РПС 15К+;количество слов: 27762
автор: fagocitiruyu
бета: ydnew

Серпантин

саммари: У Ван Ибо краш на Сяо Чжаня. Сяо Чжань хочет, чтобы его все оставили в покое.
примечания: Очень сильно вдохновлено этой работой https://ficbook.net/readfic/8550280#part_content Если вам не нравится стеклозавод (а я пишу только их), то лучше сходите почитайте вот эту. Она большая, крутая, вкусная горячая и рейтинга там додали = D
предупреждения: Нецензурная лексика, повествование в настоящем времени, упоминания алкоголя, элементы ангста, элементы мафия-ау




В клубе душно. Ван Ибо прикладывает к щекам покрытый конденсатом высокий стакан с мохито и обессилено валится на диван. Хороший получается день рождения. Яркий. Стакан осушает залпом, жестом требует повторить. Какая-то девица завороженно пялится на него через весь танцпол.

Не интересно.

Он скользит взглядом поверх ее головы на экран за барной стойкой. Картинка никогда не совпадает со звуком. На танцполе ожесточенно долбит какой-то дабстеп, на экране — какой-то свежий бойзбэнд, ничего примечательного. На автопилоте разбирает хореографию: простая, легко заучиваемая, дыхалку на выступлении не сбивает. Без огонька. Он поставил бы лучше.

Ван Ибо не сразу замечает, что новый стакан уже принесли. Соломинка, зонтик, салфетка. Обслуживание здесь просто нечто. Пластиковый мусор привычным движением отправляется из стакана нахер — соломинка обреченно катится по столу и падает на пол с противоположной стороны.

Пофиг.

На экране мелькают лица. Несколько крупных планов участников группы. Взгляд цепляется за одного. Очень приятное лицо, располагает. Девочки на концертах наверняка верещат на грани ультразвука. Дальний план, камера поочередно фокусируется на каждом. Ван Ибо хочется замедлить монтаж и рассмотреть того парня подробнее. Подборка зрительного контакта с аудиторией. Без аудио выглядит топорно и дешево, но это неважно. Исполнитель уже не поет, просто еле заметно улыбается. Улыбка на камеру, одна из тысячи стандартных вариаций, сам сто раз так делал, но у него выглядит иначе. Такая, в которую веришь, что способен заметить только ты. Красивая и искренняя, как будто не на продажу. Ван Ибо почему-то улыбается в ответ на нее вслух. Не улыбнуться невозможно.

Камера снова показывает весь коллектив, они танцуют.
— Нормальная хореография, — смягчается он. — Зато не отвлекает.
Рука снова тянется за коктейлем. Картинка уходит в крупный план, губы, глаза. Снова губы.
Охуенно.

Ван Ибо понимает, что пронес коктейль мимо рта.
Жидкость ледяная и липкая, отвратительно. Он отрывается от картинки, машинально, отряхивает футболку и ругается на корейском. Мохито прозрачный, ущерба для одежды никакого. Когда он поднимает глаза на экран, клип уже закончился, показывают рекламу какого-то шампуня. От этого почему-то ощутимо портится настроение.
«Дебил», — думает он. — «Надо было зафоткать».

Диджей ловко замиксовывает следующий трек. На него налетают прямо всей толпой, наперебой тормошат и тащат обратно на танцпол.
Ван Ибо на ходу допивает все залпом, чувствуя, как от ледяной температуры саднит горло, и неохотно тащится за ними. Тело само отзывается на биты почему-то паппингом, разрядом на каждый клэп.

«Для тебя», — повторяет он про себя неизвестно кому. — «Все это только для тебя».

***

Утро могло бы выдаться похмельным, но он, кажется, вытанцевал вчера все, чем успел накачаться. Горло болит. В телефоне миллион пропущенных. Никто не достает. Просто в праздники всегда так. Он не читает. Перезванивает родителям и родне. Все друзья вчера были рядом. Работа подождет.

По графику сегодня встреча с дядей. Не прийти нельзя, такие, как дядя, могут и закопать. Шутка. Дядя его любит. Но может и закопать.

Шутка смешная только наполовину.

Ван Ибо обещал ему подумать над подарком. В целом вопрос стоял даже не так. Наберется ли он наглости попросить новый байк или это слишком. Ван Ибо понятия не имеет и, кажется, не хочет знать, сколько у дяди денег. Он почти уверен, что скейтборд, завод в Сычуани и Порше у него стоят примерно в одной и той же графе «пришлось немного потратиться».

К десяти присылают машину. По этому случаю дядя даже вырвался из Гонконга. Предполагается, что Ван Ибо встретит его в аэропорту, они пообедают и поедут к родителям. Ван Ибо с тоской смотрит на телефон. Неотвеченные сообщения нервируют. Он зашвыривает его подальше и включает телек. В машине каналов не очень много, переключает бездумно. Без звука даже лучше. В голове все как-то по-похмельному вязко и неповоротливо. Голова не болит, и на том спасибо. Показывают какое-то ток-шоу. Наблюдать за участниками с другой стороны стекла интересно только отчасти. Ван Ибо испытывает какое-то извращенное удовольствие отмечая, где другие лажают. Он снова думает о том, как же тесно в китайском шоу-бизнесе, как же здесь не хватает смелости и новизны.

Зато рекламы завались. Изо всех щелей, в глазах рябит.
Он привычно отворачивается в окно, пульт куда-то укатился на одном из поворотов, тянуться лениво. До аэропорта остается десять километров, движение становится особенно плотным. На экране серая картинка. Сверкающие грани, эргономичная комплектация. Рекламируют на западный манер, никаких мультяшных дорисовок. Красивый мужчина в костюме изящными пальцами с идеальным маникюром демонстрирует ультратонкий дизайн. Ван Ибо чувствует, как пересыхает во рту. Судорожно ищет телефон. Тот вместе с пультом валяется на противоположном конце сидения.

Быстрее, быстрее.

Чудом успевает выхватить финальный кадр, выходит немного смазанно. Попался. Ван Ибо ухмыляется, проводя большим пальцем по дисплею в том месте, где изображаются губы. Такой же красивый, когда серьезный. Но лучше бы улыбался, конечно.
Интересно, сколько ему заплатили за ролик. На самом деле не так. До внутренней цензуры было: «Интересно, сколько же он стоит в час».
Интересно по-другому. Не сравнивать доходы, а прикинуть, может ли он себе позволить.
Позволить что, Ван Ибо?

Он не успевает себе ответить. Водитель открывает дверь с его стороны, чтобы усадить пассажира.

Дядя выглядит прекрасно. Совместные выходные такая редкость. Ван Ибо знает и ценит. Семья превыше всего. Дядя всегда расспрашивает о проектах, не без удовольствия и гордости в лице. Дядя доволен, что Ван Ибо добился всего сам. Ну то есть. Он мог бы ничего не делать. Ему не надо было трястись над тем, как заработать на хлеб, ему конечно бы помогли, но то, что он забрался так высоко без помощи, говорит о многом. Дядя всегда повторяет, что в этом безошибочно угадывается порода. Какая он не уточняет, но и так понятно, что в него.

— Какой-то ты рассеянный. Поздно лег?

Ван Ибо кивает, дисплей телефона гаснет, как будто подтверждая его слова.

— Молодость, — мечтательно тянет дядя. — Хорошо отметили?

— Нормально, — отзывается Ван Ибо. — Были в клубе. Пацанам понравилось.

Дядя понимающе улыбается.

— Надумал с подарком? Получится ли у меня угодить любимому Бо-ди?

— Смешная шутка, — улыбается Ван Ибо.

Ему действительно смешно. Влияние дяди в Китае переоценить очень сложно. Если бы он попросил изменить текст государственного гимна на новый трек Бейонсе, его бы, скорее всего, горячо поддержали за смелое и новаторское предложение. Газеты вышли бы под заголовками: «Новый Китай может себе позволить: трек Бейонсе — новое звучание блестящего будущего».

Ван Ибо думает о байке. И эта мысль кажется ему скучной. Новый байк было бы неплохо. Хочу — это совсем про другое.
Он думает, зачем вообще иметь всемогущих и обожаемых родственников, как если не для таких вот случаев.

— Его, — он протягивает дяде смартфон с последней фотографией.

— Ноутбук? — дядя выглядит искренне умиленным. — Твоя скромность не имеет границ, а? Ван-лаоши?

Ван Ибо откашливается.

— Не ноутбук.

Дядя внимательно всматривается в изображение, затем в лицо Ван Ибо и больше не улыбается. Мышцы лица как будто слегка парализовало от внезапного понимания.

— Что ты имеешь в виду? — дядя на всякий случай поднимает глаза, ожидая, что сейчас вылетит птичка, Ван Ибо заржет, а он подыграет этому остроумному розыгрышу.
Но ничего не происходит. Лицо дяди становится по-деловому серьезным.

— Ты хочешь совместный проект? Его контракт? Его заказчиков?

Хотел бы Ван Ибо и сам знать. Он молчит. Что тут вообще скажешь. Он надеется, что дядя даст подзатыльник и выругается, скажет, что он сошел с ума и что за капризы такие. Переведет все в шутку.

Но вместо этого дядя смотрит испытующе, задумчиво поглаживая свою бороду. Ван Ибо сидит с отсутствующим лицом, незаинтересованно пялится в телек перед собой. Ледяное выражение, никаких эмоций. Кто-то другой, наверное, мог бы купиться, но дядя знает его слишком хорошо. Под этой коркой льда сейчас совсем не так глухо, как он изображает. Он с детства такой. Как будто если кто-то увидит, как ему на самом деле чего-то хочется, как ему надо, ни за что не купят или не разрешат.

В конце концов дядя пересылает сообщение себе и возвращает телефон.

— Я обещаю подумать.

— Мгм, — вместо благодарности кивает Ван Ибо и расслаблено ерошит волосы на голове, замечая, что боль в горле наконец проходит.



Ван Ибо ловит нервяк, каких не испытывал уже очень давно. Оказывается, совершенно отвык производить впечатление.

— Сяо Чжань, — рукопожатие короткое, теплая и почему-то извиняющаяся улыбка.

Ван Ибо залипает как дурак, представляется слишком тихо и с опозданием, когда Сяо Чжань уже здоровается с другими его коллегами. С каждым по-разному. С Ван Ханом — обеими руками с легким традиционным поклоном, с Да Чжанвэйем на какой-то глупый рэперский манер. Они смеются — и Ван Ибо тут же ненавидит обоих. Цянь Фэну, который висит с кем-то на телефоне, достается уважительный кивок.

«Подстраивается под каждого», — раздраженно думает Ван Ибо.

Нет в этом ничего предосудительного. Нормальный профессиональный подход. Такой личный и безличный одновременно. Просто отвратительно. Ван Ибо хочется с силой тряхнуть Сяо Чжаня за локоть и заорать в лицо: «Совсем с ума сошел? Так нельзя! Нельзя так поступать с людьми. Они же тебе верят, а для тебя это просто работа».

Интересно, можно ли запретить ему так делать контрактом? Прописать длительность каждого кивка, ширину улыбки, а лучше, кстати, вообще запретить улыбаться, если это явно не предусмотрено в сценарии.

Надо поговорить с юристами.

Участников сегодня много, гримеры рассредоточены и трудятся по всему периметру павильона как муравьи. Ближе сесть не получается, не получается даже словить хороший обзор, приходится довольствоваться отражением.

— Мешаешь! — рявкает гримерша и шлепает кисточкой по рукам. Ван Ибо послушно перестает сжимать и разжимать кулаки, прикрывает глаза.

Сяо Чжаню нет до него никакого дела. Он чувствует себя скучным, неинтересным и никому не нужным. Пустым местом. Как будто снова 13 и надо одному куда-то тащиться на прослушивание и делать так, чтобы жюри не видело и не слышало больше ничего и никого вокруг.

Каждый раз, когда Ван Ибо побеждает, обычно говорят, что в его имени не зря угадывается завоеватель. Интересно, говорят ли подобное Сяо Чжаню? Какие-нибудь глупости про схватку или трепет? Наверняка слышал уже сто раз. Тупая идея. Хочется надеяться, что они до этого никогда не дойдут.

В шоу предусмотрен танцевальный баттл. Он цепляется за эту мысль, как за возможность, которые не привык упускать.

Свет. Камера. Музыка.
Привычная работа немного расслабляет нервы. За время съемок он четырежды принимает окончательное решение, что лучше все-таки не смотреть. Стоять спиной. Держаться на расстоянии, чтобы ничего не запороть. Сцена такая тесная. Воздух как будто гуще. От Сяо Чжаня вкусно пахнет. Непонятно, как вообще умудрился унюхать, но ощущения обострены до предела. Чувствует себя рассеянным. Совместный проект был хорошей плохой идеей.

Во время танцевального выступления Чэнь Цзэси взгляд Сяо Чжаня где-то блуждает, ни на чем не задерживаясь конкретно. Он единственный из команды не хлопает. Это и радует, и напрягает одновременно.

В танце Чэнь Цзэси делает ставку на изоляции. Ван Ибо знает, что они заходят только подготовленной публике. Здесь не такая. Поэтому решает гасить, не оставляя тому ни единого шанса. Это не очень-то гостеприимно.

Но ему пиздец как нужно, чтобы он увидел.

Зал ревет громче, чем на прошлом выступлении. Быть вторым, на самом деле, всегда проще. Ван Ибо выжимает из этого преимущества все. Импровизированное жюри, конечно, выбирает его. Победа достается очень легко.

Как отобрать конфетку.

Быстрый дружеский взгляд в сторону оппонента, дань традиции и вежливости, но все, что он видит, — рука Сяо Чжаня тепло сжимает чужое плечо, улыбка адресована не ему. Хочется подойти и разбить лица обоим. Переломать эти пальцы, потом вправить обратно и привязать к своим.

Ван Ибо понимает, что, если так будет каждый раз, рано или поздно его арестуют, потому что, видит бог, однажды нервы точно сдадут.
Потом вспоминает про фансервис.
Он в полной жопе.
Его совершенно точно посадят.
Без вариантов.

Съемки заканчиваются ближе к вечеру. Ван Ибо вылетает из павильона и успевает заметить Сяо Чжаня на выходе. Подхватывает оба шлема, в два шага преодолевая расстояние между ними.

— Подвезти? — спрашивает абсолютно серьезно.

Сяо Чжань оглядывается, как бы уточняя, ему ли адресован вопрос, а затем расплывается в своей проклятой обезоруживающей улыбке и коротко смеется. Ван Ибо не понимает, что смешного, но тоже смеется, потому что покажите ему кто-нибудь, как это выключается.

— Поздравляю, — говорит он наконец, — с отличным выступлением. Буду счастлив снова вместе поработать.

Очередная вежливая общая фраза, слышал уже тысячу раз, но от него все равно приятно и как-то по-домашнему светло. Выглядит таким искренним и открытым. Ван Ибо тяжело думает о том, что нельзя же вот так перед людьми — они же тебя сожрут со всеми потрохами. Ему хочется, ничего не спрашивая, надеть на него этот шлем и увезти в безопасное место, пока остальные не успели оставить на нем уродливых пятен своими грязными костлявыми руками.

— Я тоже, — наконец отзывается Ван Ибо, когда молчание становится уже неприличным. Он собирается повторить свое предложение подвезти, которое Сяо Чжань, видимо, принял за шутку, когда Чэнь Цзэси появляется словно из ниоткуда:

— Вот ты где! Поехали, машина ждет у черного входа.

Сяо Чжань поспешно и скомканно прощается. Чэнь Цзэси с чувством пожимает руку Ван Ибо. Рукопожатие крепче, чем допускает этикет.

— Огромная честь, — в глазах восторг и непомерное восхищение. — Буду счастлив снова вместе поработать.

— Очень рад, — Ван Ибо выдавливает улыбку, ответных комплиментов как-то не насобиралось, — надеюсь, еще представится возможность.

Ван Ибо наблюдает, как они торопливо пересекают зал, о чем-то переговариваясь. Чэнь Цзэси украдкой оборачивается, за что ему немедленно прилетает от Сяо Чжаня в плечо. Тот мгновенно возвращает удар, они оба по-ребячески переходят на бег и быстро скрываются из вида.

Ван Ибо какое-то время продолжает смотреть в ту точку пространства, в которой только что растаяли их силуэты. Ему хочется знать, над чем они ржали. Что Сяо Чжань предпочитает на завтрак. И в каких позах.

Сил на внутреннюю цензуру и отрицание просто нет.

Все очень плохо.

Он запал, залип, втрескался. Как же его кроет.

Был небольшой шанс. Крошечная вероятность, что совместная работа немного охладит это помешательство. Такое уже бывало, когда искренне восхищаешься кем-то ровно до того момента, пока не встретишься лично. Где-то свет, где-то отсутствие грима, где-то дурной характер.

Что-то обязательно бывает не так. Со всеми. А с этим нет.

Как такое возможно? Он вообще человек?

Ван Ибо надевает шлем и плетется к байку. В голове звучит вопрос дяди: «Совместный проект? Его контракт? Его заказчиков?»

Всего хочется. Единолично. Должна же остаться хоть какая-то страна, где такую сделку могли бы признать легальной?

Он достает телефон и набирает смс:
«Контракт выкупить реально?»
Он не ожидает получить ответ так быстро:
«Не по телефону. Приезжай на выходные. Обсудим».

Это интересно. Ван Ибо ни на секунду не верит, что это может стоить так дорого или быть настолько сложным, чтобы дядя хотел убедиться лично. Сложностей можно ждать только в том случае, если агентство — только посредник, а настоящий владелец, в свою очередь, забирает всю прибыль себе, оставаясь инкогнито.

Во второй половине нулевых, когда в стране стали появляться первые деньги, многие по незнанию или неграмотности брали огромные кредиты у непорядочных влиятельных и очень опасных людей, попадая по сути в рабство. С тех пор ситуация немного улучшилась, методы стали гуманнее и даже появились договоры, похожие на трудовые. Но суть от этого не поменялась. В их индустрии такое встречалось нечасто, но кое-какие случаи все-таки были. Ван Ибо никогда этого не понимал. Кем вообще надо быть, чтобы согласиться на такие условия?

Он очень надеется, что причина будет в другом. Что дядя просто хочет убедиться, что у Ван Ибо порядок с головой и он не будет создавать проблем ни ему, ни себе, ни господину Сяо.

***

Ближе к концу недели Ван Ибо уже сам не уверен, что у него когда-то был порядок с головой. Только что он второй раз подрочил на блуперсы к «Супер Звездной академии». Неловко может выйти на следующем совместном проекте. Он так себе и представляет: Сяо Чжань запарывает дубль, а Ван Ибо пропадает с площадки, чтобы снять напряжение. И так каждый раз. Он ухмыляется, представляя себе все это как бы в ускоренной съемке под музыку из Бенни Хилла.

Хотя, конечно, ничего смешного.

Какой-то пиздец, когда так рвет башню.

***


На остров он прилетает на рассвете. Дядя часто повторяет, что привык к ранним подъемам. Восемьдесят процентов самых важных стратегических дел он успевает сделать до 10 утра. Ван Ибо иногда завидует. Ему тоже хотелось бы иметь чуть больше контроля над своей жизнью. Часто бывает, что его местоположение, график сна, еда, лицо и даже одежда — ничего из этого ему не принадлежит. Все это определяют другие люди, которые умеют превращать такие временные неудобства в большие деньги.

— Ты рано, — замечает дядя, когда Ван Ибо присоединяется к нему на веранде за завтраком.

Вид отличный. Ван Ибо вслушивается, как беспокойно сегодня шумит море. Ветер порывистый и горячий. Здесь так тихо в отличие от Пекина. Там как-то невольно забываешь, что бывает и другая жизнь. На других скоростях.

— Удалось закончить со съемками пораньше, решил не терять времени.

Дядя понимающе улыбается.

— Я полагаю, раз ты здесь, знакомство сложилось не совсем однозначно? Расскажешь?

— Да нечего особо рассказывать, — отмахивается Ван Ибо, принимаясь за завтрак. — Успели перекинуться только парой фраз, как им уже пришлось ехать. График его ты сам видел. Без шансов. С контрактом все совсем тухло, да?

Дядя отвечает не сразу, как будто пытаясь подобрать правильные слова:

— Давай представим, что вопрос решаемый. Что ты будешь с ним делать?

Ван Ибо перестает жевать, проглатывает тост прямо так.

— Ты серьезно?

— Вполне. Ты получаешь в руки не самый дешевый актив. Как ты им распорядишься?

У Ван Ибо нет готового ответа. Дальше эротических фантазий, которые дядю совершенно не интересуют, он как-то в своем воображении не заходил.

— Ну, — тянет он, — я как-то не думал об этом с коммерческой точки зрения.

— Я догадываюсь. Расскажи с некоммерческой.

— Ну, первым делом надо устроить отпуск. Столько работать вредно для здоровья актива. Во-вторых, повысить зарплату. В-третьих, я бы сократил количество проектов и попробовал встроить какие-нибудь совместные. Думаю, получилось бы круто, — резюмирует он. — Нормальный план?

— Нормальный, — соглашается дядя. — Но как это часто бывает, есть нюанс.

— Какой? — Ван Ибо уже заранее понимает, каким будет ответ, и чувствует, как что-то похожее на дабстеп начинает надсадно барабанить в ушах. — Дай угадаю. Агентство — это посредник?

Дядя молча кивает.

Ван Ибо ощущает, как кровь отливает от лица. Он тяжело опирается на спинку плетеного кресла и ошарашено смотрит перед собой.

— Ван Ибо, — голос дяди насильно возвращает его в ненавистную реальность, — я должен задать тебе этот вопрос, пока все не зашло слишком далеко. Потому что такие вещи лучше проговаривать вслух. У этого парня очень серьезные проблемы. Ты уверен, что хочешь познакомиться с ними поближе?



Хороший вопрос, правильный. То, что дядя пытается спросить, — это готов ли он ради очередной условной «юбки» рискнуть всем, к чему так долго шел. Если посмотреть фактам в лицо, о Сяо Чжане он не знает ничего. То, что послушал в публичных интервью, вряд ли можно считать за знание. То, что дядя пытается сказать, — вокруг много молодых и талантливых, без багажа неприятностей за спиной. Тебе точно-точно нужен именно этот?

— Расскажи подробней? — просит Ван Ибо.

— Выяснить получилось немного. Но достаточно, чтобы понять: бизнес так не ведут. Это что-то личное. — Он отпивает кофе и поправляет и без того идеально лежащую рядом ложку. — Выкупить этот долг возможности нет. Даже за большую сумму, с лихвой покрывающую все неудобства. Вопрос, я повторюсь, кажется, не в деньгах. Сяо Чжань должен ее отработать сам. Долг гасится только так и никак иначе. Проследить источники средств в этом бизнесе на раз-два. Деньги большие, выплачиваются каждые полгода. У агентства есть финансовый план. Поэтому столько проектов. Поэтому такой график. Единственное, что можно сделать, — сменить посредника. Но с учетом сроков и сумм для Сяо Чжаня не изменится ровным счетом ничего.

— Пиздец, — вырывается у него.

Ван Дон смотрит без осуждения. У него ясный и очень проницательный взгляд мудрого человека.

— Мне очень жаль, — негромко произносит он.

И звучит это как приговор.
«Его не спасти».

Ван Ибо бросает надкусанный тост на тарелку. Аппетит как-то совсем пропал.

— Прогуляюсь, — говорит, вставая из-за стола. — Надо подумать.

На берегу прохладно. До наступления жары есть еще пара часов. Ван Ибо бредет по береговой линии, ноги увязают в песке, поднимать их почему-то тяжелее, чем обычно. Думать, впрочем, тоже. Мысли вязко тонут в какой-то опустошающей безнадежности. Его зациклило на мысли: «Зачем? Зачем? Зачем ты это с собой сделал?» и еще «Уверен, что хочешь познакомиться с ними поближе?» Ван Ибо ловит себя на том, что второй вопрос звучит в голове как-то без вопросительной интонации. Похожее чувство уже посещало на съемках. Закрыть, защитить, спрятать.

По-честному, пытается представить себе сценарий, при котором решает не связываться. Вот он занимается своими делами. Снимает передачи, поет, танцует, наслаждается жизнью, безучастно следит за карьерой Сяо Чжаня и за тем, как проект за проектом от него в итоге ничего не остается. Его увозят на скорой с инфарктом в 31 год/ находят пережравшим таблеток в номере отеля/ он пропадает, и никто не знает куда.

Потом представляет себе другую картинку. Сяо Чжань, например, получает свою жизнь обратно, продолжает карьеру. Или не продолжает, не важно. Допустим, его собственная карьера при этом катится по пизде. Допустим, к Ван Ибо у него только благодарность, но ничего личного, отношения не клеятся даже дружеские. Что тогда? Тогда выходит немного обидно, ладно, выходит дохера обидно, но.
Но это не ощущается как конец света?

Потом он думает, что с учетом графиков и сумм все равно ничего не изменится. Какие уж тут варианты. Что он, собственно, может предложить, когда совершенно ни черта в этом не смыслит. Господи, да он даже не знает, сколько сам зарабатывает, потому что на определенном этапе это перестало иметь какой-либо смысл. Юнь Сянь всю жизнь решает эти вопросы, и Ван Ибо ни разу даже пытался влезать в его дела. Вообще посоветоваться с Юнь Сянем кажется теперь не такой уж плохой мыслью. Все то, что Ван Ибо сейчас имеет, это во многом именно его заслуга.

Он набирает номер. На седьмом гудке начинает ужасно злиться.

— Господин Ван? — голос сонный, встревоженный, Ван Ибо запоздало понимает, что совсем забыл и про время, и про то, что у человека выходной. — Что-то случилось?

— Да, доброе утро. Извини, что разбудил в такую рань. Мне срочно нужен мой график на ближайшие 2 года, подтвержденные и неподтвержденные, с гонорарами и ожидаемой прибылью, или как там это называется. Сделаешь?

— Конечно, господин Ван. Вас что-то беспокоит по условиям сотрудничества? Уверяю, я добиваюсь для вас самых лучших…

— Да-да, я знаю, знаю. Не беспокойся, к тебе вопросов никаких. Мне для другого.

В трубке слышится напряженное сопение.

— Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Просто отправь мне все это как можно скорее, хорошо?

— Конечно, господин Ван. Дайте мне полчаса.

— Спасибо.

Он уже собирается положить трубку, как вдруг добавляет:

— Хотя погоди. Ты сможешь поработать со мной на этих выходных? Есть дело.

— Конечно. Когда приступать?

Ван Ибо смотрит на часы:

— Успеешь в аэропорт к 9?

***


С Юнь Сянем Ван Ибо никогда раньше особо близко не работал: не было необходимости. Его агент был молод, талантлив и амбициозен, а также получал очень щедрые комиссионные. Ван Ибо никогда не интересовался гонорарами и не мешал. И правильно делал, судя по тому, что он успел отсмотреть до его прибытия.

Некоторые проекты были дорогими, на них они хорошо зарабатывали. Некоторые — имиджевыми, на них они зарабатывали ничего или почти ничего, но зато перед ними открывались ранее недоступные двери.

Сравнивать особо не с чем, но Ван Ибо результатами более чем удовлетворен.

Самолет прибывает к началу одиннадцатого. У Юнь Сяня с собой целая тонна бумаг, два стаканчика из Старбакс и пакет с выпечкой. Ван Ибо испытывает какие-то смешанные чувства по поводу увиденного. За ним прислали частный самолет, он привез им кофе и пожрать.

— Юнь Сянь, ты просто космос, нет, ты даже лучше, — ржет Ван Ибо, принимая гостинцы.

Тот выглядит озадаченным и смущенным, чем совершенно не помогает Ван Ибо перестать угарать. Господи боже, да как можно быть настолько нелепым? Ему требуется несколько минут, чтобы собраться и уже серьезно продолжить.

— Спасибо, что приехал. Выходные оплачу, комиссионные увеличу, если сможешь меня осчастливить.

— Конечно, господин Ван. Я вас слушаю.

— Ты составил этот список проектов сам, верно?

— Да.

— Посмотри на него внимательно и скажи, у какого из них потенциал принести наибольшую прибыль инвесторам. Какой из них будет самым кассовым?

— Инвесторам?.. — задумчиво тянет он. — Однозначно вот этот, — он указывает на один из списка неподтвержденных проектов.

Ван Ибо мажет взяглядом: какая-то историческая дорама, неподтвержденный. В эту категорию он даже особо не вчитывался. Шкуры неубитых медведей — это какой-то запредельный уровень абстракции. Он с таким работать не умеет.

— Почему он?

— Экранизация популярной веб-новеллы, которая уже переводится на несколько языков. Работа над адаптацией тоже в процессе. Хорошие ожидания, фанбаза разогрета. Есть международный потенциал. Неплохие шансы заработать на стриминге.

— Финансовый прогноз?

— От 20 до 60 миллионов юаней. Много зависит от стратегии, но потенциал огромный.

— Посмотри, пожалуйста, вот этот список. Здесь есть нечто подобное? Или лучше?

Юнь Сянь подвигает к себе бумаги и пролистывает список проектов. На этот раз ответа приходится ждать долго. Список проектов новый, они совершенно не пересекаются с теми, которые он подбирал для Ван Ибо. Ожидание мучительно. Ван Ибо нетерпеливо трясет ногой и вздыхает, кажется, стотысячный раз подряд. Юнь Сяня это совершенно не трогает. Он выглядит как человек, который уже не здесь. Он настолько по уши в своих бумагах, что даже не замечает, как Ван Ибо выходит и возвращается с кружкой свежесваренного кофе. Выпивает его так же бездумно.

Ван Ибо невольно вздрагивает, когда слышит наконец:

— Навскидку вот этот мог бы, но спорно. На этом этапе сложно сказать.

— Как тебе в целом картинка?

— Адище, — быстро выпаливает он, пытаясь отхлебнуть из пустой кружки. — Прямая дорога на тот свет. Хотя составлено так, как будто, — Юнь Сянь какое-то время подбирает слова, — чтобы гарантировать определенный уровень дохода. Здесь мало форс-мажорных проектов, здесь бьют, так сказать, наверняка. Это блицкриг. Чтобы пережить год. Мы с вами работаем вдолгую. В этом вся разница.

— Еще вопрос. Как бы нам так встроить сюда тот перспективный проект, чтобы и блицкриг не похерить, и на люстре покататься? Есть варианты?

— Надо подумать.

— Развлекайся, — соглашается Ван Ибо. — Не буду мешать. Если проголодаешься, кухня в конце коридора и два раза налево.

***


Когда Ван Ибо коротко стучит и заглядывает в дядин кабинет, тот сидит за ноутбуком и жестом приглашает войти, не отрывая взгляд от экрана. Выглядит на удивление расслабленным. Кажется, даже занимался вовсе не работой.
Сегодня выходной. По выходным обычно никаких переговоров нет, но никогда не знаешь, какие форс-мажоры могли приключиться. Сегодня, стало быть, хороший выходной. Штатный.

— Дон-гэ, хочу посоветоваться. Можно?

Дядя предлагает присесть напротив. Смотрит внимательно поверх очков. Ему интересно. С момента их утренней беседы прошло изрядно времени, ему действительно хочется знать, к каким выводам и решениям пришел любимый племянник.

Ван Ибо достает ручку и листик, проводит на ней линию, делает засечки, отмечая рубежи лет:

— Вот смотри. Мы с Юнь Сянем кое-что прикинули. Если этот год оставить как есть, а в следующий вписать вот этот проект, — он подвигает листок с описанием проекта дяде, — то есть шанс очень сильно уменьшить сумму долга. Общий финансовый прогноз по нему от 20 до 60 миллионов юаней. Если я правильно прикидываю цифры, то это не покроет всего, но сумму сократит изрядно. Правильно?

Дядя кивает. Он не смотрит на бумаги, которые передал Ван Ибо, он внимательно слушает и следит за тем, как Ван Ибо вырисовывает на листке жирный круг.

— На вот этой точке, — поясняет он, — проект заканчивается и стартует пресс-тур. Если все сделать грамотно, а Юнь Сянь чертов гений и, поверь, он сделает, то вот в этой точке, — Ван Ибо продолжает энергично обводить круг ручкой, — ситуация будет уже совершенно другой. У Сяо Чжаня будет другой уровень медийности и относительно небольшая сумма долга. У них, в свою очередь, будет сомнительно оформленная сделка и сомнительная будущая выгода. Если вот в этой точке привлечь к переговорам твоих адвокатов и сделать повторное предложение, щедро покрывающее издержки, в обмен на то, что все расходятся без шума и сохранив лицо. Как думаешь, они согласятся?

Ван Дон хмурится и задумчиво потирает подбородок.

— О каком уровне медийности идет речь?

— Юнь Сянь говорит, что есть международный потенциал.

Дядя бегло прочитывает описание, которое подсунул Ван Ибо, снимает очки и потирает переносицу. Он говорит:

— Невозможно предсказать логику непрофессионала. Когда дело касается личного, люди склонны к рискованным и опрометчивым поступкам, — он выразительно смотрит на Ван Ибо и лукаво прищуривается. — Если ты прав и все пойдет именно так, можно рассчитывать на несколько исходов. При первом твой план сработает. Они расстроятся, что не смогут мучить свою жертву еще несколько лет, плюнут, согласятся замести все под ковер и найдут себе новое дело по вкусу. Вопрос здесь в том, что они будут делать, если разозлятся и поведут себя как капризные маленькие дети.

— И что же они будут делать? — растерянно спрашивает Ван Ибо.

По правде, он как-то не подумал о таком повороте. План казался логичным и безупречным, потому что при таком раскладе все остаются в плюсе. Это было бы просто идеально. Проблема в том, что дядя абсолютно прав. Люди не всегда действуют согласно голосу здравого смысла. Он сам ярчайшее тому доказательство.

— Я бы на их месте устроил скандал, — отвечает дядя и, подумав некоторое время, добавляет: — по возможности, никак с ними не связанный. Репутационные потери в Китае обходятся очень дорого. Поэтому, если у них нет других рычагов, твой план может и сработать. Но если они есть, все станет намного хуже.

Какое-то время они оба обдумывают услышанное. То, что утром казалось совершенно бесперспективным мероприятием, сейчас превращается во что-то более-менее решаемое. Шансы не то чтобы заоблачные. Но по меньшей мере они есть.
Ван Ибо нарушает молчание первым:

— Значит, меняем посредника?

Ван Дон все еще взвешивает перспективы, и Ван Ибо прекрасно понимает почему. Потому что на самом деле все это очень плохая идея, завязанная на один единственный проект, пусть и с неплохим потенциалом. Здесь столько всего может пойти не так и не туда, что связываться по-хорошему просто не стоит. Ни денег, ни времени, ни нервов. Ван Ибо вполне готов выслушать все контраргументы и долго спорить, но вместо этого дядя вдруг азартно бьет рукой по столу в совершенно не характерном для него жесте «была-не была»:

— Значит, меняем. Черт с ним.

Кажется, это просто лучшие слова в мире. Подхватывая дядин импульс, Ван Ибо тоже подрывается со стула и исполняет несколько дурацких танцевальных движений, заполняя собой практически все доступное пространство. Ван Дон не может сдержать улыбки, глядя на это ребячество. Невозможно не заразиться его кипучей и бьющей через край энергией.

Тем временем Ван Ибо счастливо выскакивает в коридор, где налетает на растерянного Юнь Сяня, сгребает того в объятья, кружит на месте и смачно чмокает в лоб.

— Юнь Сянь, — говорит он весело. — Чего такой кислый? — и не дожидаясь ответа: — Я тебя повышаю. Будет еще один проект. Над которым ты сегодня работал. Найми кого-нибудь в помощь. Такого же крутого. Нет, найми еще лучше, чтобы прямо искры летели. Все понял?

Знаете это чувство, когда шеф вот так сообщает вам о повышении?

Юнь Сянь вот тоже не знает, как ответить, чтобы прозвучало вежливо, потому что Ван Ибо все еще крепко держит его в объятьях, а лицо находится в такой близости, что почтительно кивнуть и не опозориться совершенно невозможно. Но Ван Ибо смотрит на него нарочито строго и выжидающе, откровенно наслаждается замешательством, поэтому Юнь Сянь внутренне умерев от стыда насмерть, практически уже и не дыша произносит:

— Благодарю за доверие, господин Ван. Будет исполнено.

— Чудно, — хвалит Ван Ибо и наконец выпускает Юнь Сяня (на котором совсем нет лица) из объятий. — Возвращаемся в Пекин через час. Будь готов.

***


До кастинга остается полгода. Ван Ибо делает то, что умеет лучше всего, а именно: нагружает свои будни работой. Работой, работой, работой. Курсами актерского мастерства и снова работой.
Потому что пустое ожидание совместного проекта просто медленно и мучительно убивает его.




Март в Пекине тянется ветрено и дождливо. Толпы туристов заполняют шумные улицы города. Байк и скейт грустно пылятся в гараже из-за погоды. Ван Ибо не чувствует раздражения ни по одному из этих поводов. Он прожорливо вчитывается в сценарий, знакомится со своим героем. Учится держать спину прямо. Учится изображать гнев и нежность поворотами головы. Это почти как танцы. Нужно просто грамотно перемещать центр тяжести.

Каждый день по дороге на чтения, проносясь сквозь многоэтажные джунгли, Ван Ибо молится.
«Пожалуйста», — думает он. — «Пожалуйста, пусть это произойдет сегодня».
Что угодно годится.
Метеорит. Стихийное бедствие. Огромная пробка. Вспышка дизентерии. Обвал фондовой биржи.
Он молит высшие силы подарить им обоим хотя бы один свободный вечер.

Ничего такого, конечно, не происходит.

Он тоскливо довольствуется общими сборищами в буфете, случайными бестолковыми прикосновениями. Смотрит во все глаза так долго, что иногда на сетчатке бликуют светлые пятна. Как если бы смотрел на солнце.

В силу профессии вокруг Ван Ибо довольно много красивых и очень красивых людей. Он привык. Это скорее норма, чем что-то выбивающееся из привычной картины мира. Поэтому раньше Ван Ибо был уверен, что у него иммунитет. А теперь ему приходится заставлять себя не смотреть. Сяо Чжань кажется красивым настолько, что это парализует. Наверное, впервые в жизни Ван Ибо чувствует себя настолько беспомощным и обнаженным перед другим.

То, как он помешался, действительно напоминает какое-то психическое расстройство. Он замечает буквально все. Что он ест, а что нет, какой кофе пьет, как часто проверяет телефон и ходит поссать.

Настоящую проблему обнаруживает чуть позже, с началом съемок. И заключается она в том, что Сяо Чжань профессионал. Он не опаздывает, не ноет, не отвлекается, смеется и плачет, когда скажут, не ввязывается в споры, немедленно исправляет каждую ошибку, на которую указывает режиссер.

До встречи с ним Ван Ибо считал, что знает значение слова «впахивать». Он думал, что впахивает с тринадцати. Знакомство с Сяо Чжанем немного расширило ему горизонты.

Ван Ибо наблюдает жадно и ловит каждую мелочь. Бесится каждый раз, как в первый, когда замечает, как он выключает себя и надевает свой рабочий костюм славного парня.

Вот Сяо Чжань с глазами пустыми от кофеина и иероглифов, с едва оформленной рябью будущей эмоции на лице отрабатывает новый текст. Он выглядит таким честным, таким собой, когда думает, что никто не смотрит. Через секунду рядом с ним обязательно появится кто угодно и начнет рассказывать что-то (по их мнению) невероятное, срочное и «ты просто обязан на это взглянуть». И Сяо Чжань перестраивается. Отбивает каждую из этих подач так, что невольно думаешь: какой же чудесный, обожаю. Не только Ван Ибо. Обожает вся съемочная группа. Даже кролики. Даже осел. Каждому хочется урвать себе небольшой кусочек его сияющей светлой улыбки для личного пользования. Они греются о его слова и смех, словно бездомные у огня. И Сяо Чжань раздаривает себя всем, кто попросит.

Ему не жалко.

Ван Ибо долго наблюдает, прежде чем понять: в мире Сяо Чжаня абсолютно все люди прекрасны, ценны, вежливы, интересны и уникальны. И он восхищается каждым из них. Сами по себе они могут быть жалкими и безнадежно скучными, ходячими иллюстрациями статьи «Унылое говно» для Википедии, но его внимание преображает их до неузнаваемости. Ван Ибо ощущает это и на себе. И злится. Он грязнет в этом чувстве стадности, накапливая усталость. Оно разрушает его.

Сяо Чжань это, кажется, замечает. Он говорит:

— Будь добрее, Лао Ван. Надо быть чуточку добрее.

И, конечно, улыбается ему так тепло и солнечно, что внутри разрывается небольшой атомный реактор, уродливо разлетаясь на дымящиеся радиоактивные куски.

— Я буду, Чжань-гэ, если поужинаешь со мной, — привычно хмыкает Ван Ибо. — Все в твоих руках.

Сяо Чжань широко добродушно смеется и отказывает. Уже в пятый раз.

Первые два — просто вежливым «спасибо, в другой раз». К третьей попытке Ван Ибо уже, кажется, смирился с судьбой, но сама церемония стала приносить какое-то извращенное удовольствие. Нервозность и страх отказа пропали. Осталось лишь твердое желание однажды увидеть обрушение этого бастиона. На третий раз что-то меняется и в Сяо Чжане. Он отказывает, но это звучит почти весело, если не сказать игриво. Ужинать они не едут, но что-то становится по-другому.

На четвертый раз Сяо Чжань начинает хохотать еще до того, как Ван Ибо успевает закончить вопрос. Он привычно отмахивается своим «в другой раз» и стремительно уносит ноги, увязываясь, кажется, за Ван Чжочэном со словами «ты-то мне и нужен, хотел обсудить...» Что он хотел обсудить, Ван Ибо уже не слышит, но обсуждение занимает три секунды, после чего они расходятся и Сяо Чжань так же стремительно покидает площадку.

На шестой раз Ван Ибо застает его врасплох. Целенаправленно приходит к трейлеру при полном параде, стучит в дверь и некоторое время ждет на пороге. Наконец, Сяо Чжань открывает. Он выглядит немного взъерошенным и ужасно домашним в своих здоровенных гавайских шортах и бесформенной футболке. На лице смесь недоумения, замешательства и… азарта?

Ван Ибо широко улыбается и вопросительно приподнимает руку. Два шлема в ней легко стукаются друг о друга с шершавым пластиковым звуком.

— Твоя настойчивость просто поражает воображение, Лао Ван. Ты всегда берешь с собой на съемки два шлема?

— Ну, когда-то же «другой раз» должен будет наступить?

— Ты привез его специально для меня?

— Нет, для себя. Катаюсь сразу в двух для большей безопасности.

Сяо Чжань впервые называет его придурком и больно толкает в плечо. Ван Ибо нравится ощущение. Хочется повторить.

— Дальше отказывать уже неприлично, Чжань-гэ. — Ван Ибо не мог бы перестать улыбаться, даже если бы от этого сейчас зависела судьба всего человечества.

Потому что Сяо Чжань смотрит на него как-то иначе, обреченно и ласково. И очень тепло. И еще потому что он никогда не говорит «нет». Он говорит:

— В другой раз, Бо-ди. Как-нибудь в другой раз.

***


Юнь Сянь назначает планерку на 5 утра, и все участники мероприятия его ненавидят. Потому что оно обязательное. Но деваться некуда, пост-продакшн и будущий пресс-тур это самое святое и стабильный источник дохода, так что стоны, ворчание, отрицание, торги, но по итогу, разумеется, придут все.

Ван Ибо подходит заранее и садится в дальний угол около окна. Сегодня важный день для Юнь Сяня, хочется поддержать. Это его первое выступление в новом качестве. Ван Ибо знает по себе, как важно, когда в такие моменты рядом есть кто-то близкий. Ну ладно, может, не близкий, просто что-то привычное и знакомое.

В конференц-зале скоро начинают появляться люди, разнося с собой запахи кофе и зубной пасты. Стул рядом с ним пустует. Все садятся подальше. Его, в отличие от Сяо Чжаня, почему-то шарахаются. Не то чтобы он возражал.

Стоит ленивый галдеж. Сяо Чжань появляется точно ко времени, пробирается к свободному стулу рядом с Ван Ибо, заставляя всех приподниматься или убирать ноги с прохода. Лицо Ван Ибо расцветает в глупой улыбке, которую уже поздно прятать, потому что незанятых мест вообще-то полно. Следом за Сяо Чжанем тот же маневр выполняет Юй Бинь, и все недовольно стонут, потому что ну правда свободных мест завались, какого черта вам далось садиться именно туда.

Галдеж становится громче, отчасти потому что все проснулись, отчасти потому что праведно негодуют. Юй Бинь обвиняет всех в двойных стандартах и требует справедливого распределения ора в том числе и в адрес Сяо Чжаня. Тот с лицом, выражающим ноль интереса к происходящему, невозмутимо скроллит ленту в телефоне. Возмущения Юй Биня проходят словно бы сквозь него.

Планерка так и не начинается. На Юнь Сяне просто нет лица, он в ужасе и понятия не имеет, как отвлечь эту толпу от гораздо более увлекательной перепалки.

— Завалите! — громогласно рявкает Ван Ибо тоном опытного хореографа, и аудитория затихает моментально. Все удивленно пялятся на него, потому что, если честно, никто такого не ожидал.

Ван Ибо игнорирует их. Он внимательно и очень цепко смотрит на Юнь Сяня, зная, что через секунду все последуют его примеру, потому что что это, черт возьми, было?! И когда все действительно отворачиваются в сторону спикера, Ван Ибо едва заметно улыбается уголком рта, как если бы говорил одновременно «не за что» и «зажги, детка».

Расправив плечи, Юнь Сянь откашливается и начинает. Первое волнение быстро сходит на нет, аудитория слушает внимательно, и Ван Ибо расслабляется следом. Садится удобнее, опираясь на спинку стула, и только сейчас замечает, что Сяо Чжань больше не пялится в телефон. На спикера тоже не смотрит. Он продолжает вглядываться с немым вопросом в лице, но Ван Ибо просто буднично кивает, мол, выступление началось, прояви уважение. Сяо Чжань проявляет. Полностью копирует позу, садится так, чтобы у Ван Ибо был прекрасный обзор: было отлично видно и Юнь Сяня, и его собственный очаровательный профиль.

Ну, или для того, чтобы самому иметь аналогичное преимущество. Ван Ибо старается не думать о том, что Сяо Чжаню его тоже теперь видно как на ладони.

Юнь Сянь инструктирует, что во время съемок будет работать специально нанятая команда, занятая в производстве закадровых дополнительных материалов. Рассказывает, какими техническими средствами они будут пользоваться, и демонстрирует, как выглядят их опознавательные бейджи. Задача команды создать у зрителей впечатление, что отношения в кадре и за кадром точно такие, какими они представляют. Он озвучивает обязательные пары. Поясняет, что поощряется близкий контакт, прикосновения, похлопывания, объятия, всяческое ребячество, танцы и так далее.

Все как-то оживляются, начинают друг друга щипать и толкать локтями, как бы спрашивая, все верно? Вот так годится, Юнь-лаоши? Поднимается веселый гул. Никто особо не испытывает неловкости. У большинства за плечами полно проектов.

— Без фанатизма, — увещевает Юнь Сянь, но его голос тонет в общем нарастающем веселье.

Он растерянно ищет глазами Ван Ибо. Тот кивает типа «все хорошо, они поняли, можно заканчивать». Лицо Юнь Сяня расплывается в сердечной и благодарной улыбке, а затем в тревоге, когда он замечает, с какой яростью Сяо Чжань пялится в сторону Ван Ибо. Он пытается подать сигнал глазами, но Сяо Чжань опережает.

— Лань Чжань, любовь моя, — говорит он капризным тоном, долго устраивая на его плече свой неожиданно острый подбородок и проникновенно заглядывая в глаза, — что мне сделать, чтобы ты оттаял и обратил внимание на на меня? У нас так много совместных сцен, говорят, нам придется как-то подружиться.

Это застает Ван Ибо врасплох. Он ощущает тепло его театрально грустного вздоха на своей шее, запах зеленого чая, жасмина и геля для душа. Поворачивает голову на звук и оказывается на расстоянии вдоха от его лица. Сяо Чжань с ядовитой улыбкой самого плохого парня в школе, невозмутимо хлопая ресницами, мажет взглядом на губы Ван Ибо и обратно. Это получается так очевидно и так порочно, что тело Ван Ибо машинально отзывается на этот провокационный жест своей лучшей ухмылкой:

— А чего бы тебе хотелось сделать, Чжань-Чжань? — глухо шепчет он.

«Со мной».

Он не произносит вслух, но оно довольно громко повисает в воздухе.

Ван Ибо включается в игру с большим энтузиазмом, откровенно и бесстыдно раздевая его глазами. Самая простая роль в жизни, потому что играть вообще не приходится. Он ощущает себя просто восхитительно. На своей территории и в своей стихии. Адреналин моментально разгоняет пульс до сотни. Напряжение, густеющее между ними, будоражит кровь похлеще любых треков.

— Поработать, — все с той же улыбкой цедит Сяо Чжань, но голос звучит злее. — Я все понимаю, слюни на менеджера сами себя не пустят, но если ты уже законил, может, наконец…

— Я дико извиняюсь, ребят, — Юй Бинь высовывает голову из-за плеча Сяо Чжаня и не отрываясь от смартфона показывает фотку: — Ван Чжочэн пишет, что там уже завтрак подогнали и…

Он обрывает себя на полуслове, когда наконец поворачивается к ним и ловит на себе сразу два испепеляющих взгляда.

— Вы чего?.. Чжань-Чжань, ты же сам просил…

— Точно, совсем забыл. — Ван Ибо не без удовольствия замечает, что Сяо Чжаню, кажется, потребовались лишние пару секунд, чтобы переключиться.

— Старость, — ослепительная виноватая улыбка ощутимо расслабляет нервы Юй Биня. — Погнали.

Он все еще выглядит слегка настороженным, потому что Ван Ибо по-прежнему прожигает глазами дыру в их спинах.

— Чего это он? Репетировали что-то?

— Репетировали, — беззаботно соглашается Сяо Чжань, но Ван Ибо отчетливо различает в этом ответе металлические ноты, которые, он уверен, адресованы лично ему.

Они проходят вдоль рядов, Юй Бинь с Сяо Чжанем направляются к выходу, Ван Ибо решает все-таки подойти к Юнь Сяню, чтобы лично поздравить с неплохим дебютом. И совсем немного ради Сяо Чжаня. Ван Ибо еще не может до конца сформулировать эту мысль, но интуитивно чувствует, что это — поворотная точка.

— Юнь-лаоши! Как впечатления? — Ван Ибо задает вопрос и усаживается на стол так, чтобы отлично просматривалась входная дверь. Он смотрит немного поверх Юнь Сяня, который возбужденно делится эмоциями и периодически хватает того за плечо от переизбытка чувств.

Уже в дверях Сяо Чжань оборачивается и дарит Ван Ибо один очень выразительный взгляд:
«Я тебя придушу».

«Вот оно!» — понимает Ван Ибо. — «Наконец-то!»

Наконец-то они стали по-настоящему близки. Наконец-то вместо своего универсального славного интерфейса Сяо Чжань рискнул показать что-то человеческое. Настоящее. Пусть это и выглядит как безбожно горящая жопа.

«Попробуй», — плотоядно скалится Ван Ибо в ответ, наслаждаясь, как от этого у Сяо Чжаня разве что пар не начинает валить из ушей.

Дивное выдалось утро. Просто очаровательное. И теперь у него есть готовый рецепт, как сделать каждый последующий день для них по-настоящему волнительным и незабываемым.



Самое раздражающее в съемках — ждать. Ждешь, пока нанесут грим. Ждешь, пока перенастроят свет. Ждешь, пока заменят декорации и прицепят тросы. Ждешь, ждешь, ждешь. Дни, когда они снимаются раздельно, просто резиновые, бесконечные и, кажется, не закончатся никогда.

Юнь Сянь целыми днями пропадает где-то в работе. По правде, ему совершенно незачем постоянно зависать на съемочной площадке. Ван Ибо понимает это позже, когда они не пересекаются вот уже третий день. Хитрый план рассыпается буквально на глазах. Ситуацию с планеркой они с Сяо Чжанем, конечно, не обсуждают.

Поэтому Ван Ибо решает попробовать кое-что другое. В дни раздельных съемок он вылавливает Сяо Чжаня на обеде. Или на тренировке. Или на общем собрании. Он начинает с простого:

— На, попей лучше капучино. В твоем возрасте нужно потреблять больше кальция для здоровья суставов.

— Зачетные шорты, Чжань-гэ! Не пойму, это еще винтаж или уже может считаться антиквариатом?

— Бабуля спрашивает, какие лучше протезы поставить: металлокерамику или золото? Чжань-Чжань, ты для себя на каком варианте остановился?

Оказывается, это тоже отлично работает. Ван Ибо замечает, что иногда плечо начинает болеть еще до того, как он успевает открыть рот. Кто-то из команды бросает встревоженный взгляд, и Сяо Чжань немедленно поясняет:

— Не обращайте внимания, мы так здороваемся.

— «Мы»? — Ван Ибо чувствует, что лицо вот-вот треснет по швам, когда ловит полыхающий негодованием взгляд.

Сяо Чжань ничего не отвечает, но у него лицо человека, который обречен и проклят и очень мечтает узнать за что.

Каждое утро Ван Ибо таскает завтрак ему в гримерку. Каждое утро Сяо Чжань «забывает» его съесть и обещает сделать это вечером. Ван Ибо фоткает полуготовый грим и отказывается удалять кадры. Смотрит и громко комментирует неудачные дубли с его прошлых работ.

Сяо Чжань ничего на это не говорит. Иногда кривляется в ответ. Иногда просто крепко дубасит по плечу. Иногда просто выжидающе смотрит с немым вопросом: «Ну, что же ты приготовил нам на сегодня?»

Ван Ибо, по правде, очень изобретателен и почти не повторяется. Дни совместных съемок пролетают на одном дыхании. Они отлично отрабатывают в паре, и совсем не скучают в перерывах, генерируя волшебные закадровые материалы на чистом энтузиазме. Команда уже не обращает внимания на их постоянные ребячества. Рабочий момент.

А потом наступает отвратительный день, когда снова приходится сниматься отдельно. Ван Ибо ненавидит эти дни всей душой. А этот — особенно.

Съемки вне павильона. Влажность и духота ошпаривают легкие на каждом вдохе. Ломается уже второй вентилятор. Кто-то из команды ушел за третьим, кажется, тысячелетие назад. Ван Ибо невесомо промакивает лицо салфеткой и ждет Сяо Чжаня в буфете. Коктейль в руках покрывается конденсатом за секунды.

Худший день для раздельных съемок. И еще эпизоды такие, от которых хочется в петлю. У Ван Ибо дисциплинарный кнут, у Сяо Чжаня, кажется, какое-то заточение в темнице. Впрочем, Ван Ибо отстрелялся довольно неплохо. По меньшей мере, замечаний не было.

Сяо Чжань задерживается вот уже на полчаса. Ван Ибо допивает его порцию, потому что за это время содержимое стакана превратилось в мерзкую теплую бурду. Когда тот появляется в помещении, Ван Ибо машет ему рукой. Сяо Чжань выглядит заебанным. Ну то есть. Как и положено по сценарию.

— Выглядишь как пиздец, — здоровается он. — Взял вот тебе попить, — забывшись, он протягивает пустой стакан, а потом начинает ржать со своей ошеломляющей заботливости.

Сяо Чжань так выразительно не смеется, что веселье самого Ван Ибо как-то быстро сходит на нет.

— Почему ты постоянно меня достаешь? — тускло сетует он.

— Достаю? Я вообще-то пытаюсь подружиться.

Сяо Чжань забирает пустой липкий стакан из все еще протянутой ему руки, вертит в ладонях и броском отправляет в мусорку.

— У тебя не получается, — устало констатирует он. — Знаешь, что может сработать? Хочешь совет?

Ван Ибо не хочет. Но молчит. Он чувствует, как улыбка сползает с лица и все внутри каменеет от этого тона. Потому что такого Сяо Чжаня он еще не видел. Он не наезжает, не сердится, не орет. Просто говорит с ним скучно, как взрослый.

— Оставь меня в покое, ладно? У меня работы по горло, а я только и делаю, что отвлекаюсь на твои выходки. Для меня очень важен этот проект.

Ван Ибо собирается возразить, но Сяо Чжань торопливо перебивает:

— Не надо, — неопределенно машет рукой. — Забудь. Проехали.

И уходит. Оставляя Ван Ибо глупо пялиться на одинокий пустой стакан в довольно смешанных чувствах.

Отвратительный ужасный нехороший проклятый и гадкий день.

Он не чувствует обиды или злости. Все как будто на паузе, выстроилось в гладкую асистолическую линию. Внутри каменно и бесцветно. И непонятно, что делать. И делать ли.

Нужна трезвая голова и хороший прохладный ленивый день.

Ван Ибо открывает Wechat, быстро набирая сообщение Да Чжанвэйю.

ВИ: Ёу, как отпуск?

Сообщение доставлено, но не прочитано. Он вспоминает про разницу в часовых поясах. В Лондоне сейчас раннее утро, наверняка еще дрыхнет. Но Ван Ибо очень надо с кем-то все это обсудить, потому что иначе его бедная парализованная голова просто лопнет. Поэтому он выходит из буфета и надиктовывает здоровенную голосовуху в надежде, что Да Чжанвэй, ну, как-то поможет. Хотя бы сочувствующим «мне так жаль, бро».

Это немного помогает расчистить голову и отработать смену до конца. Ван Ибо недоволен результатом, но режиссеру вроде нравится. У него нет ни сил, ни желания доводить эту сцену до идеала. Ему кажется, что сыграно слишком крупно. Команда считает, что это как раз хорошо подчеркивает драматургию момента.

Пофиг.

К концу дня на телефоне его ждет десяток фотографий с поездки. Он просматривает их с большой теплотой и немного — с завистью. Слава богу, хоть Биг Бэн на реставрации. А то уже насобиралось полное UK-бинго.

Ниже висит сообщение:

ДЧ: Отпуск отлично, Британия топ! Не был трезв ни дня, десять из десяти, рекомендую)))
ДЧ: Про ситуацию хрен знает. БЕДНЫЙ МУЖИК, РЕАЛЬНО. ОН ЕЩЕ НЕ ПОНЯЛ, ЧТО ОБРЕЧЕН? АХАХАХ
ДЧ: ЗНАЕШЬ У НЕГО ХОРОШИЕ ШАНСЫ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ BEING SO CHAOTIC AND ANNOYING, А НИСТЕРПЕЛ ОН ТОЛЬКО СЕЙЧАС
ДЧ: А если серьезно, то непонятно. Может, реально довел, может, херовый день. В любом случае, попробуй сделать, как он просит. Оставь его в покое. Свали на денек. Посмотри, что из этого получится. Откатиться обратно в свое бесоебство ты успеешь всегда.
ДЧ: Ты справишься! Я верю в тебя)))
ДЧ: ПОРА ПО ПАБАМ. НЕ СКУЧАЙ, ДЕРЖИ В КУРСЕ, ОПРОКИНУ СЕГОДНЯ ПИНТУ ЗА ЗДОРОВЬЕ ГОСПОДИНА СЯО, ЕМУ ПРИГОДИТСЯ

Ван Ибо скидывает в чатик сердечко. Потом еще три. И выходит из сети.

***


На следующий день он чувствует себя подавленным и больным. Ничего конкретно не беспокоит, просто как-то неприятно жить в мире, где для Сяо Чжаня он представляет собой маленькое вонючее недоразумение, которое мешает головокружительной карьере. Кажется, эмоциональная реакция, поставленная вчера на паузу горелыми остатками инстинкта самосохранения, все-таки настигла.

Как не вовремя. Или наоборот?

Он размышляет над советом Да Чжанвэя и решает попробовать. Потому что, во-первых, настроения продолжать выебываться просто нет. Во-вторых, может, он реально увлекся и перегнул палку? Все-таки Сяо Чжань ни с кем другим больше так не общается. И можно считать, что в некотором смысле цель достигнута.

Так ведь?

Так?

Он хмуро пялится на конджи в своей тарелке, но та ничего вразумительного не отвечает. От этого настроение портится окончательно.

Так и не убедив себя позавтракать, он плетется гримироваться. Дежурный завтрак для Сяо Чжаня тоже решает не брать. Какая разница. Все равно никогда их не ест.

Он приходит раньше других, его гримеры уже на месте. Садится в кресло и закрывает глаза, подставляя лицо под чужие неприветливые руки.

Через полчаса гримерная наполняется жизнью и голосами. Он не видит, но чувствует кожей, когда Сяо Чжань усаживается в свое кресло. Не видит, но почему-то точно знает, что он смотрит. На него и на осиротевший без завтрака столик, где теперь расположено только необходимое для работы.

Гримеры заканчивают с лицом и принимаются за парик. Ван Ибо открывает глаза и залипает в Injustice. Сяо Чжань какое-то время пытается поймать его взгляд, но Ван Ибо очень старательно избегает смотреть куда-то кроме экрана.

— Какой-то ты тихий. У тебя все нормально?

— Угу, — лениво отзывается Ван Ибо, сосредоточенно залипая в телефоне.

Сяо Чжань недоверчиво косится в его сторону.

— Точно?

Тот поднимает взгляд, внимательно вглядываясь через зеркало. Сяо Чжаня уже закончили готовить, он стоит в пустом ожидании, что дальше они отправятся вместе.

— Точно, — он вроде бы улыбается, но в отражении почему-то выглядит, как будто улыбаться осточертело еще пять серий назад.

— Ладно, — растерянно вторит Сяо Чжань.

Он как будто собирается сказать что-то еще, но в последний момент разворачивается и уходит в сторону гардеробной. Ван Ибо провожает его взглядом до самых дверей.

Ему интересно, обернется или нет.

Оборачивается. Обмен извиняющимися улыбками.

Когда Ван Ибо отворачивается обратно к зеркалу, оттуда на него пялится собственная глупая рожа со все еще остекленевшими от нежности глазами.

«Господи боже, какой пиздец! Ван Ибо, ты просто жалок», — думает он, натягивая на себя более нейтральную физиономию и без особого интереса рассматривая результат работы гримеров.

Он успевает подумать о том, что опять две обыденные по сути фразы и эта чертова улыбка возвращают и волю к жизни, и аппетит, и тяжелые размышления о том, как же крепко он вляпался, когда за его спиной словно бы из ниоткуда снова оказывается Сяо Чжань.

Он уже успел переодеться, выглядит божественно, весело и по-вэйиновски беззаботно.

— Похоже, ты тоже пропустил завтрак. Захватил и на тебя, — он кладет перед ним яблоко, громко хрустит своим и так же стремительно исчезает.

Сказать спасибо Ван Ибо не успевает, но почему-то чувствует себя по-глупому счастливым. Он достает телефон и немедленно строчит Да Чжанвэйю. Ему хочется на каждый иероглиф повесить по свистелке-дуделке и увеличить шрифт раз в семьсот.

ВИ: ОН СПРОСИЛ ЧТО СЛУЧИЛОСЬ И ПРИНЕС ЗАВТРАК?! ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ СЕНСЕЙ ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?????
ВИ: 😱
ВИ: 😱
ВИ: 😱

ДЧ: БО-ди
ДЧ: БО-ди
ДЧ: БО-ди
ДЧ: ДЫШИ
ДЧ: ДЫШИ

ВИ: 😭

ДЧ: ЗНАЧИТ ТАК, ПЛАН ТАКОЙ: ПЕРЕДЕРНИ В ДУШЕ. РАЗОК ИЛИ МОЖЕТ БЫТЬ СЕМЬ. ЛУЧШЕ СЕМЬ. ПРОДЕРЖИСЬ ДЕНЬ. ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ, А ДАЛЬШЕ ВСЕ БУДЕТ ПОНЯТНО. ТЫ СМОЖЕШЬ?

ВИ: 😭😭😭
ВИ: СВЯТЫЕ УГОДНИКИ ЛАДНО Я ПОПРОБУЮ? НО ЭТО ЖЕ ХОРОШИЙ ЗНАК?
ВИ: ДА?
ВИ: ДА?
ВИ: ДА?

ДЧ: ДА, ЭТО ХОРОШИЙ ЗНАК. ОДИН ДЕНЬ! ПЕЙ ВОДИЧКУ!!
ДЧ: ЕСЛИ НАДО ЗВОНИ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ.

ВИ: ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БРАТАН СПАСИБО ОТ ДУШИ

ДЧ: ❤️

Большая массовая сцена похода в пещеру немного расслабляет нервы. Много запоротых дублей, как это обычно бывает, когда много массовки, но никто не бесится. Их предупреждали. На улице ветрено, и это делает жизнь чуть более выносимой. Работать решают без общего перерыва. Так оказывается удобней.

Они почти не пересекаются, и это немного мучительно. Он скучает. От скуки как таковой во время бесконечных заминок, расчесываний и инструктажа. И по обществу Сяо Чжаня. Рядом им никогда не бывает скучно.

Он заканчивает раньше и ускользает с площадки никем не замеченный. Снимает все сценическое барахло и грим. Принимает душ. Безделье отупляет, а время тянется как смола.

Поэтому Ван Ибо просит ключи от зала. В трейлере слишком тесно, и звукоизоляция, надо полагать, отсутствует напрочь. После пяти зал абсолютно свободен. За день духоты и съемок, желающих торчать там больше положенного просто нет. Свет не горит. Он решает так и оставить. Сегодня без публики, а значит, и без ошибок. Самому тоже не обязательно смотреть. Подключается к колонкам, и размышляет. Душа требует чего-то лиричного и гасить по полной. Впрочем, ничего нового. Включает свой базовый плейлист и растворяется в нем на несколько долгих часов.

Спать плетется, когда на улице совсем темно, окна в трейлерах уже не горят. Цикады провожают его своей надоедливой глупой песней. Он принимает душ, укладывается в постель и ему ничего не снится.

***


На следующий день Сяо Чжань разыскивает его на обеде. Сам. Ван Ибо внутренне ликует, но продолжает хмуро пялиться то в тарелку, то в телефон.

— Привет! Говорят, ты вчера репетировал до полуночи? Какое-то выступление на носу?

— Неа, — улыбается Ван Ибо.

— Везет, — Сяо Чжань вздыхает и устраивается рядом. — У нас концерт через месяц. Немного хочется застрелиться.

— Думал, тебе нравится выступать.

— Выступать? Да. Разучивать хореографию — ненавижу. Вчера полвечера убил, отрабатывая новое движение. Но так и не понял, как это станцевать. Может, ты сможешь помочь?

— А ты поужинаешь со мной? — привычно отзывается он, со скучающим видом чиркая палочками по тарелке.

— Да.

Ван Ибо почти уверен, что ослышался.

— М? — он поднимает глаза и внимательно всматривается в лицо напротив, ощущая, как кровь приливает к щекам.

— Да, я поужинаю с тобой.

— Я просто так спросил, по традиции, — на автомате оправдывается он быстрее, чем успевает подумать. — Это необязательно, если не хочешь. Я и так помогу.

— Я хочу, — он произносит это как будто нарочно с нажимом и явной двусмысленностью, так, что у Ван Ибо моментально пересыхает во рту. — Дальше отказываться уже неприлично.

Высшая нервная деятельность переживает короткое замыкание и в эту секунду оказывается способна ровно на две вещи: жестко тупить и ругать себя за это последними словами.

Господи боже мой, Ван Ибо, он просто согласился поужинать, соберись.

Это совсем, совсем не работает. Он сглатывает сухим горлом и на силу просит:

— Показывай, что там у тебя?

Сяо Чжань подсаживается так, чтобы телефон в его руках был виден обоим. Это близко. Это намного ближе, чем Ван Ибо был готов себе представить. Он чувствует горячее дыхание на своей щеке и обжигающее тепло.

— Вот, — показывает он. — Чэнь Цзэси вчера прислал, я на этом моменте постоянно сыплюсь.

— Отмотай еще разок, — просит Ван Ибо, потому что немного, ладно, очень сильно отвлекся на того, кто сидит рядом.

Они пересматривают фрагмент.

— Это The-V, разновидность Crip-walk. Проще воспроизвести, — Ван Ибо поднимается со стула, и Сяо Чжань поднимается следом, — если пытаться нарисовать ногами букву V. И следить за углами. Вот так.

Ван Ибо пару раз чиркает ногами в едва оформленном движении, а затем несколько раз медленно протанцовывает в полную ногу.

— Видишь?

Сяо Чжань внимательно следит и следует совету. Судя по лицу, он просто не может поверить, что что-то наконец получается. Он смотрит с неподдельным восхищением, не переставая двигать ногами.

— Офигеть. Ты просто посмотрел две секунды, объяснил на пальцах, и это работает. Как?

Ван Ибо пожимает плечами, стараясь выглядеть невозмутимо, но по-честному его немного растаскивает от всего, что сейчас происходит.

— Ты как будто удивлен, Чжань-гэ? — хмыкает он. — Но вообще это базовая лексика. Ничего сверхъестественного.

— Никогда не упустишь возможности повыпендриваться, а, Лао Ван? — Сяо Чжань беззлобно тыкает его в плечо.

— Так говоришь, как будто это что-то плохое.

— Ты один из немногих, кому это к лицу, — соглашается он.

— А со следующим движением у тебя нет проблем?

— Нет. Мы так часто делаем. Ради таких движений и собирают бойзбэнды, ты не в курсе? — смеется Сяо Чжань.

— Покажи, — требует он. — Хочу посмотреть.

Сяо Чжань немного тушуется, а потом все-таки делает это. Как обычно переключаясь за секунды. Глаза в глаза, как будто вокруг больше никого нет. На короткие восемь счетов весь остальной мир перестает значить что-либо. Ван Ибо наглухо залипает и чувствует какую-то слабость в позвоночнике. В суставах. В коленях. На языке зарождаются и гниют бледные синонимы его восторга.

— Что скажете, мастер Ван? — Сяо Чжань дышит сбивчиво и щурится, как делают сытые хищники.

— Неплохо. Для тридцатилетнего, — он машинально выставляет руки вперед, блокируя предсказуемо последовавшие атаки.

— Ах ты, маленький мерзкий гремлин, тебе же понравилось! — беззлобно негодует Сяо Чжань. — Скажи, что понравилось!

Нападать он уже не может, Ван Ибо крепко держит его за оба запястья, поэтому Сяо Чжань просто давит на него всем собственным весом, вынуждая пятиться назад. Ван Ибо на секунду думает, что если сейчас ослабить хватку, то он просто упадет к нему в объятья. Это конечно не продлится долго, но все-таки.

— Мне понравилось, — сдается Ван Ибо, потому что то, как они сцепились, как близко они сейчас и как можно стать еще ближе — это все просто невыносимо.

— Громче!

— Мне понравилось, понравилось! — успокаивает Ван Ибо. — Мне нравится все, что Чжань-гэ говорит и делает. Он такой потрясающий и талантливый. Огромная честь просто дышать с ним одним воздухом.

— Ты просто невозможный! Ты знаешь?

Лицо Ван Ибо вспарывает самодовольная ухмылка. Сяо Чжань долго и слегка ошарашенно смотрит на нее, прежде чем наконец отстраниться и как ни в чем не бывало пойти по своим делам.

«Это кто тут еще невозможный», — думает Ван Ибо, обреченно понимая, что эта сцена еще много ночей будет твердо вставать между ним и нормальным здоровым сном.

И действительно, пережитое им за эти два дня оседает в памяти слепящими яркими пятнами, как и тот раз, когда Сяо Чжань впервые бьет его по лицу.



Бывают такие дни, которые по какому-то нелепому стечению обстоятельств запоминаются до секунд. Вроде бы все идет своим чередом, никто не вводит войска, не ревут сирены скорой помощи, но ты нутром чуешь приближающуюся катастрофу и как бы заранее подробно регистрируешь свои показания для грядущего документального фильма. Мироздание винтик за винтиком раскручивается и звонко бряцает на пол. А ты единственный на всем белом свете, кто способен это заметить.

Люди в документальных фильмах обычно говорят: «Знаете, у меня с самого утра было какое-то предчувствие». И это, конечно, ложь. Никаких предчувствий, просто каждый шаг как по инструкции приводит именно туда, куда ты должен прибыть.

Вот Ван Ибо стоит и, наконец, болтает с Юнь Сянем, с которым они не виделись почти три недели. Тот забежал на съемки внести кое-какие правки в график и пресс-тур. Ван Ибо хорошо помнит, как устало закинул руку ему на плечо и внимательно вчитывался в бумаги, попутно угарая, что в каждую из будущих локаций Юнь Сянь умудрился договориться как минимум об одной рекламе. Как спрашивает о подготовке материалов и новой работе. Как Юнь Сянь рассказывает занятную байку об отснятом материале Лю Хайкуаня, и они оба ржут просто до слез, залипая в экран. Как, поднимая голову, видит чернеющий взгляд Сяо Чжаня где-то в стороне, пробирающий до костей, цепко пробивающийся к нему через всю толпу. Как не успевает на это среагировать и снова отвлекается на Юнь Сяня.

А потом они снимают эпизод, и Чэньцин Вэй Ина очень больно впечатывается в челюсть.

Бывают же совпадения, правда?

Ван Ибо вся эта ситуация страшно веселит. Более того, несмотря на довольно ощутимую боль и риск заметной гематомы, он наслаждается. Он хнычет и придуривается, пока Сяо Чжань извиняется в миллионный раз, потому что техническая команда с огромным рвением собирает материалы этого волнительного эпизода в самых различных ракурсах. Такие происшествия большая редкость. Зрители будут просто в восторге.

Сяо Чжань не выглядит расстроенным, как человек, который крупно ошибся. Он выглядит подавленным, как будто его предали.

Они долго пляшут друг вокруг друга, переснимают эпизод без ошибок и новых травм, и Ван Ибо выторговывает у Сяо Чжаня обязательство съесть две миски вонтонов.

Сяо Чжань соглашается, но есть ощущение, что он согласился бы и на две миски несоленого каучука.

«Сегодня», — решает Ван Ибо. — «Это произойдет сегодня».

***


Сяо Чжань открывает не сразу. Оно и понятно: время неподходящее для визитов кого угодно. Ван Ибо весело здоровается, без лишних церемоний проходит внутрь трейлера и по-хозяйски водружает пакеты на стол.

— Какой сюрприз, — равнодушно говорит Сяо Чжань в опустевший дверной проем. — Не стой на пороге, проходи, будь как дома.

Когда он закрывает дверь, Ван Ибо уже во всю потрошит пакеты за барной стойкой. Наливает два стакана чего-то крепкого и жестом приглашает выпить.

— Надо проанестезироваться. — Ван Ибо капризно потирает челюсть, как если бы внезапно ощутил острую зубную боль. — Чжань-гэ, не вынуждай меня пить в одиночестве.

Сяо Чжань с готовностью кивает, чувство вины, по-видимому, все еще не отпустило, поэтому он серьезно и дисциплинированно, как на съемочной площадке, забирает стакан из рук.

Оба осушают залпом.

— Еще ты обещал мне съесть две миски вонтонов. Помнишь? Я принес.

— Конечно, прости, совсем из головы вылетело. Я не специально, — он в сто тысячный раз повторяет свои извинения, хотя никто уже не снимает эти самобичевания на камеру.

Ван Ибо ощущает сильное желание отвести его к психотерапевту.

— Болит?

— Ужасно, — с чувством врет Ван Ибо. — И кажется, что все распухло внутри. Хочешь потрогать? Дай руку. — Ван Ибо не дожидаясь ответа обходит стол и прикладывает его ладонь к своей щеке. — Вот здесь, чувствуешь?

Пальцы ледяные, аж обжигают. От прикосновения становится так приятно, что лицо как-то само по-кошачьи подается навстречу. Сяо Чжань смотрит слегка озадаченно, но руку не отдергивает.

— Что ты делаешь? — почему-то шепотом спрашивает он.

— А на что похоже? — отзывается Ван Ибо.

— Что ты накидался с одного стакана?

— Подумай еще, — предлагает он.

— Никто не снимает, зачем ты это делаешь?

— Потому что я без ума от тебя, дурень.

Сяо Чжань фыркает и отдергивает руку.

— Ну, а что? — возражает Ван Ибо, буднично подвигая миску с вонтонами. — Ты охуеть красивый мужик, у меня в этом смысле предрассудков нет, а стандарты, — он задирает руку высоко над головой, — во какие. Ты единственный под них подходишь, понимаешь? Не я придумываю правила, — с печальным вздохом добавляет он. — Ситуация досадная для нас обоих, но ничего не поделаешь.

— Я иногда так жалею, что не владею заклятием молчания, Бо-ди.

— Понимаю. Мне вот больше приглянулось телепатическое связывание, — Сяо Чжань закашливается на этой фразе, Ван Ибо услужливо колотит по спине. — Да ты не нервничай так. Я уверен, мы сможем найти что-то подходящее нам обоим.

— Может, сменим тему? — просит Сяо Чжань.

Он выглядит так жалостливо с этими своими слезами от кашля в глазах. Ван Ибо вдруг хмыкает и говорит:

— Ты, наверное, и про них думал, что я шучу, да? — он указывает на вонтоны.

Сяо Чжань неопределенно пожимает плечами.

— Ты вообще не воспринимаешь всерьез все, что я говорю! — не унимается Ван Ибо.

— Ты постоянно говоришь, — он веско тыкает палочками в его сторону. — В этом вся проблема. И это всегда что-то на молодежном. Я и слов-то таких не знаю.

— Вот как?

— Угу.

— Как будет на стариковском «мне от тебя крышу сносит»?

— Ну вот опять эти странные звуки, — Сяо Чжань озирается в театральном жесте, а затем очаровательно улыбается (засранец!) и закидывает пельмешку в рот.

Ван Ибо не выдерживает и начинает дубасить его по спине и плечам, Сяо Чжань неубедительно просит пощады.

— Хер тебе, а не пощады! — орет Ван Ибо. — Я тут подыхаю от несчастной любви, а он сидит и пельмени жрет, как ни в чем не бывало! Ни стыда ни совести!

Сяо Чжань ржет, кое-как выкручивается и пытается сбежать в гостиную. Ван Ибо реагирует моментально: хватает за ремень, как непослушного ребенка, который по инерции продолжает бесплодно сопротивляться. Ван Ибо закручивает его, разворачивая к себе, как много раз делал во время репетиций аргентинского танго на своем танцевальном проекте, и эффектно роняет по направлению к полу. Они зависают в этом танцевальном стоп-кадре, тяжело дыша, бедра плотно прижаты друг к другу.

Ван Ибо чувствует, как его обдает жаром. Сяо Чжань впервые так близко, такой охуенно беспомощный и доступный. Никаких камер, никаких чужих взглядов вокруг. Можно не беспокоиться за выражение лица и наконец в открытую наслаждаться тем, как футболка обнажает полоску кожи на животе, и хочется провести языком, почувствовать запах, и чтобы этот уебок плавился под его прикосновениями и громко умолял. На этот раз по-настоящему.

В глазах Сяо Чжаня, на этом хорошеньком личике, стыд смешивается с ужасом, ужас с отчаянием. Это что-то новое и выглядит так роскошно, что Ван Ибо непроизвольно облизывает губы и неторопливо, с удовольствием проезжается по его бедрам своими. Ему хочется, чтобы Сяо Чжань в деталях распробовал, как твердо он готов стоять на своем. До какой степени это были не шутки. Пальцы сгребают ткань дурацкой бесформенной футболки, наконец-то очерчивая все контуры. Ван Ибо чувствует, что немного сходит с ума. Чувствует себя животным, капающим слюной на самый охуенный стейк с кровью. Который ему почему-то запрещают сожрать.

И еще. Под тонкой тканью шортов он отчетливо ощущает чужой довольно убедительный стояк.

Конечно, Сяо Чжань пробует освободиться, и, конечно, Ван Ибо теперь так просто ему не позволит.

— Отпусти.

— Что, дедуля, спину прихватило? — дразнит Ван Ибо с самой гадкой из своих улыбочек. — Хочешь, помогу снять напряжение?

Вообще-то у него тоже стоит. Но поза реально ужасно неудобная. Сяо Чжань снова пытается выкрутиться, поэтому Ван Ибо принимает стратегическое решение опрокинуть их обоих на пол: как в каком-нибудь дешевом боевике Ван Ибо на секунду оказывается под ним, а затем, не упуская инициативы, перекатывается и нависает сверху. Втягивает воздух. Он пахнет так приятно и по-домашнему. Каким-то шампунем, стиральным порошком и... собой.

— Ничего не хочешь мне сказать? — Ван Ибо наклоняется над ухом, шумно выдыхает вопрос в шею.

Ему стоит большого труда быть так близко и держать руки при себе. И рот. И все остальное тоже.

— Это плохая идея, — хрипло отзывается Сяо Чжань.

— Просто отвратительная, согласен, — Ван Ибо чувствует кожей, как даже воздух между ними дрожит и плавится от желания, — все, как ты скажешь.

Он приподнимается и смотрит на это охуенное лицо, эти темные глаза, этот блядский приоткрытый рот. Невозможно не хотеть, невозможно не чувствовать. Как обдолбанный под самой забористой наркотой, проводит большим пальцем по губам, влажным и мягким, ровно таким, как и представлял себе уже миллион раз.

— Охуеть, — говорит на грани слышимости. — Ты откуда вообще такой взялся?

Его неслабо ведет. Он чувствует тепло, чувствует жаркое и частое дыхание под своими пальцами, хочет влезть под кожу и под язык, отсосать, собирать с ним лего, его член в своей заднице, а потом свой — в его, поехать в отпуск, завести собаку и шептать на ухо свои самые грязные фантазии. Это просто пиздец, что он сейчас чувствует. Какое-то месиво из совершенно невозможных несовместимых желаний.

— Чжань-Чжань, — как в бреду повторяет он. — Чжань-Чжань. Одно твое слово.

Сяо Чжань содрогается под ним, как тугой комок нервов и желания. Это заводит. Его неозвученное и очень громкое «я не могу», «я не должен», «мне нельзя» и «господи боже как же я этого хочу» заставляет все нутро Ван Ибо сладко мучительно ныть.

— Чжань-Чжань, — шепчет он. — Пожалуйста. Пожалуйста. Это просто не-вы-но-си-мо.

Это правда какой-то пиздец. Он начинает понимать, что чувствуют маньяки. Еще пару минут назад ему казалось, что он способен остановиться, если попросят. Сейчас он уже вообще ни в чем не уверен. Сердце колотится в самой глотке.

Сяо Чжань делает очень глубокий вдох и прикрывает глаза. Он как будто призывает все небесные силы на помощь, но никто не приходит. Они никогда не приходят.

Он шепчет:

— Бо-ди, — и Ван Ибо готов скончаться от того, как глухо и нежно это звучит, как его губы влажно проезжаются по пальцам на каждый слог.

Сяо Чжань открывает глаза и смотрит с мольбой и отчаянием во взгляде.

— Я должен выпроводить тебя, — говорит он так, будто звуки способны причинять боль. — Но я, кажется, не смогу.

— Слава богу, — Ван Ибо жарко вцеловывает оба слова в его захлебывающийся вдохами рот. Ему отвечают жаждуще, голодно, руками вцепляясь в загривок, подставляя шею, губы, снова шею.

Ремень — к чертовой матери, несдержанно и нетерпеливо. Пуговицы. Пальцы цепляются, непослушные и медленные настолько, что он готов закричать.

Ван Ибо отсасывает жадно и по-животному. Ловит совершенно одуревший взгляд Сяо Чжаня, и ему хочется еще. Поэтому он безжалостно замедляется. Так, чтобы тот мог насладиться каждым ракурсом, каждым гребаным моментом, и хорошенечко запомнить. Чтобы потом, после, он смотрел на его губы и всегда мысленно достраивал перед глазами эту картину. Чтобы дрочил в душе, и это было первым, что приходило бы ему в голову.

— Блядь, — громко выдыхает Сяо Чжань, — ты просто пиздец.

Он грубо тащит Ван Ибо на себя за волосы, а потом так же по-садистски глубоко целует, запуская руки под одежду.

Так прикасаться — это почти искусство. У Ван Ибо коротит каждый из нервов. Он даже не пытается вести себя тихо. Сяо Чжань пробует заткнуть, но Ван Ибо просто жадно обхватывает его пальцы губами и проталкивает себе в рот поглубже. Влажно стонет, прикусывая фаланги.

На лице Сяо Чжаня лихорадочный румянец, не такой, как рисуют гримеры, намного круче. Им пришлось бы повысить рейтинг, если бы такое решили показать на экране. Ван Ибо дуреет от того, что видит, притирается все жестче, футболка, которую никто из них так и не догадался снять, липко приклеивается к лопаткам.

Он обхватывает рукой лицо Сяо Чжаня, заставляя того повернуться и встретиться взглядом. Поплывшим, совсем не с этой планеты.

— Чжань-Чжань, я… — договорить он не успевает.

Их обоих прошибает насквозь, и они кончают.

Такая оглушительная тишина. Дыхание. Вдох-выдох. Футболка промокла насквозь, и его — тоже.

Ван Ибо собирает все силы в кулак и приподнимается, садится верхом и все-таки снимает ее с себя. Ему жарко, хорошо и хочется видеть Сяо Чжаня под собой. Весь живот перепачкан спермой. Сяо Чжань немного заторможенно растушевывает ее рукой, проезжаясь по тугим мышцам живота Ван Ибо. Зрелище просто волшебное. Ван Ибо облизывает пальцы и под его взглядом чувствует, как снова обжигает желанием.

Как такое вообще возможно? Хотя когда ждешь чего-то так долго, наверное, неудивительно.

Но Сяо Чжань тоже не выглядит как тот, кому хочется поскорее в душ и поспать. Его пальцы, его ладони гладят совсем не успокаивающе. Не нежно. Так обычно делают перед тем, как расцарапать кожу в кровь. Ван Ибо на секунду представляет себе это ощущение — и физиология не заставляет себя долго ждать. Сяо Чжань вопросительно приподнимает бровь:

— Даже так?

Он кажется… впечатленным.

— Когда я говорю, что мне рвет башню, — отвечает Ван Ибо, прикасаясь к себе под слегка растерянным взглядом Сяо Чжаня, — я именно это и имею в виду.

Он никогда раньше так не делал, но чувствует себя до смешного естественно. Единственная разница — наедине с собой все происходит как-то дергано и сумбурно. Но сейчас ему хочется, чтобы Сяо Чжань смотрел. Движения, методичные и выверенные поначалу, наполняются внутренним содержанием. Мелодией, под которую все его тело, начинает слаженно двигаться. Над ним. Для него.

— Я тебе не мешаю? — Сяо Чжань приподнимается на локтях, смотрит снизу вверх исподлобья, из-за чего становится похож на опасное древнее божество.

— Ты мне не помогаешь, — ухмыляется он, кровожадно закусывая губу и запрокидывая голову, наслаждаясь и распаляясь все больше от того, что Сяо Чжань пялится, как под гипнозом.

Ван Ибо привык к другому сексу. Быстрому и жесткому. Но Сяо Чжань открывает для него какие-то совершенно новые формы удовольствия. Тягучие и вязкие, медленные и наполненные, сводящие с ума, скорее, про долгую пытку, чем про экстаз. Он никогда еще не был ни с кем настолько здесь и сейчас, настолько включенным и настолько собой.

— Ты убиваешь меня, — срывается как-то само.

— Надеюсь, что нет, — его теплый смех вибрацией в районе ключиц.

То, как он касается и шепчет, не просто простреливает серпантином где-то внизу живота. Ван Ибо чувствует себя самым нужным и самым важным. И все, что было с другими, кажется теперь таким бледным и дешевым суррогатом настоящей близости, что хочется скулить. Как же много он, оказывается, про себя не знал.

Его накрывает. Так долго и так щедро, что Сяо Чжань даже спрашивает:

— Ты нормально? Живой?

— Не уверен, — честно признается Ван Ибо, с трудом открывая глаза и встречаясь с ним взглядом. — Привет.

— Привет, — благодушно отзывается Сяо Чжань и быстрым поцелуем мажет в уголок губ.

Ван Ибо лениво улыбается. Тело как будто разом лишилось костей и мышц. Надо бы сходить в душ, одолжить футболку и выметаться из чужого трейлера, пока ночь и нет случайных свидетелей.

Но до рассвета еще далеко, а тот, чьи волосы он перебирает пальцами, — близко.

Это все может и подождать.



У каждого в жизни есть люди, которые меняют все. Этим утром Ван Ибо тоже кажется, что он проснулся другим человеком. Мир звучит так громко и выразительно. Все наконец-то правильно. Все на своих местах. Он впервые в жизни так остро понимает, что каждый выбор, который он делал, был верным. И в итоге привел его сюда. В этот совершенный момент, в котором хочется остаться навсегда. Прошлого уже нет. Будущее пока не наступило. А настоящее прямо сейчас, и оно ровно такое, каким он желал бы его видеть.

Счастливые люди ужасно бесят. Когда счастлив сам, неуютные переживания остальных по этому поводу тебя совершенно не трогают.

— Прекрасно выглядишь. Прямо светишься, — бросает ему Лю Хайкуань. — Новый контракт или что?

Сколько он там поспал сегодня? Часа два?

— Почти, — уклончиво сообщает Ван Ибо. — Пока рано судить, но шансы неплохие.

— Поздравляю, — сдержанно хвалит он.

Потому что они не друзья, а вроде как просто коллеги. Но Лю Хайкуань отличный мужик, и это видно. Ван Ибо думает, что если бы все его мысли и время не были заняты господином Сяо, они бы подружились. Он как-то надеется, что возможность еще представится.

Гниловатое предчувствие появляется немного позже.

Не тогда, когда Сяо Чжань плетется в гримерку, как на эшафот.

«Устал», — думает Ван Ибо. — «Режим сна, мало времени для восстановления сил. Это абсолютно нормально».

Даже не тогда, когда он под любым предлогом старается включить в их беседу кого-то третьего.

Оно появляется из-за Юй Биня. Когда он вроде как в шутку весело говорит вслед удаляющемуся Сяо Чжаню:

— Ты все-таки его достал. Смотри, как он от тебя шарахается.

Ван Ибо продолжает улыбаться одними мышцами лица, но ему настолько не весело, насколько бывает людям, которые в один момент осознают, что они банкроты. Он роется в памяти, складывает все свои сбережения за этот день в одну стопку и понимает, что Юй Бинь прав.

Сяо Чжань его избегает.

Эта мысль кажется нелепой. Вообще не по размеру, не по возрасту, не по ситуации. Он избегает зачем? Как вообще можно избегать кого-то, работая в одном кадре? Но, видит Бог, у Сяо Чжаня это получается так выразительно, что даже команда что-то замечает.

«Отгоняет подозрения?» — со слабой надеждой предполагает Ван Ибо.

«Выводы делать рано», — упорно настаивает он, просто потому что сдаваться после первой же попытки он не привык.

***


Съемки в холодном источнике, пожалуй, лучшая часть работы за все дни. Минимум одежды и наконец-то прохладно. По правде, этого дня Ван Ибо ждал, чтобы можно было как-то невзначай покрасоваться своей отличной формой, но он, будучи вундеркиндом, как обычно уже немного опередил график.

В этом эпизоде есть раздельные сцены и есть совместные. Решают начать с раздельных. Съемочная группа готовит технику к мокрым условиям. Сяо Чжань безучастно скучает на берегу, вчитываясь в сценарий, иногда отрываясь от текста, чтобы проговорить выученное. Ван Ибо стоит без верхней одежды уже целую вечность. За это время Сяо Чжань не посмотрел в его сторону ни разу. Его взгляд отведен так старательно, что внимательный наблюдатель сразу бы отметил: на Ван Ибо пялятся абсолютно все, кроме него. Что еще это может значить?

Суета немного нарастает, и Ван Ибо отвлекается от своих переживаний на режиссера, на гримеров, на сценариста. Операторы требуют переместиться немного в сторону. Где-то в самом пекле кипучей рабочей суматохи, во время спонтанной пятнадцатиминутной паузы, он наконец замечает взгляд Сяо Чжаня. Тот уже несколько долгих секунд сидит и глазеет на его пресс, разве что слюна не стекает по подбородку. Настроение сразу делается игривым. Ван Ибо наблюдает с удовольствием, вопросительно поворачивается так, чтобы можно было рассмотреть получше. Это работает. Когда Сяо Чжань поднимает растерянный взгляд, Ван Ибо подмигивает и отправляет одними губами воздушный поцелуй. Его лицо в эти короткие секунды просто бесценно. Как микропомеха на экране, после которой начинается игра на публику, — задорная улыбка, поворот головы в поисках камеры, но ее нет.

Никто не снимал, расслабься, все заняты своими делами.

Ван Ибо видит, как Сяо Чжань снова оборачивается туда, где он только что стоял. Выглядит таким озадаченным, когда никого там вдруг не обнаруживает.

Двигаясь почти бесшумно, Ван Ибо подкрадывается со спины, чтобы над самым ухом выдохнуть:

— Такой голодный взгляд, Чжань-гэ, что хочется накормить.

— А-а?

Насладиться произведенным эффектом в полной мере Ван Ибо не успевает. Его уже зовут обратно, и он торопливо возвращается к работе. Он успевает бросить один-единственный взгляд, перед тем как кричат: «Камера».

Лицо пасмурное и угрюмое, голова слегка покачивается из стороны в сторону, как живая иллюстрация учебников по отрицанию.

«Видишь, Юй Бинь», — с запоздалым триумфом возражает Ван Ибо в своей голове, — «шарахается он не поэтому. Он шарахается, потому что ему хочется еще».


***


На третий день тишины Ван Ибо начинает уставать. От того, как Сяо Чжань избегает его общества. От того, как на съемках взглядом держит на расстоянии. Он вылавливает его неподалеку от павильонов, в уединении и без лишних ушей. Это просто нелепо. Снова приходится подкрадываться сзади, чтобы неожиданно оказаться на парапете рядом и не дать возможности в очередной раз сбежать.

— Можно вопрос, — говорит он вместо приветствия с интонацией скорее злобной, чем вопросительной.

Он долго обстоятельно усаживается рядом, с особым усердием расправляя и без того ровные полы ханьфу.

За это время Сяо Чжань успевает помрачнеть до состояния человека, болеющего резистентным туберкулезом.

— Если я скажу «нет», тебя это остановит?

— Вряд ли, но можешь попробовать.

Он тяжело вздыхает и выжидательно смотрит.

— Я соврал. У меня больше одного вопроса. И поскольку ответственный взрослый решил вести себя как третьеклассник, их озвучу я, — он ждет хоть какой-то реакции, но ее не следует. — Я чем-то тебя обидел? Тебе не понравилось? У тебя кто-то есть? Почему ты меня избегаешь? Почему ты сказал, что должен выставить меня?

— Это все? — с плохо скрываемой надеждой в голосе спрашивает Сяо Чжань.

— Пока да, давай сначала с этим разберемся.

— Ты меня ничем не обидел. Мне все понравилось. Я просто не хочу никаких продолжений. Я должен был тебя выставить именно поэтому. Я не ищу отношений, даже одноразовых, а даже если бы искал, у меня и у тебя контракт. Сам знаешь.

— Смотри-ка, совсем не трудно, так ведь? — Ван Ибо немного выдыхает.

По правде, он боялся, что Сяо Чжань просто проигнорирует попытку все прояснить. Это было бы хуже всего.

— Ну, допустим, про контракт мне не очень интересно. Не мы первые, не мы последние, — он делает акцент на слове «мы», отмечая, как Сяо Чжань кривится каждый раз. — Если ты не ищешь ни того, ни другого, позволь узнать, откуда тогда столько страсти?

— У меня давно никого не было. И раз уж все равно на тебя несется этот поезд, то какая разница? Я воспользовался тобой, понятно? И да, это плохо и непорядочно. Мне стыдно и неловко. И да, стоило бы извиниться, но если для тебя это тоже было что-то стихийное, то вроде как и не требуется? В общем, мне не хотелось усложнять, я не знал, как сказать, а теперь вот сказал и рад, что мы все прояснили. У тебя остались еще вопросы?

Ван Ибо старательно кивает, осмысливая услышанное. Честно говоря, он чего-то такого и ждал. Звучит предсказуемо, как намертво вызубренная заготовка предвыборных обещаний.

— Почему ты не ищешь отношений? Даже одноразовых? Как ты вообще выживаешь?

— Просто не ищу. У меня все равно нет на это времени.

Ван Ибо убеждается в очередной раз. Херово это все звучит. Слишком удобно и гладко. Достоверно. Не подкопаться.

Вопрос — и дверь захлопывается. Вопрос — и захлопывается еще одна. Все стройно и ловко.
Кроме одного но.

Так напряжение не снимают. Все происходит быстрее и проще. У него было много одноразового секса, чтобы понимать разницу. Этот таким явно не был. А еще напряжение снимают звонком менеджеру, без рисков и без угрозы срыва съемок, если какой-нибудь двадцатилетний припиздок вдруг оскорбится тем, что его отымели и не перезвонили. Особенно если у тебя «все равно нет на это времени» и «просто не ищу».

— Это все? — повторяет Сяо Чжань.

Ван Ибо думает: «Нет, не все».

Он явно готовился к этой беседе. Раз так, нужно выбивать почву из-под ног. Поэтому он говорит:

— Думаю, да. Спасибо за честность.

И когда Сяо Чжань понимающе и облегченно вздыхает и собирается уйти, Ван Ибо вдруг говорит:
— Хотя погоди. Последний вопрос. Ты воспользовался бы мной еще раз? — он игриво улыбается, невинно укладывая руку на его коленку и слегка вцарапываясь пальцами.

Все, что Сяо Чжань говорит дальше, не имеет никакого значения. Все, что он наговорил до этого, тоже. Ван Ибо увидел, что хотел. Осталось только разобраться, в чем же причина на самом деле.

Сяо Чжань что-то бормочет, сбивчивое, ненадежное. Ван Ибо даже не слушает. Когда звук прекращается, он благодарит еще раз, нестарательно делая вид, что поверил всему, как маленький. Поэтому с самой смурной из своих физиономий говорит:

— Что же мне делать со своей сорванной крышей?

Сяо Чжань улыбается как-то вымученно и тихо произносит, глядя куда-то в сторону:

— Это пройдет. Поверь.

Пару секунд Ван Ибо серьезно размышляет, стоит ли ему врезать. Если бы поверил, врезал бы обязательно. А так он слишком любит залипать на эту очаровательную мордашку. Не хочется ее портить. Поэтому он просто подрывается и оскорбленно сваливает без комментариев.

Нельзя сказать, что он ломает комедию и все, что происходит, — это чистая игра на публику. Чувства вполне реальны. Он злится и считает, что Сяо Чжань поступает как гондон. Не потому что якобы «воспользовался», а потому, как отсылает сейчас. Люди, у которых есть чувство собственного достоинства (а Сяо Чжань уверен, что Ван Ибо как раз из их числа), никогда после такого не вернутся. Его бесит и то, что он врет, и то, что не подпускает к себе. И еще «это пройдет», такое дешевое и несостоятельное, все равно ударяет туда, где больно.

— Какое, нахуй, пройдет? — злобно доругивается он с воображаемым Сяо Чжанем в своей голове. — Да ты себе хоть представляешь, чего стоило организовать совместную работу здесь? Ты хоть представляешь, как долго я к этому шел? Представляешь, чем готов пожертвовать, ввязываясь во всю эту историю? Пройдет, блядь. Как же.

Хочется разнести что-нибудь в пух и прах, он замахивается на ближайшее дерево, но вовремя вспоминает про чертовы съемки и крупные планы рук. Пиздец, а не жизнь, даже не подраматизируешь толком.

Достает телефон и строчит Да Чжанвэю.

ВИ: Привет. Го прибухнуть. Ты где?

ДЧ: Я самую малость в Шанхае, дорогой? Чо случилось-то?

ВИ: Да, пиздец((
ВИ: Все о том же
ВИ: Может словимся на полдороги? Сможешь сегодня? Мне завтра к 12, могу кутить допоздна

ДЧ: Бляяяя… Цзясин? Это 3 часа езды
ДЧ: Напомни, зачем я с тобой дружу???

ВИ: Я вношу разнообразие в твою скучную расписанную по минутам жизнь?? 😈

ДЧ: Скинь координаты, буду после 20

ВИ: Обожаю тебя 😍

ДЧ: Уйди с глаз моих пока не передумал

ВИ: ❤️❤️❤️

***


Ночь полна грозового воздуха. Через открытую дверь колючая прохлада с треском ударяет в лицо после уютного климат-контроля. Заплетающимся языком, по-пьяному искренне и очень сердечно Ван Ибо благодарит водителя, а затем долго неуклюже выбирается из машины. По дороге удалось немного поспать, но они с Да Чжанвэем накачались так, что отсыпаться теперь надо минимум сутки.

Он обшаривает карманы в поисках ключей, когда замечает у себя на пороге фигуру, в которой намертво остекленевшее сознание опознает Сяо Чжаня.

Ван Ибо делает в голове засечку, что надо бы утром внимательно изучить чек, что же такого забористого им намешали. Он пару раз глупо моргает в надежде прогнать галлюцинацию, но ничего не происходит.

Ветер злой и порывистый, его и так пошатывает. Походка со стороны, наверное, просто блеск.

— Привет, — здоровается он, обходя Сяо Чжаня по ступенькам и протискиваясь к двери.

Хмурое «чего тебе». Чтобы он ушел. Потому что. Ключ-замок. Это будет цирк и унизительно. Не хочется, чтобы кто-то видел.

— Скажи честно, ты совсем охуел?

Если бы звуки могли убивать, это был бы как минимум нокаут. Ван Ибо, кажется, даже немного трезвеет от такой дерзости.

— Что, прости?

— Ты охуел так пропадать и отключать телефон? — он повторяет вопрос очень-очень недобрым голосом.

Ван Ибо чувствует себя лениво и пьяно, драться совсем не хочется. Но этот тон бесит пиздец.

— Какое тебе дело? — огрызается он, продолжая беспорядочно возить ключом по металлической обшивке замка. — Ты мне вообще кто такой? Езжу куда хочу и когда хочу. Понятно?

— Это просто некрасиво.

— Послушай, приятель, — Ван Ибо резко прекращает возню с замком и разворачивается к нему лицом. — Ты сегодня меня конкретно продинамил. Из уважения к проекту и искусству я не стал разбивать тебе лицо, не стал доебываться, а просто спокойно поехал бухать, а теперь ты мне тут вместо благодарности лечишь что-то про красоту? Да иди ты нахуй, правильный нашелся.

Он отворачивается, раздраженно хмыкая себе под нос и пытаясь справиться с чертовым замком, но его буквально трясет от злости. Что не особо помогает. Кто вообще делает прорези такими узкими, что за бред.

— При чем тут это вообще! — взрывается Сяо Чжань. — Отключать телефон в такой ситуации, зная, что есть пострадавшие, — это просто свинство.

Ван Ибо замирает, а затем поворачивается к нему.

— Какие еще пострадавшие? Что ты несешь?

Сяо Чжань какое-то время тупо пялится на него в полнейшей тишине, как будто собирается ударить. В воздухе густеет запах озона. Первые капли дождя влажно шлепаются в разряженную дорожную пыль.

— Пострадавшие в пожаре на студии? — он произносит это по слогам, как для слабоумных, но смысл все равно не доходит.

— Каком пожаре? — Ван Ибо кажется, что он начинает понимать, но нет, ложная тревога, ничего он не понимает. — Был пожар? Да когда? Меня не было всего пару часов! Как это вообще случилось?

Сяо Чжань бормочет себе под нос что-то невразумительное, злое и, похоже, не совсем цензурное. И когда он разворачивается уходить, Ван Ибо просит:

— Да погоди ты! Я не знал. Что случилось-то?

Он тяжело вздыхает.

— На студии в Чен Цин Лин был пожар, — Сяо Чжань выхватывает у него ключ от дверей и с первого раза попадает в замок. — И есть пострадавшие. И тебя не было черт знает сколько. Телефон недоступен. И никто не знает, где ты.

— Я же не знал. Трубка села почти сразу, — виновато бурчит Ван Ибо, предъявляя свой телефон в качестве оправдания, но Сяо Чжань не смотрит.

— Остальные в порядке? — он не уточняет кто, и так понятно.

— В порядке. Потеряли только тебя.

— Юнь Сянь?

— И он тоже.

Ван Ибо кивает. Дождь начинает остервенело лупить по тоненькой жестяной крыше козырька, отрезая их от окружающего мира, плотно и шумно, как телеканал, наглухо забитый радиопомехами.

— Проходи, — примирительно зовет Ван Ибо, жестом указывая на дверь. — Переждешь здесь. Вряд ли это надолго.

Все лицо Сяо Чжаня говорит о том, что это очень плохая идея, но переться к себе под дождем звучит еще хуже. Так что он решает войти.

— Верну тебе футболку, раз уж ты здесь.

Ван Ибо копошится в комоде, слегка пошатываясь. Руки удивительно непослушные под алкоголем, раздражает.

— Вот, — он вручает свой трофей, который вообще-то не собирался отдавать, но решил, что так будет правильно. В знак доброй воли.

Ни в чем он не виноват, конечно. Просто ему как-то жалко Сяо Чжаня, который просидел полночи на крыльце в ожидании плохих или очень плохих новостей. Из-за него и дурацкого телефона.

За окном настоящий шторм. Сверкает и барабанит так, что Ван Ибо начинает чувствовать тошноту и нехватку воздуха. Душно. Чувство страха, мутировавшее под выпитым, очень некстати перетекает в начало панической атаки. Обычно Ван Ибо знает, что делать, но сейчас он как-то прошляпил момент, когда надо было начать дышать, и запоздалое осознание как-то совсем не помогает расслабиться.

Сяо Чжань кажется встревоженным:

— Ты в порядке?

Его рука на плече действует неожиданно успокаивающе. Тревога понемногу рассеивается, и он дышит, постепенно возвращая себе контроль.

— В порядке. Просто, — губы кривятся, как от внезапной боли. — Гроза эта.

— Ты боишься грозы? — Сяо Чжань улыбается тепло, как будто в этом есть что-то милое.

— Боюсь. Что смешного? Она огромная, неуправляемая и шарахает, куда вздумается.

— У вас много общего, — замечает Сяо Чжань и слегка стискивает пальцы, перед тем как убрать руку.

— Ой, заткнись, — беззлобно огрызается Ван Ибо. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь.

Прозвучало плохо. Вслух получилось не совсем так, как он представил. Ван Ибо недоволен, потому что лицо Сяо Чжаня не должно так выглядеть. Никогда. Ни по какому из поводов.

— Чего раскис? — пытается развеселить он. — Как будто тебе не похуй.

Черт. Хотелось, чтобы это прозвучало весело, но снова вышло как-то не так. Сяо Чжань, видимо, решает, что промокнуть насквозь намного разумнее, чем продолжать эту беседу, поэтому поднимается с дивана с явным намерением поскорее оказаться за порогом. Дождь все еще шумно лупит по стеклам, раскаты грома превращают ситуацию в какой-то дешевый несмешной балаган.

— Эй! — зовет Ван Ибо. — Извини. Ладно? Я не это хотел. Вернее, не так. Ну, останься, а? Я сегодня чуть не погиб в пожаре, — почти хнычет он.

— Тебя тут вообще не было.

— Какая разница. Ты ведь испугался, как будто был.

Он ничего на это не отвечает. Просто застывает на месте и смотрит, как-то странно склонив голову на бок.

— Ну вот и представь, что я чудом выжил и ты этому рад. И я прошу тебя остаться, потому что я пережил пиздец, ты пережил пиздец, и это нужно нам обоим. На улице гребаный апокалипсис, я ненавижу сраную грозу. Побудь здесь, пока там не уляжется. Как тебе план? — предлагает он.

Сяо Чжань мнется в дверях. По всему видно, что план ему не нравится, но получше у него нет.

— Побудь со мной, пока я не засну, а? — просит Ван Ибо. — Приставать не буду, не бойся. Я знаю, что значит «нет». И я не в форме. Ну, ты и сам видишь.

В ответ тишина. Ван Ибо снова кажется, что он молится. Лицо бледное и в этом свете кажется немного заиндевевшим. Охуенно.

— Посмотри на меня. Обещаю. Я вырублюсь буквально через пять минут.

С улицы доносится раскат такой силы, что Ван Ибо непроизвольно дергается и чертыхается. Сяо Чжань возвращается в гостиную и усаживается обратно на край дивана. Насупившиеся плечи выдают человека, который сдался. В другое время Ван Ибо, наверное, исполнил бы победный танец, но сейчас его переполняет благодарность. И эта дурацкая нежность. И миллионы других, совершенно не к месту, чувств.

Он обходит диван, садится рядом, скидывает кроссовки и устраивает голову у него на коленях.

— Ты собрался спать здесь? — Ван Ибо замечает, что это уже не звучит колюче или раздраженно, просто как любопытство, ничего более.

Он улыбается в ответ и насилу заставляет себя закрыть глаза, потому что, по правде, смотреть ему тоже хочется. Но он обещал, и слово держит. Даже пьяным. Пьяным — особенно.

— Ага. Я в том состоянии, когда все равно где. Кровать будет свободна, если дождь затянется и ты решишь вздремнуть.

Очередная вспышка вспарывает темноту и грохочет. Ван Ибо морщится, непроизвольно притягивая колени поближе к груди. Ему пьяно и уютно. Если бы не долбанная гроза, так могло бы выглядеть счастье. Неумолимо проваливаясь в сон, он из последних сил цепляется за реальность, в которой, как ему кажется, кто-то невесомо и ласково проводит по волосам, как в детстве, когда хотят утешить. До его утопающего сознания долетают обрывки тихих и грустных слов. Он не различает смысла, но в том, как они звучат, есть что-то неправильное и несправедливое. Он пытается возразить, даже закричать, но гортань, деревянная и тугая, не слушается.

А потом усталость побеждает. И уволакивает его во тьму.



Ван Ибо просыпается от неожиданной тишины. На улице все еще темно, но дождя, даже редких капель, запоздало срывающихся с крыши, уже не слышно. Под пледом жарко. Шея затекла. Осколочная головная боль сводит с ума и тащит на кухню за водой.

Вчерашний день кажется невозможным и бесконечным. Он думает о Сяо Чжане, который его отшил, а потом ждал, а потом не ушел, и непроизвольно ухмыляется. Кажется, это называется «забота».

Он допивает второй стакан, хрустит затекшей шеей, плетется в ванную, где долго и бестолково чистит зубы. Во рту какая-то редкостная помойка и на лице как будто бы тоже.

Головная боль, ноющая и тупая, даже не пытается обещать сладких снов. Где-то должны быть обезболивающие. Он привычно мажет по выключателю света в коридоре по дороге в спальню. Поднимает взгляд и...

От неожиданности буквально врастает в дверной проем.

Сяо Чжань. В его кровати.

Вау.

Других мыслей на эту тему просто нет.

Вернее, он думает, что вел бы себя потише, если бы хоть на секунду допустил, что он остался. Непохоже, что Сяо Чжань спит как-то особенно чутко. Ван Ибо это понимает. Сам такой же. Когда умеешь спать в любом месте, в любом положении, при любом уровне шума. Это что-то вроде сопутствующей профдеформации. Не самая плохая ее часть, надо сказать.

Какое-то время любуется издалека. Сяо Чжань выглядит хмурым. Хочется знать, что ему снится. Ван Ибо подходит ближе и усаживается на пол, по-собачьи устраивая подбородок с самого краю. Надо бы разбудить и отправить к себе. Выпить таблетки от головной боли и лечь спать, но.

Эти полчаса ничего не изменят. Так?

Тяжело поверить, что все происходит на самом деле. Ван Ибо невесомо касается воздуха рядом с ним, в том месте, где губы. Дыхание теплой осязаемой вибрацией оседает на подушечках пальцев. И от этого почему-то немеет каждый из десяти. Он улавливает приятный запах жасмина и, кажется, миндаля. Улыбается, потому что это нелепо. Настоящие люди вообще-то не должны так пахнуть. Но если бы Ван Ибо был тем, кто создал этот мир, этому парню, венцу творения, живому доказательству собственного всемогущества, он тоже разрешил бы все. Пахнуть как сладости, никогда не стареть, носить улыбку с эффектом лидокаина. Все, чего бы он ни пожелал.

— Откуда ты только взялся, — почти беззвучно шепчет он.

Ван Ибо раньше не писал стихов или песен. Не то чтобы избегал работы с текстами. Просто не доводилось. Но сейчас в голове как будто зудело, и он захлебывался словами, пока не оформленными ни во что конкретное. Что-то про луну, сны и сожаления. Такой же слащавый бред, как и все песни про любовь. Из всего потока он выхватывает одну строфу:

Пью за тебя, юный господин.
Луна все так же ярка, так о чем сожалеть?

Он зажмуривает глаза, повторяя ее, как безумец, чтобы не забыть к утру и предложить Чэну И включить в финальный текст саундтрека. Он делает это так долго и старательно, что постепенно смысл слов стирается, остаются лишь звуки, пустые и ничего не выражающие. Он полоумно твердит их про себя, слипающимися глазами вглядываясь в мучительное совершенство лица напротив, и незаметно проваливается в сон.

Когда Ван Ибо просыпается в очередной раз, за окном уже плавится рассвет. Он открывает глаза, и первое, что видит перед собой, — пара серьезных внимательных глаз пристально изучает его наверняка уродливо опухшую физиономию. Шея затекла, голову стоило бы повернуть, но как-то страшно разрушать момент. У Сяо Чжаня такое лицо, как будто он принимает какое-то непростое решение.

«Неважно, о чем», — думает Ван Ибо. — «Главное, чтобы в мою пользу».

Он смеется вслух этой мысли и все-таки дает своему измученному телу пошевелиться.

— Привет, — Ван Ибо улыбается, стонет от боли и зевает одновременно. — Выспался?

— А ты?

Ван Ибо фыркает от смеха.

— Сам как думаешь?

— Мог бы нормально лечь.

— Мог бы, — соглашается он. — Еще успею. Мне ко второй.

Он не знает, как спросить: «А тебе разве не пора?» Потому что лично ему кажется, что нет, не пора и отлично сидим. С другой стороны, на них и так все косо смотрят, но работа работой, а выходить по утрам из чужого трейлера — это совсем другое.

— Смотри-ка, почти светло, — замечает он.

— Съемок сегодня не будет, — Сяо Чжань угадывает его мысли, но с места не двигается. — Комиссия будет проводить расследование. Сказали, минимум на два дня.

— О как, — неопределенно произносит Ван Ибо.

Ему хочется сказать, что, пожалуй, это все объясняет, но это не так. Это не объясняет ни черта. Рефлексия, тем более в присутствии Сяо Чжаня, не его сильная сторона. Он усаживается спиной к кровати и дергает шеей вправо и влево, пытаясь получше размять.

— Съездим позавтракать? — говорит он в стену.

— Сейчас?

— Почему нет? Я голодный.

— Думал позвать кого-то еще.

— Пять утра. Выходной. Кого ты хочешь позвать?

— Не знаю.

— Ты боишься, — это не вопрос, Ван Ибо просто констатирует очевидное.

— М?

— Оставаться со мной наедине. Боишься, что я что-нибудь выкину и испорчу тебе репутацию.

Сяо Чжань никак это не комментирует. Ни к чему. Ван Ибо продолжает издавать болезненные шипящие звуки и двигать головой по кругу, растирая ноющие мышцы то ладонями, то кулаками.

— Обозначь свои границы. Постоянно шарахаться меня — не вариант. Мы ведущие актеры, от нас ждут взаимодействия. Лишние фотки, если они тебя беспокоят, сыграют только на руку. Ты же не первый день в бизнесе, должен понимать.

— Всегда такой убедительный?

Сяо Чжань поднимается и садится так, что его ноги оказываются по обе стороны от сидящего на полу Ван Ибо. Он по-прежнему шипит и вертит головой, которая не перестает раздражающе похрустывать.

— Послушай, я знаю… — он замирает, когда руки Сяо Чжаня крепко сжимаются у него на плечах совсем рядом с горлом, большие пальцы упираются в позвонки, Ван Ибо пытается поглядеть вверх, но Сяо Чжань мягко опускает его голову обратно в расслабленное положение.

— Что ты делаешь? — в горле пересыхает практически моментально.

— Разминаю тебе шею.

— Охуенно, — ровно сообщает Ван Ибо с интонацией, не выражающей ни капли восторга.

— А по голосу и не скажешь, — слышно, что он улыбается, но руки при этом давят на кожу все жестче, как будто выполняя давнее обещание придушить.

«Охуенно поговорили о границах», — думает Ван Ибо. Он не то чтобы против, массаж вообще-то на высоте. Сяо Чжань, кажется, прекрасно знает, что делает.

Просто.

Знаете это чувство, когда парень вашей мечты делает массаж, не потому что хочет потом заняться чем-то поинтересней, а потому что ему не нравится, когда рядом кому-то из-за него плохо? Вот Ван Ибо теперь знает. Это одновременно и охуенно, и полный отстой. Он позволяет себе прохныкать вслух: «Господи боже за что?», имея в виду сразу все свое несчастное положение.

— Больно?

— На стольких уровнях сразу, Чжань-гэ.

— Хорошо, — его голос звучит удовлетворенно, а движения становятся чуть более плавными и переходят в завершающий режим.

Шее действительно становится гораздо лучше, чего нельзя сказать про самого Ван Ибо.

— Так что ты там знаешь? — напоминает Сяо Чжань. — Про границы.

Если бы он помнил.

— Ну, я хотел сказать, что ты можешь за это не беспокоиться. Я не такой дебил, каким тебе кажусь.

Руки Сяо Чжаня больше не двигаются — просто спокойно лежат на его плечах, горячие от трения, и выжигают своим теплом дыру у Ван Ибо под ребрами. Он ловит себя на безумной мысли, что хочет поцеловать их, прижав ладонью к губам. Сначала одну, потом вторую. Просидел бы так вечность.

Но это как-то не очень вписывается в то, что он только что ловко озвучил. Ван Ибо запрокидывает голову на кровать и смотрит на Сяо Чжаня вверх ногами. Даже так выглядит красивым, чертово проклятье на его бедную голову.

— У меня вообще много чего затекло, — доверительно шепчет он, ухмыляясь во весь рот. — Если тебе вдруг не хватило, то я не против.

— Наглость второе счастье, а Ван Ибо?

— Угу, — соглашается он, нервно сглатывая. — Второе.

Сяо Чжань смеется. Очень как-то легко и по-доброму. Так, что сердце Ван Ибо плещется где-то в глотке мутной морской водой.

— Чжань-гэ.

— М?

— Спасибо.

Он правда имеет это в виду. Не только шею. Ван Ибо чувствует, что задолжал. За помощь на проекте, за терпение, за вчера. И за то, что остался. Ничего из этого он, конечно, не говорит, но Сяо Чжань все равно выглядит смущенным, отвечает коротко и без слов, учтивым кивком.

— Завтракать едем? — спрашивает он, явно чтобы сменить тему, не хотел же.

— Едем.

Никто не шевелится. Ван Ибо голодный, болит все тело, похмельная головная боль забивает без того гудящий глупостями эфир. Но сидеть вот так с ним глаза в глаза, кажется, лучше всего, что вообще могло бы сейчас предложить мироздание.

— Чжань-гэ, — зовет он, накрывая своими ладонями руки, которые по-прежнему лежат на плечах. — Руки у тебя просто космос. — Он бездумно жалит быстрым поцелуем каждую из них, потому что плохо понимает, как можно этого не сделать, отпускает и быстрым рывком поднимает себя на ноги. — Не растрачивай их на всяких мудаков.

На Сяо Чжаня он не смотрит, да и ответа не ждет. Хочется, чтобы это прозвучало для него беззаботно и без напрягов. Поэтому он сосредоточенно погружается в возню с телефоном и зарядкой, не замечая, как Сяо Чжань наблюдает за ним, невесомо потирая ладонь в том месте, где только что побывали его губы.

***


Дорога до ресторана занимает около часа. Все это время Ван Ибо строчит сообщения всем людям мира, которые вчера озаботились его многострадальной судьбой. Дяде решает позвонить лично, потому что тон сообщений такой, что лучше бы он там сгорел. Ван Ибо знает, что при личной беседе он не сможет злиться долго. Разговор выходит коротким. Он занят, но рад, что все хорошо. Голову оторвет в следующий раз. Не так уж и плохо. Ван Ибо твердо намерен до этого следующего раза успеть немного пожить в свое удовольствие.

Ресторан круглосуточный, но в такое время тут, как и везде, безлюдно. Редкая возможность почувствовать себя нормальными людьми, поесть там, где едят все. В популярном месте с хорошей кухней, которую так нахваливают местные и туристы.

Ван Ибо заказывает практически половину меню. Официанты сонные, немного нерасторопные, это забавно. Почти все заведения, где они бывают, имеют стерильный сервис. Ты просто забываешь, что люди вокруг — люди. Настолько они учтивые и незаметные. Эти другие. Ван Ибо наслаждается контрастом, Сяо Чжань впечатлен в меньшей степени.

— У меня была нормальная жизнь, помнишь?

Ван Ибо, по правде, постоянно забывает. Сравнивать не с чем, поэтому кажется, что весь мир проживает свою жизнь точно так же, как и он.

— Расскажи про это. Интересно. Что было лучше всего?

Сяо Чжань задумывается. Надолго. Ван Ибо успевает заскучать, но не перебивает. Долгие размышления — это хорошо. Это значит, что никто об этом не спрашивал в интервью, а Сяо Чжань никогда раньше не смотрел на свое прошлое с такого ракурса.

— Свобода, — отвечает он максимально неинформативно.

— Еще абстрактней никак?

Сяо Чжань смеется. Им приносят первый сет блюд. Ван Ибо заметно воодушевляется и приступает к еде, целиком отдаваясь этому процессу. Он не сразу замечает на себе внимательный взгляд.

— Чего?

— Ты так наслаждаешься.

— Я голодный.

— Ты всегда так ешь, — возражает Сяо Чжань. — Аппетитно. В твоей тарелке все кажется вкуснее.

Ван Ибо ухмыляется и делает глоток сока.

— Чжань-гэ хочет поесть из моей тарелки?

— А можно?

Ван Ибо жестом приглашает угощаться и пьет сок, не отрываясь от зрелища. Ему постоянно кажется, что он сходит с ума, потому что все, что Сяо Чжань говорит и делает, выглядит невозможно двусмысленным и горячим. Вот сейчас, например, ну, что это такое? Ловит себя на мысли, что его совсем не бесит делиться едой. Наоборот. Если Сяо Чжань готов питаться как нормальный человек только из его тарелок, то он готов нести этот крест с гордостью.

— Ну как? — интересуется он.

— Так и есть, у тебе вкуснее.

— Тогда забирай и только попробуй не съесть.

Сяо Чжань делает вид, что расстроен. Ван Ибо делает вид, что верит ему.

— Так что там со свободой?

Сяо Чжань снова подвисает, но на этот раз пауза чуть короче.

— Я скучаю по временам, когда не нужно было взвешивать каждый взгляд и каждое слово.

Ван Ибо выжидающе смотрит, но Сяо Чжань, сосредоточенный на содержимом тарелки, на это никак не реагирует.

— Ты хоть иногда выходишь из этого состояния?

Сяо Чжань перестает жевать. Его лицо на секунду мрачнеет. Только на секунду, кто-то другой бы не заметил, но Ван Ибо ловит каждое движение. В итоге Сяо Чжань довольно расслабленно произносит:

— Думаю, да.

— Назови последние два раза, — не унимается Ван Ибо.

Сяо Чжань наконец отрывается от еды и возмущенно шипит:

— Господи, ну вот почему ты такой?

— Хорошо, — примирительно соглашается Ван Ибо, — допустим, что это сейчас было «раз». Назови еще хоть один.

Ван Ибо знает ответ. Ему хочется, чтобы Сяо Чжань тоже это понял.

— Господа, все ли вам понравилось? — дежурно бубнит официант. — Желаете заказать что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, — отвечают они хором. — Все было очень вкусно, — добавляет Сяо Чжань.

— Могу ли я вас рассчитать? Мы закрываем смену.

Ван Ибо растерянно смотрит на Сяо Чжаня, и тот говорит, обращаясь к официанту:

— Да, конечно.

— Хорошо, — на этих словах он стремительно откланивается.

Ван Ибо заговорщицки наклоняется над столом и шепчет:

— Чжань-гэ, это нас так выгоняют? Боятся, что не заплатим?

Сяо Чжань начинает хохотать, Ван Ибо почему-то тоже. Когда официант приходит со счетом, они все еще оба хихикают, как придурки.

— Будем рады видеть вас снова всего доброго, — равнодушно выдает официант вместе с чеком.

Ван Ибо в полном восторге. Он оставляет на чай сумму, далекую от того, чтобы выглядеть разумной. На немой вопрос Сяо Чжаня он только шикает. Интересно посмотреть, как тот отреагирует. По итогу он просто не глядя выгребает содержимое кэш-холдера себе в карман и так же буднично исчезает за дверью для персонала.

Они поднимаются из-за стола. Ван Ибо продолжает улыбаться увиденному себе под нос.

— Что? — не выдерживает Сяо Чжань.

— В ночную смену не до доброты. Зато утро следующего дня внезапно может оказаться волшебным. Прямо как у меня сегодня, — он широко улыбается, щурясь на лениво выползшее из-за горизонта солнце.

Город понемногу начинает приходить в движение. Они надевают маски, прячут лица в уютной ткани капюшонов и неспешно бредут обратно к ожидающей их машине.



В воздухе торопливо поднимается дорожная пыль. Машина трогается с места, оставляя за спиной неряшливо скроенный город. Сяо Чжань невидяще пялится в окно, упираясь виском в прохладный прямоугольник стекла. Над ними проносится узловатая тень мостов. В салоне ненадолго темнеет.

«Мир не без добрых людей», — тяжело думает Сяо Чжань, глядя на сияющее искренней радостью лицо Ван Ибо. Иногда люди действительно делают что-то, чтобы помочь другим, ничего не требуя взамен. Ван Ибо, похоже, один из них.

Эта мысль дается Сяо Чжаню непросто. Он слегка оттягивает ворот футболки, потому что еще через секунду начал бы задыхаться.

Добрые люди пугают. Он уверен, что под каждым из них прячется вонючее илистое дно. И чем раньше ты его нащупаешь, тем быстрее сможешь оттолкнуться ногами, глотнуть кислорода и выжить. Когда-то он считал добрым человеком и себя. События последних лет немного расширили его представления о прекрасном.

И вот уже полгода единственная мысль, которая приносит какое-то подобие радости:

«Сдаться».

Ты всегда можешь просто сдаться. Гарантий никаких, твой нервный срыв никому не поможет. За что воюем, Сяо Чжань?

— Чем на выходных займешься?

Не оборачиваясь, пожимает плечами.

— Не знаю.

Выходные пугают не меньше. Он не помнит, когда последний раз были выходные. Иногда бывает, что стыковки между рейсами превращают дальние перелеты в подобие отдыха. Со временем учишься убедительно наслаждаться даже такими вещами.

Два дня без работы, которой привык подменять свою личность, кажутся опасным и несвоевременным приключением. Он мог бы слетать в Японию, если бы вылетел вчера хотя бы в девять. Возможно, успел бы к началу съемок, даже если бы вылетел ночью. Сяо Чжань знает, что банально струсил. Что просто уговорил себя, что здесь будет нужнее, и малодушно благодарен судьбе за предлог. И за Ван Ибо. За то, что, сам того не зная, постоянно спасает от столького дерьма сразу.

— Я думаю сгонять на стадион. Поедешь со мной?

«Куда угодно», — грустно думает Сяо Чжань.

— Нет.

Улыбку быстро смывает с его лица. Сяо Чжань немного завидует тому, как ярко тот чувствует. Как громко в нем проглядывают все полутона.

— Почему?

«Господи Боже», — думает он. — «Ты просто не способен сделать это хоть чуточку проще, да?»

— Жарко.

Ван Ибо морщится. С этим не поспоришь. Сяо Чжань немного расслабляется, хотя почему-то уверен, что передышка не продлится долго.

— А вечером? Вместо ужина, который ты мне торчишь? — не сдается он.

Правда в том, что каждое «нет» просто медленно разрушает изнутри. Он и сам это прекрасно знает. Ван Ибо был прав тогда в ресторане, когда ткнул в это носом. К сожалению, он был прав и на свой счет тоже. Рядом с ним Сяо Чжань иногда забывал. Роскошное чувство, которое посещало не так часто. Ван Ибо дарил ему передышки от себя и от мыслей о том, в какой именно части толстой кишки сейчас находится его жизнь и сколько все это еще продлится.

— Давай на камень ножницы? До трех побед?

Сяо Чжань знает, что должен сказать «нет». Но мерзкий голос внутри так настойчиво предлагает сделку. Он говорит: «Коллеги часто проводят время вместе, никто не станет бросаться на каждого члена съемочной группы». Сяо Чжань лениво поворачивает голову в сторону Ван Ибо и понимает, что на каждого и не надо. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, по ком нужно ударить в первую очередь. Все написано на лице, абсолютно все.

Он вяло соглашается и три раза выкидывает камень. Ван Ибо побеждает всухую и радуется, как ребенок. Ядовитый голос в голове сладко поздравляет Сяо Чжаня с очередным пробитым дном и предлагает присоединиться к всеобщему ликованию. Почему нет? Падать дальше уже просто некуда.

— Хочешь посмотреть прошлый заезд? Там круто было.

— Давай.

Ван Ибо передает телефон ему в руки и пододвигается ближе, чтобы тоже смотреть. Лицо так близко, сияет азартом и гордостью. Такой увлеченный, такой яркий, такой теплый, когда для своих. Сяо Чжань погружается в уютную болтовню практически над самым ухом, и надоевшие голоса в его собственной голове наконец замолкают.

***


— Не понравилось, — у Ван Ибо появилась раздражающая манера вместо вопросов констатировать очевидное.

Сяо Чжань был уверен, что отлично изобразил восторг. Дерьмовый из него актер, судя по всему.

— Да нет. Это было круто, — возражает он. — Правда.

Ван Ибо поджимает губы, как обычно делает, когда недоволен.

— Слушай, — говорит он, — я способен это пережить, ладно?

Сяо Чжань не верит. Видно, что расстроился и что будет пытаться снова.

— У меня сложные отношения с быстрой ездой, — неопределенно поясняет он.

Ван Ибо проводит рукой по волосам, разлохмачивая их после шлема. Сяо Чжаню очень нравится, когда он выглядит вот так: взъерошенно и неаккуратно. Без макияжа, и эмоции все нараспашку. Он ждет, что Сяо Чжань как-то пояснит свое заявление. Это видно. Ему этого мало.

И Сяо Чжаню в общем-то хочется. Хочется рассказать про сестру и про свой гребаный контракт. Хочется вообще все рассказать. Ван Ибо как-то располагает. Но, конечно, ничего из этого он никогда не произнесет вслух. Сяо Чжань долго выбирает аккуратные слова так, чтобы и рассказать про аварию, и не рассказать. Чтобы без лишних вопросов. И это сложно. Ему кажется, что, если он начнет говорить, его просто прорвет и этот поток снесет все живое на своем пути.

— Поехали, — говорит Ван Ибо.

— Куда?

Он коротко пожимает плечами, мол, без разницы.

— Ты можешь покататься, — предлагает Сяо Чжань. — Я подожду.

Ван Ибо рассматривает его, прикрывая глаза одной рукой и щурясь на раскаленное увядающее солнце. Он говорит:

— У тебя такое лицо, — он подбирает слова, отворачиваясь в сторону трибун в поисках нужного, — в общем, я не в претензии. Извини. Я иногда не вижу берегов и пру как танк. Надо было спросить заранее, а не. Ну, ты понял. Поехали, а?

Человек, которому по итогу достанется эта ходячая катастрофа, наверняка часто будет благодарить богов за такой подарок. В дни, свободные от вопроса: «Господи боже, за что ты так со мной?»

— Поехали.

Сяо Чжаню дерьмово. Меньше всего на свете ему хотелось бы расстраивать кого угодно. Тем более Ван Ибо. Если бы у него был выбор. По-хорошему надо было еще в тот раз сказать неправильные и злые слова, пресечь все на корню, дотерпеть до конца проекта и пресс-тура, и все. Все было бы хорошо. Вернее, сначала немного плохо, а потом, ну, как обычно. А теперь он ошибается, ошибается и ошибается. У него осталось так мало сил, чтобы защищаться. И он точно знает, что еще одного с собой в этом болоте просто не вывезет.

Он надеялся, что будет проще. Сначала, что наиграется. Потом — что оскорбится. Но Ван Ибо поразительно отходчивый и упертый для своих лет. Ну, уже тысячу раз мог бы хоть назло на кого-нибудь переключиться. Но нет. Он же здесь не для этого. Он послан Сяо Чжаню как проклятие на его седые волосы. Как будто ему и без этого мало забот.

— Ты куда? — спрашивает он, замечая, как они съезжают с основной трассы, ведущей обратно в студию.

— Увидишь, — ухмыляется Ван Ибо, и на лице у него то выражение, которое обещает, что кому-то из вас двоих точно будет весело, но скорее всего, не всем сразу.

— Это называется «похищение», — лениво протестует Сяо Чжань.

— Называй как хочешь.

Они едут еще какое-то время по пересеченной местности. Машину немного потряхивает, но даже на этой отсутствующей дороге чувствуется, что водит Ван Ибо круто. Едут молча. Комфортная тишина, не напрягает. Поначалу было немного, потому что Ван Ибо дулся. А теперь у него созрел какой-то новый план и полностью захватил эту дурную голову. Так что, если начнет говорить, видимо, испортит сюрприз. Мимо покачиваются уютные сельские пейзажи, убаюкивая своим однообразием. Сяо Чжань просыпается от перемены ощущений и не сразу понимает, где находится. Ван Ибо сидит напротив, подогнув под себя одну ногу, и улыбается.

— Приехали, Чжань-гэ.

Сказать, что Сяо Чжань потрясен, — значит не сказать ничего.

— Охренеть. Где мы? — он спрашивает, не отрывая взгляда от воды. Она отражает пылающее закатом небо, зеленые верхушки гор, густые пронизанные пыльными лучами облака. Он всматривается так жадно, что кажется, на сетчатке навсегда останутся шрамы.

— Озеро Циншань. Вспомнил, что мы недалеко.

— Охренеть, — бессмысленно повторяет он. — Очень красиво.

Сразу бесконечно жаль, что ни красок, ни планшета, ни камеры нормальной. Такую красоту всегда хочется утащить к себе. Хоть как.

— Так и будешь пялиться из машины, или искупаемся?

— А-а? — Сяо Чжань наконец вспоминает, что он здесь не один и что вообще-то предложение здравое.

Ван Ибо вообще хорошо удается жить здесь и сейчас. Никакой тебе фигни с планшетами. Красивое озеро — идем купаться, вкусная еда — несите еще, красивый мужик — похищение так похищение. Он смеется с этой мысли. На такое он, пожалуй, согласен. Кто угодно согласился бы.

— Плавок нет, — напоминает он.

— Так даже лучше, — ухмыляется Ван Ибо. — Да ладно тебе. Чего я там не видел? — Сяо Чжань толкает его в бок, и тот хохочет как полоумный. Отвратительный смех. Звучит, как будто гортань сдавливает отек Квинке. Но Сяо Чжаню необъяснимым образом это ужасно нравится. Так могло бы звучать нелепое и искреннее счастье.

— Я серьезно. Такая жара, все высохнет за секунды. Пойдем. Когда еще будет возможность, — говорит он, выходя из машины.

Снаружи воздух такой плотный, что буквально обнимает за плечи, когда с ним соприкасаешься. После кондиционированного салона контраст просто разительный. От воды беспомощно веет прохладой. Вокруг ни души. Тут вроде бы популярный курорт, но именно эта часть выглядит слегка необжитой. Ван Ибо в два счета скидывает с себя всю одежду и уже через секунду скрывается под водой.

Сяо Чжань медлит. Он почему-то ожидает, что Ван Ибо окажется где-то поблизости и превратит это все в ужасный спектакль, но потом замечает, как его голова показывается из-под воды на довольно приличном от берега расстоянии.

«К черту», — думает Сяо Чжань, повторяя про себя, — «когда еще будет возможность».

Он тоже окунается с головой. И его как будто бы отпускает. Все проблемы кажутся далекими и из чьей-то чужой жизни. А в этой подводной он как будто бы свободен. И ему легко. Плывет так долго, что начинает жечь легкие. Это хорошее жжение. Которое очищает. Выныривает на поверхность как будто совсем другим человеком.

— Эй, — зовет Ван Ибо, подплывая ближе практически в два гребка. — Я уже собирался тебя спасать. Ты бы очнулся, а я такой: если тебе так хотелось дыхания рот в рот, мог бы просто попросить, мы же коллеги.

— Нравится помогать коллегам, а? — Сяо Чжань щедро брызгает в него водой. — Многим уже помог? — ржет он, уворачиваясь от контратаки.

— Каж-до-му, — с чувством парирует Ван Ибо, ожесточенно толкая воду в сторону Сяо Чжаня на каждый слог. — Представляешь? Ты один остался.

Сяо Чжань смеется, и в открытый рот под мерзкий хохот Ван Ибо прилетает очередная волна. Возмущенно выплевывает ее, откашливается и предупреждает:

— Ну, все! Пиздец тебе!

Дергается в сторону Ван Ибо, и тот увиливает, как карась, который всю жизнь только и делал, что уходил от преследования. Сяо Чжань даже не думает сдаваться, быстро просчитывает траекторию, по которой тот петляет, и с азартом охотника ныряет наперерез.

— Попался, — хищно скалится он, без раздумий запрыгивая на плечи и утаскивая за собой под воду. Ван Ибо хаотично вертится, выскальзывает из цепких рук и переходит в наступление. Сяо Чжань успевает проплыть всего три или четыре гребка, лихорадочно лягается ногами, но Ван Ибо догоняет, даже не особо напрягаясь, со спины намертво обхватывает руками.

— Попался, — выдыхает он над самым ухом.

«Блядь», — думает Сяо Чжань, ощущая, как от этого звука по всему телу расползается тепло. — «Что я, нахер, творю? Почему, почему это снова происходит?»

Он пытается дернуться и расправить локти, но Ван Ибо держит крепко. Сяо Чжань не видит, но уверен, что тот сейчас самодовольно ухмыляется и вовсю наслаждается происходящим.

— Хорошо, — соглашается Сяо Чжань, — ты победил. Отпусти.

— Мне что-то не хочется, Чжань-гэ, — задорно отзывается Ван Ибо, практически касаясь губами уха.

«Пожалуйста», — думает Сяо Чжань. — «Пожалуйста, перестань. Я просто не могу, понимаешь ты, не мо-гу тащить тебя за собой в это болото».

— А чего тебе хочется? — шепчет он вслух, ощутимо расслабляясь и нарочно откидывая голову ему на плечо так, чтобы видеть.

Ван Ибо бездумно сглатывает, совершенно одержимым взглядом рассматривая, как Сяо Чжань облизывает губы, и его хватка становится ватной на ощупь. Он собирается воспользоваться замешательством, толкнуть в грудь и быстро отплыть в сторону берега, таков был план, но, оказавшись с ним лицом к лицу, понимает, что не может. И пока он собирается с мыслями и уговаривает себя, что кому-то же нужно стать меньшим злом, Ван Ибо отвечает:

— Ты знаешь. И так нагло этим пользуешься.

Сяо Чжань хмыкает и отворачивается, но Ван Ибо возвращает его за подбородок и, заглядывая в глаза:

— А чего хочешь ты?

«Пощады», — тускло думает Сяо Чжань. — «А ведь мог бы уже быть на берегу и сохнуть».

— Домой.

— Я не об этом.

— Правда, погнали обратно, а? — говорит он, наступая себе на глотку. — Темнеет.

Ван Ибо собирается что-то возразить, но, передумав, каким-то обезоруживающим огромным жестом просто прижимает к себе. Крепко, больно. Как если бы говорил «я здесь, я рядом». Греет тихим поцелуем в лоб, а затем:

— Хорошо. Догоняй.

И ныряет сразу в сторону берега. Выходя из оцепенения, Сяо Чжань тоже погружается под воду, на некоторое время зависая неподвижно где-то между небом и глубиной, и протяжно орет в прохладную вязкую темноту.

***


Над дорогой приколочена блестящая россыпь звезд. Они едут, рассекая фарами пустынную трассу. Сяо Чжань слышит, как Ван Ибо несколько раз собирается заговорить и на полувдохе останавливает сам себя. Так они едут в тишине до самой студии. Ван Ибо глушит мотор и смотрит через лобовое стекло на безлюдную автостоянку. Никто не торопится выйти.

— Эта фигня, о которой ты не говоришь, — начинает Ван Ибо и вздыхает. Он не знает, как подобрать слова.

— О чем ты?

— Ты понял. Я не знаю, о чем, ясно? Ты же о ней не говоришь.

— С хера ли я должен говорить не пойми о чем? — удивляется Сяо Чжань.

Чего он не ожидает, так это что Ван Ибо отвернется и раздавленно прижмется лбом к рулю.

— Ты ебаная катастрофа, Сяо Чжань. Я просто, блядь, не понимаю, как тебя земля только носит.

«Хотел бы я знать», — соглашается Сяо Чжань.

— Сказал мне Ван Ибо, — смеется он вслух.

— Ой, да иди ты. Это другое.

— Конечно-конечно. Куда мне до твоей экспертизы в катастрофах, — он продолжает иронизировать, ощущая облегчение от того, что они снова уходят в понятную безопасную гавань.

— Эй, упоротый, — зовет Сяо Чжань, укладывая руку на плечо. — Спасибо, что вытащил. Это был отличный день.

Ван Ибо не поднимает лица и бурчит куда-то в приборную панель:

— Тогда давай так, что ужин все равно в силе?

— Договорились. — Сяо Чжань крепко сжимает пальцы на его плече немного дольше, чем на самом деле требуется. — Доброй ночи.

— Доброй, — отзывается Ван Ибо перед тем, как Сяо Чжань вылезает из машины и закрывает за собой дверь.



Лето стремительно догорает чередой переездов, кошмарными насекомыми, скомканным торопливым праздником в практически семейном кругу. Поздравлять приперлись почти всей толпой. От прежней настороженности не осталось и следа, все как-то попритерлись и потеплели. Завтра ранний рабочий день, и все расходятся позже, чем обычно, но время все равно детское. Теперь каждый рабочий день ранний, сроки поджимают, съемочные дни все чаще длятся по пятнадцать часов.

Сяо Чжань возвращается в трейлер, крепко сжимая в кармане подарок, который почему-то не решился вручить при всех. Ничего криминального, конечно, не случилось бы, заготовленная речь была бы вполне уместной, подарок тоже. Так, ничего особенного. Но.

Он думает, что надо вернуться. Он думает об этом напряженно и слишком долго для такого пустякового дела. В который раз ругает себя, что не отдал при всех, когда уже расходились. Можно было выгадать момент и убить двух зайцев. Теперь через полчаса это будет выглядеть ровно тем, чем и является. Трусостью. Завтра — трусостью и идиотизмом. Он несколько раз открывает и закрывает коробку, наблюдая за тем, как лунный свет бликует на поверхности металла.

«Просто сделаю это», — решает он наконец.

Ван Ибо как назло чудовищно долго не открывает. Свет горит, но никаких признаков жизни. Он пару раз думает просто оставить коробку под дверью и уйти. Мало ли, пришел не вовремя. Как раз самое время для семейных поздравлений по видеосвязи. Он неуверенно стучит в последний раз и уже разворачивается обратно, как дверь внезапно открывается. Ван Ибо выглядит домашним и растрепанным, как будто его только что подняли.

— Ты спал? — спрашивает Сяо Чжань, чувствуя себя последним дураком, потому что ну конечно он спал, они работают как проклятые, сам вырубается за секунды. — Извини, я увидел свет.

— Уже нет. Все нормально, заходи.

— Ты всегда спишь со светом?

— Я всегда сплю со светом, — равнодушно соглашается Ван Ибо, пошире открывая дверь в приглашающем жесте.

— Давно? — спрашивает зачем-то Сяо Чжань, вдогонку понимая, что это тоже тупой вопрос.

Обычно такие привычки у всех с детства.

Просто почему-то волнительно, поэтому он бестолково тянет время, заполняя каждую из пауз. Но Ван Ибо непривычно долго молчит в ответ. Тягостно и как-то некомфортно. Сяо Чжаню делается не по себе под его взглядом.

— С пятнадцати лет, — невыразительно отвечает он.

Что-то больно царапает в этом ответе, но Сяо Чжань не успевает додумать эту мысль, потому что Ван Ибо перебивает его своим:

— Чего хотел?

— Поздравить.

Его лицо смешно вытягивается:

— Наедине, — услужливо подсказывает он, ухмыляясь во весь рот и как-то очень развязно усаживаясь на диван. — Ну давай, показывай, что там у тебя.

«Маленький наглый гремлин», — нервно сглатывает Сяо Чжань, мысленно тяжело вздыхая и очень сопереживая себе.

Иногда так хочется ему двинуть.

Мерзкий голос в голове уточняет, не потому ли это происходит, что маленький наглый гремлин каждый раз прав на твой счет. Сяо Чжань велит ему заткнуться и вручает Ван Ибо квадратную бархатную коробочку. И, конечно, совершенно не наслаждается его растерянностью и тем, как тот переводит взгляд с нее на Сяо Чжаня и обратно.

Ван Ибо открывает ее как-то нерешительно, старательно пряча искреннее замешательство.

— Сережка? — тянет он неуверенно, поднося ближе к свету и внимательно рассматривая.

Она выполнена в форме клинка с резным узором, в рукоятку которого инкрустирован небольшой утопленный изумруд. Такая простая и элегантная форма, кажется очевидной, но за ней угадывается много труда над дизайном. Ничего лишнего, только квинтэссенция чистой идеи.

— Красивый и опасный, прямо как я, — тепло улыбается он. — Спасибо, Чжань-гэ.

— Сразу подумал о тебе, когда увидел. Не только потому что красивый и опасный, а потому что ты, прости за общее место, но стоишь своего имени. — Ван Ибо предсказуемо закатывает глаза на этих словах, но очевидно, что ему нравится то, что он слышит. — Мне хотелось бы, чтобы остальные тоже видели, глядя на тебя, не только твою ослепительную красоту, но и то, что ты боец и заслуживаешь всего, что сейчас имеешь.

На какую-то долю секунды Сяо Чжаню кажется, что с Ван Ибо впервые осыпается вся эта напускная шелуха. Он выглядит непривычно смущенным и, кажется, впервые не знает, что сказать.

«Вот поэтому», — говорит себе Сяо Чжань, — «я должен был вручить его наедине».

— Хочу, чтобы ты надел, — просит он вполне спокойно, но Сяо Чжаню от этих слов, от интонации, с которой он это произносит, ровной и взрослой, почему-то делается очень горячо.

— Ладно, — соглашается он, подходя ближе. — В какое ухо?

— Какое тебе больше нравится.

— Оба прекрасны, — улыбается он, испытывая волнение, граничащее с позорной паникой.

Он усаживается рядом, забирая сережку из теплой руки Ван Ибо, чувствуя, как не вовремя и ощутимо вспотели его собственные ладони. Долго возится с застежкой. Внимательный взгляд, кажется, прожигает дыру на его макушке.

Он не рискует посмотреть в ответ.

— Готово, — Сяо Чжань победно показывает с таким трудом разделенные половинки, Ван Ибо не выглядит впечатленным, его лицо вообще никак не изменилось с тех пор, как Сяо Чжань присел рядом с ним. — Давай, — командует Сяо Чжань.

— Возьми, — хмыкает Ван Ибо, но в итоге подвигается ближе, поворачиваясь поудобней, косясь на Сяо Чжаня из-под ресниц.

«Это не должно быть так сложно», — уговаривает он себя. — «Зачем только согласился».

Сглатывает отсутствующую слюну горячим пустым горлом и пытается нащупать штифтом прокол, не касаясь кожи. Ему кажется, грохот, с которым сердце пробивает грудную клетку, становится единственным звуком в образовавшемся безвоздушном пространстве, потому что ни один из них прямо сейчас не дышит. Штифт едва ощутимо ерзает по коже, так и не устаканиваясь в нужном месте. Он чувствует нервозность, которая дает дорогу еще большей нервозности.

— Потерпи, — просит он, вдохнув и снова забыв выдохнуть.

Ван Ибо ухмыляется как-то ехидно, и Сяо Чжань снова отвлекается на его губы и на то, как он выглядит, когда так близко смотрит из-под ресниц. Один за другим у него перегорает каждый из нервов.

Руки не слушаются и потеют, Сяо Чжань пытается сосредоточиться на том, чтобы не выронить застежку.

«Это просто нелепо», — думает он, и в итоге зажимает застежку губами, освобождая вторую руку и прикасаясь к нему, ощущая, как от этого простого движения прошибает разрядом такой силы, что Ван Ибо, кажется, тоже слегка дергается. Хотя, возможно, его воспаленное воображение просто дорисовывает то, чего быть не должно.

Когда штифт наконец попадает куда надо, Сяо Чжань надсадно вздыхает, как если бы только что разминировал бомбу за секунды до взрыва.

— Готово, — сообщает он, закрепляя застежку, с несоразмерным облегчением в голосе.

— Спасибо. — Ван Ибо невесомо проводит пальцами в том месте, где только что были его руки. — Нравится?

Он смотрит немного исподлобья, внимательно и серьезно, задает вопрос, простой дежурный вопрос нравится? — конечно нравится тебе к лицу был бы даже мусорный пакет — простой дежурный ответ, посмеялись, всем спасибо, расходимся, что сложного? Ничего сложного. Просто расходиться ужасно не хочется, понимает Сяо Чжань. Три жарких месяца стремительно просачиваются сквозь пальцы, а дальше только работа и редкие пресс-туры, уже внесенные в график на этот и следующий год. Он смотрит и не понимает, когда, когда же все успело зайти так далеко.

— Очень, — разрывает он затянувшуюся паузу.

— Мне тоже.

— Ты же не видел.

— Достаточно того, как ты смотришь.

«А мне — нет», — думает Сяо Чжань. И ему вдруг делается тоскливо и одиноко. Он наконец понимает, что пришел еще и для того, чтобы попрощаться. Не с самим Ван Ибо, конечно, но с тем, что он воплощает. Обещание свободы, любви, поддержки, глупого и отвратительного счастья.

«Так надо», — говорит он себе, пока Ван Ибо молчит и, кажется, прожигает его насквозь. — «Так надо».

— Хорошо, — улыбается он со всей непринужденностью, на которую только способен уставший и несчастный человек, поднимаясь с дивана и чувствуя, что если не уйдет сейчас, то все полетит прахом. — Поздно уже, пойду. С Днем рождения, Лао Ван! Живи долго и будь счастлив.

Ван Ибо не встает его проводить, как будто намертво приклеившись к окружающему пространству, буравит взглядом, в котором выразительно читается одно-единственное слово:

Останься.

Сяо Чжань старательно делает вид, что оглох и ослеп. Но перед самым выходом все-таки оборачивается и позволяет себе слабость запомнить его именно таким: влюбленным, умоляющим и двадцатиоднолетним.

***


Когда заканчиваются съемки, Ван Ибо упирается в стену. График Сяо Чжаня он знает намного лучше своего. Он бесконечно бомбардирует их чат:

ВИ: Эй, гэ! Зацени мемас.
ВИ: Зачетные штаны, амбассадор моды пенсионеров? 🤣 🤣 🤣 Уволь стилистов, я найду тебе получше.

Сяо Чжань отвечает спустя тысячелетия односложным скупым смайлом. В исключительных случаях — целыми двумя.

Ван Ибо постепенно скатывается в какую-то бездну. Ему кажется, что жизнь превращается в бессмысленную разноцветную мишуру. Достает Юнь Сяня с тем, чтобы тот перестроил его график так, чтобы они хотя бы иногда физически совпадали местоположением.

ВИ: Пишут, ты в Пекине. Я ТОЖЕ. Какие планы?
ВИ: Поужинаем?
ВИ: Чжань-гэ!
ВИ: Чжань-гэ!
ВИ: Чжань-гэ!

Все, что он пытается сказать: СЯО ЧЖАНЬ Я В ОТЧАЯНИИ ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ С ЭТИМ ПОЖАЛУЙСТА.

Сяо Чжань не то чтобы игнорирует эти крики о помощи, но лучше бы игнорировал. Он отвечает спустя неделю и говорит, что уже уехал на съемки, а сообщение увидел только сейчас.

СЧ: В следующий раз, Бо-ди.

И добавляет:

СЧ: Зацени мемас.

Ван Ибо хочется раскрошить телефон об стену.

Вообще-то дядя все ему популярно объяснил и считает, что Сяо Чжань в этой ситуации единственный, кто дружит с головой, и что Ван Ибо стоило бы хоть ненадолго охладить свой пыл. Ван Ибо согласен. Он правда согласен по всем пунктам, но вы пробовали когда-нибудь жить без ноги? Ну, или там без пальцев на руках? С одной зажатой ноздрей? Ну, то есть да, так тоже можно, и многие с этим отлично справляются, но только зачем? Зачем, если можно иначе?

— Так надо, — успокаивает дядя. — Сейчас нельзя.

Он знает. Он знает прекрасно. Сейчас не время, но.

ВИ: Чжань-гэ, зацени футболку. Хочешь подарю? Тебе бы пошла.
ВИ: Купил очки после твоей рекламы, как тебе?

Время резиновое и неживое. Ван Ибо чувствует себя жалко. Перед началом промо-тура Юнь Сянь, видимо, решает поквитаться с ним за капризы и сорванные договоренности, поэтому рабочие дни на этой неделе попросту отрицают существование прав человека. Ван Ибо обрушивается на кровать без сил, без мыслей, с надеждой на несколько глупых пикселей в Wechat. Но там пусто, и он засыпает только приняв таблетки.

***


Когда Сяо Чжань появляется в лобби, Ван Ибо понимает, что это катастрофа. Он выглядит так ослепительно и тепло, что просто невозможно перестать залипать. Сяо Чжань еле заметно хмурится — Ван Ибо прекрасно знает этот взгляд, — что-то вроде ради бога подбери слюни. Он бы с радостью, только кнопка выключения намертво похерилась несколько лет назад.

Разговор «почему ты еще не заселился? — ждал тебя» между ними, конечно, не состоится.

Они подходят к стойке регистрации вместе, и Ван Ибо чувствует, как удавка на шее ослабляется. Все снова кажется правильным. Он снова чувствует себя уверенней и выше ростом. Отличное настроение, которого не было уже давно. Он говорит:

— А можно нам один номер с двуспальной? Так же выгодней, да?

Девушка за стойкой улыбается фирменной невозмутимой готовностью удовлетворить любую просьбу постояльца и уже собирается что-то уточнить, как Сяо Чжань вставляет:

— Лао Ван изволит шутить. Пожалуйста, не обращайте внимания.

— Поняла, господа. Как вам будет угодно.

Перед ними с комфортным шелестом появляются две ключ-карты.

— Шестой этаж. По коридору направо. Добро пожаловать и приятного отдыха.

До лифта идут молча. Ван Ибо чувствует себя воодушевленно и счастливо. Он не знает, что сказать, потому что ему хочется сказать вообще все.

— Послушай, — говорит Сяо Чжань, когда дверь лифта за ними закрывается. Здесь просторно и даже слишком, Ван Ибо наслаждается акустикой и тем, как звук его голоса утробно отражается от стен. — У меня есть просьба.

— Что угодно, — думает Ван Ибо, хотя, кажется, нет, озвучил это вслух.

Циферблат информирует, что второй этаж остался позади.

— Перестань так на меня смотреть.

— Как смотреть? — спрашивает Ван Ибо, прекрасно понимая.

Третий этаж.

— Как будто хочешь от меня детей, — Сяо Чжань звучит твердо, и Ван Ибо осознает, что его истинные эмоции стало читать как будто сложнее. Потому что, пока он старался не спятить от тоски, Сяо Чжань продолжал прокачивать мастерство. В том числе и в отношении него.

— Погоди, — огрызается он, — сейчас только найду, как это отключить.

Четвертый этаж.

— Ты буквально актер по профессии, — холодно цедит Сяо Чжань сквозь зубы, и Ван Ибо вспоминается сцена со съемок, где Вэй Ин блефует перед всеми заклинателями, медленно считая до трех, — будь добр, разберись со своим лицом.

«Это тебе не поможет», — думает Ван Ибо, но на этот раз вслух не произносит.

Пятый этаж увязает в тягостной злой тишине. Ван Ибо делает машинальный бестолковый шаг по направлению к выходу, с удивлением замечая, что его отражение выглядит нормальным. Никакой нежности, никаких слюней, просто привычное ледяное безразличие.

— Такое сгодится? — спрашивает он без вопросительной интонации, встречаясь взглядом в отражении.

Шестой этаж приветствует их радостным «дзынь» и неторопливо открывающимися дверями.

— Вполне.

Они молча расходятся по номерам. У Ван Ибо пригорает так, как наверное никогда не пригорало в жизни. Он заваливается на кровать, закусывает кулак и вопреки ожиданиям чувствует себя почти счастливым, а главное — охренительно живым.

***


В силу профессии Ван Ибо часто изображает дурака. Он думал, что людям нравятся кул-гаи, но, оказалось, это не так. Всем нравится, пусть даже и ненадолго и не по-настоящему ощущать свое превосходство. Когда был мелким, эта роль казалась какой-то зашкварной. Всю прелесть он осознал позднее. Люди просто обожают тебя, когда понимают, что ты тоже совершаешь глупые и человеческие ошибки.

Он решает использовать весь накопленный опыт, чем явно действует на нервы Сяо Чжаню, который после очередных съемок подходит и говорит:

— Перестань клеить меня на каждом интервью.

— Боишься не устоять, Чжань-гэ? — ухмыляется он.

Сяо Чжань ничего не отвечает. Да, Ван Ибо больше не смотрит, так как тот просил не смотреть. Особенно когда выключают камеры. Но то, что он вытворяет на интервью, просто за гранью добра и зла. Ван Ибо прекрасно это знает. Это ровно то, что ему очень нравится делать и прекращать вообще-то не собирается. Он некоторое время шарит в телефоне и показывает Сяо Чжаню апдейт в вейбо:

— Мы самая обсуждаемая киношная пара года. Рейтинги до небес. Не благодари, — великодушно разрешает он, а затем добавляет уже серьезно:

— Кто-то должен дать им то, что они хотят видеть.

Сяо Чжань выглядит немного удивленным. Даже забирает телефон из рук, чтобы убедиться в правдивости этих слов.

— Ты вообще не следишь?

— Не особо, — признается он ошарашенно.

Ван Ибо вспоминает о контракте и о том, что коммерческий успех напрямую мало его затрагивает. Наверняка у него есть дела поважнее, чем следить за обсуждениями фанатов и бесполезными рейтингами, которые все равно меняются каждый день. Хотя их показатели выглядят на удивление стабильно.

— Я знаю, что делаю, — уговаривает он. — И если бы ты иногда подыгрывал, было бы еще лучше.

— Уверен, что справишься? — хмыкает Сяо Чжань и поднимает на Ван Ибо такой взгляд, от которого лучшая половина тела начинает сладко ныть.

«Нихера», — честно признается себе Ван Ибо, сглатывая тяжелую сухую слюну.

— Не попробуешь, не узнаешь, Чжань-гэ, — весело бросает он, отмахиваясь рукой просто чтобы сделать хоть что-то нормальное.

Ван Ибо понимает, что как-то пробил трещину в этой толстенной защитной скорлупе, поэтому предлагает:

— Пойдем спустимся пропустим по коктейлю? При отеле есть клуб. Там вроде неплохо и вполне камерно, если нужно. Отметим, в конце концов.

Сяо Чжань снова выглядит как человек с плакатов «Это просто ужасная идея, откажись от наркотиков».

— Инвестируешь в свои фильмы? — прищуривается он.

— В твои инвестирую, — огрызается Ван Ибо. — Пойдем. Угощаю.

В зале темно и грохочет музыка. Неоновый свет раздражающе подчеркивает белый. Скучнее их выглядит только охранник, одетый во все черное, да и то. Вопрос спорный.

Ван Ибо отпускает официанта, сам мотается на бар и возвращается с коктейлями. Он нервничает, и тело само умоляет дать хоть немного нагрузки. Музыка отличная, он бы потанцевал, но когда они еще вот так соберутся. Ван Ибо ненавидит ждать и упускать возможности.

Он ставит на стол третий по счету коктейль. С начала вечера Сяо Чжань так и не надевает свою новую холодную пост-съемочную личину, а ведет себя так, как Ван Ибо привык. Хотя, правильнее сказать, чем дальше, тем ближе ко всем его одиноким и влажным фантазиям. Это несколько неожиданный поворот, но он не собирается тратить силы на обдумывание причин.

Ван Ибо привычно выкидывает соломинку, и Сяо Чжань задорно повторяет этот жест. Почему-то становится смешно, и они хихикают, как придурки, звонко ударяя стаканами друг о друга.

Ван Ибо наклоняется ближе и, стараясь перекричать музыку, говорит:

— Я как-то спрашивал тебя про границы. Ты не ответил. Может, расскажешь сейчас? У нас еще дохера взаимодействия по контракту.

Сяо Чжань кивает, наклоняется тоже. Гораздо ближе, чем требуется. Ван Ибо чувствует его влажное дыхание и прикосновения губ. Он говорит медленно, тягуче перекатывая слова:

— Идеально — когда ты в другом городе. На другом конце земли. В стратосфере. Все остальное мне нихера не подходит.

Он отстраняется и проезжается губами по стакану с коктейлем. Глаза влажно блестят в пульсирующем дымном свете. Ван Ибо чувствует себя пьяным от густеющего между ними злого возбуждения. Чувство такое, как будто у Сяо Чжаня отказывают тормоза, и они вот-вот вместе с ним весело вылетят с трассы прямиком в пропасть. Он понимает, что надо сворачивать лавочку, потому сам не вот чтобы образец сдержанности и благородства, а здесь все-таки люди.

«Так надо», — уговаривает он себя голосом разума, который почему-то беседует с ним дядиными интонациями. — «Сейчас не время».

— Пойдем? — предлагает Ван Ибо, осушая свой бокал до дна.

Сяо Чжань расплывается в улыбке, пробивающей сразу под дых, и кивает.
Лифт едет ужасающе медленно. Ван Ибо кажется, что секунды прилипают к нему, как влажный тропический воздух, и отказываются шевелиться. Их заселили чуть ли бы не под самой крышей. Под пожирающим взглядом Сяо Чжаня он всерьез опасается, что они могут не доехать. Ван Ибо думает, что если это какая-то проверка, то он с грохотом ее проваливает. А потом:

— Нравится? — спрашивает он, злобно заталкивая Ван Ибо в номер. — Доволен? Нормально тебе? Я просто не могу, понимаешь, не могу с тобой. Постоянно так!

— Чжань-гэ, — стонет Ван Ибо. — Тебе чего так резьбу-то сорвало?

— А нечего было меня спаивать! — рявкает он.

— Вот как? То есть ты себя только под алкоголем отпускаешь? — ухмыляется Ван Ибо. — Или подо мной?

Сяо Чжань отыгрывает такое праведное возмущение, что взял бы все актерские награды этого года в каждой из стран.

— Не льсти себе, — выдыхает он практически в самую глотку, Ван Ибо чувствует, как привкус Дайкири оседает на языке. — У меня низкая толерантность к алкоголю, и что-то мне подсказывает, что ты об этом прекрасно знаешь.

— Знаю, — соглашается Ван Ибо и слегка отталкивает Сяо Чжаня от себя, шурша чем-то в задних карманах джинсов. — Поэтому все коктейли, которые я брал, были безалкогольными, — он запихивает горсть чеков в нагрудный карман его пиджака, ласково глядя в глаза. — Доброй ночи, — бросает он напоследок, кое-как просачиваясь между остолбеневшим Сяо Чжанем и ослепительно белой стеной в сторону выхода.

Дрожащими руками он долго возится с ключ-картой, прежде чем раздается разрешающий металлический звук. Он заваливается в номер и, закрыв за собой дверь, медленно стекает по ней на пол.

***


Произошедшее тем вечером они, конечно, не обсуждают. Но нельзя сказать, что он проходит совсем без следа. Ван Ибо немного сбавляет обороты, потому что пантомима Сяо Чжаня, признаться, произвела на него сильное впечатление. Он так и не понял, что из этого было назидательным моментом, а что искренним плохо сдерживаемым порывом. Разбираться в этом решительно не хотелось. Сяо Чжань же дистанцируется настолько, что Ван Ибо невольно вспоминает слова про стратосферу. Если бы было можно, он давал бы интервью в другом городе и на другой планете. К счастью, рейтинги, просмотры и комментарии говорят о том, что публика просто хочет видеть их вместе (во всех возможных смыслах). Поэтому билеты на другую планету пока отменяются.

Каждое утро Юнь Сянь делает рассылку для них с дядей с графиками просмотров, рейтингами, а также суммами, которые зарабатывает проект. Все цифры превосходят даже самые смелые прогнозы. Ван Ибо каждый раз спрашивает, что еще можно сделать, чтобы его мучители захлебнулись от злости. Ему хочется, чтобы сумма складывалась в громкое «ПОДАВИТЕСЬ».

Юнь Сянь просто пожимает плечами.

— Продолжайте в том же духе. Похоже, им нравится наблюдать за вами.

Сяо Чжань этого мнения не разделяет. Они постоянно собачатся о минимально достаточном уровне фансервиса. Ван Ибо показывает ему наглядные графики Юнь Сяня, интервью и убеждает, что между тем, что и как они делают в кадре, существует прямая связь. Сяо Чжань постоянно возражает, что Ван Ибо мыслит узко и рамками одного проекта. Стоит один раз повесить на себя клеймо, как ты просто начнешь терять контракты один за другим. И ладно бы он, а у Ван Ибо вся карьера впереди.

— Времена изменились, Чжань-гэ. Ты же видишь цифры, — настаивает он.

— Ты заблуждаешься. Не забывай, в какой стране ты живешь. Да и потом, откуда такое рвение? Ты с этого имеешь какой-то процент?

— Я — нет, — обижается Ван Ибо. — А мои работодатели — да. И они требуют еще, — врет он наспех.

— Как интересно. А мои, кстати, совершенно не в претензии, представляешь?

— Как удачно ты это упомянул. Пойдем. — Он тащит Сяо Чжаня куда-то в сторону своего номера по длинным узким коридорам. Тот поначалу артачится, но потом, видимо, решает, что быстрее будет просто согласиться и покончить с этим.
Ван Ибо усаживает его за стол, а сам пропадает на какое-то время в комнате, из которой доносится бесконечное шуршание.

— Думаю, мне есть чем тебя удивить, — говорит он, аккуратно выкладывая листок перед ним на столе.

— Что это?

— Читай.

Сяо Чжань быстро пробегает глазами по страницам. Ван Ибо следит очень внимательно за тем, как у него на лбу появляется морщинка, а на лице застывает каменная непроницаемая маска.

— Что все это значит?

— Что с этой недели ты работаешь на меня. Я твой работодатель, — пытается пошутить Ван Ибо, — и я недоволен количеством и качеством фансервиса. Что будем делать?

В его фантазиях этот момент всегда был самым ярким событием. Высшей точкой, после которой наконец все станет можно. Плохие дни заканчиваются, и начинается свободная жизнь. Никаких невыносимых графиков, никаких дедушкиных штанов, никакого страха подставить другого под удар. Свобода, жаркие поцелуи, ужасные фильмы на фоне, которые они не смотрят.

Поэтому сейчас он зависает с глупым лицом, как люди, которые вынуждены ждать, пока сложная шутка достигнет усталых расплавленных работой мозгов. Он ожидает увидеть удивление, злость, восторг. Облегченную благодарную улыбку, недоумение.
Ничего из этого не происходит.

Лицо Сяо Чжаня кажется окаменевшим, принадлежащим какому-то постаревшему и несчастному человеку. Он не улыбается. Смотрит внимательно и очень серьезно. Дрожащими руками добирается до приложения.

У него не должно быть такого лица. Вообще никогда не должно быть.

— Ты мне угрожаешь? — спрашивает он наконец.

— Что? Ты совсем дурак?

— Окей, — он вдруг устало потирает глаза и тяжело вздыхает. — Я хочу уйти. Можешь прислать мне новые требования на почту? Я изучу, и если будут вопросы, обсудим завтра, ладно?

Повисает тишина.

«Ты совсем дурак?» — хочется снова заорать Ван Ибо. — «Это же я! Какого черта?»

Но он осекается, глядя на поникшие плечи Сяо Чжаня, на затравленный невидящий взгляд, отведенный куда-то сторону. Кто он для него? Ответ появляется раньше, чем Ван Ибо успевает себя пожалеть. Он тот, кто крепко держит за яйца и не позволяет сорваться с крючка. Конечно, Ван Ибо понятия не имел, даже отдаленно, каким асфальтоукладчиком по нему проезжались раньше, зато теперь ясно, что ездили долго, без сантиментов и с оттяжечкой.

Для Сяо Чжаня он просто новый водитель, к манере вождения которого теперь придется какое-то время привыкать.

От этой мысли делается очень и очень паршиво. Ощущение, будто под ребрами пробивает шаром для боулинга.

Несправедливо. И еще очень больно. Потому что за все это время он так и не стал тем, кто бы «никогда так не поступил». Он остался там же, среди общего стада, одним из миллионов, кто хочет урвать от него что-то свое. И в общем-то в каком-то смысле это чистая правда.

Кровь громко стучит в висках, с обратной стороны век делается горячо. Пока его окончательно не убрало, он отворачивается к окну в каком-то приторно киношном дешевом жесте и цедит сквозь зубы:

— Можешь забрать себе.

— Что? — не понимает Сяо Чжань. — Моя подпись не требуется.

И на этих словах Ван Ибо почему-то прорывает.

— Катись нахуй. Свободен. Больше на меня не работаешь. Забирай свой контракт и уебывай.

Сяо Чжань долго и неподвижно смотрит на дергающиеся плечи. Молча забирает договор. Кланяется, хотя никто не смотрит. На грани слышимости произносит: «Спасибо».

И добавляет уже в дверях:

— Прости.

Звук аккуратно закрывшейся двери срывает с расшатанных нервов последний предохранитель. Ван Ибо мешком оседает на пол, будто лишившись позвоночника, и плачет, как, наверное, не плакал с тринадцати. Беспомощно и очень честно перед самим собой. Бьется затылком и ревет. Он всей своей душой ненавидит проигрывать. И это — его самое большое поражение. Он никогда и ни для кого еще так не старался. И в итоге все это оказалось ненужным. Как и он сам.

Ван Ибо чувствует себя сиротой. Боль горькая и злая, перемалывает на куски.

Этим вечером он надирается совершенно без тормозов. В каком-то клубе громком и дымном ищет, в ком можно было бы забыться. Кто мог бы хоть ненадолго подлатать. Кто стал бы живым свидетелем того, как он все-таки выстоял. Не подох.

И не находит.

Замедленное похмельное утро перерастает в день, затем в недели и месяцы. Реальность гулкая, разбавленная водой. Там, где раньше было весело и звонко, все опустело. Он замечает, что становится тише и злей. Люди шарахаются еще больше, чем раньше. Оно и понятно. Он бы и сам шарахался.

Все опостылело. Поэтому он хоронит себя в работе. Даже получает за это какие-то там награды. Если честно, то на всю эту чепуху стало глубоко плевать.

Где-то внутри тлеет вялая, но упрямая надежда, что плохие дни однажды закончатся. Впервые за всю свою жизнь, вместо того чтобы действовать, он ждет. Потому что это — единственное, что ему еще остается добавить ко всему вышесказанному.



Есть определенные расхождения в том, как люди произносят «я люблю тебя». Слова, кажется, одни и те же, но содержание всегда какое-то свое.

«Я люблю тебя» равное «Ты моя вещь».
«Я люблю тебя» равное «Мне так интересно с тобой».
«Я люблю тебя» равное «Я хочу владеть тобой».
Или: «И хочу, чтобы ты мной владел».
Или: «Будь счастлив и живи долго».

Или: «Катись нахуй, свободен, больше на меня не работаешь, забирай свой контракт и уебывай» равное «Я не желаю держать тебя на цепи рядом с собой и причинять тебе счастье, о котором ты не просил, хотя это единственное, чем я живу и дышу последние несколько лет».

Так много желаний получается выразить так экономно.

Когда долго работаешь в индустрии, которая продает обещания счастья, начинаешь кое-что в этом понимать.

Наверное, в каком-нибудь романтическом фильме эта сцена между ними выглядела бы иначе. Спасенный герой вешается на шею своему рыцарю, звучит трогательная музыка, и они вместе улетают праздновать победу всего хорошего над всем плохим.

Сяо Чжань готов поставить голову на отсечение, что все эти сценарии пишут счастливые люди, жизнь которых в общем-то удалась. Истории от лица спасаемых принцесс выглядели бы совершенно иначе.

Получить обратно жизнь, которой у тебя никогда не было, — это не то, что случается с людьми в реальности. В реальности ты просто меняешь одни проблемы на другие и учишься с ними жить. В реальности для тебя никто и никогда не делает ничего просто так. У всего есть цена. А если вдруг происходит какой-то сбой и это ошибка в твою пользу, ты не сомневаешься ни секунды. Ты хватаешься за возможность, как утопающий глотает воду, перемешанную с водорослями и илом. Не потому что надеется на чудо, на волшебные пузырьки с воздухом, которые продлят агонию еще на какое-то время, а потому что это инстинкт, завязанный на выживание. Чувства и рефлексия догоняют уже потом. В тепле и безопасности, когда можно свободно дышать.

Сяо Чжань не дурак. Он все прекрасно понял. Не сразу и в деталях, но позже дошло.

Первое время он просто ждал, когда к нему придут. За все надо платить. Даже самым добрым из людей. Но проходит неделя. Потом другая. Телефоны молчат. Он начинает думать, что ожидание бессмысленно, поэтому просто решает действовать так, как будто все это происходит взаправду.

Ему удается относительно малой кровью договориться о транспортировке в Израиль. Он давно уже выбрал другую клинику. Давно и подробно изучил вопрос. Не то чтобы всерьез рассчитывал, что кто-то ему позволил бы это сделать. Он уверен, что, если бы только попробовал об этом заикнуться, согласие на отключение приборов привели бы в исполнение в тот же день.

Если бы его спросили, зачем он искал, он бы ответил, что не знает. В самые тяжелые времена эта мысль давала надежду. В самые темные времена он молился о чуде, которое наконец-то произошло. И вот он стоит в новой больничной палате, любуясь обесцвеченным песчаным пейзажем из окна, и вполуха слушает о новой экспериментальной методике. По протоколу предупреждают, что потребуется письменное согласие родственников. И он горько думает о том, что они себе, наверное, даже не представляют, на что они только готовы согласиться после всего, что пережили.

Мать обычно появляется ближе к полудню. Смена часовых поясов и акклиматизация даются ей крайне непросто. Сяо Чжань тепло приобнимает ее и помогает с сумкой. За последние два года она заметно постарела, но сейчас, кажется, к ней снова возвращаются силы. Сяо Чжаню хочется верить в лучшее хотя бы ради нее.

Последний раз они столько времени проводили вместе, наверное, когда он был еще школьником. Практически полжизни назад.

Она целует его в лоб и велит отдохнуть. Сяо Чжань не спорит.

Вообще-то ему не до отдыха, но ей об этом знать вовсе не обязательно. Кто-то все еще должен платить по счетам, пусть и с более щадящим порядком цифр.

Здесь, вдали от дома, по уши в организационных хлопотах, он часто думает о том, что сделал Ван Ибо.

Ведь он отлично считает и представляет себе, какую прибыль способна приносить бумажка, с которой тот так легко расстался. Людей убивают и за меньшие суммы. Ван Ибо мог распорядиться ей как угодно: он молод, горяч и бессмертен. Мог получить все, что ему было так надо, по щелчку пальцев. Не только деньги. Сяо Чжань хорошо понимает, что на деньги ему плевать. Мальчик, который не привык наступать себе на горло. Который никогда не сдается и не прогибается. Который всегда получает, что хочет. В этом они с Гу Юмином с самого начала были похожи самым тревожным образом.

Не спасает даже то, что Сяо Чжань прекрасно знает: Ван Ибо — хороший человек. Потому что Гу Юмина, который превратил его жизнь в круглосуточный ад, он тоже когда-то считал хорошим.

Но он понимает и другое.
То, что сделал для него Ван Ибо. Так не сделал бы больше никто.

И это тоже очень страшно.

Страшно представить, как этот контракт оказался у него и на что пришлось пойти. Страшно от того, как много они, оказывается, друг для друга значат.
Страшно, что никто и никогда раньше. И он тоже. Никого и никогда так.
Страшно от этих слов, замызганных и заляпанных. От этого парализующего чувства, которое гноится в груди, отравляет и не находит выхода.

Теперь ему часто снится повторяющийся сон про тусклую полоску света из коридора. Он наблюдает со стороны, как отвратительная потная фигура заслоняет ее собой и неотвратимо приближается к кровати. Он не видит в темноте, но точно знает, кто в ней. Он парализован, не может пошевелиться, и Сяо Чжань тоже. Поэтому единственное, что остается, — твердить, запинаясь, одну-единственную фразу. Я рядом — я рядом — я рядом. Когда фигура грузно опускается на кровать, Сяо Чжань просыпается, липкий от ужаса и беспомощности.

Каждый раз, когда бушует гроза, ему становится пусто. И остервенелый темп работы, в котором он находится уже по своей воле, не заглушает этого ощущения. Усталость хлещет из носа, густая и темная. Выдохнуть и запрокинуть голову некогда, но не проходит ни дня без горьких зажеванных мыслей. Это тоже похоже на какой-то кошмар, когда всю ночь пытаешься проснуться, но просыпаешься в кошмаре еще хуже прошлого.

Он упрекает себя за трусость и слабость. Неубедительно надеется на сладкое это пройдет, это пройдет, это пройдет. Но ничего никуда не проходит. Ван Ибо везде. Ярко улыбается ему с билбордов на чужих фотографиях. Подстерегает рекламными вставками вейбо. Мелькает в ленте с очередным проектом. Даже через километры. Даже в Израиле. Это просто какое-то безумие, как он скучает.

Окошко в вичате холодное, бледное и пустое. Всегда «заходил недавно». Почти никогда «на связи». Хочется написать. И хочется, чтобы у обоих отболело.

Вопрос не только в том, что страшно, неуместно или «не в этой стране».

А в том, что нет у него никакого права. И он понимает это, как никто.

Дела в целом движутся по плану. Все получается хорошо, если не сказать отлично. Сестра в безопасности, и врачи говорят о положительной динамике, которая в контрольной группе открывает многообещающие возможности. Сяо Чжань благодарит их, потому что, а что ему еще остается делать. Впервые за долгое время он чувствует относительное спокойствие. Только вот никакой радости оно ему не приносит.

Потому что без него все вокруг кажется тусклым и бессмысленным.

А с ним — бесценным.


***


Осень в Пекине сухая и яркая, слепит глаза раскаленной мишурой вездесущих делониксов, заслоняющих низкое пыльное небо. Глупо, конечно, но дома все кажется как-то проще. Проще дышать, проще верить в лучшее, проще нести ответственность за то, что происходит с тобой и теми, кто дорог.

У каждого в жизни есть люди, из-за которых приходится повзрослеть. Если не повзрослеть, то стать лучшей версией себя по сравнению с собой вчерашним. Сяо Чжань верит, что именно этим что-то настоящее и отличается от шелухи.

Он отлично владеет словом, но сейчас уже в десятый раз переписывает простое, по сути, послание.

Привет. Я в Пекине. Можем встретиться?

Он замирает над кнопкой «отправить» в нерешительности, и, пока он сомневается, загорается зеленый свет — статус абонента меняется на «В сети».

Пальцы покалывает электричеством. «Отправить» нажимается как-то само собой. Он ждет, рассматривая одинокий прямоугольник сообщения. Оно маркируется прочитанным практически мгновенно.

А затем наступает тишина.

Секунды тяжелым молотом колотятся в ребра. Может, у него и нет сейчас возможности ответить. Может, сообщение открылось по ошибке, не вовремя подвернувшись под руку. Но Сяо Чжань почти уверен, что сейчас по ту сторону экрана Ван Ибо так же напряженно вчитывается в эти три строчки.

Проходит первая минута, затем вторая, рваными лоскутами обдирая защитную пленку с сердца. Он зажмуривает веки до белых точек.
«Имеет право», — думает он. — «Имеет полное право».

Шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы, перед тем как закрыть окошко. По меньшей мере он попытался.

Ставит телефон на блокировку, некоторое время бессмысленно вглядываясь в собственное отражение, чернеющее на поверхности стекла. Пытается улыбнуться. Выходит фальшиво. Похоже на лицо человека, которому очень больно. На автомате пытается получше запомнить это чувство. Зачем-то врет себе, что для работы. Хотя на самом деле потому что заслужил.

Сможет ли Ван Ибо когда-нибудь его простить? Сможет ли это когда-нибудь он сам?

«Да», — мерцает на телефоне, и следом: — «Могу быть, где скажешь, после девяти».

Что-то похожее на надежду ожесточенно саднит под ребрами.

***


С выбором места ему помогает менеджер. Сяо Чжань ужасно далек от мира бронирования столиков и всех сопутствующих знаний. Обычно этим занимаются ассистенты или заказчики. Сам он никуда не ходит. Раньше это было слишком дорого, теперь просто некогда.

Ему советуют этот ресторан, потому что здесь ценят конфиденциальность посетителей. Интерьер кажется безликим и стерильным. Идеальное место для переговоров, чтобы ничего не отвлекало. Поэтому Сяо Чжань нервничает больше, чем ожидал. Хотелось, чтобы обстановка была как-то поуютней, но других вариантов в такие сроки попросту не нашлось.

Когда появляется Ван Ибо, он замечает сразу. Тот бегло оглядывает зал. Серьезный, щетинистый. Сяо Чжань не знает его таким. Когда они встречаются взглядом, лицо Ван Ибо привычно расцветает немного сдерживаемой улыбкой. Сяо Чжань не отводит глаз, и кровь внутри закипает, как под высоковольтными разрядами.

***


Ван Ибо не помнит, когда так волновался в последний раз. Он не помнит даже, когда последний раз что-то чувствовал так остро. Он перечитывает сообщение раз семьдесят, не меньше. Трижды проверяет, не фейковый ли это профиль. Два раза пробует проснуться.

Это происходит на самом деле. Оказалось, он не был к этому готов. В его фантазиях встреча всегда происходила как-то случайно. Не так буднично, не так осторожно вписываясь в хрупкие расписания друг друга.

Сообщение как сообщение. Лаконичное и по делу. Зацепиться не за что, и это тревожит нервы. Ван Ибо долго думает, перед тем как ответить. За это время пользователь оказывается не в сети.

Он соображает с большим трудом, перерыв заканчивается, поэтому он останавливается на коротком варианте.

Сяо Чжань присылает координаты места. Такое же лаконичное и безликое. В таких местах никто не выясняет отношений. Они служат другим целям. Он некоторое время прислушивается к себе, пытаясь понять, важно ли это. Важно ли то, что они, вероятно, будут говорить о работе. И понимает, что нет. Сгодится что угодно. Он в том состоянии, когда соглашаются на все. По дороге он долго и вдумчиво настраивается на деловой тон. Уговаривает себя, что нахрапом уже пытался — и не сработало. Он никогда еще не звучал для самого себя настолько взросло и убедительно.

На входе Ван Ибо придирчиво рассматривает свое отражение. Он не вписывается в это место. Приехал в чем был с утра — рваные на коленях джинсы, футболка, мастерка. Макияж со съемок. Больше похож на шпану, чем на участника переговоров. Он надевает свое самое серьезное лицо и проходит в зал, где его, как сообщают, уже ждут.

Он некоторое время осматривает огромное помещение, прежде чем видит его. Сяо Чжань еле заметно улыбается и смотрит во все глаза. Ван Ибо кажется, что под этим взглядом с него облезает краска и спадает вся инородная шелуха. Он сдерживает улыбку, но чувствует, как она все равно прокрадывается на лицо.

— Здравствуй, Ван Ибо. Спасибо, что вырвался. — Сяо Чжань немного приподнимается и подает руку в приветственном жесте.

Ван Ибо отвечает на рукопожатие и усаживается напротив. В его голове грохочет канонада, пока Сяо Чжань какое-то время рассматривает его с головы до ног, дольше положенного задерживаясь взглядом на сережке, с которой Ван Ибо практически не расставался, поэтому ничего удивительного, что она сегодня на нем. Он чувствует себя как под рентгеном, потому что в его присутствии такое происходит всегда. Но сейчас тяжелее, оголен каждый нерв. Он насилу запихивает это все подальше, сейчас не время. Да и Сяо Чжаню все это, очевидно, не нужно.

— Прости, мы столько не виделись, не могу перестать пялиться. Это невежливо, — он произносит скороговоркой, выдавая ощутимое волнение, Ван Ибо еще не видел его таким. — Как ты?

Ван Ибо задумывается. Как он? Как бы тебе сказать, Сяо Чжань? Помнит ли он что-то за последние полгода, кроме голодных ночей, залапанных воспоминаний? Была, кажется, работа. Работа, работа, работа. Гонки. Люди. Перелеты, выступления, номера, камера, свет, снова перелеты. Он задумывается, как бы выразить это все в словах. Звуками, которые прозвучали бы уместно в приглушенном свете этого невыразительного ресторана. Он останавливается на коротком:

— Скучал.

Чего он не ожидает после этих слов, так это что Сяо Чжань в каком-то обреченном и очень болезненном жесте на несколько секунд спрячет свое лицо в ладонях. Он чувствует, как корка льда, покрывшая его сердце с того самого дня, ломко хрустит и осколок за осколком осыпается под подошвы.
Невозможно.
Обнять невозможно. Дотронуться невозможно. Сесть ближе невозможно. Как же он скучал, понимает в полной мере только теперь. Как же он скучает уже сейчас, в эту самую секунду. Бесит эта дебильная дистанция, бесят полгода удушающей тишины.

— Прости меня, Ван Ибо, — глаза раскрасневшиеся, влажные, смотреть больно. — Я так перед тобой виноват.

Ван Ибо молчит, потому что говорить мешают вставшие поперек горла чувства. Их так много, и они парализуют, как будто до этого был глух и слеп, а потом вдруг очнулся исцеленным посреди искрящейся и гудящей толпы мегаполиса.

— Чжань-Чжань…

— Нет, подожди. Я должен. — Он достает какие-то бумаги и передает ему. — Я открыл студию.

— Я знаю.

— Это твоя часть.

Ван Ибо переводит взгляд на бумаги, не вполне осознавая, что должен там увидеть, а главное зачем.

— Я знаю, — продолжает Сяо Чжань, — что тебе не нужно и ты ничего не просил. Это нужно мне. Можешь делать с этой частью, что хочешь. Выкинуть, передарить, построить стадион, сделать оригами. Она твоя. Так будет правильно.

— Не стоило, — отзывается Ван Ибо.

Сяо Чжань наклоняется ближе и подвигает руку на столе так, что она практически касается руки Ван Ибо. Так близко, что это вызывает разрыв аорты где-то в районе души.

— Я хочу, чтобы ты знал. Эта бумажка — моя благодарность и возврат долга. Но здесь я не поэтому, — и опережая вопрос, — я здесь из-за тебя.

Ван Ибо слушает, но, кажется, не вполне понимает смысл долетающих слов. Они все какие-то слишком, он к такому не готов.

— Ван Ибо, ты... — Сяо Чжань обрывает сам себя и смотрит так открыто, как никогда раньше не позволял себе смотреть, в его глазах читаются все возможные смыслы. — За эти полгода не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Не было ни дня, когда мне не хотелось написать или позвонить. Мне было так не с чем к тебе вернуться. Я трусил. Я боялся. Сначала того, что чувствую сам. Потом того, как поступил и как это выглядело. Потом того, что ты решил двигаться дальше. Потом я понял, что все это неважно. А теперь я здесь. И я, правда, ничего от тебя не жду. Я просто хочу, чтобы между нами не было недопонимания. Потому что это тоже будет правильно. Потому что ты должен знать. Ты лучшее, что случилось в моей жизни, Ван Ибо. Как это правильно сказать на молодежном?

Глупая шутка, от которой Ван Ибо заходится нервным смехом, а внутри все мякотью выворачивается наизнанку. Он закусывает губы, чтобы как-то оставаться в контакте с реальностью, и не может остановиться. Лицу горячо, слезы катятся сами собой. Наверное, со стороны это больше похоже на истерику. Но сейчас это абсолютно неважно. Напряжение и тоска, которые так долго стягивали грудную клетку, наконец отпускают. Они все еще там, но их заглушили до состояния, когда почти не болит.

Он поднимает голову, делая слабую попытку улыбнуться.

— Есть, — произносит хрипло распухшими искусанными губами. — На молодежном правильно: «Лучшее, что у тебя есть».

Сяо Чжань отрицательно качает головой, как бы отказываясь слышать то, что слышит. Он встает, бросает короткое: «Я сейчас, не уходи» и быстрым шагом направляется в сторону туалета.

Ван Ибо раздумывает где-то полсекунды и подрывается за ним следом.

Не церемонясь, заталкивает Сяо Чжаня в ближайшую из комнат. Утыкается лбом в плечо. Воздух у его кожи вязкий и тягучий. Обогащенный чем-то жизненно важным, когда он рядом. Витаминами, минералами, активными веществами.

Надышаться, надышаться.

Сгребает ткань его футболки в том месте, где сердце, до побелевших костяшек.
Он не знает как выразить. Ему так огромно. Так горько и горячо. Чувства ширятся, рискуя раскрошить ребра. Тишина наполненная и густая. Его пальцы на самом затылке путаются в волосах. Его руки, его плечи, волосы, запах, тепло. И слышно, как громко грохочет в грудной клетке.

Ван Ибо захлебывается им до раскаленных легких.

Сяо Чжань обхватывает его лицо ладонями, заглядывая в глаза, глубоко, под кожу, до костей, до самого центра тяжести.

Ничего не говорит. Ничего говорить и не нужно. Вообще ничего не нужно.

Они стоят, прорастая друг в друга, кажется, целую вечность.

— Может, отпустишь уже?

— Нет, — слышится утробное бубнение.

— Мне надо в туалет.

— Ничего не знаю, ссы в штаны, мне все равно, потом уберем. Не отпущу.

Сяо Чжань коротко смеется, и Ван Ибо сжимает его еще крепче.

— Отвратительные штаны, их все равно надо сжечь.

— Ван Ибо, — зовет он, приподнимая за подбородок. — Я никуда от тебя не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Взгляд Ван Ибо делается предельно серьезным. Он говорит:

— У тебя есть минута, после чего я выламываю эту дверь, ясно?

— Предельно, — с той же серьезностью соглашается Сяо Чжань и выставляет его на выход.

Ван Ибо улыбается. Бестолково смотрит в зеркало, пытаясь припомнить, когда видел себя таким последний раз. Умывает ледяной водой лицо и шею. И смотрит снова. Омерзительно хочется жить. Он дышит словно бы через тысячу легких и чувствует себя как под градусом.

— Отвратительный ресторан, — делится он, капризно озираясь, когда Сяо Чжань наконец возвращается. — Просто немыслимо ужасный выбор. Не могу здесь больше находиться, Чжань-гэ. Знаешь какое-нибудь место получше?

Разумеется, Сяо Чжань знает.



Жарко. Впервые за последние две недели Сяо Чжань просыпается не один. Ван Ибо по-паучьи оплетает его руками, ногами, и, кажется, даже шеей, как самое дорогое сокровище, и дрыхнет так самозабвенно, что становится завидно.

— Слезь с меня, — ворчит Сяо Чжань, но тот сонно угукает, еще крепче вжимаясь со всех возможных сторон.

— Я тебя тоже, — сладко бормочет на автомате.

Сяо Чжань улыбается и поворачивает голову к окну. Солнце над Бамбуковым островом равнодушно кипятит безветренный воздух. Океан размеренно выдыхает волну за волной. Он лениво размышляет, потратить ли этот день на экскурсии или на то, чтобы насладиться островом без толпы вездесущих серферов, у которых сегодня тоже вынужденный выходной. И откладывает решение до завтрака. Торопиться некуда. Это может и подождать. Хорошо, когда есть выбор.

В объятиях Ван Ибо жарко. Но вырваться из этих драконьих лап та еще задача. Сяо Чжань просто не понимает, как постоянно попадает в этот капкан. Он поворачивает голову обратно и целует его в лоб. Ван Ибо оживляется и подается повыше. Он совершенно точно еще не проснулся, но уже, похоже, готов на все.

«Ненасытное чудовище», — думает Сяо Чжань с нежностью. — «Откуда только силы берутся».

Ван Ибо кладет свою руку ему на пах, и Сяо Чжань как-то буднично думает, что ну им же не по шестнадцать, ну сколько можно, но его нижний мозг категорически не согласен. Он не то чтобы против, просто это кажется удивительным. Как и все остальное, когда он рядом.

Потому что их первый секс на съемках был чем-то из области фантастики. Но это еще можно было понять. Он не врал, когда говорил, что давно никого не было. Но сейчас Ван Ибо продолжает делать с ним что-то невозможное каждую ночь. Господи, каждую ночь Сяо Чжань забывает, как его зовут, где он, какой сейчас год. Он делает рваный вдох, и легкие переполняет чистый солнечный свет.

— Хочу съездить на Анкгор-Ват. От него, говорят, ощущение, что смотришь на восьмое чудо света.

— Пф, — фыркает Ван Ибо, — все знают, что восьмое чудо света, которое действительно поражает воображение, находится у меня в штанах, — по-гоблински ржет он, пресекая любые попытки возразить или пошевелиться.

Сяо Чжань хохочет вместе с ним. У Ван Ибо отвратительное чувство юмора, ужасный невыносимый смех, который он каждый раз подхватывает против воли.

— Поедешь?

— Ты же знаешь, что да. Куда угодно.

Сяо Чжань вроде бы и знает, но каждый раз эта мысль ошеломляет, как в первый.

В Камбодже высокий сезон и полно туристов. Рядом с храмом толпа, в которой все буквально стоят друг у друга на головах. Ну, если не стоят, то как минимум пристраивают телефоны с распахнутыми объективами друг другу на макушки. Они ничего не фоткают, и никому до них нет никакого дела. Приятное чувство, очень освобождает.

— Красиво, правда? — спрашивает Сяо Чжань.

— Угу, — с готовностью соглашается Ван Ибо. — Не оторваться.

Сяо Чжань удивленно оборачивается, чтобы проследить его взгляд, потому что от Ван Ибо не часто такое услышишь, но тот вообще не смотрит в сторону храма. Просто пялится на него так, что даже из-под маски угадывается это дурацкое выражение лица, против которого он всегда чувствует себя безоружным.

— Ты так светишься, — улыбается он.

Сяо Чжань улыбается тоже и, крепче сжимая пальцами его ладонь, отворачивается обратно. Кто-то задевает его плечом, ныряя в толпу. Боковым зрением Сяо Чжань успевает заметить чужую спину, и на секунду затылок холодеет так, что мерзкая капля пота успевает проехаться по каждому из позвонков. Толпа уносит их дальше. Сяо Чжань беспокойно озирается, но людской поток ежесекундно пестро перекраивает окружающий ландшафт, бесконечно рассеивая внимание.

— Ты чего? — спрашивает Ван Ибо. — Как будто привидение увидел.

— Показалось, — отмахивается Сяо Чжань. — Есть хочу. Поехали обратно? Тут вряд ли получится спокойно перекусить.

Ван Ибо не возражает. Он вообще дает Сяо Чжаню все, о чем тот просит. И даже больше. Вот как сейчас, когда достает из рюкзака пачку чипсов, которые сам вообще-то даже не любит, но всегда берет с собой как раз на такой случай.

Где-то в глубине души Сяо Чжань уверен, что это чувство однажды прикончит его бедное сердце. Что нельзя и неправильно, и совершенно невозможно в его возрасте так по-юношески безрассудно терять голову. Что он перед ним как без кожи, и по-другому просто не получается.

— Завтра утром обещают отличный ветер, — сообщает Ван Ибо, пока они ждут свой катер. — Не надумал попробовать? Я тебя всему научу.

— Бо-ди, — стонет Сяо Чжань. — Мне почти тридцать, и моя самая большая спортивная цель — просто не развалиться к следующему дню рождения.

— Ну, если так ставить вопрос, дедуля, то я тебя горячо поддерживаю, — подхватывает он шутку и прячет телефон в карман. — Мне же больше достанется.

Сяо Чжань в общем-то привык к тому, что по утрам Ван Ибо на несколько часов уходит ловить зеленые и белые волны. Но каждый раз, просыпаясь в оглушающей тишине, он все равно долго не открывает глаза. Ему страшно смотреть на пустующую половину кровати, потому что эта картина вызывает необъяснимую тупую тоску. Он не хочет знать и не хочет вспоминать, как она выглядит, поэтому переворачивается на спину и просто ждет.

До тех пор, пока счастье, наконец, не касается его щеки своими солеными мокрыми волосами.
2sven2021.11.07 19:08
хм, а почему комментов нет? Будем исправлять, напишем много)

я очень люблю мафия ау, но найти такое, как я люблю удается редко. Однако удачи случаются, и сегодня ура, мой день))
Очень понравилось.

Отлично написано - раз, я фанат умения писать плотно и осязаемо.
Тонко выверены характеры - два пруф"Сами по себе они могут быть жалкими и безнадежно скучными, ходячими иллюстрациями статьи «Унылое говно» для Википедии, но его внимание преображает их до неузнаваемости. Ван Ибо ощущает это и на себе. И злится. Он грязнет в этом чувстве стадности, накапливая усталость. Оно разрушает его." - это прям здорово. И то, что Сяо Чжань воспринимает Ван Ибо как мальчика, которого он должен защитить. И срыв.
И наконец просто умно - три. Про индустрию счастья, вот уж точно. И про нанесение добра.
К тому же горячо. Счастье, ну))

Чтоб совсем уж восторгом все не забрызгать, скажу, что блохи есть местами спорное словоупотребление, а на сцене с купанием в озере и в финале очень внезапно перепрыгивает фокал


Но лично мне это впечатления не испортило, и спасибо большое, это было здорово))
fagocitiruyu2021.11.09 14:45
2sven а-фи-геть, настоящий камент 😳

Спасибо большое, что осилили, и за восторги, и за блохи, беру всё, и пакет тоже беру!

Я очень рада, что попала в ожидания по любимому тропу. Как ценитель и читатель прекрасно понимаю, что это всегда очень волнительный экспириенс, особенно, когда повидал уже всякого. Большое счастье, что этот раз оказался удачным для всех)

И спасибо за такой вдумчивый камент, ужасно приятно, когда читают и читают внимательно, а потом ещё и обобщают прочитанный опыт, это просто праздник какой-то на моей улице! Ура и спасибо, вы сделали мне день ❤️ да и наверное конкурс в целом. Не зря волокла свой кабачок на эту выставку 😂
цитировать