Игры 3-15К;количество слов: 5220
автор: Riru

Да можно мне уже хоть поспать без Хиггса и вашей ёбаной пиццы

саммари: Я смотрю вокруг, мне кажется, что это снится.
примечания: флафф, общие сны. Написано для fandom Stealth Games 2021. Вдохновлено стихом: https://archiveofourown.org/works/32638228
предупреждения: ООС, нет сюжета
За окном стучит дождь, в этом — ничего необычного, но Сэм продолжает вглядываться, будто что-то искать. За стеклом всё как всегда: угол кирпичной стены невысокого дома, стоящего почти вплотную, покривившаяся от времени пожарная лестница на ней, различимые сейчас еле-еле яркие вывески клуба вдали, виднеющиеся из-за угла. Жёлтый и красный неон продолжает переливаться, отражается от окон домов и дальше по улице. Картина расслабляет; стук воды расслабляет, заставляет зевнуть.

Сэм уверен, что этот дождь почти ледяной, хотя сейчас лето и на вид это определить сложно.

Сэм уверен, что о чём-то забыл.

Он устаёт смотреть, пожимает плечами и опускает глаза. В руках две домашних кружки — со странного вида львом и каким-то детским рисунком, вид которого отзывается в груди теплом. Сэм знает, что в кружке побольше — переслащённое густое какао. Во второй — его кружке — обычный зелёный чай. Он забылся на какое-то время, и всё, наверное, остыло, но Сэм уверен, что это в порядке вещей.

Вещи кругом вообще кажутся самыми простыми, привычными, заставляющими чувствовать себя как дома. Сэм мысленно поправляется, что без «как», и улыбается этой мысли. Движение для губ тоже привычно, как и тепло чашек в руках, как и то, что лампа у стола в гостиной, превращающая этот его угол в подобие кабинета, — единственный источник света в дождливый вечер.

Не хватает разве что пледа на коленях, какого-нибудь шоу ни о чём на большом экране, но плед лежит, смятый, на удобном диване всë в той же гостиной, так что всё абсолютно так, как должно быть.

Тепло протёртого пледа цвета брезента, шоу про диковины дальних уголков мира и исчезнувшие цивилизации, всегда холодные пальцы чужих ног, подсунутые под его бёдра, — Сэм знает, что так проходит большинство вечеров, хотя чётко не может вспомнить ни одного. И даже это ничуть не тревожит.

Он неспешно подходит к столу, ставит кружку с какао слева от стучащего по клавиатуре ноутбука Хиггса, не обращающего ни на что вокруг внимания, разворачивает «львом» к его лицу. Хиггс увлечён настолько, что только и успевает дуть на то и дело сползающую на глаза чёлку — ему нужно поймать, записать важную мысль для своего семинара… Или лекции, или статьи, или книги. Сэму совсем не хочется его отвлекать.

То, что здесь именно Хиггс, совсем Сэма не удивляет.

Свет монитора отражается в его широко раскрытых глазах, и Сэм не может перестать на него смотреть. Хиггс постепенно расслабляется, явно приближаясь к финалу, и Сэм вдруг понимает, что подобный стук клавиш — звук, который в этом доме можно услышать чаще всего.

Сэм знает, что он во сне, но не знает, длится ли так долго конкретно этот или он попадает сюда не впервые. Он понимает, что расслабляться рядом с Хиггсом — не лучшая идея и не должно ощущаться настолько правильным, но, когда стоит вплотную, всё тело Сэма делает именно это, у мыслей из внешнего мира словно совсем нет над ним власти. Только тянет колено и болят ступни — далёкой, приглушённой и почти незаметной болью. Можно закрыть глаза и думать, что это из-за дождя.

На лице Хиггса ширится улыбка — он дописывает последние строки, а после очередного слова громко щёлкает по точке и победно вскидывает руки; натягивает рукава нелепого свитера с динозавром и сам выглядит ещё более нелепым.

Хиггс замечает чашку, смотрит на неё удивлённо.

— О. А я-то думаю: «чем так пахнет?» — бормочет он, смущённо опуская обратно локти, заставляя вышитую на свитере ярко-красную картинку растянуть в улыбке пасть, полную острых зубов, аккуратно берёт чашку обеими руками, словно что-то особо ценное. Избегает смотреть на Сэма, так и буравящего пристальным взглядом малейшие его движения. Хиггс подносит какао к лицу, глубоко вдыхает сладкий запах и вовсе закрывает глаза.

Сэм знает, как работают сны. Как «работает» вся его ёбаная жизнь — тоже выучил довольно давно.

Он ждёт, что Хиггс резко раскроет пустые злые глаза, что вязкая чёрная смола — взявшись из ниоткуда, — потечёт вниз по лбу. Живо представляет, как Хиггс вдруг скривится, словно от удара, начнёт кричать — что угодно, неважно. Как затрясутся стены, и эта реальность треснет по всем швам. А может, Хиггс просто бросится на Сэма, чтобы ударить…

Но тот лишь отпивает подслащённое какао, блаженно улыбается и тихо, почти шёпотом, говорит:

— Что бы я без тебя делал?

— Для начала умер бы с голоду, — беззлобно отзывается Сэм и отпивает из собственной чашки; он сам удивлён, насколько по-доброму, тепло звучит голос.

Хиггс довольно хмыкает, дёргает кончиком носа, прижимает чашку плотнее к лицу, и Сэм уже почти согласен отвести взгляд, почти отпустил мысль, что всё кругом рухнет до того, как кончится этот спокойный вечер, но Хиггс нарушает тишину снова:

— Льёт и льёт, — он слегка кивает в сторону звука дождя, и Сэм замечает, что окно, перед которым он так долго стоял, — единственное в этом доме.

— Да вроде бы как обычно?.. — неуверенно тянет Сэм, снова пытаясь разглядеть картинку за стеклом. Кажется, неоновая надпись вдалеке изменилась, но она размытая, мутная, не складывалась в надпись и раньше, так что сказать точно — не выходит. — Хоть смоет всю эту пыль, — в итоге пожимает плечами он.

— Верно… эту пыль, — вздыхает Хиггс неожиданно грустно, заставляя Сэма снова развернуться к нему.

Так и не открывая глаз, Хиггс медленно допивает какао и сидит, грея руки об опустевшую чашку. Сэм засматривается на то, как легонько дрожат его ресницы. Разглядывает, как нежно Хиггс гладит «льва». Ему давно пора перестать, Хиггсу под его взглядом, должно быть, неприятно, но Сэм, наоборот, словно забыл, как моргать.

Он только думает: почему у Хиггса всегда такие холодные пальцы?

Хиггс, впрочем, только расслабляется от такого внимания, улыбается ещё шире, немного сильнее сжимает чашку.

Сэм не помнит, как прошёл день, не помнит, что вообще — сегодня или обычно — происходит на улице, но уверен, что провёл его в доставках, а форма сумки подсказывает, что доставляет он пиццу. Но желания ухмыльнуться тому, насколько подсознание свыклось с работой, не появляется: здесь, в квартире на шестом этаже обычного здания, — квартире, которая так странно кажется домом — ему не о чем тревожиться вовсе.

Сэм вдруг замечает, как за окном исчезает весь свет — дождь, кажется, и то затихает. Через минуту мерный шум и огни вдалеке возвращаются, а темнота беззвучно — тенью — уходит прочь. Она и похожа на тень, плавно плывёт вперёд. Сэм точно уже её видел; совсем не может вспомнить.

Хиггс вдруг резко встаёт, почти врезается в застывшего Сэма, комично отпрыгивает.

— Не пугай меня так! — непривычно низко хрипит он, сразу смущается — так, что бледные щеки перекликаются с рисунком на свитере; перекликаются с заглушённым неоном, едва различимым вдалеке.

Сэм смотрит на губы Хиггса, точно тёплые и сладкие от какао. Так близко Сэм видит, как оттого, что Хиггс жмурится, ресницы образуют неровные чёрные полосы. Они не дрожат — Хиггс сводит брови складкой куда сильнее, чем сжимает веки, — но и не держатся ровно.

Лицо Хиггса — каждая деталь, каждое малейшее движение — завораживает его. Каждый раз — словно впервые. Сэм смотрит, как Хиггс задерживает дыхание, как сжимает низ свитера с рисунком из красных пятен, складывающихся в оскал динозавра.

Они стоят так очень, очень долго: пока не кончается дождь, пока за окном не делается с чего-то светло, хотя точно нет солнца.

Хиггс всё же делает глубокий вдох, шагает назад и открывает глаза, снова не встречаясь с ним взглядом. Кивает на остывшую чашку чая у Сэма в руках, но ничего не говорит. Вдруг ни с чего тепло улыбается.

Эта улыбка совсем не похожа на Хиггса, не характерна для него, совсем не подошла бы Хиггсу, которого Сэм привык видеть в редкие моменты без маски… Но здесь — вдруг понимает Сэм — эта улыбка ему привычна. Засматриваться на неё — привычно тоже, и Сэм легко улыбается ему в ответ. Хиггс расслабляет пальцы, выпускает мягкую шерсть, медленно поднимает руки, мягко высвобождает чашку и ставит её на стол. Берёт ладони Сэма в свои и переплетается с ним пальцами.

Хиггс шагает навстречу, оказывается вплотную, глядя честно, открыто и невозможно красиво. Сэм чувствует, как что-то новое, ещё не привычное, совсем не характерное уже для него, расходится внутри теплом, хотя пальцы Хиггса и правда — как всегда — ледяные.

Всё кругом вдруг становится серым, искусственным и холодным, звуки исчезают тоже — сменяются абсолютной тишиной.

Но Хиггс не пропадает, смотрит всё так же, хоть и заметно встревожен; Сэм знает, какого цвета его глаза, и на остальное совсем не хочется обращать внимания, даже тресни эта реальность по всем швам.

Хиггс вглядывается в него долгое мгновенье, а потом, поймав в его взгляде что-то, расслабляет ладони в руках Сэма, едва заметно тянется лицом к его лицу.

Сэм знает, что у Хиггса тёплые губы.

🍕🍕🍕

У Хиггса недорогой, но аккуратный костюм; нелепый, но подходящий ему золотой галстук в полоску и ухмылка человека, который слишком увлёкся шампанским, забыв попробовать хотя бы часть необычных канапе. Сэм знает про канапе по фото, которыми Хиггс усиленно спамит весь вечер между различными жалобами, стикерами и гифками, смысла которых Сэм не понимает до конца, но не решается в этом признаться.

Презентация книги Хиггса — или лекция, или доклад, — проходит нервно, но явно успешно: он весь светится, привалившись к косяку тяжёлой входной двери в едва освещённой прихожей, нехотя принимает помощь Сэма, вяло подёргивая руками, и даёт уложить себя на диван в гостиной. Выбор профессии совсем не подходит его комплекции, отстранённо думает Сэм, медленно снимая с него ботинки; самого Хиггса хватает только на то, чтобы распустить галстук и вырубиться, развалившись нелепой морской звездой. Мягкие чёрные брюки обволакивают его бёдра; у Сэма внутри снова отзывается чувство без какого-либо названия, хочется протянуть руку и…

Перед глазами проносятся картины серого неба без края, водной глади до горизонта, под которой — чёрная пустота. Сэм хочет вдохнуть, но в этот раз не выходит: слишком глубоко.

Слишком поздно, и смола вытекает прямо в воду, расходится лентами, отбрасывает неровную тень, заполняет собой все его лёгкие.

Сэм вдыхает: резко, удивляясь, как здесь получается просто, смаргивает выступившие вдруг слёзы, недовольно мотает головой. Расслабляет отчего-то сжатые в кулаки ладони, опускает их и вздыхает.

Проще всего в этом доме привыкнуть, что можно не придавать таким вещам никакого значения. Не ловить в голове мысли. Не думать, что именно копошится внутри, тревожит сердце.

Здесь одновременно не происходит ничего значимого, но и ничего плохого или неприятного — тоже. Для Сэма и это — большая роскошь.

Он идёт на кухню, потому что Хиггс забыл пальто на приёме, плёлся обратно осенней ночью и промёрз до самых костей. Сам он всегда отмахивается, заверяет, что подобные вещи — пустяк, но только ничего не зная о Сэме и его упрямстве, можно пытаться в чём-то таком его убедить.

Только ничего не зная о Хиггсе, можно подумать, что он зло выплёвывает «пустяки» о себе не всерьёз.

Но спорить нет смысла (спорить со спящими — вообще неблагодарное дело), а для того, чтобы разбудить и накормить Хиггса горячим, Сэму стоит что-нибудь приготовить. Он долго оценивает запасы еды, водружает в духовку выложенную на пласт теста перемолотую блендером кашу из овощей и обрезки серой рыбы, кусками которой всегда забит холодильник, и возвращается накрыть Хиггса.

Тот свернулся комочком — диван кажется куда больше, чем есть, — и тревожно шепчет что-то во сне. Сэму хочется переложить его поудобнее, но совсем не хочется трогать. Складки чёрных брюк лежат странными волнами, снова приковывают всё внимание Сэма.

Хиггс переворачивается, не просыпаясь; Сэм ослабляет хватку, которой сам не заметил, как вцепился в потёртое одеяло, и задумчиво склоняет голову, оценивая новую позу. Она куда расслабленнее, и лицо Хиггса немедля выравнивается, он выглядит намного моложе.

Выглядит совсем незнакомо.

Сэм накрывает его и остаётся смотреть на то, как трепещут во сне веки Хиггса, как одеяло едва заметно приподнимается и опускается над его грудью. Уходит, только когда в тишине квартиры звонко щёлкает духовка.

Разбудить Хиггса, всё приготовив и накрыв на стол, оказывается на удивление сложно: тот бьёт Сэма руками и ногами, кричит, что ни за что, ни за что не пойдёт «туда» снова. Как только Сэм отпускает — расслабляется и мерно сопит. Принять решение оказывается проще простого: Сэм укрывает его поплотнее, практически обернув по самые уши, и убирает еду на завтра.

Как ни старается, Сэм не может вспомнить, где и как они обычно спят.

🍕🍕🍕

Сэму нравится готовить, хоть он и не знает, когда именно научился. Одна из полок большой морозилки забита тестом: шариками для пиццы, основами для пирогов. Он снова думает, что для сидячего образа жизни Хиггса и небольшого количества доставок, которые в день развозит он сам, они в слишком хорошей форме.

Для человека с сидячим образом жизни, изредка ходящего на приёмы в костюме, который выдаёт не самого успешного автора, Хиггс хранит на видном месте слишком много оружия.

Сегодня смена Сэма кончилась рано: он дома, а за окном ещё даже не вечер. За редким исключением он не запоминает — не регистрирует — что происходит снаружи, у него лишь ноет спина и колет колено, но сегодня то, насколько ощущение привычно, почти вызывает раздражение, потому что если и падал, то точно не здесь.

Сэм достаёт размороженный со вчера шарик теста, немного расправляет, смазывает маслом и ненадолго откладывает снова, уложив почти бережно в чугунную сковородку.

— Сегодня пицца, ты как? — высунувшись в комнату, спрашивает он.

Хиггс на чём-то сосредоточен и не сразу поднимает голову от ноутбука. Он удивлённо моргает, словно только заметил, что Сэм вообще вернулся домой, но через пару секунд понимает, что именно Сэм спросил, и широко улыбается.

— Даже не знаю, мистер Бриджес… Пожалуй, никогда не смогу сказать пицце «нет». А ты сам как? — игриво подмигнув, спрашивает он, но смотрит цепко и убирает руки с клавиатуры.

Сэм всерьёз задумывается.

— Ну, пицца — очевидный выбор с тем, какие мы держим продукты. — Хиггс едва заметно сводит брови на слове «мы», заставляя и Сэма нахмуриться, сразу отчего-то напрягшись. — У тебя одного сыра видов десять в больших количествах для ночного перекуса. Какое совпадение, что это — основной ингредиент.

Сэм всё-таки закатывает глаза и не может сдержать лёгкой ухмылки.

— И правда, — наигранно-серьёзно тянет Хиггс, поглаживая подбородок. — Всё будто одно к одному. Стоит разобраться!

Он решительно отодвигает ноутбук подальше, встаёт и проходит мимо Сэма на кухню — слегка задевая его, заставляя повернуться к плечу. По-хозяйски раскрывает холодильник и начинает в нём рыться.

Их ассортимент доступных ингредиентов и правда всегда идеален для пиццы, так что Сэм пожимает плечами и идёт слушать… пожелания.

От места, где Хиггс к нему прикоснулся, расходится приятное знакомое тепло.

🍕🍕🍕

Раскатывать тесто под постоянные комментарии Хиггса на удивление не раздражает. Убирать его холодные руки то от кусков сыра, то от порезанных кружками помидоров, монотонно повторяя, что есть можно будет в лучшем случае через полчаса, — тоже.

Хиггс стоит невозможно близко, почти прижимается к его спине всем телом и воодушевлённо вещает в ухо, чего именно он ожидает — будто Сэм не выучил за всё это время. Но и притворяться, что болтовня Хиггса отвлекает или раздражает, давно не выходит.

Хиггс отступает на пару шагов и восхищённо пялится, когда Сэм проворачивает его «любимый трюк»: растягивает основу, вращая в воздухе. Хиггс пытается даже присвистнуть, но давится какой-то шуткой. Сэм закатывает глаза, но улыбается.

Всё это тоже давно пугающе привычно.

— Положишь базилика чуть больше с моей стороны — просто потому что ты такой добрый, — возвращаясь к своей болтовне, мечтательно тянет Хиггс, намывая зелень (потому что доверять ему на кухне что-то кроме самых простых задач — травмоопасно и не стоит такого риска).

— С твоей стороны… — задумчиво повторяет Сэм, раскладывая по смазанному маслом и овощным соусом тесту куски самого дешёвого мяса и порезанные как можно мельче остатки салями. — Ты всегда берёшь куски в случайном порядке, — указывает он, закончив и разворачиваясь к Хиггсу, приподняв бровь.

Может, Сэм хочет сказать что-то ещё, но ловит Хиггса смотрящим на свои руки и забывает.

Мало что в жизни может отвлечь Хиггса от мыслей о пицце, почти ничего — вблизи к пицце реальной, хоть та и не готова. И всё же Сэму раз за разом удаётся именно это.

Раз за разом это вызывает внутри уже знакомое чувство, которое Сэм так и не может — или не хочет — никак называть.

Слегка потемневший взгляд Хиггса испуганно ловит лицо Сэма; Хиггс хмурится на мгновенье, мысленно пиная себя, и всё-таки расплывается в слабой улыбке. В такие моменты Сэм чувствует облегчение. И тоже не может сказать, почему.

Сэм вдруг вспоминает глупые крики на этом же месте: о том, что заготовки-шарики нужно делать больше. Вспоминает муку по всей кухне, у них обоих в волосах. Вспоминает руки Хиггса в своих ладонях — Сэм хватает его просто чтобы остановить, объяснить ещё раз, всё-таки сделать по-своему. Сэм просто упрям и устал спорить.

Вспоминает, как Хиггс замирает сразу, весь напрягается и почти в панике выискивает что-то в его лице.

Вспоминает, как тоже теряется под этим взглядом. А потом просто тянется губами к его губам.

Теперь Сэм думает об этом, каждый раз открывая морозилку, каждый раз, готовя с Хиггсом (возможно, и каждый раз, просто стоя на кухне, даже готовя в одиночестве), и в такие моменты неназываемое чувство будто сильнее, а вспоминать любые прикосновения Хиггса становится практически невыносимым.

Сколько проходит с того поцелуя, сказать почти невозможно, было ли что-то после него — тоже, и сейчас Сэм смотрит на его улыбку над заготовкой пиццы и снова совсем не знает, куда себя деть.

Так что он просто улыбается в ответ — словно из ниоткуда проступающей улыбкой, — и Хиггс сразу опускает глаза к его губам. И облизывается.

Это простой, такой свойственный Хиггсу жест, Сэм может — да и, пожалуй, ему стоит, — вернуться к готовке, но что-то заставляет поднять руки, взять в них ладони Хиггса, которые тот нервно, тоже таким свойственным ему жестом поднял к груди, и неловко шагнуть вперёд.

Сэм надеется, что эта улыбка для Хиггса — простой, свойственный ему жест.

Он может — да и, возможно, ему стоит, — что-то сказать Хиггсу… Но просто его целует, улыбаясь ещё шире в ответный удивлённый вдох.

🍕🍕🍕

Хиггс достаёт откуда-то гончарный круг, и Сэм обнаруживает себя за попыткой… что-то слепить. Занятие кажется необычным, кажется чем-то, что может взбрести в голову только Хиггсу, но Сэму совсем не хочется уточнять точную причину такого порыва.

В самом ходе мыслей Хиггса что-то безвозвратно потеряно, по-своему сломано: не поддаётся логике, то и дело не даёт возможности увидеть у того в решениях — услышать в словах — хотя бы намёк на здравый смысл. Но эта необычность, как и всё в Хиггсе, завораживает Сэма, заставляет временами растеряться, просто глядя на него за самыми обычными делами. Забыться, слушая Хиггса, когда тот несёт очередную белиберду.

Нет, объяснение к гончарному кругу предполагается: эта штука здесь именно ради Сэма, сам Хиггс к нему притрагиваться не собирается. Допытаться почему, впрочем, так и не выходит, и, устав подозрительно щуриться на Хиггса, Сэм покорно пожимает плечами, оттаскивает конструкцию на отдельный столик и даже устанавливает — под чётким и нехарактерно спокойным руководством от Хиггса.

Любопытство берёт верх достаточно быстро: через пару дней он уже пробует освоить хоть что-то. Занятие оказывается не таким уж сложным, если не ставить сложных целей. Сэму и правда вполне подходит.

Он ухмыляется мысли, вымазанный в глине по самые локти, а после обещает себе попробовать снова, пока не получится что-то, действительно похожее на хоть какой-то предмет.

— О, арт-объект! — вернувшись, резюмирует Хиггс и сбрасывает вымазанные в серой грязи ботинки. Интонацию можно принять как за сарказм, так и за искреннюю похвалу, и Сэм привычно за него не решает: Хиггс либо уточняет сам, либо это оказывается абсолютно неважным.

Кажется, Хиггс и сам с порога не понял, нравится ему поделка Сэма или нет, но, проходя мимо неё снова, он замечает что-то с краю перекошенной массы так и застывшей с полосками от пальцев глины, и останавливается, склонив голову набок, чтобы рассмотреть получше. Замирает так на долгое время — Сэм успевает сходить на кухню и вернуться с обычным набором из какао и чая. Он ждёт ещё минут пять и не выдерживает:

— Ну?

— А? — Хиггс чуть не подпрыгивает, глядя воровато, словно Сэм поймал его за чем-то неприличным.

Перед глазами густые чёрные волны, на них — обрезки сухого золота, резко начинающие собираться в подобие пальцев, но Сэм моргает, и картинка исчезает. Хиггс перед ним улыбается смесью смущения и чего-то вроде лукавства, смотрит, так и склонив слегка голову, будто знает какой-то секрет.

Сэм вдруг понимает, что Хиггс действительно знает много, много секретов.

И что это абсолютно его не тревожит.

— Она неудобная, — недовольно говорит Сэм в итоге, указывая в сторону своего произведения.

Хиггс недоумённо моргает.

— «Она»?.. А! Глина? — Он вдруг улыбается ещё шире: — Не волнуйся, Сэмми, я тебя научу.

Сэм не знает, из какой категории и эта шутка, сегодня ему словно сложнее понимать Хиггса.

Сегодня боль в спине почти невыносима — была такой задолго до того, как Сэм вернулся домой.

Ухмылка Хиггса расходится злорадной гримасой, Сэм вдруг видит за его спиной серую муть и стену дождя.

Он моргает, и свет резко гаснет, заставляя Хиггса подпрыгнуть, напрячься и машинально шагнуть прямо к Сэму. За окном разносится раскат грома, но пейзаж остаётся статичным. Вывеска вдалеке и угол соседнего кирпичного дома словно светятся в наступившей темноте; неон неярко отражается от глаз Хиггса, теперь стоящего совсем вплотную.

Они смотрят в окно какое-то время: Сэм ждёт, что стеной рухнет ливень, но ничего так и не происходит. Хиггс тихо шепчет:

— Но, видимо, не сегодня. Пойдём спать?

И, не дожидаясь ответа, даже простого кивка, ведёт Сэма в спальню.

Сэм снова не помнит, что происходит дальше, и это почти его злит.

🍕🍕🍕

— Ну же, не бойся, просто надави ладонью, вот так, — шепчет Хиггс над самым ухом, обжигает дыханием шею. Хиггс серьёзен, сосредоточен, и Сэм тоже не хочет отвлекаться — не хочет подвести, раз тот так уверен в успехе.

Глина обретает форму чего-то вроде горшка, участки, где он давит сильнее, становятся выше, и процесс, оставаясь релаксирующим, начинает приносить чувство радости. Делать что-то своими руками — и правда настолько приятный процесс?

Сэм не удивлён, что Хиггс и правда умеет обращаться с глиной, тот любит работать с материалами — или раньше любил. Сэм вдруг вспоминает руки Хиггса все в чернилах, холодные пальцы и ладони в неровных пятнах, свои монотонные причитания о том, что старый картридж был не так уж и плох. Как Хиггс тогда замирает, глупо пялится на разводы чернил и… начинает смеяться, заставляя Сэма от удивления сжать руки сильнее. Он впервые слышит смех Хиггса таким простым и звонким, видит его взгляд открытым, каким-то уязвимым — словно Хиггс и сам удивлён, что может рассмеяться так просто — при Сэме, или где-либо ещё.

В другой раз он вырезает фигурную розу и пытается сделать её золотой баллончиком с сухой краской. Сначала Сэм слышит приглушённое: «Не самая лучшая моя идея...», потом не слышит ничего и, выйдя через какое-то время в гостиную с кофе, застаёт Хиггса глядящим на покрытые золотой крошкой руки. Хиггс вдруг зло скидывает со стола все материалы, топчет всё, что попадает под ноги, и Сэм делает то, что первым приходит в голову: берёт его руки в свои — холодные пальцы, ладони в ровном слое сухого порошка, — отводит в ванну и не выпускает, пока не отмывает всё, до последней золотой блёстки.

Сейчас руки Хиггса, как и его собственные, покрыты глиной, пальцы Хиггса прогрелись в процессе, ладони — сочетание густой жидкой грязи и подсохших участков похолоднее. Даже сам цвет — нейтральный, обычный, просто земля… Всё вызывает у Сэма только чувство покоя, помогает вести руки спокойно, как велит Хиггс.

— Очень достойно, — кивает Хиггс, глядя на странную высокую форму, скорее напоминающую капсулу, чем некую вазу. — Придумал, чем покроешь?

Хиггс всё ещё серьёзен, обтирает руки тряпкой в неотстирываемых пятнах от краски. Он чешет пяткой одной ноги икру второй, и Сэм не решается сказать, что его любимые штаны теперь тоже в глине. Но на них достаточно въевшихся разноцветных пятен случайной формы, чтобы решить, что Хиггс в курсе, но ему просто плевать.

— А это обязательно? — тянет Сэм и утирает лоб тыльной стороной вымазанной руки.

— Тебе нравится прямо так? — удивляется Хиггс, но сразу пожимает плечами: — Не вижу, как это можно использовать, отправится на полку к арт-объекту номер один. — Он немного хмурится, словно хочет добавить что-то ещё, но вместо этого говорит: — Так что нет, не обязательно.

— И всё же? — правда не понимает Сэм.

Хиггс пристально смотрит на него, долго вглядывается в его лицо, но в итоге только качает головой.

Подходит и вдруг ухмыляется, запуская пальцы Сэму в волосы.

— Эй! — успевает запротестовать Сэм, но Хиггс уже целует его, вымазывая в почти застывшей глине, примешивая в поцелуй её вкус.

Сэм в ответ оставляет глиняные отпечатки по всем штанам Хиггса и понимает, что абсолютно не удивится, если ради этого Хиггс всё и затеял.

🍕🍕🍕

Хиггс легко сбрасывает с себя кофту, седлает Сэма и придавливает его бёдрами к дивану. Кладёт ладони Сэму на грудь и выпрямляется над ним, с вызовом глядя сверху вниз.

Сэм не знает, куда девать руки — и дело вовсе не в глине, которой сразу вымазывается и диван.

Хиггс прикусывает губу и нетерпеливо подаётся бёдрами вперёд, заставляя Сэма бесконтрольно податься навстречу. Всё это ощущается очень знакомым, и Сэм, кажется, находит ответ на вопрос, что они обычно делают в спальне.

Он решает, что это не самый неприятный способ узнать.

Хиггс наконец замечает заминку, задумчиво склоняет голову набок. Потом, улыбаясь, берёт его руку, кладёт к себе на бедро и шепчет, ведя бровями:

— Ну же, Сэмми, просто надави ладонью, вот так.

Он смеётся своей глупой шутке, но смех прерывается стоном, когда Сэм на пробу сжимает пальцы. Сэм тоже не может сдержать широкой улыбки.

Хиггс запрокидывает голову, оголяя бледную шею, и Сэм знает, какой вкус у кожи Хиггса под ухом, на загривке, на любом сантиметре его тела. Сейчас ему только жаль, что в таком положении не может проверить. Сэм поднимает руки, проводит ими по бокам Хиггса, заставляет того податься вперёд — нетерпеливо, с почти жалобным стоном.

Сэм решает, что за такую шутку стоит его наказать: он медленно проходится ладонями по всему телу Хиггса, прихватывает, гладит и сжимает кожу, пока это не становится похожим на пытку; постоянно переспрашивает:

— Так? Или, может, вот так? — пока голос не становится совсем уж хриплым.

Хиггс не останавливает его, но и жалуется всё громче, елозит, так и сидя на Сэме, всё настойчивее, и эта мягкость, податливость в вовсе не слабом его теле, уязвимость во взгляде, видная даже через желание, кружат Сэму голову, выбивают пульсом вопрос, что же именно он сейчас чувствует.

Они так и остаются на диване после: отмывать обшивку от глины придётся долго, но сейчас Сэм придавлен весом уснувшего Хиггса и сам вот-вот уснёт, так что просто отколупывает засохший кусок, слушая размеренное дыхание над ухом.

Сэм всерьёз обдумывает вариант больше не давать увести себя в спальню.

🍕🍕🍕


На улицах совсем нет людей: едва различимые тени Сэм не считает, тени почётче тоже не обращают на него внимание. Тень лавочника протягивает другой тени выпечку, и даже та не имеет чёткой формы, вся окутана чёрной дымкой. Сэму любопытно открыть сумку и проверить, что именно он доставляет, но портить упаковку совсем не хочется.

Сэм рассуждает, что дома вполне чёткие, вывески горят ярко, кирпичные стены — что их с Хиггсом дома, что соседнего, стоящего вплотную, — выглядят вполне реально. Выглядят крепкими.

Но пустота города почти физически давит Сэму на плечи, с каждой ступенькой тело набирает ощутимый вес, остался один пролёт, а он еле может перебирать ногами.

Хиггс встречает его — подхватывает, почти ловит падающим, — на пороге; он не на шутку взволнован и говорит что-то, но тело Сэма словно наполнилось ртутью, а голова гудит так, что перед глазами плывёт. Хиггс опирает его на себя и тащит к дивану, и Сэм снова вспоминает, насколько Хиггс сильный — для человека с сидячим образом жизни, изредка ходящего на приёмы в костюме, который выдаёт не самого успешного автора. На диван Хиггс укладывает Сэма на удивление аккуратно.

Хиггс уходит за таблеткой и стаканом воды, но Сэм умудряется за это время взять и каким-то образом отрубиться.

Он приходит в себя, заставая Хиггса в чём-то сродни отчаянию. Тот сразу подскакивает, прикладывает руку к его лбу, чем очень веселит Сэма:

— Твоими ледяными руками только определять, есть ли температура, — хрипит он.

Хиггс немного расслабляется и качает головой.

— Отрубился на чёрт знает сколько, а теперь шутит шутки. — Он прикусывает губу, и вдруг серьёзно добавляет: — Ещё одно странное слово, Бриджес, и мерить тебе температуру приедет скорая.

Сэм фыркает.

— Невидимая скорая с невидимыми врачами? — Он задумывается. — А что, звучит довольно практично.

— Ты… не помнишь? — спрашивает Хиггс, и Сэм совсем не может понять интонацию, поэтому поворачивает голову и пытается вглядеться в его лицо.

— Что конкретно?

— Ну, например… — Хиггс трёт шею, а потом вздыхает: — Например, где мы?

Он смотрит прямо Сэму в глаза. Вопрос вызывает смех, но от смеха голову сразу прошибает болью.

— Во сне, — просто говорит Сэм, но сразу хмурится оттого, насколько Хиггса удивляет ответ.

— Ого! И что мы делаем в этом… сне? — осторожно уточняет тот.

— Живём, — уверенно отвечает Сэм.

— То есть… тебя это не смущает? Что ты «живёшь»… со мной? — Хиггс неопределённо обводит рукой гостиную, заставленную безделушками, которые они отовсюду тащат друг для друга; заваленную самыми разными практичными и не очень вещами. Указывает на полки с «арт-объектами» Сэма, порядковые номера которых недавно перевалили за двадцать. Сэм смотрит на всё это, смотрит на не замеченный при уборке кусочек глины на обшивке дивана и правда не понимает, к чему этот разговор.

Хиггс прикусывает губу и словно не может решить, что ему сейчас делать: радоваться или бояться, надеяться или закрыться и делать вид, что всё в порядке… и Сэм чуть ли не впервые действительно чувствует и здесь настоящий ужас.

— Ты всё это время думал, что я не помню? — уточняет он, резко хватая Хиггса за руку и заставляя на неё уставиться, сжимает пальцы почти до боли.

— Я… не был уверен, — признаётся Хиггс и отводит взгляд.

Сэм тоже глядит в потолок.

— Я помню не всё, но достаточно.

Он успевает увидеть взгляд Хиггса открытым и уязвимым, как когда-то на кухне, успевает расслабить руку…

Сэм понимает, что это за чувство.

Сэм просыпается.

🍕🍕🍕

Последний лестничный пролёт кажется бесконечным, мокрые штанины липнут к икрам, Сэм тяжело дышит и вот-вот упадёт. Хиггс подхватывает его на пороге, прямо так тащит в ванну. Помогает раздеться, не отстаёт, пока Сэм не примет горячий душ и приносит ему сухую и мягкую одежду. Потом тащит за кухню, сажает за стол и велит ждать.

Пахнет так, будто что-то сгорело, но Сэм решает — как всегда — промолчать.

Здесь нет окна, но снаружи льёт как из ведра, большие тени плывут по городу туда-сюда, заглушая, проходя, и дождь, и любые звуки, и Хиггс точно кричал на него перед уходом, что выходить сегодня не стоит, но Сэму нужно было попасть на городской мост.

Город сложно назвать городом, но в нём и правда есть мост: через неглубокую прозрачную реку с абсолютно чёрным дном и круглый год серыми берегами. Ему нужно было туда попасть, но Сэм не помнит, зачем; не знает, получилось ли.

Он закрывает глаза и видит перевёрнутую радугу, видит бесцветную, не тревожимую ветром морскую гладь.

Сэм открывает глаза и видит Хиггса — всё ещё на что-то злого, но протягивающего ему тарелку.

Сэм съедает всё без остатка, но отстранённо думает: как Хиггс может не замечать? Пересоленные твёрдые угли вместо мяса и выглядят всегда соответствующе.

🍕🍕🍕

Хиггс причитает о ненависти к праздникам, лицемерным сборищам и вообще людям, которым просто не повезло оказаться семьёй; причитает о чём-то ещё, но Сэм лишь улыбается, глядя на его свитер с радугой и нелепые шерстяные носки. Он аккуратно пробирается к дивану, неся поднос с пиццей — запах сразу привлекает внимание Хиггса, и тот замолкает, блаженно прикрывая глаза, — ставит блюдо в центр кофейного столика, выставляет тарелки и садится на диван, приглашая Хиггса присоединиться. В их кружках дымится грог: в той, что побольше и с подобием льва — намного слаще, чем во второй.

На большом экране перед диваном, где они устраиваются, не имеющие смысла даты, испещрённая кратерами планета и разные виды динозавров в углу, и картинка кажется Сэму неприятно знакомой, но он не придаёт этому никакого смысла. Он переключает на шоу о тропических ливнях, переключает на мутную карту мира, видную словно через жёлтую пелену. Переключает на кулинарное шоу, где из ингредиентов только огромные куски серой рыбы. Переключает на панорамные виды уголков земли, где не живут люди, и решает оставить пульт в покое.

Хиггс хватает кусок пиццы, откусывает и стонет от удовольствия; масло стекает по его рукам, остаётся на его губах. Сэм смотрит с улыбкой и вдруг тянется смазать блеск большим пальцем, заставляя Хиггса замереть, осторожно прожевать, что успел откусить, и положить на место кусок.

Хиггс слегка склоняет голову набок, хочет спросить, в чём дело, но Сэм смотрит прямо на его губы, надавливает на нижнюю чуть сильнее и качает головой.

Рисунок на его свитере вдруг уезжает, складывается в ярко-красный оскал динозавра, складывается в нечитаемую неоновую надпись, начинает складываться во что-то ещё.

Сэм закрывает глаза, подаётся вперёд и касается замёрзших губ Хиггса губами.
random main2021.11.13 15:29
Смутно представляю себе канон, но, похоже, это даже отдельное удовольствие в этом тексте. Он весь будто про смутное представление, мягкую зыбкость реальности. Возможно, незнание канона даёт сосредоточиться полностью на сюрреалистичности, и она у вас очень оригинальная — без надрыва красной травы, парадоксов и галюциногенности найт вейла, без философских претензий инсепшена, — с намеками и ускользающими ощущениями, и с доверием пространству сна. Спасибо!
Riru2021.11.13 20:05
random main, спасибо вам! )
цитировать