всех Эггенбергов скопом после истории с Валленштайном, хотя к самому генералиссимусу его господин испытывал лишь безграничное уважение, смешанное с грустью. Лорик даже сумел взять в толк наконец, почему Доминик недовольно сжимал губы, слыша про клавесин Винценца: Рюккерсы были фламандцами, а значит — врагами, посмевшими желать независимости от империи. Этого вполне хватало, чтобы отнестись предвзято к безвинному инструменту. Если бы Лорику несколько лет назад сказали, что он будет на полном серьезе рассуждать на пару с близким к престолу аристократом о том, этично ли платить за чудесный инструмент врагам, и почему важно как можно быстрее начать планируемое производство клавесинов в Гамбурге, он бы не то, что не поверил — он бы даже не понял, о чем речь.
Его покровитель был прав — Лорик не просто вырос и изменился, он сумел стать в мире Доминика по-настоящему своим. Но все это никак не мешало Лорику панически бояться любой ошибки, тем более, когда на кону стояло выступление перед самим императором…


Лорик дергает плечом. Смущенно улыбается.
— Я кажусь тебе дураком, да? Прости. Я должен радоваться. А мне страшно… Дом, мне так страшно. Если у меня не получится… Если я все испорчу — то все было напрасно. Я подведу Базиле, подведу тебя, я…
Доминик хмыкает и закрывает Лорику рот поцелуем. Тот сначала теряется, нервно вздрагивает. Потом холодные сжатые губы теплеют, и Лорик отвечает с какой-то торопливой, отчаянной благодарностью.
— Не говори ерунды, — успокаивает Доминик, оторвавшись наконец от любовника. — Во-первых, все будет хорошо. Во-вторых, даже если ты ошибешься — ничего страшного не случится. Император — живой вменяемый человек, он не завтракает юными певцами, поверь. И не норовит оторвать голову за неверно спетую ноту или забытый текст. Волноваться — естественно. Ошибешься — просто поправишься и продолжишь.
Лорик цепляется за воротник тонкой домашней сорочки Доминика, перебирает нервными пальцами шелковистую ткань.
— Это был ты… На том самом первом выступлении. Я не сразу понял. Это ты поддержал меня, когда я сбился, посоветовал просто начать сначала. — Лорик с трудом сдерживает слезы, переводит дыхание. — Ты совсем не знал меня, но уже тогда помог. Ты всегда был… Ты не рассердишься, если я провалю выступление?
— Я уже сказал — не провалишь. Но даже если предположить невероятное, что ты начнешь, например, петь матерные куплеты вместо торжественных арий, или непристойно приставать к дамам прямо при императоре — в крайнем случае тебя просто выгонят из дворца, — смеется Доминик. — И ты проведешь всю жизнь с репутацией эксцентричного гения здесь, в Граце. Не худший вариант.
Лорик невольно фыркает, прижимается теснее.
— Господи, Дом. Ты всегда находишь нужные слова… За что ты мне?
Доминик удивленно приподнимается на локте, смотрит на Лорика сверху вниз.
— В смысле — за что? За какие прегрешения? — насмешливо уточняет он.
Лорик снова фыркает уже с неподдельным весельем, но быстро становится вновь серьезным.
— Перестань. Дом… Ты столько сделал для меня. Я ничем не заслужил всего, что ты мне даешь. А я даже спасибо тебе толком не сказал. Хотя какое тут спасибо… Мне сотни жизней бы не хватило, чтобы отплатить тебе за все.
— Боже, брось. — Доминик качает головой. — Мы это уже проходили. Лор, ничего особенного я не делал. Могу лишь повторить: тебе было что сказать нашему миру, а мир заслужил возможность услышать тебя. Я не мог пройти мимо.
— Пусть так. Хорошо, пусть даже я поверю, что у меня… правда есть талант. Но Дом, ты не просто дал мне жилье и нанял учителей. Ты сделал меня человеком.
— Хватит, Лор. Я не господь бог, не говори таких вещей. Ты и был человеком. Я просто дал тебе шанс проявить себя, но ты и так был…
— Я был крысой, которую загнали в угол — неожиданно жестко обрывает Лорик. — Нет, Дом, не перебивай. Дай мне сказать. Я был загнанной в угол крысой. Именно так. Я смотрел на мир и видел только хищников и зверей, которые могут причинить мне боль. Я оценивал людей по тому, сразу они сделают мне больно, или чуть позже. Когда я первый раз увидел тебя… — Лорик чувствует в горле болезненный спазм, но заставляет себя продолжать. — Я подумал только о том, что могу не выжить, когда ты решишь меня трахнуть. И что ты легко переломаешь меня пополам и не заметишь. Что если уж Винценц, который выглядел ангелом, творил со мной все то, что… Если уж он это делал, то ты… Ты даже внешне казался опасным, страшным — просто кошмарным. Я смотрел на тебя и думал, как долго выдержу, когда ты начнешь меня мучить — а я не сомневался, что ты начнешь. Прикидывал, чему успею научиться за это время у очередного преподавателя. И думал, успею ли вцепиться тебе в горло, если то, что ты захочешь со мной сотворить, станет совсем невыносимым. Смогу ли подороже продать свою жалкую жизнь. Логика отчаявшейся крысы — но я не знал, что можно иначе. И чем дольше ты не делал ничего плохого, тем сильнее я боялся. Я не понимал тебя. А все непонятное означало в моем мире — мире хищников и крыс — только опасность. Я ненавидел тебя за то, что ты не причинял мне вреда. За то, что не делал ничего из ожидаемого мной. Ненавидел и боялся, сходил с ума от неизвестности. Ожидание боли — страшнее боли. Этому я тоже научился у Винценца. Ожидание наказания — страшнее наказания. Дом… Черт, да я хотел, чтобы ты наконец сделал со мной хоть что-то. Изнасиловал, ударил, что угодно — чтобы хотя бы знать, чего мне ждать!
Лорик не выдерживает, закрывает лицо ладонями, чувствуя, как леденеют дрожащие пальцы.
— Ты говоришь — я и был человеком. Но я не был, Дом. Не был. Я был кем угодно до тебя: дрожащей от ужаса жертвой в пасти хищников, скулящей сучкой под каждым озверевшим кобелем, крысой, готовой порвать любое горло, до которого дотянусь — но только не человеком. Я не знал, что такое быть человеком. Ты говоришь, мне было что сказать миру — но это не так. Мне нечего было сказать. Я мог только бояться и ненавидеть себя и окружающих. И еще я мог петь. Но мне было не о чем. Все, что есть во мне человеческого — оно твое, Дом. Кроме мечты петь. Это единственное, что отличало меня хоть немного от животного. Только это. Все остальное дал мне ты.
Доминик молчит, молчит так долго, что Лорик, сжавшись в комок, всхлипывает и осторожно тянет его за рукав, испугавшись того, что натворил. Доминик роняет голову ему на плечо, упираясь лбом в тонкую ключицу, сжимает в объятиях.
— Скажи что-нибудь, — тихо, умоляюще шепчет Лорик, боясь дернуться, придавленный к кровати тяжелым, горячим, словно окаменевшим телом любовника и любимого.
— Прости меня. — Голос Доминика звучит глухо, напряженно. — Господи, Лор… Прости меня. Я не знал. Даже после всего, что ты рассказывал — не знал, что все было так… Так страшно. Я не знаю, как ты выдержал. Как выжил. Как выживал те три года у этой мрази, Эггенберга. Ты не представляешь, сколько в тебе сил, Лор. Я бы на твоем месте давно проклял бога и перерезал себе горло.
Лорик нервно смеется, и Доминик слышит в его голосе высокие безумные нотки истерики.
— О боже, Дом. Ты опять… Сил. Каких сил? Я не мог убить себя, потому что на это нужны смелость и воля. А я — просто ничтожество, и все мои жалкие силы уходили только на то, чтобы терпеть — терпеть ради учебы. Ради музыки и возможности петь. Я ни о чем больше не думал, я же говорил. У меня просто не было сил на что-то еще.
— Это и есть сила, малыш. Подчинить всего себя единственной цели — это и есть огромная сила. Ты даже не представляешь, какое ты сокровище, Лор. Даже близко не понимаешь, какой ты. — Доминик сжимает тонкие пальцы, подносит к губам. — Ты не понимаешь… Но ты поймешь. А пока — просто верь мне, Лор.
— Сокровище… Знал бы ты, как это «сокровище» тебя ненавидело, — Лорик обнимает Доминика так порывисто, будто боится, что тот вырвется и исчезнет. — Сначала за то, что боялся тебя. А потом — за то, что ты оказался хорошим…
Доминик садится, прижимает Лорика к себе. Лорик все еще не может отпустить его, и Доминик крепко держит в ответ, заключает в кольцо горячих рук, сжимает тонкие кисти.
— За то, что оказался хорошим? — тихо переспрашивает он.
— Да… — Лорик всхлипывает вновь. — За твою доброту, за спокойствие, за терпение и благородство. Доминик, пойми — ты все, о чем только можно мечтать. Ты такой… Я даже представить не мог, что такие правда бывают. Знаешь, как девчонки в детстве грезят о прекрасных принцах? Ну вот и я был таким, хоть я и не девочка. Я уже тогда — да вообще всегда — знал, что мне нравятся мужчины. Я не смел мечтать о чем-то… грешном. Но о любви — да. В моих мечтах был сильный, добрый, смелый и благородный мужчина, который поверит в меня, поможет мне, даст мне шанс стать настоящим певцом… И конечно полюбит меня. После Винценца я считал, что таких мужчин просто не бывает нигде кроме дурацких сказок. Но оказалось, что ты есть, ты реальный. Ты существуешь. И от этого было только больнее. Я бы понял, я бы смирился, если бы это было возможно только в глупых выдумках, фантазиях, книжках для детей. Но ты… Ты появился на самом деле. Тогда, когда уже было поздно. Когда я и близко не стоил доверия и любви. Когда меня изваляли в грязи, превратили… вот в это. И я ненавидел тебя, Дом, люто ненавидел за то, что там, в этом чертовом трактире был не ты. Он. На самом деле я ненавидел себя. — Голос Лорика садится до хриплого, безнадежного шепота. — Когда я увидел Винценца… Мне казалось, он — та самая сбывшаяся мечта. Доминик… я сам подошел к нему. Я сам виноват. Я заслужил. Все то, что он делал, что они все делали — я заслужил. Так мне, идиоту, и надо!
— Не смей! — Доминик стискивает руки Лорика до боли, до того, что Лорик тихо шипит, уткнувшись лбом ему в грудь, у самого сердца. — Не смей такое говорить. Ты был юнцом, едва вступающим во взрослую жизнь. Господи, Лор, ты же был совсем ребенком! Да, ты был наивен, чист, доверчив, ты умел мечтать, обладал уникальным талантом и хотел петь. Это преступление? Это повод тебя мучить? Насиловать? Истязать? Это повод вести себя, как грязное мерзкое животное? За что ты себя винишь? За чистоту? За светлую душу? Ты уже тогда, не зная ничего кроме места, где ты вырос, и где к тебе были добры такие же простые люди, как ты сам, должен был научиться ненавидеть и бояться? Так, что ли?
Лорик поднимает голову, беспомощно ловит ртом воздух, не зная, что отвечать на этот горячий поток слов.
— Ну что ты молчишь? Ты говорил, это я сделал тебя человеком — да нет же! Я лишь попытался исправить то, что с тобой сотворили. Попытался напомнить тебе, какой ты на самом деле. Светлый. Чистый. Умеющий бороться за мечту. Я лишь попытался вернуть тебя настоящего — такого, каким ты был до того, как тебя изломали, выкорчевали с корнем твою веру, исковеркали душу. Я не дал тебе ничего нового, Лор, я лишь попытался… повернуть эту чертову реку вспять. Но сейчас, когда ты говоришь, что в чем-то виноват — ты играешь на их стороне, не на моей, не на нашей. На стороне Эггенберга и его своры. Не делай этого, прошу. Будь не с ними — будь со мной, Лор. Будь на моей стороне. Помоги мне забрать тебя оттуда, насовсем забрать. Помоги мне, не им. Я удержу тебя. Я всегда готов держать тебя. Но будь на моей стороне! Будь со мной, слышишь?
Лорик смотрит потрясенно, в темноте его лицо кажется призрачно-белым. Не выдержав, будто надламывается, вновь роняет голову Доминику на грудь, прижимается к нему всем телом, словно стремясь раствориться в нем навсегда, захлебнувшись рыданиями. Доминик понимает эти слезы правильно — как согласие. Как очищение. Осторожно гладит по волосам, вплетается пальцами в мягкие пряди, обнимает грея, защищая.
— Я с тобой, — чуть слышно шепчет Лорик. — Доминик… Я с тобой.


========== 1.7 ==========

Лорик сидит на кровати, и тупо смотрит в стену камеры. Он способен сидеть так часами — без движения, словно без чувств. Камера небольшая, и на его счастье — одиночная, а значит — безопасная. Да и держат его во вполне приличном крыле ратуши, а не со всяким сбродом, как он поначалу ожидал. Лорик знает — за него кто-то попросил. Он не знает кто, да и не хочет знать. Он больше ничего не хочет. С момента как умер Винценц, Лорик словно окаменел, заледенел изнутри.

…Винценца нашли мертвым утром. С фамильным стилетом — пылившимся много лет где-то в закромах того хаоса, в который он превратил свое жилище — в сердце. Со спокойным, безмятежным выражением прекрасного лица.
Стало известно, что Лорик был у него той ночью, хотя и ушел задолго до рассвета: Винценц любил спать в одиночестве и никому не позволял оставаться в своей кровати. Поэтому Лорика сразу арестовали. Он и не думал сопротивляться, казался отрешенным и шокированным произошедшим, и вызвал искреннюю жалость у судьи, которому поручили дело. Пожилой рейхсграф отнесся к подсудимому с неожиданным теплом: он не верил, что хрупкий и маленький Лорик мог навредить крупному сильному Винценцу. И даже то, что Винценца убили явно во сне, не добавляло ему подозрений: совершать покушение на человека подобной комплекции было бы для Лорика крайне опасным, и просто самоубийственным на случай, если бы его хозяин вдруг проснулся.
Кроме того, рейхсграф, оказывается, был на том самом единственном выступлении Лорика, и запомнил талантливого молодого человека. Возможно поэтому условия содержания Лорика оказались вполне приличными. А может — вмешался кто-то еще…


Лорик знает: расследование и сам судебный процесс — закрытые. Судья сразу предупредил его об этом: так настояли родственники Винценца. Лорик думает, это потому, что могут всплыть грязные детали жизни аристократа. Он недалек от истины. Впрочем, ему все равно.
— Расскажи мне еще раз, с чего начался тот вечер и что было потом, — приказывает граф.
— Я прислуживал господину Винценцу за ужином как обычно, ваше сиятельство, — тихо отвечает Лорик. «Ваша честь», — поправляют его конвоиры, привычно стоящие за его спиной, и он послушно кивает. — Потом он приказал идти с ним, и я пошел. После полуночи ушел к себе.

…На самом деле «прислуживал» он, стоя на коленях с членом Винценца во рту. Винценц был зол, но не спешил срывать дурное настроение на Лорике. Тот в последнее время казался неживым: молча, с застывшим лицом и мертвым взглядом выполнял приказы, и только. Лорик не мог петь — во время неудавшейся «игры» Винценц сломал ему нос, и, видимо, как-то повредил ухо. Врач сказал, что повода для серьезных опасений нет, но велел пока поберечься, дождаться полного исчезновения отеков, восстановления свободного дыхания и возврата слуха. С тех пор занятий не было.
Он чувствовал себя загнанным в угол. Лишенным не просто опоры — самой основы своей жизни. Он не бросался обезумевшим крысенышем на всех и каждого лишь потому, что боялся навредить себе еще сильнее. И больше никогда уже не слышать, как раньше. И самое страшное — не петь.
Поначалу он верил и ждал, помня, как непросто прошлый раз приходило в норму сорванное Винценцем горло. Но дни складывались в недели, а Лорик все еще полностью не восстановился. Его вера угасала, а вместе с ней истаивал и смысл терпеть и подчиняться. Смысл выживать, смиряя ненависть и боль, подчиняя всего себя единственной цели — стать настоящим артистом. Он мог перенести что угодно — только не это. Только не потерю голоса или слуха. Не расставание с любимой музыкой, с возможностью петь. Винценц не понимал, что Лорик не просто страдал. В Лорике умирала душа…


Судья смотрит сочувственно — он понимает, что означает для юного протеже с самых низов общества вроде Лорика приказ хозяина следовать в его спальню. Лорик не осознает, как сказочно ему повезло, что судья — не озлобленный и очерствевший за годы службы ханжа, не рьяный католик, готовый отправить на костер за саму мысль о подобных отношениях между мужчинами. Лорик вообще мало что осознает.

…Он жил, как заведенная игрушка, словно не вполне вменяемый. Прошло уже больше месяца — или двух месяцев? он потерялся во времени — с начала следствия. Он лишь чувствовал, как мог бы чувствовать затравленный зверек, что все должно было сложиться намного хуже, и потому даже при простом взгляде в его сторону замирал и старался стать незаметным, словно это могло его хоть как-то защитить. И часто молился, стоя на коленях на холодном полу камеры, благодаря господа за снисхождение и милосердие…

Его собираются увести обратно в камеру. Судья неожиданно говорит ему вслед:
— Ты еще поёшь?
Лорик оборачивается медленно-медленно, словно боясь, что ослышался.
— Простите, ваша честь?..
— Я слышал твое пение. — Граф улыбается. — Ты талантлив, мальчик мой. Надеюсь, ты невиновен. И надеюсь, ты не забросишь занятия. У тебя дар, Лорелан. Не зарывай свой талант в землю: господь не прощает нерадивых.
Лорик кивает, тихо, сухо всхлипнув.
— Да, ваша честь.
Судья кивает конвоирам, и Лорика уводят.

…В тот вечер он впервые осторожно опробовал голос, оставшись в своей камере в одиночестве. Голос не подвел. Слух тоже восстановился. Лорик вновь долго, истово молился, спрятавшись лицом в тонкую, хлипкую подушку. Боясь поднять взгляд к серому каменному потолку — словно даже оттуда на него могла обрушиться божья кара. Значило ли это, что господь на него не гневался? Что его жалкая грешная жизнь не кончилась вместе с жизнью Винценца? Лорик не знал. Но с тех пор пел — тихо, понемногу, но ежедневно…

— Открылись новые обстоятельства, молодой человек.
Судья кажется непривычно довольным, глубокие морщины залегают у губ улыбчивыми дугами, окружают добрые глаза смешливыми лучиками. Лорик лишь сейчас, когда к нему возвращается способность петь, начинает видеть людей, различать их лица. Его конвоиры оказываются забавно разными: высокий стройный начавший лысеть брюнет и маленький крепкий пухлый блондин с рыжеватой бородкой. А судья — надо же! — имеет вид доброго дедушки, но в его лице есть что-то явно угрожающее, как у внимательной хищной птицы — ястреба, или даже грифа, что, впрочем, лишь придает ему жутковатого обаяния. Да и сам зал суда, находящийся там же, в ратуше, по-своему красив — строгой, холодной красотой. Лорик внезапно понимает, что стал различать цвета — и с запозданием осознает, что с момента потери слуха и голоса весь его мир был сплошь серым, без живых проблесков. Он не сразу заметил изменения — унылая камера своей серостью до сего момента сбивала его с толку. А теперь мир словно разом ожил, засиял, заискрился — такой пугающе живой.
— Что, простите, ваша честь? — переспрашивает Лорик, чувствуя, что потерял нить разговора, пораженный своим открытием, будто придавленный этим новым миром, внезапно обрушившим на него всю гамму цветности. Его шатает, и конвоиры придерживают его под локти, чтобы Лорик не упал.
— Я говорю, открылись новые обстоятельства. Один из слуг господина… — судья называет несколько имен, которые стираются из памяти огорошенного Лорика, и он лишь с трудом понимает, что речь о Винценце, — слышал, как он пожелал тебе доброй ночи, когда ты покинул его покои. По сути это, пусть и косвенно, подтверждает твою невиновность. К тому же стало известно, что, — тут судья снова называет кого-то длинным и сложным рядом имен, которые звучат для Лорика чуждо, пока из массы слов он не выхватывает, вздрогнув, знакомое «Стейн», — в тот вечер появился в городе после длительного отсутствия. Также его видели возле замка. Практически вся прислуга и некоторые охранники в своих показаниях упоминали, что между твоим покровителем и этим человеком регулярно происходили стычки, и последний прилюдно угрожал графу, что убьет его. Ты слышал подобные угрозы?
«Графу? — думает Лорик. — Винценц был графом? А Штайн… то есть Стейн? Кем был он?..»
— Да, ваша честь, — отвечает он тихо. — Слышал. Но не думаю, что это было всерьез. Они всегда ругались…
Судья смотрит на Лорика с еще большей симпатией — юноша, видимо, или не понимает, что может снять с себя подозрение, обвинив другого, в силу наивности, или и впрямь по-настоящему порядочен. Он задумывается еще на минуту, затем смотрит Лорику в лицо и спрашивает:
— Лорелан, я знаю, что твой покровитель был к тебе не слишком добр. Скажи, ты рад, что он мертв?
Судья умен, и не спрашивает Лорика, убивал ли тот своего покровителя. Он вглядывается в лицо подсудимого с пристальным вниманием, уверенный, что не ошибется, если тот соврет. Перед рейхсграфом лежат показания врача, подробно описавшего, какие травмы ему приходилось неоднократно наблюдать у протеже жестокого покойного аристократа. Если Лорик попробует лгать… Что ж, ему же хуже.
Лорик молчит достаточно долго.
— Нет, не рад, ваша честь, — наконец отвечает он, и судья про себя хмурится, не веря. Но Лорик продолжает, и рейхсграф меняет свое мнение. — Я не могу сказать вам, что сожалею о смерти хозяина, ваше сиятельство — это будет ложью. Господин Винценц… был жесток ко мне. Я боялся его, и порой ненавидел. Это дурные чувства для доброго христианина, я знаю. И знаю, что господь еще накажет меня за это. Но я не рад смерти хозяина, видит бог — не рад. Потому что он обещал мне… Обещал, что я смогу петь, смогу выступать перед настоящими ценителями. Смогу учиться. Стать настоящим артистом. А теперь он умер, и все мои мечты полетели прахом. Он уже меня… Вы же знаете обо всем, ваша честь, правда? Я уже все потерял. А теперь оказалось, что все было напрасным. Так что я и хотел бы порадоваться, что он горит в аду. Но не могу.
Лорик смотрит судье прямо в глаза — впервые. Открыто, честно. И судья понимает — Лорик говорит правду. Смерть Винценца не принесла ему никакой выгоды, напротив. Он определяется с вердиктом.
— Невиновен.

…Когда Лорика оправдали, он не понимал, что делать и куда идти. В его судьбе принял участие сам рейхсграф: проследил, чтобы ему вернули все вещи — включая деньги, которые у него оставались от Винценца, посоветовал на первое время приличную недорогую гостиницу. Велел быть в городе, пока длился процесс над Штайном.
Лорик послушно поселился в указанной гостинице, несколько раз выступал в качестве свидетеля — правда, самого Штайна не видел, просто подписывал протоколы, в которых фиксировались его слова и показания прочих слуг и иных причастных лиц. К удивлению, и, что скрывать, злобной радости Лорика, Штайну вынесли обвинительный приговор…


День казни выдается морозным, даром что приходится на начало весны. Совсем как в «тот день», когда в жизнь Лорика вошел Винценц. Вторгся, ворвался, втиснулся с болью и кровью, вломился, принеся с собой «псов»… и Штайна.
Лорик не знает, хочет ли присутствовать на казни — просто выходит на улицу и бездумно идет, куда глаза глядят, но ноги сами приносят его на главную площадь. Именно здесь из ратуши, в которой провел в заточении чуть ли не всю зиму и сам Лорик, должны вывести Штайна. На площади уже установлена виселица. Лорик думает, что она могла бы предназначаться ему, но страха почему-то не чувствует. Он ловит себя на том, что, кажется, вообще разучился испытывать страх. Ему кажется, что орнамент Углового Дома*, мимо которого он выходит на площадь, складывается в насмешливые лица, наблюдающие за ним и за собирающейся в ожидании потехи толпой. «Я схожу с ума», — думает Лорик с ненормальным спокойствием, и направляется к ратуше.
Когда он видит Штайна, тот похож на мертвеца. Постаревший, страшно осунувшийся, он ничем не напоминает опасного безжалостного мужчину, которого Лорик боялся до судорог, до потери способности соображать. Он даже не сразу узнает своего мучителя: былого Штайна в этом закованном в кандалы, одетом в лохмотья подобии человека напоминают только яростные, отчаянные темно-синие глаза, и прямая, горделивая осанка. Штайн не кажется сломленным и сдавшимся, лишь глубоко несчастным и безразличным ко всему.
Впрочем, когда его блуждающий взгляд вдруг натыкается на Лорика, все безразличие слетает с него в мгновение ока. Он рычит, извивается в руках конвоя, и истошно орет:
— Ты! Тварь! Я убью тебя! Это ты виноват, ты! Ты виноват! Убью! Будь ты проклят! Дрянь, гаденыш, я убью тебя, сука!!!
Потрясенный Лорик поспешно делает шаг назад, прячась за спины людей, а вырывающегося, обезумевшего, плюющегося и осыпающего всех страшными проклятиями, ругательствами и богохульствами Штайна уже скручивают, тащат на эшафот, накидывают на шею петлю. Лорик видит, как шевелятся губы священника, но не осознает, что тот говорит. Он лишь отмечает скупые, выверенные движения палача, и вот тело Штайна уже корчится, извиваясь в петле.
Ни разу не бывавший ранее на казни Лорик не сразу понимает, что что-то не так. Штайн все дергается и дергается на виселице, умирая мучительно, невыносимо долго. Лорик слышит, как в толпе говорят, что родственники убитого, видимо, заплатили палачу, и тот не спешил мылить веревку. Кто-то возмущенно отвечает, что время смерти зависит не от мыла, а от узла. На спорящих шикают, затевается потасовка, и Лорик невольно пробирается вперед — подальше от спорящих… Поближе к виселице. Стоящий рядом мужчина, повернувшись к Лорику, обдает его гнилым дыхание и со знанием дела вещает возбужденно:
— Были бы у него богатенькие родственнички, заплатили бы палачу, и тот бы рррраз! — мужичонка делает невнятный жест двумя руками, — и быстренько переломил бы бедняге шею. А тут, видать, наоборот, приплатили, чтобы помучился. Что ж он за стервец такой, раз не побоялись бога, дали заплечных дел мастеру на лапу за-ради такого дела-то…
Толпа неистовствует, довольная зрелищем, но Лорик не видит никого, кроме подыхающего Штайна. Успевшего обмочиться и обделаться, сине-черного, не похожего на человеческое существо, с распухшим вывалившимся языком, с выкатившимися глазами. Он понимает краем сознания, что это не может длиться дольше нескольких минут, но ему кажется, что проходит много часов, и они все тянутся… тянутся… Лорик не жалеет ни об одном мгновении, проведенном Штайном в петле. Ни об одной единственной секунде. Он не злорадствует, он вообще не рад. Но и не жалеет. И когда то, что остается от Штайна, перестает наконец дергаться и хрипеть, Лорик просто отворачивается и уходит.
В ту ночь он впервые после смерти Винценца плачет. Он не понимает, почему, но рыдает долго, отчаянно, словно смывая слезами лед, сковавший душу. Успокоившись только к утру, и даже не заметив, как проваливается в сон, обнимая подушку.

…Совсем недалеко от временного жилища Лорика, посреди чистой красивой улицы стольного города, уютно устроилась крошечная симпатичная гостиница. Добрая слава и хорошая кухня милого заведения зачастую привлекали в его стены не только самих постояльцев, но и желающих отобедать или отужинать добрых жителей Граца.
В небольшом светлом гостевом зале юная хозяйка внимательно наблюдала за посетителями — все ли довольны, у всех ли всего вдосталь. Девушка умела быть при желании незаметной, хотя ее яркая красота порой привлекала даже весьма высокопоставленных клиентов. Но хозяйка была строгой и руководила заведением железной рукой. Говорили, она появилась в городе всего пару лет назад, полюбилась прежним, уже, увы, покойным хозяевам, принявшем ее, как родную дочь, посланную им небом на старости лет, вложила в их умирающую гостиницу немалую сумму и быстро, умело раскрутила заведение. И пусть люди часто сплетничали понапрасну, но гостиница действительно процветала, а юная хозяйка была чудо как хороша.
Она чутко прислушивалась к разговорам, когда один из гостей, высокий лысеющий брюнет, произнес:
— Хорошо, что этого мальчишку, певца, оправдали. Уж как дивно он пел! Как начинал — я все старался поближе к камере устроиться, и слушал, слушал…
— Лорика у нас, кажется, полюбили все, включая судью, — отвечал с улыбкой второй, веселый круглый блондин с добрым лунообразным лицом.
Хозяйка прикусила губу, чтобы не выдать интереса, и осторожно подобралась на пару шагов ближе.
— Хорошо, что нашелся этот охранник, или слуга, кто он там, который слышал чертова аристократа, когда Лорик выходил, — продолжал первый мужчина. Хозяйка опознала по форме служителя ратуши.
— А я думал, его видели, — заметил его напарник.
— Нет, только слышали. Было темно. Слуга видел, как Лорик вышел, и услышал, как покойный с ним попрощался.
— Ты сам-то понял, что сказал? — фыркнул толстяк. — Покойный, говоришь, попрощался?
— Ну ты же понял меня, не придирайся. Был бы покойным — не попрощался бы, и Лорика бы нашего не оправдали, — обиделся брюнет.
Девушка тонко улыбнулась. Не видели, значит. Слышали. Ну-ну. Лорик прекрасно умел имитировать чьи угодно голоса. Если бы не его мечта стать певцом — он имел бы грандиозный успех, как шпильман-имперсонатор** или даже актер театра. Тогда, в жизни, оставшейся, кажется, в далеком прошлом, ни он, ни она этого не понимали. Только пожив в большом городе и многому научившись, молодая женщина, которую когда-то давно называли Кисой, поняла, какими удивительными талантами обладал ее друг детства…


На следующий день Лорику приходится вновь посетить ратушу и знакомого судью — получить свои документы, и бумаги, подтвердившие его невиновность, и завершить прочие формальности. Рейсхграф желает ему удачи, и дает напутствие жить честно и достойно. Лорик благодарит от всего сердца человека, принявшего в нем бескорыстное участие впервые за прошедшие годы.
На выходе из ратуши его останавливает высокий статный мужчина.
— Лорелан! Подождите, молодой человек.
Лорик с удивлением смотрит на того, кто подходит к нему: темноволосый дорого и изысканно одетый человек явно относится к таким же небожителям, как Винценц. Мужчина тем временем продолжает:
— У меня к вам предложение, Лорелан. Мой друг, судья фон Герберштейн, сказал, что вы сожалеете о смерти вашего покойного покровителя, так как надеялись продолжить обучение музыке и пению. Это правда?
Лорику хочется послать аристократа к черту с его вопросами и интересом, но под властным взглядом мужчины он теряется, и лишь молча кивает, угрюмо разглядывая неожиданного собеседника. Тот внезапно улыбается.
— Тогда мое предложение будет вам интересно, Лорелан. Вам нужен знатный покровитель, сомнений нет. Вы талантливы, и его сиятельство рейхсграф верно сказал: зарывать такой талант в землю — грешно. Предлагаю на место вашего покровителя себя. У меня не меньше возможностей, чем у покойного графа. И я заинтересован в том, чтобы дать вам возможность учиться и занять достойное место в развивающейся немецкой опере.
— Почему, ваше сиятельство? — тихо, недоверчиво спрашивает Лорик, ошарашенный словами знатного господина.
— Потому что я слышал вас, — спокойно отвечает тот. — Я хорошо разбираюсь в этом, Лорелан. Вы — уникальное дарование. Кстати, я эрцгерцог. Так что все же «ваша светлость».
Лорик чувствует неожиданное головокружение. Значит, этот господин тоже был на том единственном выступлении? Он знаком с Винценцем? «Что это? — думает Лорик. — Бог меня прощает или наказывает?»
— Простите, ваша светлость. — Он медлит, затем все же спрашивает: — На тех же условиях, что у господина Винценца?
Высокородный господин кивает, и Лорик чувствует, как холодеют руки. Он вспоминает, чего ему стоило его обучение. Вспоминает, через что пришлось пройти, и чем все закончилось. Он готов отказаться и бежать от этого человека — такого же сильного, уверенного в себе, выглядящего, в отличие от Винценца, хищным и опасным даже внешне — со всех ног. Но потом он вспоминает месяцы без занятий. Месяцы, которые казались пустыми, мертвыми, бесцветными. Месяцы, когда в нем, лишенном возможности петь, не оставалось самой жизни. И понимает, что не может отказать. Ловушка захлопывается, а он просто стоит и смотрит, не в силах попытаться спастись.
Загнанный в угол крысеныш поднимает голову в его душе, смотрит отчаянно и зло, готовый сражаться до последнего вздоха. В конце концов, один раз он уже все это пережил. И выжил. В крайнем случае он может… Лорик прикрывает глаза. «Прости меня, господи, что я посмел хотя бы подумать о том, о чем только что подумал. Если это — твоя кара, я приму ее. Да будет воля твоя, не моя».
— Хорошо, господин. Я согласен, — просто отвечает он.
Мужчина улыбается, кивает.
— Меня зовут Доминик.

* знаменитое здание Luegghaus
** артист-имитатор, пародист



========== 2.7 ==========

Лорик поет. Мягкий, глубокий, выразительный голос льется легко и свободно, накатывает волнами, отражается от сводчатого потолка, переполняя огромную залу. Его слушают, затаив дыхание, хотя он никого не видит, поглощенный волшебным миром музыки. Иногда ему аккомпанирует на клавесине Базиле, а один раз он и сам берет гитару, нежно перебирает струны, вторящие ему так отзывчиво и напевно.
Но всем понятно — чтобы наслаждаться выступлением такого артиста, не нужен никакой инструмент. Удивительный голос Лорика — настоящее сокровище, уникальное, как знаменитый голубой бриллиант*, принесенный императору его юной женой в качестве приданого. И он абсолютно самодостаточен.

…Они долго подбирали репертуар. Джованни вздыхал.
— Ты родился чуть раньше нужного времени. Балом пока правят кастраты, тенорам остаются в большинстве случаев вторые роли. Что ж, тем интереснее задача. Мы изменим ситуацию. Не сразу, но будущее за такими, как ты.
Они выбрали партию Орфея из оперы Монтеведи для эффектного начала. В обязательную программу вошел Юпитер из «Возвращения Улисса на родину», и, по мнению Базиле, Лорик ничем не уступал Маринони, исполняя арии бога грозы воистину великолепно. Еще одной «божественной» ролью стал Меркурий из «Коронации Поппеи» того же Монтеведи. Были удачные партии для тенора из «Игр души и тела» де Кавальери, «Эгисфа» Кавалли, «Нина справедливого» и «Ахилла в Скиросе» Легренци. В угоду едва зарождающейся немецкой опере в репертуар Лорика включили несколько отрывков из зингшпилей и других известнейших произведений немецких композиторов, включая «Дафну» Шютца. И, конечно, множество импровизаций. Во времена зарождения и развития оперного искусства каждый музыкант, как и любой одаренный певец, должен был быть пусть немного, но композитором, и мог себе позволить вольно обращаться с имеющейся основой. Более того, большинство великих произведений были по определению ориентированы на это.
— Твое дело — спеть то, что мы задумали, исполнить всю программу. Потом можешь развлекаться на свое усмотрение, — внушал ученику Джованни.
Лорик послушно кивал — и фанатично занимался, работал до кровавого пота, оттачивая мастерство…


Лорик справляется. Базиле, наблюдая за слушателями, убеждается воочию, что его ученик полностью захватил публику. Сам император задумчиво слушает, улыбается с отсутствующим видом, качает, сам того не замечая, в такт Лорику поблескивающей алмазными пряжками туфлей.
Лорик заканчивает обозначенную Джованни программу, выдыхает. И тихо говорит:
— Спасибо, сиятельные дамы и господа. Благодарю, ваше императорское величество.
Император приветливо и вроде бы вполне довольно улыбается, и в зале раздаются аплодисменты. Лорик делает шаг вперед, и публика вежливо смолкает.
— Если позволите, если я вас не утомил, я могу продолжить, — просит Лорик, и Леопольд, пристально глядя на певца, одобрительно кивает. Базиле задерживает дыхание. Лорик рискует… Но это его право.
— Я спою вам о боли, — чуть слышно говорит Лорик.
По залу пролетает прохладный шепот. Базиле кажется, он слышит мысли аристократов: поведение Лорика мнится им едва ли не наглым. Кто он такой, этот юнец, и что он может знать? Да и зачем рассказывать, о чем будешь петь? Пой, а если не сумеешь донести желаемое — что ж, ты не справился. Джованни встречается взглядом с Домиником, спокойно следящим за своим протеже из залы. И улыбается, кивая ему.
Голос Лорика набирает силу, и даже отдаленные еле слышные пересуды стихают. Рука императора замирает, так и не дотянувшись до бокала с разбавленным вином, который Леопольд временам подносит к губам. Юная Маргарита Тереза по-детски тянется к мужу, жалобно шепчет: «Дядюшка!..» — и лишь тогда Леопольд будто отмерзает, оттаивает, успокаивающе гладит жену по голове: «Тише, тише моя Гретль, все хорошо».
Но Леопольду не кажется, что все хорошо. Голос певца, беспощадный, всепроникающий, словно переворачивает его, жжет изнутри, сжимает ледяной рукой сердце. Лорик поет, и его боль разделяет каждый в гробовой тишине залы.

…Разорванная одежда и чужие руки. «Твои глаза созданы для слез». Боль, раздирающая нутро, от которой нет защиты, нет спасения. Насилие, насилие, насилие. «Будет больно и страшно». Безжалостная ладонь на саднящем горле. «Не надо!!!» Кошмарный хруст ломающихся костей и удар об стену. «Я научу тебя просить прощения!» Вывернутые кисти, выбитое плечо. «Паршивая сука!» Крики и мольбы о пощаде — такие бесполезные…

Лорик не жалеет — ни себя, ни других. Даже не думает. Обрывает, срезает звук на немыслимо высокой ноте, словно метнув в слушателей последний камень. Переводит дыхание. Выдерживает небольшую паузу.
— Я спою вам о радости.
Никто больше не шепчется. Никто не сомневается. Никто не смеет судить. Его просто слушают — завороженные, околдованные, пораженные прикосновением к чуду.

…Теплая ладонь, коснувшаяся лица. «Но ведь мы друзья, Лор!» Руки, стирающие слезы. «Я никогда тебя не обижу. Клянусь тебе». Объятия, в которых так спокойно. Лукавая улыбка Петира. Насмешливый взгляд Катарины. Добрые глаза Джованни. «Я в тебя верю». Пугливый жеребец несется во весь опор, направляемый надежной рукой. «Все хорошо»…

Маргарита Тереза утирает слезы с посветлевшего лица. Ей не надо знать чуждый ей немецкий или более понятный итальянский, чтобы чувствовать, о чем поет этот удивительный молодой человек, лишь немногим старше нее самой. Да Лорик и не словами передает суть того, что проносится перед его внутренним взором, переполняя душу. В его устах пафосные арии, нежные мадригалы, проникновенные псалтыри и магнификаты меняют смысл и выражение, выкристаллизовывая образы, которые он стремится донести.
Император осторожно выдыхает. Лорик умолкает. Смотрит в зал, не видя лиц.
— Я спою вам о ненависти.

…Оскорбления и ссоры. «Я убью тебя, Винц! Чертов сопляк, убью!» Сломанная фигурка короля, разбившая ненавистное лицо. «Синеглазый выблядок. Будешь еще уродливее, если это только возможно». Пальцы — царапающие, гадкие и грязные, вызывающие гнев и тошноту. Мерзкий запах «псов». Гнусный шепот, который хочется задушить прямо в горле насильника. «Я хочу увидеть цвет его крови»…

Леопольд даже не осознает, что сжал ладонь прелестной жены до боли, до побелевших пальцев. Она отвечает ему таким же судорожным пожатием: глаза гордой испанки сверкают опасным огнем, который не сулит ничего хорошего ее врагам — а у нее их много, о, как много при дворе любимого супруга!
Императору трудно. Император знает, что некрасив. Император редко покидает Вену, часто задумчив и грустен, и очень не любит всех, кто, как ему кажется, пытается с ним конкурировать. Император ненавидит от всей души своего кузена — этого трижды проклятого французишку, Людовика XIV — и фанатично любит свою страну. Огромную, истерзанную войнами, орошенную кровью добрых католиков и гнусных протестантских собак.
Император умен и великодушен — или мог бы быть таким. Он всегда выступал за мир, но привык к войне, во времена которой родился, и чьи отголоски сопровождают его всю жизнь. Император сведущ в множестве наук, пишет грустные проникновенные музыкальные этюды, которыми редко с кем-то делится, покровительствует талантам и молодым ученым. Император несчастлив. И в то же время — велик. Велик в своей любви — но и в своей ненависти. Жгучей ненависти, которая сейчас разливается в нем желчной волной, разъедает душу.
Ему кажется, что все, что поет Лорик, он поет лично о нем. И что эта пытка ненавистью никогда не кончится, переполнит чашу, захлестнет весь мир. Но Лорик умолкает. Встряхивает плечами, сбрасывая с себя невидимый груз. Взмахивает руками, словно опробуя крылья. Улыбается:
— Я спою вам о любви.

…Губы, скользящие по коже. «Помоги мне, господин!» Ласковые касания, горячий шепот. «Еще. Пожалуйста, еще…» Ладони, греющие плечи, руки, в круге которых можно спрятаться от всего мира. «За что ты мне?» Зеленые глаза — глаза цвета счастья. «Тебе понравилось? Значит, мы продолжим». Тот, с кем не страшно быть собой. Быть живым, настоящим, желать, мечтать. Просто — быть. «Я с тобой»…

Император прячет лицо в пахнущих цветами волосах жены. «Гретль, моя Гретль!» Маргарита Тереза, так рано сменившая статус инфанты на императорский титул, прижимает ладони к едва округляющемуся животу — ей так и не удалось почувствовать себя не только обожаемой женой, но и матерью: двое ее детей умерли, едва увидев свет, но она надеется, что добрый боженька смилостивится, и третий малыш — плод их с дядюшкой Леопольдом любви — все же выживет.
Лорик умолкает. Ловит улыбки и увлажнившиеся глаза. Держит их какое-то время в памяти. Бросает безжалостно:
— Я спою вам о смерти.

…Спазм в горле, намертво сжатом безмолвными воплями. Беспощадный огонь, облизывающий кожу — от этой агонии не увернуться, не скрыться. Серый мир, лишенный смысла — мир, в котором у птицы отняли возможность летать, а у певца — петь. В котором нет и не может быть жизни. Стилет, неожиданно легко — просто невероятно легко — скользнувший между ребер. Нашедший и остановивший черное сердце врага. Чудовищный «танец» тела на виселице — долгий, мучительно, бесконечно долгий. Не вызвавший ничего, даже злорадства, в замерзшей, почти убитой душе…

Лица слушателей бледны до серости. Словно Лорик вытянул все краски и из их мира. Словно они заглянули смерти прямо в глаза. Император думает о том, кто должен был занять престол: не забери оспа его старшего брата, жизнь Леопольда могла бы быть куда счастливее. Его жена вспоминает мертвые лица своих детей. Такие холодные… Такие спокойные — смертельно спокойные. Из ее груди рвется горестный вой, и императрица зажимает руками рот, понимая — еще секунда, и она закричит, заревет навзрыд, пугая придворных, теряя рассудок. И в этот момент голос Лорика будто отменяет смертельный приговор:
— Я спою вам о жизни.

…Расцветающий красками мир. «Дыши!» Улицы Граца, принявшие в объятья, полные света, суеты, жизни. «Нам предстоит длинный путь». Поддержка и одобрение, новые люди и новые впечатления, новые знания. «Ты даже не представляешь, какое ты сокровище».
Он шел сюда всю свою жизнь. Сюда, в эту залу, полную людей — людей, собравшихся, чтобы слушать его. Здесь и сейчас…


— Я спою вам о себе — и о вас.
Он поет. Ему наконец есть что сказать миру, и да — мир должен его услышать. Он дарит слушателям всего себя с каждой нотой, с каждым жестом. В каждым взмахом нервных рук, с каждым движением души и тела. Когда он замолкает, император встает, не скрывая слез, и шагает ему навстречу, а императрица отбивает ладони, аплодируя, и кричит: «Bravo! Genial!»
И Лорик понимает: он победил.

* сегодня известен, как бриллиант «Виттельсбах»


========== ...ad astra ==========

Лорик собирает вещи. Экипаж с основным багажом отправлен в Вену днем ранее, так что упаковать осталось немного. Его ждет столица, хотя и ненадолго. Оттуда им с Джованни предстоит рейд по культурным центрам Империи: Дрезден, Мюнхен, Инсбрук, Ганновер, Дюссельдорф… Затем — Италия. Юная императрица настаивает, чтобы талантливый юноша и его учитель обязательно посетили и двор ее брата, Карла II, короля Испании, и Лорик обещает уважить ее пожелание.
Программу Лорику вместе с Базиле составлял сам Антонио Драги, которому в свое время рекомендовал юного певца еще великий Чести, пока был вице-капельмейстером. Покойный ныне Чести еще пару лет назад был уверен, что его талантливый тезка в свое время придет на смену Джованни Феличе Санчесу, руководившему придворной капеллой Вены, и, судя по благосклонности Леопольда I к Драги, не ошибся.
Лорик уже плохо соображает, все ли взял, хотя понимает — это не столь важно. Он всегда сможет приобрести необходимое на месте. У него теперь достаточно собственных средств. Думать об этом… странно. У него во владении — с ума сойти! — отныне находится крошечный лен в штирийской глубинке, а сам он — фрайгерр. Он, Лорик, пусть и совсем мелкий, но вполне титулованный дворянин, причем является прямым вассалом его величества императора!
Лорик старается делать вид, что ничего не изменилось, не зацикливаться на происходящем. Всему свое время, и у него еще наверняка уложатся в голове грандиозные результаты триумфального выступления, которое перевернуло всю его жизнь. Но не сейчас. Сейчас он еще не готов принять и осознать свалившуюся на него славу, заслуженные награды и почести.

…Базиле тогда схватил его в охапку, не пряча счастливых слез, и долго не выпускал из крепких медвежьих объятий. Лорик только вернулся в выделенные ему покои после выступления, ему еще предстояла аудиенция лично у императора, но уже было понятно, что о его будущем можно было не переживать. Его величество уже пообещал ему титул и полное содействие в росте и развитии, а Маргарита Тереза лично сняла с руки перстень с умопомрачительным сапфиром, и вручила Лорику перед всем двором со слезами на глазах. Этот талисман с тех пор всегда был при Лорике: Доминик сказал, что камень идеально сочетается с его глазами.
Доминик смотрел так… Так!.. Лорик прижался к своему покровителю, не стесняясь присутствия Джованни, благодарно и благоговейно целовал руки, рыдал, дрожа от невероятности пережитого, уткнувшись в его грудь. Доминик гладил его по вздрагивающим плечам, успокаивая, уверяя, что все хорошо. Лорик понимал: именно незыблемая вера Доминика в него дала ему силы пройти через все испытания с честью, и достойно выступить на самом высоком уровне.
— Ты это заслужил, — просто сказал ему Доминик, и это было самой важной похвалой в мире.
Базиле был согласен с Домиником, и уверенно пророчил Лорику новые вершины.
— Я уже говорил — именно ты и такие как ты изменят лик оперы. Вы, теноры, потесните кастратов, это отвратительное явление, насмешку над господом.
Доминик поддерживал взгляды Джованни, а Лорик не понимал — он искренне восхищался многими из известных кастратов, обожал нечеловеческий голос Ферри, был наслышан о блиставших в начале века Розини и Фолиньяти. Базиле вздыхал.
— Бельканто… Да, музичи* считаются ангелами во плоти, а их голоса — победой человека над природой. Но в этом нет ничего ангельского, Лорелан, а природу, включая природу человеческую, нужно беречь, не «побеждать». Нельзя калечить детей во имя искусства. Женские партии вполне можно оставить женщинам: мои Адриана и Элеонора — отличный тому пример. Восемь из десяти искалеченных мальчишек не выживают. Из оставшихся известными становятся лишь единицы. Любой цирюльник за гроши готов сделать из живого, подвижного ребенка эвирати** или просто калеку. Это не об ангелах, Лорелан. Это происки дьявола под маской искусства. Искусство стоит жертв, которые готов принести сам человек. Такой, например, как ты. Но приносить в жертву в угоду своим развлечениям других, тем более невинных детей — это не про искусство, друг мой. Запомни мои слова, Лорелан: история рассудит и осудит. Кастрация будет запрещена, женское вернут женщинам, а королями сцены станут теноры. Такие, как ты, закладывают основу будущей оперы и творчества в целом, где осью и мерилом всего будет только личность. Не безликое искусство и даже не бог. Человек.
Лорик никогда не задумывался над такими сложными для него вопросами ранее, но был вынужден признать правоту и мудрость своего наставника.
— Поверь, сынок, — с теплом и грустью говорил ему Джованни. — Ты и есть само будущее. Бог не дал мне детей, поэтому я передам все лучшее, что накопил за жизнь — мои знания, мой опыт — тебе. Это будем моим подарком миру. Моим вкладом. Это все, что я могу сделать, чтобы знать, что прожил свою жизнь не напрасно…


В Империи строятся новые театры, опера выходит на следующий виток развития, и Лорик оказывается у самых основ этой удивительной эпохи. Ему радостно и страшно понимать, сколько работы предстоит: и в качестве вокалиста, и, в скором времени — в качестве помощника, а затем и приемника Базиле и других мастеров его школы в их неоценимой просветительской работе.
Даже его ранее никак не развиваемый дар имитатора сейчас может оказаться полезным: популярность приобретают и комедии, а Лорик отличается редким артистизмом.

…Когда-то Джованни запретил Лорику, решившему показать ему свои способности подражания самым разным голосам, перенапрягаться, и велел лишь изредка, жестко контролируя процесс, уходить за границы комфортного диапазона, чтобы не сорвать связки. Однако, чем увереннее Лорик пел, чем в лучшую физическую форму приходил, тем более смелые эксперименты позволял ему его наставник.
Теперь Базиле был уверен, что Лорик готов опробовать себя на помостах в самых разных ипостасях, от романтических героев и величественных богов до талантливых шутов и лукавых трикстеров. Лорик не разделял его убежденности, но и опасался уже словно вполсилы…


Доминик улыбается, отметая все его страхи.
— Ты со всем справишься, Лор. А если что-то пойдет не так — просто попробуешь еще раз, — спокойно повторяет он.
Лорик кивает в ответ: все так. Он и сам знает, что Доминик прав. Ему предстоит много работы, но фундамент уже заложен, и все получится. Ему нужно окончательно перешагнуть через рубеж, стать новым собой, оставить позади страхи и неверие того несчастного трактирного мальчишки с его нелепой и несбыточной мечтой, которую он и сам не принимал всерьез. Не забыть, о нет — он не собирается отрекаться от прошлого. Но перерасти. Подняться на новую ступень. Обрести и укрепить веру в самого себя и свои возможности.
Ему нужно уехать, начать свой собственный путь в этом мире.
И от этого — больно.
— Если ты прикажешь… Только скажи, Дом, только намекни, хотя бы кивни — и я останусь, — шепчет Лорик, прижимаясь щекой к ладони своего покровителя.
Доминик улыбается и качает головой.
— Тебе еще нужно закончить с саквояжем, Лор. Скоро приедет карета. Давай помогу уложить все оставшееся. Если будет нужно — пиши, я вышлю тебе все необходимое. Да и Джованни поможет освоиться.
Лорику хочется спрятаться в таких родных защищающих объятьях Доминика, стать маленьким, просто крошечным. Залезть на колени, прижаться всем телом. Остановить время. Остаться.
— Поможешь затянуть ремни? — спрашивает он, и Доминик легко застегивает своими сильными руками крепкие надежные пряжки.
Доминик сам выносит его вещи, не прибегая к помощи слуг. Помогает устроить и закрепить все сумки и коробки, осторожно передает чехол с драгоценной гитарой. В карете Лорика уже ждет Базиле.
Лорик пытается не плакать. Пытается держаться с достоинством, как Доминик. Но настает миг расставания, и он посылает к чертям эту затею, бросается в объятья Доминика, и отчаянно рыдает, вцепившись в него, как утопающий.
Доминик не торопит. Прижимает к сердцу, ласково ерошит волосы. Дает время успокоиться. Лорик наконец отрывается от него, берет за руку, целует ладонь, пальцы. Словно подтверждает связь, обещает хранить преданность своему господину.
— Двери моего дома всегда для тебя открыты — в любое время дня и ночи. Это и твой дом, малыш. Помни об этом, — говорит Доминик, и мягко касается губами высокого лба. Его зеленые глаза светятся теплом и пониманием, не выдавая затаенную боль и тоску, и Лорику становится чуть-чуть легче. Словно за спиной остаются родные стены и окно, в котором всегда горит свет, а не мертвая выжженая пустошь.
Доминик помогает Лорику забраться в карету, приветливо улыбается Джованни. Когда закрывается дверца, Лорик, высунувшись в окно, хватает его за руку, и Доминик крепко сжимает его ладонь.
— Дом… Спасибо. Боже, спасибо тебе за все! Доминик… — голос Лорика срывается.
Доминик спокойно кивает в ответ.
— Все в порядке, Лор. Я знаю.

*/** певцы-кастраты назывались «эвирати» (evirati — оскопленные) или «музичи» (musici — музыканты). Уникальное вокальное искусство кастратов лежало в основе стиля belcanto.


цитировать