Западные книги и фильмы 3-15К;количество слов: 14199
автор: suoh

Отголоски минувшей непогоды

саммари: Пиппин, конечно, не король, но, может, и страж Цитадели на что-нибудь сгодится?
примечания: Написано с учетом событий книги, но без учета дополнительных материалов. Переводы имен и названий скомпилированы из разных вариантов перевода.
предупреждения: Инцест между кузенами
Дожди как зарядили на третью ночь после Середины Лета, так и шли. Грядки размыло, и лужи на дорогах пузырились грязью и глиной, приходилось тщательно вытирать ноги, прежде чем войти в дом, чтобы не оставлять повсюду следов. Речка Брендивайн разлилась, и каждое утро Пиппин из окна своей комнаты в Криковой Лощинке видел, как темная неспокойная вода поднимается еще немного, становится еще ближе к крутому берегу. Такого разлива Пиппин не помнил: то единственное лето, которое он провел в Палатах целиком, выдалось жарким и засушливым, и приходилось волноваться, как бы речка не пересохла вовсе. В прочие свои приезды ему было не до Брендивайн, и теперь по прошествии каждого нового дня он спрашивал сам себя: что же местные находят чудесного в соседстве с бурной капризной водой.

Мерри вот, может, и помнил, бывали ли такие полноводные годы, но не говорил — вообще больше молчал последние недели, и Пиппину приходилось заполнять неловкую тишину своей бессмысленной болтовней. Ему было не в новинку, слова легко срывались с губ и складывались то в короткие глупые стишки — не чета виршам Бильбо, конечно, но тоже что-то, — то просто передавали редкие новости, которых из-за дурной погоды было немного. Каждое утро Пиппин вытаскивал из почтового ящика отсыревшие конверты с поплывшими чернилами, делил их на две стопки — свою и Мерри — и иногда зачитывал вслух, что писали ему отец или сестры. Иногда писал и Сэм, но от Сэма всегда приходило два письма, по одному на каждого, а потому о том, что поделывалось у Гэмджи в Бэг-Энде, Мерри узнавал и сам. Пиппин хотел бы знать, радовали ли его эти известия, но не спрашивал, вместо этого болтал о том, что Первинка вышивает к свадьбе приданое, а отец грозится доплатить любому добропорядочному хоббиту, что возьмет ее в жены.

— Да-да, — кивнул Пиппин, разбирая убористый почерк Паладина Тука, — так и пишет. Мол, назовет своим наследником в обход единственного сына, даст самую известную на весь Шир фамилию и добавит золотом.

Он рассмеялся, затянулся, с наслаждением отмечая, что трубочка-после-завтрака не сравнится ни с какой другой, и только тогда заметил, что Мерри не слушает. Тот сидел в кресле у камина — топить из-за сырости приходилось весь день напролет, — положив ноги на низенькую мягкую подставку. Он сжимал в губах мундштук трубки, но выпускал его редко, выдыхая к потолку одно кольцо, а затем снова возвращая на место. Глаза Мерри смотрели в огонь, но видели, казалось, что-то совсем другое. С Пиппином тоже такое случалось: иногда в бурной пенистой Брендивайн он видел плоский широкий разлив Великой Реки, а в темнеющей поблизости границе Старого Леса — непроглядную зелень Фангорна, но он списывал это на время. Год-другой, и все вернется в свою колею, не позабудется, конечно, нет, но покроется дымкой и станет одновременно чудесным и ужасным сном, чтобы потом превратиться в легенду или песню.

— Мерри? — осторожно позвал Пиппин, но Мерри даже не пошевелился. Огонь отбрасывал на его русые локоны и на скулы золотистые отблески, и сам Мерри казался одновременно моложе, каким Пиппин помнил его в детстве, и старше, каким он нашел его в тот год на одной из пустынных улиц Гондора. — Ты меня слышишь?

Мерри выпустил трубку, округлил рот и выпустил ровное, как колесо, кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку, чтобы растаять там сероватым облаком. Пиппин поднялся со своего места и подошел ближе. Только когда он опустился на корточки у низкого кресла и аккуратно тронул Мерри за плечо, тот ощутил его присутствие. Мерри коротко вздрогнул, словно сбросил какой-то сумрачный сон, и медленно обернулся к Пиппину. В уголках рта у него залегли незнакомые складки.

— Пип? — Мерри несколько раз долго моргнул. — Извини, я, кажется, задремал или задумался. Вот льет, да?

Лило и правда на редкость сильно, по единственному в их гостиной круглому окошку бежали потоки, и было слышно, как дождь барабанит о деревянный козырек над входной дверью и как то и дело хлопает от ветра сорвавшаяся с щеколды калитка.

— Скоро нас затопит, и нам придется учиться плавать на бревнах как маленьким голлумам, — пошутил Пиппин, и Мерри все-таки улыбнулся. Он привычно положил ладонь Пиппину на макушку и взлохматил светлые волосы.

— Здесь и без того все умеют плавать. Кроме разве что тебя, мой друг.

— Но ты же не бросишь меня один на один с водой, достойный Мериадок? — Пиппин присел на подлокотник и теперь смотрел на Мерри сверху вниз. — Будет невероятно обидно найти такой грустный конец после всех тех разов, когда мы выбирались из лап смерти живыми.

Мерри выдохнул колечко прямо Пиппину в лицо — чудесный терпкий запах Старого Тоби! — и наконец стал похож на самого себя. Серьезные складки разгладились, и расслабились до того напряженные плечи, Пиппину показалось, что в это утро они встретились впервые, хотя уже давно минуло время завтрака и приближался час дневного чая. В доме на двоих, безо всякой прислуги, они установили свой собственный режим дня, который показался бы их почтенным родителям неприемлемым и недопустимым, однако им самим такое существование представлялось чудесным. Мерри временами до самой поздней ночи сидел в кабинете, иногда Пиппин оставался вместе с ним, иногда просто замечал, что полоса света из-под прикрытой двери не гаснет очень долго.

— Даже если б захотел бросить, — произнес Мерри после довольно продолжительного молчания, — то не смог бы. Но даже хотеть не хочу, даже представлять.

— Говоришь загадками, Мерри.

— Как эльф?

— Ну уж нет, — Пиппин покачал головой, радуясь, что разговор между ними звучит непринужденно и легко, как и всегда. Как и должно. — Скорее как старый Бильбо. Думаешь себе что-то свое и не делишься. А уж со мной, между прочим, мог бы, я тебе и друг, и родственник, и… — Пиппин смешался.

— У меня ближе тебя никого нет, Пип, — на короткое мгновение на лицо Мерри снова набежала тень, но он покачал головой, стиснул пальцы на изгибе трубки и снова стал самим собой. — А раз так, то я уверен, что ты будешь достаточно добр, чтобы поставить на огонь чайник.

Пиппин с готовностью ухватился за возможность чем-нибудь себя занять. Он соскочил с подлокотника, протянул Мерри руку, чтобы помочь ему подняться из кресла, но тот только посмотрел на его ладонь, затем бросил короткий взгляд на свою — ту, что держала трубку, — и встал сам. Ножки кресла неприятно скрипнули по половицам.

Когда чайник повис над очагом, Пиппин вернулся к отцовскому письму. Еще пять долгих страниц о том, как течет жизнь в Больших Смайлах, и меж строк звучал намек, что Перегрину Туку стоит появиться дома. Что чем ближе делается настоящий возраст, тем важнее и значительнее становится его роль в семейных делах. Отец передавал «дорогому племяннику Мериадоку» сердечный привет и просил Пиппина не слишком досаждать ему и не давать волю своему дурному взбалмошному нраву.

«Не поеду, — думал Пиппин под аккомпанемент шипящего чайника. Он украдкой взглянул на Мерри: тот, приставив к шкафу устойчивый табурет, тянулся на верхнюю полку за какой-то книгой. — Не поеду, и все тут».

В своем ответе на двух страницах он пожелал сестрице Первинке подольше ходить в девах, чтобы вдоволь насладиться хоббичьей молодостью, справился о здоровье всех Туков, чьи имена смог припомнить, и, сославшись на размытые грязные дороги, сообщил, что приехать не сможет никак. По крайней мере, до сбора урожая. А то и до самой зимы.

Отвратительная погода — Пиппин списывал все на нее — заставляла его смутно беспокоиться, и он, заливая листья кипятком, подумал, что не ждал солнца так сильно с тех самых дней, когда над Белой Башней плыли с востока тяжелые темные тучи. Тогда Пиппин жаждал хотя бы луча надежды, но знал, что есть те, кому под силу прогнать этот мрак. Теперь же в свинцовом небе над Широм никто не был виноват, а если и можно было что-то сделать — то только самому.

— А что было в письме, что ты получил от дяди Паладина вчера? — припомнил Мерри за чаем. — Зовут тебя домой?

— Ерунда, — отмахнулся Пиппин. — Они рады избавиться от моего проблемного общества и всецело вверяют меня твоим заботам. Матушка тоже шлет тебе привет и сил.

Мерри наклонился и звонко щелкнул Пиппина по лбу, — как когда-то в детстве. Пиппин потер ушибленное место, но губы сами собой расползлись в улыбке. Это был Мерри, его Мерри, и как глупо было предполагать, что что-то может быть не так — между ними и вообще. Собственные страхи показались пустыми, и Пиппин ощутил себя беспричинно счастливым, даже несмотря на мокрый холод, выпавший им вместо привычного лета. В теплые года они с Мерри находили, чем занять себя, найдут и теперь: в их распоряжении чудесный холостяцкий хоббичий домик, полные кладовые, библиотека и отличнейший табак. А если наскучит, то можно наведаться в Хоббитон, проведать Сэма и Рози, или доехать до Мичел Делвинга и неделю-другую пожить там. А то и позвать погостить уже-снова-Пончика Болджера, чтобы он своим милым занудством скрасил время.

Пиппин потянулся, чтобы взять Мерри за руку, но тот схватил чашку и поднес ко рту, пальцы Пиппина ухватили только воздух.

Остаток дня они провели размеренно и тихо. Мерри взялся разбирать какие-то баклэндские бумаги и сразу же погрузился в них так глубоко, что перестал замечать взгляды, которые Пиппин то и дело бросал в его сторону. Такое отстраненное беспокойство было ему в новинку, и всегда такой быстрый и беспечный со словами Пиппин не знал, как спросить об этом. И не знал, стоит ли.

«Сдается мне, — попробовал он про себя начать этот разговор, — непогода неважно влияет на тебя, друг мой Мерри». И Мерри, словно услышав его мысли, повернулся к нему. У него на щеке темнел чернильный росчерк — похоже, он потер ее перепачканной рукой, — и его лицо, весь его образ были знакомы Пиппину настолько, что он разом ощутил себя как вернувшийся домой путник. Мерри вопросительно изогнул брови, но Пиппин только покачал головой, показывая, что все в порядке.

***

Не распогодилось. Из следующих десяти дней выпал лишь один сухой, но его не хватило ни для того, чтобы просохли дороги, ни для того, чтобы ухватиться за летние развлечения. Сэм в своем коротеньком, но емком письме отмечал, что урожаю в такую сырость не народиться, и хорошо, что прошлые годы оставили кладовые полными. Пиппин читал в его строках ласковую тревогу о том, что происходит во всем Шире, в каждом его пределе, и думал, что уж Сэм-то вернулся домой по-настоящему. Пустил, что называется, корни.

Сэм интересовался, чем в такую сырость занят «мистер Мерри», и Пиппин задумался, и правда, чем. Мерри ушел сразу после ланча, прихватив зонтик, однако ничего не сказал. А Пиппин не спросил — раньше бы обязательно спросил и даже увязался следом, чтобы жаловаться на погоду и на Мерри, которого нелегкая понесла наружу, но теперь только коротко попрощался. «До встречи» или что-то в этом духе, словно они малознакомая родня, случайно оказавшаяся запертой в одной норе. Словно Мерри это какой-то из дальних кузенов Падфутов, которых Пиппин видел раз в год на чьем-нибудь деньрожденном празднике. Чепуха. Пиппин заметил, что пальцы непроизвольно сжались, и теперь письмо Сэма помялось у него в руке. Он поспешил разгладить бумагу, чтобы дочитать до конца. Сэм писал, что маленькая Эланор так светловолоса и светлоглаза, словно ее поцеловала сама эльфийская Владычица, а еще…

Углубившись в чтение, Пиппин не заметил, как хлопнула входная дверь, и только когда Мерри, мокрый и бледный от холода, постучал о косяк, привлекая внимание, обнаружил, что тот вернулся. Мерри вытирал влажные волосы, но рубашка на нем была уже сухая, и Пиппин поймал себя на том, что отводить глаза ему не хочется. Хочется — подойти, может, вдохнуть запах чужой кожи и взять за руку. Собственные мысли не испугали: они всегда были где-то здесь, не на поверхности, но ощутимые и настоящие. Смертельная опасность, выпавшая им в их Приключении, лишь обострила их, и однажды Пиппин дал им волю. В Обителях Исцеления он коротко и сухо прижался к губам Мерри, пока тот спал, убаюканный благословением Короля, и если что и почувствовал, то списал бы на еще не сбросившее оковы сознание. Пиппин часто возвращался туда мыслями, но не сожалел — то был не один из его горячих порывов, а итог взрослевшего вместе с ним чувства, которое за время пути — за какие-то смешные месяцы! — стало больше и глубже, как колодец, на дне которого плещется темная прохлада, а круглые стены которого эхом возвращают любой звук.

— Пип?

Пиппин прикусил щеку, чтобы прийти в себя.

— Славное ты выбрал время для прогулки, Мерри, — он приветственно махнул рукой. — Уж не знаю, с чего тебе пришло в голову пойти освежиться.

— Замерял, насколько поднялась вода. На двенадцать дюймов, представляешь? — Мерри показал ладонями расстояние, но для Пиппина это было пустое, он не знал, после какой цифры стоит начать опасаться, что Баклэнд вместе со всеми его обитателями смоет с карты потоком одичавшей Брендивайн. — И меня едва не снесло в воду ветром. Было бы нелепо.

— Было бы мокро.

Мерри потряс головой, проверяя, по-прежнему ли капает с кончиков прядей, и опустил полотенце на плечи. Пиппин снова подумал, что надо было пойти вместе, может, они оба рухнули бы в воду со скользкого крутого берега, а потом неслись бы домой в липнущей к телу мокрой одежде, которая от влаги казалась бы неподъемной. А потом отогревались бы у камина, неловко касаясь друг друга. Нет, не неловко — неловкости между ними не было места. И, может, Пиппин придумал бы, как начать разговор о том, о чем обычно молчат. Вместо этого Мерри пошел один, теперь сох и отогревался тоже один, и единственное, что мог сделать для него Пиппин, это подкинуть в угасающий огонь парочку поленьев.

— И так было достаточно мокро, — заметил Мерри. — Мокрее, чем положено летом.

Теперь было, что ответить Сэму: Мерри весь в делах, сует в реку палку, чтобы узнать, когда Брендивайн покинет свое ложе и затопит еще не поспевший урожай. Занят Мерри, и Пиппин тоже занят — бессмысленными письмами, сотню раз перечитанными книгами и мрачноватыми раздумьями, — и пока они оба не находят друг для друга свободной минутки. Прочитав такое, Сэм чего доброго решит, что они повздорили, и сорвется их мирить. А может, не допустит и мысли, что «мистер Мерри» и «мистер Пиппин», Мерри-и-Пиппин-одним-словом, могут оказаться в размолвке и потерять свою дружескую нерушимую связь. Поэтому Сэму стоит писать с осторожностью, чтобы он не уловил все то, что никогда не коснется бумаги.

Пиппин вдруг пожалел, что не ведет дневника: последовательно изложить все то, что роится в голове, показалось отличной затеей. Когда-то кто-то из учителей, что приезжали к нему в Большие Смайлы, велел ему делать записи, чтобы привить юному Туку усидчивость и прилежание. В том дневнике так и осталась одна-единственная строка: «Скоро весна, приедет Мерри, и значит, скучно больше не будет!»

— Иди в гостиную, посушись, — предложил Пиппин, но Мерри, казалось, упустил его слова. Он обхватил руками локти и прикрыл глаза, словно задремал стоя; Пиппин подошел ближе и мягко тронул его за плечо. Мерри коротко вздрогнул и отстранился.

— Я лучше к себе, растолкай меня часика через два, если я не покажусь.

— Непременно растолкаю, самым беспардонным образом. Еще пожалеешь, что попросил.

Было слышно, как Мерри затворил дверь в свою спальню. Пиппин представил, как тот падает прямо на шерстяное покрывало и задремывает, не раздевшись, как постель идет складками и как чуть слышно шелестит дыхание. Что-то кольнуло руку, и Пиппин заметил, что он сломал зажатое в пальцах перо, которым начал строчить ответ Сэму. Острие неприятно впилось в кожу.

«Шир, Хоббитон, Бэг-Энд», — надписал он конверт, и на буквы сорвалась чернильная капля. Пиппин смел все, что лежало на столе, в корзину для бумаг и до побелевших костяшек вцепился в столешницу. С ответом Сэму придется обождать.

***

На колеса пончикового экипажа налипла грязь. Соскочив с козлов, Пончик оббежал коляску со всех сторон, поковырял палкой комья, застрявшие между спицами, и тогда Пиппин, высунувшийся из окна, чтобы поприветствовать их, услышал голос Эстеллы.

— Мы добрались? — она отодвинула шторку, и показалась ее голова в зеленой шляпке. — Фредди, брось эту палку, ты переломаешь нам колеса!

Пончик послушался сестру, отбросил палку в ближайшую канаву и открыл дверцу, помогая Эстелле выбраться из экипажа. Она недовольно оглядела размытую тропу, но день сегодня впервые за долгое время выдался ясный и солнечный, в лужах плясали блики, и когда Пиппин все-таки позвал брата и сестру, свесившись через подоконник, Эстелла улыбнулась и помахала ему.

— Приветствую Болджеров в нашей холостяцкой обители, — сообщил он, спрыгивая с окна и спеша к двери, чтобы распахнуть ее перед гостями. — Надеюсь, дорога была к вам благосклонна, и вы привезли нам из Хоббитона хорошую погоду, а то я уже был почти готов учиться грести.

Эстелла опустила в стойку свой зонтик, такой же зеленый, как и шляпка, и потянулась, чтобы поцеловать Пиппина в щеку. Пончик же обнял его и до того дружески похлопал по спине, что Пиппин едва не закашлялся. Эстелла оглядела холл:

— Здорово у вас тут все переменилось, — произнесла она. — Я разок приезжала к Фредди, когда он…

— Не вспоминай, а, — пробормотал Пончик. — И хорошо, что все по-другому теперь, а то у меня до сих пор по коже мурашки, как я вспомню этих. Черные, холодные как ящерицы, лошадь вся в мыле — как сама смерть пришла и не постучалась.

— Лучше тебя никто пока их не описал, Пончик, — голос Мерри послышался где-то позади, и Пиппин обернулся. — Как сама смерть.

Мерри показался откуда-то из столовой с белой тарелкой в руках, и слова его Пиппину не понравились. Он поторопился переменить тему, но Пончик заключил Мерри в такие же крепкие до удушья объятья. Эстелла же чуть смешалась, сделала книксен, словно Мерри был какой-то малознакомый благородный хоббит, а не давний друг ее единственного брата. Однако Мерри наклонился к ней сам, приобнял за талию.

— Хорошо, что вы приехали, — сказал он, и Пиппин расслабился. Это будет обычная дружеская встреча, они выпьют, поговорят о чем-нибудь безопасном и понятном, к полуночи Эстелла попросит их извинить ее и пойдет спать, — ей приготовили отличную комнату в правом крыле, — а они втроем, может статься, досидят до самого утра, вместе со своими воспоминаниями.

— И правда хорошо, — добавил Пиппин. — А мы с Мерри уже до того друг на друга насмотрелись, что аж тошно. Утром собираешься завтракать — а тут Мерри, надумаешь выкурить трубочку в гостиной — снова Мерри, вечером решишь посидеть в библиотеке, но и тут догадайтесь, кто. Я уже начинал подозревать, что и не вспомню, как выглядят другие хоббиты, поэтому ваши лица видеть невероятно радостно.

Эстелла Болджер бросила на Мерри еще один взгляд, и Пиппин подумал, что понимает ее. А если дойдет до Пончика, то он будет чудо как рад, и уже от этого стало как-то тоскливо. Разом вообразилась вся та жизнь, которая была уготована им с детства, и к которой они, кажется, вернулись. Хотя, Пиппин осознавал это по-особенному ново, вернуться по-настоящему невозможно. После того, как ты видишь сваленные в кучу трупы людей и орков, после того, как твои собственные руки лижет погребальный костер, после того, как ты прощаешься с жизнью, придавленный исполинским горным троллем, только чтобы очнуться ликующей победной весной. И даже сейчас, среди низеньких домов и нор, мельниц, отстроенных заново, и пастбищ, засеянных снова, быть прежним хоббитом уже не удавалось. Пончику это тоже, наверное, было знакомо: вид его, отощавшего и в одежде не по размеру, с серым изможденным лицом, когда он выбрался из подвалов Шарки, Пиппин забыть не мог. Это был какой-то другой Пончик, — вернее, Фредди, потому что прозвище тогда было ему чужое.

Они сели за стол, и Мерри оказался напротив Пиппина, Эстелла — по правую руку, и первым делом Пиппин подлил ей вина. Она благодарно кивнула и сделала первый глоток, на губах у нее осталось немного красного.

— Ну хоть в кладовой у вас что-то осталось, — заметил Пончик, отрезая себе сыра, и Мерри дружески подтолкнул его плечом. — А то присмотреть за вами некому, чего доброго и гостей бы принимать разучились, я потому и сразу собрался, как от вас услышал. Прям вот сразу сказал закладывать экипаж, чтоб ни дня не потерять. Стелла сразу сказала, что со мной поедет, я и договорить не успел…

Эстелла нахмурилась, но промолчала.

— Лучше расскажи мне, друг Фредегар, — вклинился Пиппин, — как ты коротал эти дождливые и слякотные дни? Помнится мне, у вас там не слишком есть, чем заняться, кроме как пить и есть. И курить, конечно.

Пончик с удовольствием уцепился за этот разговор. Они с отцом соображали новую лесопилку, в работах было занято полно народу, и даже непогода не остановила стройку. Пончик живописал будущую лесопилку с ее механизмами и устройствами, древесину оттуда собирались возить во все уголки Шира, и Пиппин слушал его с живым интересом. Эстелла скучала — можно представить, сколько раз это уже достигало ее ушей за семейными обедами. Мерри? Пиппин глянул на него через стол и заметил, что Мерри уперся взглядом в тарелку, вино стояло нетронутым, а сам он сидел недвижно, сложив локти на столе.

— ...да ну? — переспросил Пиппин Пончика, и тот просиял от чужого искреннего любопытства. — И сколько же это будет в год?

И пока Пончик прикидывал объемы будущего производства, если для предприятия Болджеров все сложится благополучно, Пиппин под столом осторожно задел Мерри по лодыжке. Мерри моргнул, словно проснувшись, и медленно перевел взгляд на говорившего и сопровождавшего слова жестами Пончика. Пиппин понял, что Мерри упустил весь рассказ о лесопилке. Что последние пару минут его все равно что не было с ними за столом, настолько глубоко он ушел в свои мысли, присутствие Пончика и его сестры было ему неожиданно, и первое мгновение это даже читалось на его лице, удивленном и потерянном. Мерри осмотрел пустую тарелку, отвлеченно глотнул вина и, выпрямившись, поднял глаза на Пиппина.

«Все хорошо», — произнес Пиппин одними губами. Что он вложил в эти слова, он и сам понимал не до конца, это была какая-то глубокая убежденность, что что бы ни случилось, это можно будет исправить и починить. Залатать, чтобы не рушилось. Однако уверенности, что Мерри разделяет эту надежду, у него не было.

— ...и тогда старая Петуния, троюродная сестрица Лобелии Саквиль-Бэггинс, говорит моему батюшке, что, мол, затея наша никуда не… Пиппин! — Пончик шумно опустил на стол нож с вилкой, и те зазвенели о дерево. — Я уж было подумал, что ты стал способен слушать кого-то одного дольше минуты, но вижу, что нет. Но, может, Мерри, ты меня поддержишь, а? Я даже думал у тебя спросить совета.

Пиппин заметил, как плечи Мерри напряженно сошлись, когда Пончик повернулся к нему, ища поддержки. Он потянулся к бутылке, долил в и без того почти полный бокал вина, и оно плеснуло через край, окрасив часть скатерти в густой бордовый.
Пятно начало расползаться, но Мерри даже не шевельнулся, просто смотрел, пока сидящий рядом Пончик не промакнул разлившееся вино краем скатерти.

— Мерри? — Пончик отодвинул от него переполненный бокал. — Ты что, уснул что ли? Сам не свой какой-то. Может, тебе воздухом подышать или хоть окошко открыть?

Эстелла тут же вскочила со своего стула, прошелестев юбками, и подошла к окошку, чтобы распахнуть его внутрь. Снаружи потянуло влажной свежестью, в отдалении послышались голоса. Пиппин ощутил, словно надвигающуюся грозу при чистом безоблачном небе, что все идет не так, что тихий дружеский обед, обещавший по хоббичьим обычаям перейти в ужин, вот-вот обернется ссорой или даже размолвкой. Но прежде чем Пиппин успел сказать или хотя бы подумать, Мерри произнес:

— Зачем ты приехал, Фредди? — Мерри звучал непривычно равнодушно, и это окончательно вывело Пиппина из себя.

— Мериадок! — Пиппин вскочил, неприятно ударившись коленями о слишком низкую столешницу, и стоявшие на скатерти блюда подпрыгнули, еще из чьего-то бокала расплескалось вино. — Ты точно слышишь сам себя?

Теперь Мерри смотрел на него снизу вверх.

— Я не говорю вам уехать и не говорю, что вы не должны были приезжать, — он обращался к Болджерам, но глаз не сводил с Пиппина, а потому казалось, что он говорит что-то еще, что-то, что повисало в воздухе между ними невысказанным незнакомым напряжением. — Я просто спрашиваю, зачем. Могли поехать к кому-то еще, а могли остаться дома, но почему-то решили добраться до Баклэнда.

Пиппин заметил, что Эстелла очень быстро отвернулась к окну и поднесла к лицу платок. Лицо Пончика на короткий миг сделалось разочарованным и растерянным, но он быстро совладал с собой: с сожалением оглядел стол и похлопал Мерри по плечу.

— Это все дурная погода, точно тебе говорю. Куда это годится, такое лето, что ни день, то серость. Я не в обиде, Мерри, что ты, но надо тебе развеяться, иначе все это кончится ничем. Приезжайте к нам сами, как разберетесь, а сегодня… Ну мы со Стеллой чудесно проехались через Баклэнд, правда? — Эстелла коротко кивнула. — Мы заночуем в трактире, а с утречка поедем обратно.

— Оставайтесь, — запротестовал Пиппин, чувствуя хозяйскую вину. — Мы приготовили вам постели и...

Но Пончик покачал головой, он медленно поднялся, поправил свой выходной желтый жилет и снова похлопал Мерри по плечу. Пиппин ощутил невероятный прилив дружеской нежности к старому доброму Фредегарду, который даже сейчас был товарищем до последнего и который с тактом и чуткостью, так удивительно уживавшимися с его любовью к простому и понятному, понял, что Мерри нужно время и что привычное не приносит ему радости. Пиппин сглотнул и звучно выдохнул — надо было сдаваться. Он увидел, что Мерри все же потянулся к своему бокалу, в котором до самых краев плескалось вино, и опрокинул его в себя целиком.

— Я провожу вас, — нехотя обронил Пиппин.

Он с сожалением смотрел, как Эстелла достает из стойки свой зонтик, а Пончик перебирает пуговицы жакета, хотя какие-то пару часов назад их приезд казался знаком того, что все прояснилось. Вместо прощальных объятий Эстелла чуть поклонилась, и ее темные кудрявые волосы на миг завесили лицо — Пиппин ощутил, что перед ней они с Мерри провинились как-то особенно. Пончик потянул сестру за рукав.

— Точно не останетесь? — предпринял Пиппин еще одну попытку. — Мерри отойдет, побудет в одиночестве часок-другой, и все наладится. С ним это бывает последнее время.

Он помог Эстелле залезть в экипаж, пока ее брат крепил шлеи и разбирал вожжи. Она чуть наклонилась к Пиппину, и приятный аромат тронул ноздри. Так пахли луга Хоббитона вплоть до самого Тукборо. В Баклэнде таких трав не росло, и Пиппин подумал о том, сколько часов пришлось ехать Пончику и Эстелле только для того, чтобы все закончилось так. Эстелла, кажется, уловила его мысли, потому что потрепала его по голове, взъерошив и без того непокорные кудри, и добавила:

— Не делай такое лицо, сразу делаешься старше. Фредди не сердится, да и я тоже. Приезжайте к началу осени и сами посмотрите, как идет работа. И, Перегрин, — она чуть поникла, но тут же заставила себя улыбнуться, — не считай его виноватым, даже если это и правда так.

Эстелла чуть подалась вперед, чтобы мягко поцеловать его в лоб своими полными губами. Взобравшийся на козлы Пончик же поправил шляпу. Он был настоящий хоббит-эсквайр, крепко сложенный, достаточно состоятельный и добродушный, не державший в руках ничего, кроме пера и поводьев — ни мотыги, ни меча. Вежливый и учтивый, а потому даже сейчас поблагодарил за гостеприимство. Пиппин проглотил все те слова, что вертелись на языке, и махнул на прощание. Он дождался, когда экипаж Болджеров, запряженный приземистым пегим пони, скроется за поворотом, и сел на низенький забор у дороги. Возвращаться не хотелось, и, хоть это и было слабостью, бороться с собой Пиппин не стал. По-прежнему казалось, что то, что все обернулось так — это не только Мерри, но и он. Может быть, он слишком привык делить все на двоих, но резкие слова Мерри отозвались в нем, и казалось, что он мог бы поймать их на подлете, будь он сообразительнее и чувствительнее. Или вовсе отказался бы от затеи с гостями, чувствуя сумрачное настроение Мерри.

Пиппин потерял счет времени и, когда спрыгнул с забора, понял, что ноги у него затекли от неудобной позы и что начинало вечереть. Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь и тут же привалился к ней, думая, как отсрочить неизбежную встречу с Мерри, и дело было не в том, что видеть его не хотелось — хотелось, и даже больше, — но непременно нужно было поговорить с ним о случившемся, а подходящих фраз для этого Пиппин пока не подобрал. Он набрался мужества и направился в столовую: Мерри сидел ровно в той же позе, в какой Пиппин оставил его пару часов назад. Прежде горячая, еда на столе остыла и потеряла всякую привлекательность. Сыр начал заветриваться и подсыхать. Пиппин машинально отправил в рот крохотный маринованный пикуль.

— Мерри, — позвал он и опустился на стул рядом, где до этого сидел Пончик. На тарелке так и осталась недоеденной копченая форель. — Может, скажешь мне что-нибудь?

— Если ты хочешь, чтобы я объяснился, то мне нечего сказать. Мне жаль, что так вышло, Фредди и Стелла тут ни при чем, и я напишу им, чтобы… Впрочем, не знаю, что там будет, кроме пустых извинений. Я не хотел оказаться таким негостеприимным хозяином, но — вот. Прости меня, Пип.

Пиппин зачерпнул горсть орехов, раскусил у первого скорлупу и добрался до ровного светлого ядрышка. Орехи в этом году горчили, наверное, им тоже не хватало солнца.

— Они не сердятся, значит, и мне не стоит. Хотя я бы хотел разозлиться, вот честно, но чувствую, что я не могу. Или мне попытаться?

Мерри усмехнулся, и это было незнакомое Пиппину лицо, одновременно разочарованное и извиняющееся, и Пиппин уткнулся ему в плечо, чтобы не видеть этой искривленной линии рта. И ища близости. Он осторожно погладил Мерри по спине, и тот расслабился от мягкого касания. Быть вот так, рядом, было знакомо с детства, и Пиппин окунулся в далекие безмятежные воспоминания, где самым страшным наказанием был отеческий гнев, а многочисленная прислуга в сложных переплетениях Смайлов смотрела сквозь пальцы на его отчаянные шалости. Мерри и тогда был источником всех удивительных приключений, и само его существование оставалось неизменным сквозь все это время.

— Я бы посмотрел, как ты злишься. Но ты быстро отходишь, так что, думаю, это не слишком-то и страшно.

— Ну, может, мне и представится случай, но что-то не сейчас, но когда ты сказал… Я бы ударил тебя, если успел, но Пончик оказался прозорливее меня, — Пиппин ощутил, как Мерри тяжело опустил свою голову на его.

— Фредди понимает, — осторожно обронил Мерри. — И спасибо ему за это.

«А я — нет, — подумалось Пиппину. — Я не понимаю, хотя мне бы положено знать и понимать про тебя все, но пока я понимаю только то, что хочу помочь. Но вот как. И не сделать хуже, ведь это все не от серого лета, это все сильнее и совсем иное. Если бы я смог…» Но вслух ответил только:

— А не хочешь ли ты, друг мой Мерри, лечь сегодня пораньше? Не дожидаясь, пока наступит завтра, и перелистнуть этот неудачный день.

— Иногда к твоим словам я прислушиваюсь с радостью, но хорошо бы… убрать это все. Иначе столько еды и вина впустую.

Пиппин понял, что Мерри обвел рукой заставленный несъеденным стол. От того, что Мерри снова волнуют такие вещи, как грязная посуда и выдохшееся вино, появилась надежда, что странное мрачное настроение отступило. Пиппин сжал предплечье Мерри, ощутил под пальцами и тканью живую плоть и выдохнул с облегчением. Пусть пройдет эта ночь, сказал он себе, пусть закончится.

— Уберем завтра, а то сейчас перебьем все, и слова моей матушки, что мы с тобой не годимся ни для какого хозяйства, окажутся пророческими. А мне что-то хочется, чтобы она ошибалась.

— Ты когда-то разом разбил все чашки в буфете, — вспомнил Мерри. — Уронил его прямо на пол, и я до сих пор не понимаю, как после этого тебя не заперли на все лето.

Пиппин рассмеялся — он тоже помнил, тогда треснула и стеклянная дверца, и даже невероятно уродливый кувшин, который, по легендам, использовал для умывания Старый Тук. Кувшин, правда, был до того уродливый, что за него Пиппина не ругали вовсе.

— Решили, что в закрытой комнате от меня больше вреда, чем снаружи, — решил Пиппин.

Поднимаясь, Мерри едва ощутимо коснулся его щеки губами, и Пиппин не знал, вообразил ли он это короткое прикосновение, или же и правда губы Мерри недолго задержались у его лица. Может, стоило спросить, может — самому ответить чуть более чем дружеским или братским жестом. Но Мерри уже занялся посудой, рассеянно отодвигая от края стола тарелки и приборы. Провел пальцами по уже высохшему винному пятну, от которого скатерть сделалась жесткой.

За окном уже наливалась ночь, и Пиппин понял, что они сидят в сгущающейся в комнате темноте, стены окутывала синева, и только еще едва-едва догорающие угли в камине бросали слабые розоватые отсветы. Было удивительно, как в этом сумраке они все равно ощущают друг друга, осязаемо и однозначно. Мерри отодвинул стул — ножки чиркнули по деревянному полу — и выпрямился в полный рост. От его мягких шагов почти не раздавалось звуков, и Пиппин поймал себя на том, что ощущает себя настороженным животным, ловящим в тишине шорохи и движения. Он сам предложил пойти спать, но теперь расставаться не хотелось. Он вскочил, опрокинув свой собственный стул, и от резкого шума Мерри остановился.

— Я… — Пиппин судорожно соображал, чем оправдать свою поспешность. — Возьму у тебя лампу, можно? Настольную лампу для чтения.

Лампу Мерри вполне мог оставить и в кабинете, и если сейчас он скажет, что она и правда…

— Конечно, Пип. Все, что тебе угодно.

«Все, что тебе угодно», — отозвалось у Пиппина где-то внутри, и он почувствовал себя живым. Рослым хоббитом о двух ногах и руках, с бьющимся где-то внутри сердцем и кровью, не всю из которой, хотя и достаточно, он пролил на чужих землях. И от темных завитков на ступнях до светлых на голове Пиппин почувствовал, что не отступится, так же, как когда-то среди каменных улиц. Ни тогда, ни сейчас он не смог бы тащить Мерри на руках, но, пожалуй, сможет — за собой, не давая оступиться или сбиться с шага.

Он последовал за Мерри в его спальню. Несмотря на не разожженный огонь, было тепло, даже чуть душно, и Мерри потянулся к окну. Пиппин же достал из какого-то из ящиков розжиг, щелкнул и зажег лампу — ее желтый рассеянный свет осенил их обоих. Мерри раздевался: его пальцы перебрали пуговицы, штаны скользнули по ногам к щиколоткам. Пиппин различил меж лопаток росчерки коротких затянувшихся шрамов — подарки от орков и урук-хаев. Чужая нагота не смущала и не заставляла отвести глаз — это всего лишь Мерри, они столько раз прыгали вместе в речки и озерца, столько раз их не разделяло ни слоя ткани, что нечего было стыдиться. Редкое солнце не успело позолотить плечи и руки Мерри, сделать их по-летнему темными, поэтому выделялись только пятна веснушек, рассыпаные щедрыми горстями тут и там. Мерри набросил сорочку, и Пиппин заметил, что тому она коротка — когда-то, в той самой жизни до она доходила почти до пят, но теперь подшитый край болтался у середины голени. Мерри даже, пожалуй, обогнал его на полдюйма, но едва ли это имело значение.

— Я пойду? — Пиппин чуть взмахнул рукой с лампой, и свет причудливо затанцевал на стенах. Мерри опустился на край постели.

— Спокойной ночи.

Пиппин подошел к двери, унося с собой источник света, было слышно, как скрипнула кровать под весом Мерри. Пиппин замер в шаге от выхода из комнаты, то ли заставляя себя уйти, то ли ища повода остаться. Спрятанное под стеклом пламя беспокойно дергалось, лампа коптила. «Все наладится», — вот что вертелось на кончике языка, но Пиппин столько раз обжигался неосторожными торопливыми словами, что на этот раз промолчал. Если бы Мерри сейчас попросил, то он остался бы, остался без раздумий и сомнений.

— Спокойной ночи, Пип.

***

Уже расплатившись со всеми торговцами и лавочниками, Пиппин приметил, как навстречу ему бежит Салли-почтальон. Кожаная сума хлопала его по боку с каждым шагом, и было видно, что Салли торопится как на пожар.

— Мастер Перегрин! — окликнул он его. — У меня есть для вас кое-что, будьте добры обождать!

Пиппин прислонился к живой изгороди, которая отделяла северную часть Баклэндского рынка от фермерских угодий — в детстве они с Мерри частенько перелезали через нее, чтобы добраться до первой весенней земляники, — и дождался, пока запыхавшийся Салли добежит до него. Бедняга так устал, что прежде чем заговорить, он долго и тяжело дышал, уперев ладони в крепкие колени. Наконец он приподнял шляпу, утер пот и заговорил:

— Это славно, мастер Перегрин, что вы вытянулись такой длинный, почти как Тук Бычий Рев, если он и правда был такой рослый, как говорят. Я вас издалека приметил — и сразу припустил, это мне жутко повезло. Вам тут пришло кой-чего…

Он принялся рыться в толстой сумке, бормоча себе под нос какие-то имена и фамилии.

— Адреса-то там нет, кроме как Шир, но сами понимаете, Шир-то вон какой большой, но сказано «Перегрин, сын Паладина», а это, стало быть, вы. Я все ломал голову, послать ли это в Смайлы вашему батюшке или же поискать мастера Мерри, уж он-то точно знает, где вас искать, а тут — вы собственной персоной. И я говорю себе, что надо бежать за вами, раз такая удача.

— А письмо-то, Салли? — напомнил Пиппин. — Или ты не прихватил его с собой? Я могу и прогуляться с тобой до почты.

— Что вы, я его как взял, так сразу в сумку и спрятал. А, вот же оно!

Салли вытащил желтоватый квадратный конверт, и уже по сургучной печати Пиппин понял, что письмо проделало долгий путь, может статься, через все Средиземье. И бумага была плотная, нездешняя. Перевернув конверт, Пиппин понял, что почерк ему с одной стороны не знаком, а с другой — он все же знает эту уверенную и смиренную манеру. На одном из штемпелей значился год Новой Эпохи и угадывалось очертание Белого древа.

Пиппин выудил из кармана монету и вручил ее почтальону.

— За хорошие новости, — сказал он, похлопав того по плечу. — Чтобы в конце дня мог пойти и пропустить стаканчик.

Повторяя благодарности, Салли удалился, а Пиппин, не в силах ждать, когда доберется до дома, вскрыл письмо прямо здесь, на улице, и стал читать так и оставшись у зеленой стены. Не обращая внимание ни на любопытных прохожих, ни на то, что в спину упирались жесткие колючие листья.

Фарамир — вернее, князь, владыка Фарамир, попробовал себя мысленно поправить Пиппин, но прозвучало как-то нескладно — писал эти строки в начале лета, а потому, после приветствий и пожеланий, описал, как сезон приходит в Итилиэн, как начинают наливаться плоды и как цветут травы. Птицы, говорил он, уже начинают гнездиться в тронутых тьмой местах, а значит, в них возвращается жизнь, и это вселяет надежду. Фарамир складывал слова красиво и безусильно, и Пиппин невольно зачитался. Показалось, что знакомые простые и одновременно царственные интонации звучат в голове, а никогда не виденная Пиппином крепость вставала перед глазами. Однако все же где-то меж чернильных росчерков сквозило беспокойство, какая-то смутная тревога, в которой Пиппин мог найти сходство со своей собственной.

«...что же до твоего друга, рыцаря Марки Мериадока, надеюсь, он в добром здравии и, как и прежде, полон жизни. Если я и вынес что-то из своей встречи с периан, так это то, что они гораздо крепче, чем можно подумать. Как трава, если мне будет позволено такое сравнение.

Единственное, что омрачает мои светлые дни, это моя госпожа — Белая Дева Итилиэна, как кличут ее теперь. Ее красота и добродетели лишь множатся в моих глазах, однако временами руки ее холодны, а мысли далеки, там, где мне ее не достичь, и от этого бывает одиноко, пусть мы и не порознь. Владыка Элессар говорит, что тьма никогда не отступит полностью, и все, что доступно мне, это удерживать мою госпожу от нее добрым словом и лаской. А если члены ее станут неметь и остывать, а на сердце будет особенно тяжело, то королевский лист должен облегчить ее страдания.

И пусть я и верю, что Мериадок, коснувшийся той же склепной черноты, не позволит ей проникнуть и в его полную жизненной силы душу, присмотрись чуть внимательнее к нему, не нападает ли на него сумрачное молчание и не остывают ли его ладони. Я благодарен ему за рассказ о моей госпоже тогда, в Обителях Исцеления, его речи помогли открыться моему сердцу, и теперь смею надеяться, что мой совет не пригодится.

Говоря о…»

Пиппин перечитал последние страницы трижды. Вязкий страх поднялся в нем, теперь гораздо более ощутимый, чем раньше, потому что его можно было объяснить. Снова вспомнилось, как он нашел Мерри после битвы на Пеленнорских полях. Белые стены, ни единого человека на пустынной улице города, и слова Мерри, ровные в своей безнадежности.

«Ты ведешь меня хоронить?»

Пиппин никогда не давал самому себе обещаний, считал себя слишком переменчивым и ненадежным, чтобы говорить так однозначно, никогда — до того дня. Посмотрев в бледное, без кровинки лицо Мерри, он пообещал себе, что вытащит их обоих. Живыми и настолько невредимыми, насколько возможно. Письмо Фарамира дало ответы, но и дало понять: по-прежнему уже не будет, не может быть. Пиппин сложил плотную бумагу вчетверо и спрятал в кармане жилета, темно-красная ткань чуть заметно выгнулась. Стоило заторопиться домой, пусть время и ничего не решало, но хотелось увидеть Мерри сейчас. Убедиться, что все в порядке, и, может, сказать ему что-нибудь, а еще лучше — услышать от него, и найти для себя утешение.

— Я дома! — прокричал Пиппин в пустоту комнат, распахивая входную дверь. Ответа не последовало. Шляпа и пальто Мерри были на месте, но он мог уйти и так, поэтому Пиппин еще раз попытал счастья: — Мерри, я вернулся, ты здесь?

Пиппин оставил на столе расписки от мясника и булочника, и когда уже шел по коридору, Мерри все же показался из своего кабинета. Судя по полуулыбке и тому, как лежали на груди руки, настроение у Мерри было приподнятое. Он махнул Пиппину, приглашая его войти, а сам присел на краешек письменного стола, заваленного бумагами, картами и письмами. Пиппин же растянулся на низенькой кушетке, сдвинув в ноги стопку книг.

— Долго тебя не было, — заметил Мерри. — Я было прикинул, что ты решил вернуться кружным путем через трактир, и подумывал пойти…

— Меня искать?

— К тебе присоединиться. — Мерри засмеялся, и Пиппин понял, что скучал по этому звуку. — И в крайнем случае притащить тебя домой. Но вижу, что ты и сам отлично справился. Встретил кого по дороге?

Пиппин рассеянно кивнул. Говорить о письме пока не хотелось, поэтому он поспешил переменить беседу. Он наугад вытащил из стопки книгу, пролистал страницы, примечая на полях пометки, оставленные рукой Мерри, емкие и понятные одному ему. Пиппин спросил что-то отвлеченное, и Мерри потер пальцами подбородок, размышляя и подбирая слова. Полоса света, лившаяся из глубоко посаженного оконца, падала ему на лицо, очерчивала скулы, и Пиппин был готов смотреть бесконечно. Фразы Мерри проскальзывали мимо, и оставался только его голос, знакомый всю жизнь. Пиппин поднялся и подошел ближе, оперся о деревянную спинку стула, и Мерри удивленно вскинул брови. Над левой бровью выделялся затянувшийся шрам, уродливая молочно-белая полоса на коже, Пиппин протянул к нему руку и осторожно коснулся самыми кончиками пальцев. Мерри не отстранился, и тогда Пиппин заправил непослушную прядь ему за ухо и наклонился, чтобы прижаться губами ко лбу. От Мерри пахло песком, которым посыпали чернила, лавандой и еще чем-то свежим, и Пиппин притянул его ближе, обнял за талию, и тогда Мерри поцеловал его сам — куда-то в скулу, скупо и осторожно.

— Это, наверное, должно было произойти, — прозвучал где-то возле уха его шепот. — Сопротивляйся-не сопротивляйся, а оно все равно так идет. И мне даже страшно, Пип.

Это и правда могло бы случиться где-то между беззаботным солнечным хоббичьим детством и такой же беззаботной, но все же более шумной юностью. Когда Мерри был по-настоящему старше, а Пиппину прощались любые глупости, тогда это могло бы быть случайностью, перетекшей в обыденность. Или после, когда оказалось, что можно так легко и незаметно умереть, оставив все неслучившееся. Но выживать — непростая работа, и времени она не оставляла. Теперь же, подумалось Пиппину, это было сродни счастливой долгожданной неизбежности, отсроченной на десяток лет. Как зерно, что пролежав в земле много зим, вдруг пробивается нежданной весной.

— Вздор, моему Мерри не бывает страшно, — Пиппин погладил его по плечу. — Я помню, как ты отогнал псов Мэггота, когда мы полезли к нему в ежевичные кусты. Я тогда думал, что все, пришел конец моей славной коротенькой жизни, но — нет, ты ловко его отодвинул, а?

Теперь Пиппин поцеловал его в губы, не так, как когда-то, а протяжно и глубоко, так, как ждал этого — долго и терпеливо. Мерри отозвался, его волосы щекотали Пиппину лицо, а на губах ощущался кисловатый привкус. Если для этого нужно было тянуть так долго — оно того стоило, и Пиппин, проведя от плеча вниз, к запястью, коснулся пальцев правой руки Мерри — холодная, будто тронутая зимой. Мерри тут же отпрянул, но его руки Пиппин не выпустил, только переплел их пальцы.

— Если ты боишься, то и я тоже, — попробовал он, но Мерри уже не смотрел на него, уставился в пол. — За тебя, вроде как, боюсь, хотя и знаю, что ты справишься.

Холод был какой-то безжизненный — могильный, сразу встали перед глазами Курганы и Улица Молчания, бесстрастный мертвый камень, который хранит в себе то, из чего давно ушла жизнь. Пиппин стиснул ладонь Мерри крепче, надеясь передать ему часть своего тепла, но оно словно уходило в никуда, поглощалось этой темной ледяной вечностью. Губы у Мерри опустились, лицо стало серьезным и отстраненным, однако руку он вырвать не пытался, даже не протестовал, когда Пиппин поднес ее ко рту, чтобы согреть дыханием — тщетно, а коснувшись чужой кожи поцелуем, Пиппин подумал, что глотнул самой смерти. Холодное неприятно обожгло горло, а губы слабо защипало. Он перебрал пальцы Мерри в своих, растирая и надеясь, что быстрая кровь вернет им тепло и цвет.

Мерри не сопротивлялся. Пиппин думал, что тот не даст, уйдет от этого при первой же возможности, но Мерри обреченно и как-то безнадежно позволял заботиться о себе, и от этого отдалялся еще больше. Падавший из окна свет скользнул ниже, ему на грудь, оставив на лице резкую тень.

— Ты же герой, Мерри, — сказал Пиппин, потому что тишина начинала его тяготить. Сказал больше себе, но Мерри чуть повернул голову в его сторону. — Я помню, как пел рог тогда на рассвете, и сразу почудилось, что все еще станет лучше. Может стать.

— Я был там навроде поклажи, — отозвался Мерри. — Лишний тюк среди воинов и рыцарей, помеха под копытами.

— Хороша поклажа, что пырнула кинжалом аж самого предводителя назгулов, — Пиппин засмеялся, но Мерри не торопился разделять его радость. — Тучи рассеялись, Мерри, друг, позволь им рассеяться.

Пиппин осторожно поцеловал каждый палец Мерри, стараясь не думать о льдистом ощущении, что оставалось на губах, затем костяшки и так, пока не добрался до запястья. Там синей жилкой под кожей билась жизнь и давала надежду. Мерри все же потянулся к нему, опустил голову на плечо, словно смертельно усталый, и когда он заговорил, голос его звучал глухо и безрадостно:

— Некоторые тучи не рассеиваются, Пип. Даже если кажется, что ясно и солнечно, что наверху только безграничная синева, ты все равно знаешь и помнишь, что они есть, эти тучи, и ждешь, когда они нагрянут опять. Непогода, вроде как, отступила, но все равно вернется. Понимаешь?

Пиппин кивнул. Он и понимал, и не слишком. В его снах тоже находилось место и пламени, которое умерщвляет заживо, и властному вечному голосу, который звучит в голове и не ответить которому нельзя, и просто тоске по самому-себе-до, беспечному счастливому болвану. «Впрочем, я теперь не слишком-то поумнел», — отстраненно подумалось Пиппину, однако к настоящей первозданной тьме он все же не подобрался настолько близко. Она не обожгла его своим безжизненным дыханием, не коснулась, а значит, теперь в его силах не дать этой призрачной памяти утянуть Мерри за собой. От этих мыслей Пиппин почувствовал себя взрослым, взрослее, чем когда впервые надел одежды с белым древом или когда увидел на дымчатом небе силуэты орлиных крыльев. Взрослее, чем когда провожал взглядом парус в гавани, хотя тогда сердце разрывалось и отчаянно хотелось плакать.

Сейчас глаза оставались сухими.

— Я только то понимаю, что никаким тучам теперь не будет ходу, с нашим новым Королем. Они его как завидят — так сразу разлетятся, так себе и повторяй. А если не выходит, зови меня, я, если нужно, дюжину раз тебе это повторю, чтоб раз — и навсегда. — Пиппин сглотнул. — Раз мы выбрались, живые и даже в какой-то мере еще более целые, чем когда-то, то я им тебя не отдам, ну уж дудки. А если и правда есть эти тучи, то чтоб они пролились где-нибудь еще, не над Широм, нам этим летом воды хватило с лихвой.

Пиппин чувствовал, что слова срываются сами собой, но уже было не остановиться. К тому же рука Мерри, кажется, стала чуть теплее, чуть более живой, и это подстегивало, гнало Пиппина вперед, и он уже и самому себе бы не объяснил, о чем пытается говорить. Мерри улыбнулся куда-то ему в шею.

— ...и тогда можно будет построить запруду, чтобы не разливало, как в этот год…

— Я слышу, что юный Перегрин возмужал и оперился, и только дай ему волю, он перекроит все от Холма до самой Реки. Самому бургомистру придется потесниться.

Мерри стал самим собой, в звуке его голоса была ласковая насмешка, а когда он поднял на Пиппина глаза, то они были серые, как бурная Брендивайн в непогоду. На этот раз он поцеловал Пиппина сам, и ни в тучи, ни в тьму не верилось — они просто не могли существовать там, где есть место такому счастью.

***

Мерри отхлебнул эля, и над губой у него остался белый пенистый след. Он слизнул его, рассеянно проведя языком, и Пиппин уткнулся в свою собственную кружку. Прохладное пиво шло легко, и Пиппин уже ловил ту приятную веселость, которая сулила богатый на события вечер. Хотелось говорить и даже петь, а Мерри сегодня был совсем Мерри, и наверняка если слегка его подтолкнуть, то они вспомнят какую-нибудь из громких застольных, и все будет по-прежнему хотя бы на несколько минут. Местный трактир не шел ни в какое сравнение с «Зеленым драконом» — здесь было и тише, и даже как-то скучнее, больше усталых фермеров и не так много тех, с кем можно было поболтать и скоротать вечер.

Приветствовали их, однако, воодушевленно, баклэндский народ любил «мастера Брендибэка», а потому первые кружки они получили за счет заведения и в придачу к ним по куску картофельного пирога. Время от времени к ним подсаживался кто-то из местных, чтобы рассказать о том, что творится в разных уголках Шира, и Пиппин с наслаждением слушал, как Мерри болтает о помолах и приплоде у кобыл. Пиппин отхлебнул еще эля, и неожиданно скоро показалось дно кружки. Он с сожалением поднялся из-за стола.

— Пойду, — он помахал кружкой в воздухе, — наполню сосуд наслаждением. Тебе захватить чего-нибудь?

Мерри покачал головой, и Пиппин поспешил к бочонку. Пиво золотисто заструилось, оставив на ободке кружки пенистую шапку. Пиппин обернулся к тому углу, где они обосновались, и увидел, что Мерри набивает трубку. Он уже достал свой кожаный кисет и шарил по карманам в поисках кресала, пока к нему не наклонился незнакомый фермер в соломенной шляпе, предлагая огонек. Мерри благодарно протянул ему трубку, и Пиппин вспомнил, что хорошо бы сдвинуться с места. Чтобы не расплескать пиво, пришлось сделать глоток, и вместе с хмельным кисловатым вкусом все-таки пришла храбрость. Пиппин заторопился обратно, грузно стукнул кружкой о посеревшую деревянную столешницу, и несколько пенных капель разлетелись в стороны.

— И вам доброго вечера, мастер Тук, — поприветствовал его незнакомый фермер. — Уж не знаю, что там думает по этому поводу ваш батюшка, но мы все рады, что вы-таки обосновались в наших краях. Надеюсь, близость речки вам не слишком мешает, а то хоббиты с той стороны не всегда уживаются с водой. Хотя вы-то тут бегали еще совсем мальчишкой, небось, с тех лет помните каждый угол, но даже если и нет, то сады-то местные помнят. И грядки. Вы с мастером Брендибэком ни одной не упускали тогда, но сейчас-то дело совсем другое…

Когда тот наконец закончил предаваться воспоминаниям и вернулся к своей компании, Пиппин пригляделся к Мерри получше: тот курил трубку, лицо его было скрыто дымчатой пеленой, и потому его выражение Пиппин больше угадывал, чем видел. Мерри не казался озабоченным или отстраненным, чуть хмурился, но больше от усталости, чем от беспокойства. Он повертел трубку в пальцах, поймал взгляд Пиппина и вздернул брови, Пиппин ощутил, как эль попал не в то горло. Он закашлялся, из носа закапало, и Мерри засмеялся.

— Да ну тебя, — отмахнулся Пиппин, но тоже не смог не улыбнуться. Мерри выдохнул ему в лицо круглое кольцо, и от того, насколько нормально все стало, у Пиппина защемило сердце. От того, что они все еще могут пить, веселиться и просто жить, от того, что им есть, куда возвращаться. Что завтрашнее утро не грозит обернуться смертью.

Они сидели чуть в стороне от любопытных глаз, и Пиппин, не сомневаясь, протянул руку, чтобы накрыть своей ладонью ладонь Мерри, правую. Все еще холодная, подумал он, поглаживая костяшки, но не безжизненная, не лишенная сил. Мерри не сопротивлялся, Пиппину было показалось, что тот хочет что-то сказать, но — промолчал, и пока в кружке Пиппина не закончилось пиво, а трубочка Мерри дымила, они не сдвинулись с места.

— Жаль, что спеть нам сегодня не удалось, — заметил Пиппин, отсчитывая монеты.

— Ну так и вечер еще не закончен, давай, прыгай на стол, Пип, — Мерри кивнул на уже опустевшую столешницу, но местечко было слишком уж тихое, чтобы горланить и плясать, к тому же для этого нужна была бы еще кружка-другая. Третья.

Пиппин отсалютовал трактирщику, и тот, провожая их, поклонился молодым господам. Сказал, что к концу недели народу наберется, и уж тогда они смогут погулять по-настоящему, с песнями, танцами и кто-кого-перепьет, и на этот случай у него есть несколько особенно славных бочонков. Мерри велел ему бочонки беречь и пообещал наведаться через пару дней. Трактирщик заверил, что для них у него всегда найдется стол, эль, пирог и компания. Пиппин велел добавить к этому табак, и тот поспешил убедить их, что уж лонгботтомский отыщется непременно.

Сыпя обещаниями вернуться и захватить с собой парочку историй из Большого Мира, они вышли наружу. Дверь за ними тихо захлопнулась, и Пиппин поднял голову: на темно-синем небе был различим тоненький серп желтой луны, окруженный слабо мерцающими звездами, на западе, меж холмами, еще можно было разглядеть тлеющую полосу заката. Пиппин замер, вдыхая густой травянистый воздух Шира, с наслаждением выдохнул, но вдруг ощутил, что Мерри тяжело привалился к его плечу. Раньше Пиппин решил бы, что тот перебрал, но сегодня Мерри выпил совсем немного, и Пиппин мигом вообразил себе невесть что.

— Мерри? С тобой… Ты как? — Пиппин не знал, что именно хочет спросить. Все ли в порядке? Все ли будет в порядке? Может ли все еще когда-нибудь снова стать в порядке, если после простых счастливых часов с кружкой и трубкой все опять сворачивает куда-то не туда, как тракт, который ни с того ни с сего обрывается оврагом?

— Да, я держусь, — отозвался Мерри, и ответ Пиппину совсем не понравился. Держится он, герой и рыцарь Марки.

Они осторожно спустились по пологим ступеням — трактир стоял обособленно, — и Мерри привалился к потемневшей от времени деревянной стене. Он тяжело дышал, и лоб у него блестел испариной, Пиппин провел по нему рукавом, утирая пот. Все едва-едва потянулось в прежнее русло, только-только разрешилось, еще минуты назад они обещали, что будут петь и пить, а теперь Мерри ищет в нем опоры, и холодны не только его руки. Вспомнилось, как целители говорили о подопечных: ежели стало хуже, то скоро все закончится, либо пойдет на поправку, и гноистые раны очистятся и затянутся, либо сгорит в охватившем его огне. Мерри не горел — остывал, но вдруг и здесь должно обостриться, чтобы отпустить. То, что тьма умеет видеть слабости, Пиппин знал и по себе, и могло статься так, что момент привычного знакомого спокойствия — брешь, в которую так легко заползти сумраку.

— Зеленые, — произнес Мерри, и Пиппин не сразу осознал смысл сказанного. — Глаза у тебя зеленые.

Мерри положил руку ему на щеку, и Пиппин почему-то вспомнил Пасмурник.

— Как ты видишь в темноте такой, ни зги же?.. — прямо над ними, на голову повыше хоббичьего роста, светилось окно трактира, даже слышались голоса, и если кому пришло бы в голову выглянуть во двор, чтоб полюбоваться на чудесную ночь, то их увидели бы сразу. — Я тебя-то разглядеть могу, потому что ты белый как полотно.

— Я и не вижу, — согласился Мерри. — Я знаю, что зеленые, как у матери моей. Забавно, но ты на нее больше моего похож. Тукова порода.

— Тебе этой породы тоже должно было достаться, уж не меньше половины.

Самого себя Пиппин уже не слышал, он даже зажмурился, чтобы легче было отыскать в памяти слова Фарамира из его недавней весточки: «...члены ее станут неметь и остывать, а на сердце будет особенно тяжело, то королевский лист должен облегчить ее страдания». Королевский лист, атэлас, эти невзрачные цветочки, доставшиеся Сердиземью от древних северных властителей. Пиппин припомнил их запах, свежий, как самое снежное утро. В Шире они, конечно, не росли. Мерри вдруг особенно сильно вцепился в его воротник, и Пиппин понял, что тот пытается устоять на ногах, но до последнего не желает выдавать своей слабости. Пиппин осторожно придержал его за плечо, и даже сквозь ткань можно было уловить, как накрывает Мерри могильная стылость.

— И раз уж ты все же немного Тук, — добавил Пиппин, надеясь, что Мерри достигают его слова, — то я верю, что ты не… Ну, дождешься меня, в общем.

— И куда ты?..

— В Старый Лес. Там уж наверняка цветут эти цветочки, которые мне так нужны. И, может, старина Том подсобит, если я буду рыскать там слишком долго. — Пиппин говорил сам с собой, надеясь, что звук собственного голоса поможет сохранить ясную голову. После же обратился к Мерри напрямую, хотя до этого тот, казалось, упускал все его слова: — Вот только тебе бы домой...

Мерри, чуть поморщившись, как от боли, выпрямился. Он выглядел, понял Пиппин, изможденным и усталым, не больным, но решительность его еще не оставила. Он одернул рукава, переступил, словно искал, на что можно опереться, и одна рука легла на пояс. Еще до того, как он заговорил, Пиппин понял, что спорить будет бесплодно — Мерри не отговорить. Никогда было не отговорить, если на то пошло, даже в тот раз, когда пиппиновы сестры пообещали выдать их отцу, если они и правда полезут ночью в музей, чтобы примерить пылящуюся среди метэмов кольчужку Бильбо. Поэтому Пиппин не стал даже спорить и только кивнул, когда Мерри произнес:

— Мне не надо домой, я с тобой поеду.

Слова дались с трудом, собственный язык вдруг показался Пипину тяжелым и неповоротливым, и обычно скорый и беспорядочный в своей речи, он говорил о письме Фарамира словно через силу, стараясь все же чередовать печальное с радостным. Мерри не казался удивленным — казалось, все, что он выслушивает в этот миг, он уже знал где-то внутри с самого начала, с самого соприкосновения с темнотой. Мерри ощупал собственную руку, чуть нахмурился и покачал головой, показывая, что не примет отказа.

Пока они медленно и неуклюже — со стороны они уж точно выглядели как два молодых поддатых хоббита, которые слоняются от трактира к трактиру до самого рассвета, — добирались до брендибэковских конюшен, Пиппин убеждал себя, что поступает правильно. Кто знает, что станется с Мерри, пока он будет блуждать по лесу, и что станется с ним самим, если Лес, как и в их первую встречу, окажется не так дружелюбен. Старая Ива, Пиппин был уверен, никуда не подевалась, а вот Том Бомбадил может и не пройти рядом, да и само место — не стоило, даже побывав в Фангорне, вот так запросто бродить по Старому Лесу в одиночку. Было страшно, и Пиппин признавался себе в этом с легкостью, но и еще было страшно за Мерри: он шел, чуть опираясь о плечо Пиппина, смотрел вперед, но линия рта загибалась немного вниз, делая его лицо серьезным и усталым. Наконец послышался запах сена и лошадиного пота, и тропинка вильнула вправо. Пиппин сгрузил Мерри на соломенный тюк, еще раз сжал его пальцы и поспешил внутрь.

Конюх, мальчишка по имени то ли Снор, то ли Снок, завидев Пиппина, вскочил со своего высокого табурета и опрокинул ведро черешни. Круглые блестящие ягоды рассыпало по грязному полу, и мальчишка было дернулся их подбирать, но вспомнил о своих обязанностях.

— Вы к нам как, — вежливо спросил он, — просто заглянуть решили, сэр? У меня все пони вычищены, сэр, даже копыта крючком, как полагается.

— Поседлай двоих пони из тех, что принадлежат мастеру Мериадоку, но только мигом, не копайся, как какой-нибудь Бигфут. Управишься быстро, — Пиппин показал Снору (или Сноку?) монету, — хватит на десяток таких ведер и еще останется. Понял?

Мальчишка сорвался с места, и почти сразу Пиппин услышал, как позвякивает металл амуниции. Будет быстро, решил он, можно не подгонять его, разве что опустить потом стремя — едва ли Снор-или-Снок сообразит подладить его под их рост. Пиппин вернулся к Мерри, но прежде чем подойти ближе, замер ненадолго в воротах. Мерри скрестил лодыжки и тяжело уронил голову на руки, плечи его чуть колыхались в такт дыханию, и Пиппин снова спросил себя, не совершает ли он ошибку. Он ощутил себя бесповоротным дураком, настоящим олухом, и больше всего хотелось услышать от кого-нибудь, что он поступает правильно. Мерри все же заметил его присутствие.

— А пони?..

— Будут тебе пони, — Пиппин махнул рукой, указывая на стойла позади себя. — Надеюсь, конюх отличает твоих от соседских.

Мерри усмехнулся. Он поднялся, видимо желая показать, что с ним все в порядке, но от Пиппина не укрылось, как он осторожно разгибал колени, словно боясь потерять равновесие. Месяц за это время поднялся еще выше, стал напоминать золотистый сырный обглодок, и Пиппин заскучал по картофельному пирогу из трактира. И по крыжовенному джему и кексам, что остались дома, по простому удовольствию от еды и хорошего вина. Он пообещал себе, что откупорит бутылочку, как только они оба вернутся в Криковую Лощинку, вместе и в сохранности. Мерри, кажется, каким-то непостижимым образом уловил направление его мыслей.

— О чем-то хорошем думаешь? — спросил он. — По тебе сразу видно. Вернее, видно, когда ты думаешь о чем-то не слишком радостном, а сейчас у тебя прям разгладилось лицо.

— Я думаю про ту бутылку у нас в кладовой, с триста сорокового. Не пора ли ей увидеть свет? Я имею в виду, что будет повод и все такое, а, Мерри? Я, конечно, тороплю события, но…

— Пип.

— ...что ей пылиться там, пора бы уже. Достанем и разопьем вместе, а то сколько можно откладывать. Не ждать же, когда оно разобьется или прокиснет, правда?

— Спасибо. — Мерри потрогал пуговицы своего жилета, спрятал ладони в карманах. — Знаешь, что самое жуткое в этом? Мне кажется, что я перестаю любить простые вещи, они разом перестают иметь значение, и это холодное поднимается внутри. Я сразу начинают думать, кому вообще могут быть нужны вино и мягкая постель? Какой смысл в близости, если она закончится, а после останется лишь пустота? И я знаю, что все это глупо, что всю жизнь эти мелочи приносили мне, как и любому хоббиту, счастье, но оно больше и сильнее. И древнее, наверное, и поэтому так легко проползает в сердце. Хорошо, что ты есть, Пип, с тобой я не забываю.

На короткий миг Пиппин растерялся. Слова Мерри прозвучали одновременно откровенно и отстраненно.

— Всякий большой люд говорил, что наш брат крепче, чем кажется. И среди них были поумнее многих, так что мне хочется им верить.

От необходимости продолжать Пиппина избавил мальчишка-конюх: он вел под уздцы двух рослых рыжих пони, оседланных и готовых к дороге. Как и обещал, Пиппин запихнул ему в курточку монету, и тот прижал руку к карману, словно проверяя, настоящая ли она. Кожаный повод лег в ладонь, напоминая о застарелой мозоли меж пальцев, и Пиппин с наслаждением продел ноги в стремена — путлище коснулось голени, а стопа ощутила прохладный металл. Вот бы сейчас просто вперед, вперед безо всякой цели, и, как говаривал Бильбо, чтобы дорога вела тебя сама. Пиппин потрепал пони по холке и обернулся на Мерри, тот забрался в седло сам, однако мальчишка порывался помочь ему то подтянуть подпругу, то поправить завернувшуюся луку. Мерри заметил напряженный взгляд Пиппина и жестом дал понять, что все в порядке.

— Вы бы и на большой лошади могли ездить, — выпалил мальчишка. — Как Тук Бычий Рев, если сказки не врут. И ежели вы, мастер Мерри, надумали бы завести себе большую лошадь, то я смотрел бы за ней очень хорошо, это я обещаю.

— Ты бы не достал ей и до хвоста, — прервал его Пиппин и тут же пожалел о своей резкости, мальчишка сник. — Но подумай, Мерри, уверен, ты можешь попросить в придачу к рогу и роханского коня, а?

Мерри не ответил, и Пиппин не стал его трогать. Мальчишка-конюх долго махал им на прощание, но когда Пиппин обернулся в последний раз, то различить его очертаний уже не смог. До окраины Баклэнда они доехали в молчании и сопровождаемые только шумом воды и ночным стрекотом назойливых насекомых, возле запруды их кто-то окликнул, и Пиппину пришлось крикнуть в ответ дружеское приветствие, но это были единственные слова, которые он произнес. Он ехал на полшага позади Мерри и почти не сводил с него сосредоточенного взгляда. Мерри клонило вперед, и временами, когда его пони чуть сбивался с шага, он придерживался за длинную лошадиную шею, но в седле держался. Один раз Мерри обернулся на Пиппина через плечо, словно проверяя, не мерещится ли ему стук копыт.

В темноте лес почти сливался с горизонтом, однако древесный влажный запах достиг Пиппина еще до того, как он смог различить верхушки исполинских дубов на окраине. Из синевы постепенно проступали ветви, и это было ничуть не похоже на то, как когда-то они подъезжали к этой же опушке впятером ранним осенним утром. Тогда Пиппин, несмотря на жутких черных всадников, встретившихся по пути, несмотря на серьезные слова Фродо, ждал этого как удивительной и долгой прогулки. Далеко от дома, но тогда где угодно было «далеко». Пони впереди повел головой и уперся, хотя до леса было еще мили полторы, и Мерри остановился. Пиппин нагнал его и вгляделся в его лицо: под глазами потемнело и, кажется, пересохли губы. Мерри нащупал флягу и глотнул воды, одна струйка потекла у него по подбородку.

— Не хочешь дождаться меня здесь? — спросил Пиппин, зная, что это все равно безнадежно.

— Бросаешь меня ночью на границе Старого Леса? — усмехнулся Мерри. — Чтобы вернуться и увидеть, как я умер от холода или от еще чего пострашнее.

— От холода в разгаре лета? Это ты загнул, братец. В изенгардском болоте ранней весной ты что-то не очень жаловался. А уж когда выловили бочки с табаком, и вовсе сказал, что можно и пожить в этой сырости.

Мерри взял повод одной рукой, а вторую протянул Пиппину справа от себя, тот стиснул его холодные пальцы, наклонился, чтобы коснуться губами, но Мерри высвободился, сжал пятками бока своего пони и сорвался с места. Цветное живое пятно стало быстро удаляться и одновременно сближаться с непроглядной границей леса. Пиппин почувствовал, что в горле стоит ком. Его пони зарысил, потом нехотя перешел в галоп, и Пиппин приподнялся на стременах, перенося вес вперед, в глаза ударил ветер скорости. Лес наступал, и вместе с ним наступала чернота. Даже звезды поредели, и, чтобы отогнать дурные предчувствия, Пиппин стал будить в памяти полузабытые стихи и строки. Громкие застольные песни и протяжные баллады вечного народа. О тоске по оставленному дому и о том, как неустанно тянется вперед дорога, которая, петляя, все равно вернется к порогу.

Пиппину подумалось, что хорошо бы и их маленькая дорожка тоже закончилась бы у двери.

Ворота на границе Леса и Баклэнда показались в темноте. Точно такие же, какими Пиппин запомнил из когда-то.

В лес лошади вошли с опаской. Под копытами похрустывали ветви и шуршала листва, деревья росли так близко, что пони ступали медленно, боясь зацепить лохматым боком шершавый ствол. Пиппин с Мерри было поравнялись, но из-за густоты веток им снова пришлось разделиться, хотя Пиппин и пытался не выпускать Мерри из виду в этой непроглядной темноте. Они проехали совсем немного, но свет, который поначалу еще следовал за ними по пятам, стал таять, и чаща обступила их со всех сторон. Пиппин смотрел вниз, стараясь не пропустить эти белые невзрачные цветочки.

— И как ты собираешься искать их? — прозвучал среди шорохов леса голос Мерри, и от Пиппина не укрылась равнодушная слабость, вновь зазвучавшая между строк. — В такой черноте-то.

— Если нужно, то, значит, отыщу. А если что, то мысленно попрошу подсобить. Да хоть того же Странника, уверен, он не откажет.

— Как ты не понимаешь, Пиппин, — Мерри даже остановил своего пони, — он король, владыка — не следопыт с севера, не Странник из Бри. А тебе все кажется, что попроси — и он явится по первому зову, чтобы вытащить тебя из неприятностей.

— Сдается мне, где-то внутри он по-прежнему Странник, хоть и сидит теперь на белом троне. Но я не прошу помощи, скорее немного надежды, уж это он сможет мне дать.

Мерри не ответил, и Пиппину не хотелось верить, что надежда была для него пустым звуком. Пони ступал по мягкому мху, но под копытами у него не было ничего, что могло бы цвести. Сперва Пиппин пытался уследить за ходом времени, но очень скоро ночь слилась в длинную тягучую бесконечность, и спрашивая себя, сколько часов минуло с тех пор, как они въехали в лес, Пиппин мог ответить только одно — много. Он понял, что устал: от веток, которые царапали лицо, от кустов, которые цепляли одежду, и от черноты, которая лилась меж стволов и листьев. Время от времени проносилась рядом белка или птица, лошади пугались, и Пиппин едва не соскользнул с седла, когда пони взбрыкнул задними ногами от того, что что-то упало ему на круп. Они потеряли счет времени, и единственной заботой Пиппина было приглядывать за Мерри, чтобы удостовериться, что тот в порядке, и при этом не сводить глаз с серой лесной земли, изрезанной корнями.

Заблудиться он не боялся — в худшем случае утреннее солнце подскажет, в какой стороне они оставили Шир, — но вот вернуться ни с чем… Мерри, конечно, сделается лучше, как уже бывало много раз, он будет смеяться, они выпьют вместе и, может статься, даже будут вместе в том смысле, о котором так сладко задумываться. Но недолго, как первое тепло ранней весной, которое дарит ожидание лета, а потом снова осыпает снегом и примораживает первые всходы. Недолговечная радость слишком хрупкая для такой короткой жизни, и если Пиппин может растянуть ее, продлить и отвести эту тень подальше, то но осмелится. Лес вдруг показался не таким непроходимым, и Пиппин приободрился, он чуть отдал лошади повод, и та потянула вперед длинную рыжую шею. Может, луна просочилась через переплетения ветвей и темной листвы, может, имя Короля несло с собой свет, а может, Пиппин просто ощутил в себе новые силы, и от этого стало немного яснее.

Он поискал Мерри глазами: того сильно клонило вперед, руки цеплялись за жесткую отросшую гриву пони, стремена соскользнули с расслабленных ног, и Пиппин понял, что Мерри сейчас упадет. Вот только что он отзывался, говорил почти как ни в чем не бывало, а теперь он вот-вот выпадет из седла… Пиппин спрыгнул со своего пони, но не успел — Мерри соскользнул на землю, прямо на изгибающийся толстый корень. Его пони удивленно повел головой, потеряв своего всадника.

— Мерри! — Пиппин бросился к нему, но Мерри уже приподнялся, в волосах у него запутались сухие листья, и Пиппин вынул один, осиновый, красный с прошлой осени. — Да как тебя угораздило-то!

«Тоже мне, рохиррим», — чуть не добавил он, но вовремя прикусил язык.

— Меня как разом сморило — не поверишь, голова тяжелая, как чугунок, — Мерри поморщился и потер колено. — И, кажется, приложило об этот корень. Сейчас ты скажешь, что не стоило тащить меня с собой, и окажешься прав.

Пиппин подставил Мерри плечо, тот, опершись на него, смог встать, и от его правой стороны Пиппин ощутил снова тот самый проникающий в самую глубину холод, непроглядный и темный, как дно горного ущелья. Мерри припал на ушибленную ногу, но поднялся, и Пиппин отметил, как к влажно блестящему лбу прилипли волосы и как очертились скулы. Но Мерри бы ничего не сказал, и Пиппин не стал показывать своего пустого беспокойства. Он привязал пони, потому что дальше можно было пробраться только пешком. Под подошвами стоп хрустели ветви и шуршала лежалая, все еще сырая от долгих дождей листва, и Пиппин чувствовал ее прелый душный запах — лета здесь не было, здесь, в Старом Лесу, всегда, даже с зелеными кронами, была мглистая осень. Пиппин поднял голову: верхушки деревьев уходили куда-то далеко, сливаясь с небом, луны снова стало не различить. Мерри рядом коротко выдохнул, по-видимому, неудачно ступив на больную ногу, но помощи не попросил.

Теперь они шли медленно, казалось, можно было сосчитать шаги, однако когда Пиппин обернулся, то различить оставленных привязанными пони не смог, то ли они где-то свернули, сменив тем самым направление, то ли глаза не могли прорваться сквозь темноту. «Лист этот королевский, — напомнил себе Пиппин. — Невзрачные эти цветочки, блеклые даже на фоне маргариток», но под ногами по-прежнему ничего не цвело. Сама мысль о том, что живые соцветия могут рождаться здесь, вдруг показалась глупой и безнадежной.

— Том ходил за кувшинками, — Пиппин неожиданно услышал собственный голос, неуверенный и сбитый с толку. — На реке есть кувшинки, а значит, что-то тут да цветет. И созревает. Как думаешь, Мерри, что тут растет?

Но Мерри вдруг устало прислонился к стволу ближайшей сосны. Он дышал тяжело и звучно, как пробежавший много миль, но щеки и губы его были ледяными — снова стало хуже. Пиппин до солоноватого привкуса крови прикусил язык, жалея о том, что они отправились вместе и что обычное его упрямство изменило ему на этот раз. Он приобнял Мерри, и они неуклюже опустились на землю, сухой кусок коры неприятно впился Пиппину в ступню.

— Дурак ты, Пип, — произнес Мерри, слова давались ему нелегко. — И понесло же тебя в ночи…

— Ага, дурак, — легко согласился Пиппин. Он притянул Мерри ближе, и если этой ночи суждено вот так бессмысленно обернуться, то они хотя бы будут близко. — Удивительно, что ты заметил это только сейчас, я как-то думал, что ты будешь посмекалистей. А ты вот как, все эти годы думал, что я — семи пядей, а ночью в Старом Лесу понял, что все наоборот. Стало быть, большое разочарование для тебя, а?

Он поцеловал Мерри куда-то в висок. И с чего ему вообще пришло в голову, что эта трава растет здесь? Может, Старый Лес не приглянулся этим древним владыкам, и они обошли его стороной — умные были господа, если так, но тогда и белых цветочков тут не найти. Пиппин запомнил тогда, в Обителях Исцеления, массу всего. Раз так — то только дождаться рассвета, первых светлых всполохов на востоке, и обернуться к ним спиной, чтобы не потерять тропу, тянущуюся в сторону дома. И хорошо бы найти пони, вдруг невезучие животные попадутся Старой Иве или еще кому другому, кто не жалует гостей.

— Не разочарование — удивление, — Мерри положил ледяную руку ему на сердце, и Пиппину показалось, что он летит в бездонную прорубь. — Каждый раз я думаю, зачем тебе это все, у тебя и так достаточно. И понять не могу.

— Нет никакого все, — от сосны пахло смолой и хвоей, и Пиппину подумалось, что к утру они насквозь пропитаются этим запахом. И что в волосы забьется мелкий лесной сор. И тело будет ныть после сна на земле и корнях. — Нет никакого все, есть только ты, Мерри. Раз нам обоим выпало остаться в живых, уцелеть среди тех, кто сильнее, умнее и опаснее, то зачем бросать попытки сохранить и приумножить? Мне не нужно много, ты и сам понимаешь, нужно даже меньше, чем выпало, но если я могу попробовать разогнать этот мрак, то почему бы мне не постараться?

Он вспомнил, как увидел Орлов у Моргульских Врат и как решил, что это не его история — чужая. Вспомнил, как взрывались в небе звезды фейерверков Гендальфа, когда ему едва минуло одиннадцать, и как опускалась на голову будущего короля корона с белыми чаячьими крыльями, как пел свои бессмысленные песни добрый Том Бомбадил, и как маленькая фигурка Фродо ступала на палубу величественного эльфийского судна. Все это встало перед глазами разом, одним смазанным воспоминанием, одновременно бесконечно скорбным и беззаветно радостным, и на короткий миг Пиппин пережил это снова, глотнув одновременно надежды и разочарования. Он коснулся пальцами мягкого мха у корней сосны, зарылся ими в его влажную теплоту, как ощутил, что какие-то колючие листья цепляют край рукава. Пиппин было одернул руку, но глаза разглядели среди зелени крохотные белые лепестки. Он мог бы поклясться, что их не было здесь мгновение назад, но — зачем, если теперь королевский лист сам лег в ладонь. Может, старина Том помог, уловив их утратившие веру голоса, а может, сам Владыка и правда ведает, что творится в каждом пределе, и ему доступны многие думы и помыслы. Пиппин не хотел знать.

Он на пробу растер в пальцах лист, и даже в густом лесном воздухе сразу появилась свежесть, наполнившая легкие, и Пиппин похлопал Мерри по пояснице, привлекая внимание. Пиппину показалось, что из глаз у того пропала так пугавшая равнодушная пелена и что их серость стала знакомо живой и азартной. Мерри моргнул несколько раз, потер слипшиеся ресницы, и Пиппин отметил, что движения больше не казались отяжеленными и вялыми. Даже аромат этой простой невзрачной травы так менял состояние того, до кого дотронулась темнота. Сок пачкал руки, оставляя следы, и Пиппин поспешил размазать липкие зеленые пятна по пальцам Мерри — дома эти листья можно заварить, залить крутым кипятком и пропитать этим компресс, как делают настоящие целители, а сейчас хватит и этого.

— Я, конечно, не король, — пришли в голову ловкие слова, — но, может, тебе и страж Цитадели на что-нибудь сгодится? На моем доспехе тоже Белое древо, значит, считается за что-нибудь, как думаешь? Раз уж говорят, что в руке короля…

— Исцеление найдешь, так там было? — Мерри притянул к себе ладони Пиппина, в которых лежали два-три тощих стебля с листьями, и с наслаждением вдохнул. — Как же чудно пахнет. И как первый снег, и как первая цветущая яблоня… И даже как первый хлеб из свежего помола. Кажется, что ты раньше и не дышал. Я помню тогда, в Обителях Исцеления, все эти добрые женщины омывали руки госпожи Эовин, и мне казалось, что от этого аромата она делалась чуть веселее. А потом снова сникала, и я уже начинал думать, что ей не помочь.

«И мне тоже», — этого Мерри не произнес, но оно все равно прозвучало между ними, и на короткий миг Пиппин ощутил страх. Худший вид страха: страх тщетности собственных попыток, так плотно замешанный на жалости к самому себе. Что он, Перегрин Тук, опустим титулы заслуженные и ожидающие наследия, не справился. Что все его старания пошли прахом и что на деле старался он для самого себя, чтобы не остаться в одиночестве и не пестовать неслучившегося чувства. Пиппин помотал головой, стараясь отогнать наваждение.

— Ей есть, кому помочь, — ответил он, потому что верил в это.

Надо было возвращаться. Собрать листьев, сколько поместится в карманах, отыскать своих пони, если они не оторвали привязь и не разбежались по лесу, и неторопливо трусить в сторону Шира, но Пиппин поймал себя на том, что обратно не хотелось. Почему-то казалось правильным отправиться домой вместе с утром, с рассветом за спиной. Раз уж они сунулись в Старый Лес вместе, то должно скоротать тут ночь, может, на деле они для того и пришли вдвоем, чтобы вдвоем тут остаться? Не навечно, до первых лучей, но все равно друг с другом. В другом древнем лесу им удалось вот так вытянуться, что теперь даже на рослых товарищей они могут смотреть сверху вниз, а в этом, тоже старом, им нужно дорасти до самих себя. Так же скоротечно, за одну короткую ночь.

Мерри положил ему на шею ладонь, и Пиппин запоздало сообразил, что его не передергивает от пугающего холода. Касание было живое и любопытное, неосторожное, вспомнилось, как Мерри прихватывал его за шкирку в детстве, когда они еще не сравнялись ростом.

— Думаешь, — голос Мерри звучал прямо возле уха, — нам стоит — обратно?

— Утром, давай утром, Мерри, а то в такой черноте не ровен час заблудимся и выйдем к Курганам на той стороне.

— Столько нам не пройти. Но утром… А пони?

Пиппин пообещал привести их. Они с Мерри прошли совсем немного, и очень скоро меж деревьев замелькало что-то рыжее. Пиппин свистнул, и тонкий пронзительный звук разлетелся по чаще. Лошади ответили храпом. Пиппин распустил свободные узлы, которыми были обвязаны вокруг веток поводья, но прежде чем вернуться, ненадолго зарылся пальцами в жесткую, как солома, гриву. От лошадиного тела кисловато пахло потом, и даже без движения оно было горячим как печка. Пиппин потрепал пони по морде. Животные не разбежались и не казались перепуганными, а значит, не ощущали от леса враждебности. Пиппин взял обоих под уздцы.

Теперь путь показался ему несравнимо легче. Под ногами обнаружилась тропа, а кусты больше не цепляли рукава и штанины, лошади дышали Пиппину в спину и шли за ним согласно и не быстро, их копыта мягко касались влажной земли и наверняка оставляли полукруглые отметины. Таких всегда хватало на тракте, и только самые сильные дожди размывали следы копыт, среди которых то и дело попадались крохотные гвозди. Мокрый лесной покров поглощал звуки, и даже хоббичье ухо улавливало только шорохи, шелест и колыхание ветвей, когда по ним пробегала редкая белка. Пиппин поразился, как быстро лес преобразился из опасного в дружелюбный, пусть и требующий настороженности, и задумался, как много зависело от того, с чем на сердце он ступал на прошлогоднюю листву. Сейчас ушло беспокойство, и отступил страх, и ночь перестала быть бесконечной. Один из пони влажно ткнулся Пиппину в плечо. По возвращении нужно будет сочинить ответ Фарамиру, и пусть письмо будет добираться до восточных границ Гондора долго, и может так быть, что и вовсе никогда не доберется до цели. Но излить мысли на бумагу казалось необходимым, облечь их в не самые складные, но искренние фразы, которые Фарамир, так точно читающий чужие души, но не стремящийся, подобно отцу, выворачивать их наизнанку, без труда разгадает. А его госпожа непременно найдет утешение, и ее руки согреются летним солнцем и ласковым прикосновением.

Когда Пиппин добрался до Мерри, тот… задремал. Прислонился к широкому, в три обхвата, стволу, скрестил в щиколотках ноги и накрылся скинутой курткой. Он выглядел не усталым путником и не вернувшимся с поля воином, а тем, кем и был, — хоббитом, прикорнувшим в лесу. Волосы не слипались от пота, а щеки окрашивал слабый золотистый румянец, ровное тихое дыхание вздымало грудь. Пиппин замер, стараясь не разбудить Мерри неосторожным громким звуком или неловким движением. Он привязал лошадей, глотнул воды из прицепленной у седла фляги и, чуть посомневавшись, улегся рядом с Мерри, прильнув к нему плечом. Чужая близость сейчас не волновала, не беспокоила — это было ощущение дома, привычная и ровная радость, разливающаяся по телу не жаром, но мягкой теплотой. Кора под лопатками оказалась неожиданно не шершавой и не жесткой, и Пиппин понял, что готов сдаться сну, от которого веки сделались тяжелыми, как мешки с пшеницей, и сразу расхотелось шевелиться. Окружающее стало постепенно растворяться, терять свои очертания, и сквозь пелену накрывающих его грез Пиппину померещилось, что он слышит бессмысленную, но звучную песню, которую уже когда-то слышал, только никак не мог припомнить, как и когда, и воспоминания об этом стерлись к утру.

Проснулся Пиппин, несмотря на ломоту во всем теле от согнутой во сне спины и от близости холодной сыроватой земли, свежим и до странного выспавшимся. Было ненамного светлее, чем ночью, хотя сверху все же уже пробивалось рассветное желтоватое небо, и по земле стелился прохладный туман. Мерри еще спал, и сейчас, при слабом свете, Пиппин разглядел его по-новому и, не удержавшись, провел костяшками по щеке. Мерри чуть поморщился и открыл глаза, удивленно вскинул брови, по-видимому, соображая, где для него начинался этот день.

— Уже… пора? — хриплым ото сна голосом спросил он, и Пиппин пожал плечами. Им пора, когда они решат сами, никто и ничто не торопит. Мерри положил руку ему на бедро. — Или же еще слишком рано для нашего брата? Я даже не знаю, какой сейчас час.

— Когда мы будем дома, будет час завтрака. Или же ланча, если дорога домой будет неспешной или если мы повстречаем по пути слишком много народу. — Он накрыл ладонь Мерри своей.

— О, это лучшее время, — Пиппин почувствовал суховатые губы Мерри позади уха. — Или одно из, столько возможностей. И знаешь, Пип…

Пиппин дал ему время, Мерри сглотнул, его пальцы сжались на бедре Пиппина сильнее, почти до боли. Мерри мог и промолчать, Пиппин и безо всяких слов понимал его прекрасно, однако что-то должно было нарушить эту тишину. Никому из них признания не давались тяжело, но сейчас Мерри медлил, словно собирался силами. Пиппину показалось, что мгновения растягиваются на годы.

— Спасибо, Пип, без тебя бы я…

— Чепуха, друг Мерри, — прервал его Пиппин. — И ничего я не сделал.

Один из пони недовольно тряхнул головой, когда редкий луч скользнул ему по морде.

***

Ответ Фарамиру отнял у Пиппина четыре дня и одну бессонную ночь. Одно письмо он и вовсе залил, случайно опрокинув локтем чернильницу. Как только фразы скрыло расплывающееся темно-синее пятно, погибшие строки стали казаться удачными и ладными, а припомнить и повторить их не удавалось. Пиппин комкал отличную писчую бумагу, которую привез с собой из Тукборо, начинал сочинять с середины и с заключения. Пробовал подражать сдержанной манере, с которой писал Фродо, но получалось сухо и равнодушно, и, получив такое письмо сам, Пиппин задумался бы, отчего отправитель так скуп на слова. Лишь глубоко за полночь, после нескольких бесплодных дней, из-под пера наконец начало выходить то, что и правда хотелось сказать, окажись Фарамир здесь, в Криковой Лощинке в кресле напротив. Мысль о князе Итилиэна здесь, в Баклэнде, показалась Пиппину ужасно забавной. Он сам не заметил, как, отступив от последней точки, поставил свою подпись, опустив по людским обычаям фамилию. Пиппин перечитал, и появилась надежда, что где-то далеко Фарамир сможет услышать его благодарность.

До следующего утра конверт пролежал на столе. За утренним чаем Пиппин сообщил, что собирается в Мичел Делвинг, чтобы избежать баклэндских обычных сложностей с почтой — местное отделение не всегда находило общий язык со столичным — и убедиться, что письмо отправится без проволочек и что никого не напугает далекий и незнакомый край, куда ему суждено попасть. Он объяснил все это Мерри, но тот, вместо того чтобы легко согласиться или предложить Пиппину свою компанию, пожал плечами:

— И зачем тебе в Мичел Делвинг? Мне казалось, ты никогда не получал удовольствия от тамошних улочек и, насколько подсказывает мне память, трактиров? Говорил, что даже брийское пиво лучше тамошнего.

— Ну теперь-то брийское… Погоди, Мерри, я же говорю, что не хочу отправлять из Баклэнда, и надеюсь, ты не обидишься на меня за это, — Пиппин сбился с толку.

Мерри глотнул чая, но поняв, что тот безнадежно остыл, долил в чашку еще заварки. От поверхности поднялась струйка пара.

— Я не предлагаю тебе идти к Салли или к Кэму-зануде, — невозмутимо ответил он. — Я предлагаю тебе поехать туда, на восток, самому, если, конечно, что-то не держит тебя здесь.

Пиппин понял: не держит, пусть и с первого шага за порог его станут преследовать мечты о возвращении домой. Ему, конечно, будут сниться дубы, что растут возле Больших Смайлов, и желуди, которыми он набивал карманы, тонкая, в завитках косичка Перл, перевязанная на конце лентой, и круглая, знакомая еще, кажется, до самого рождения зеленая дверь Бэг-Энда. Так легко и сладко будет скучать по ним за сотни и тысячи миль, он удивился, что такая очевидная вещь — отправиться туда самому — не пришла ему в голову без помощи Мерри, хотя Пиппин признавал это, простые и изящные решения Мерри всегда удавались лучше. У него даже почерк был четче: крупные ровные буквы против скачущих вверх-вниз строчек Пиппина. Жажда оказаться в бесконечном пути, незнакомая до нынешнего мгновения, захватила Пиппина целиком. «Сказал бы мне кто в степи на закорках у урук-хаев и с их пойлом в глотке, что я буду готов променять кресло и трубку на еще один поход», — подумал он и улыбнулся своей мысли.

— Кое-что, пожалуй, и держит, но это кое-что вполне может сойти за лишнюю вещь в путешествии.

— За лишний мешок в дороге? — Мерри подпер голову рукой и скрыл часть лица за ладонью, но Пиппин все равно разглядел, как у него изогнулись вверх уголки губ.

Опасности не страшили — после того, как война приходит к тебе в дом и ты выпроваживаешь ее мечом и стрелой, чужие войны пугать перестают, к тому же теперь от их остались только отголоски, тлеющие угли отгоревшего пожара, которыми еще можно обжечься, но пламенеть снова им уже не дано. Не пугало и неизведанное: мир был так широк, что хотя бы вообразить его границы получалось плохо, карт Пиппин не любил и хранил в памяти не расстояния и названия, но впечатления, и все новое легко ложилось на сердце.

— Я только надеюсь, — подал голос Мерри, — что мы вернемся. Оно как-то так получается, что там всегда хочется домой, а тут — тянет в дорогу. Наверное, все сразу никак не получить, должно обязательно чего-то недоставать, иначе сложишься целый и… все.

Дорога и правда манила. Пиппин подумал о высокой густой траве, что растет по бокам от тропы, и о звездах, которые видишь над головой, когда вдруг проснешься посреди прохладной ночи, о том, как приятно опустить в быструю речную воду усталые от долгой ходьбы ноги.

— Поедем по Тракту? — предложил он, и Мерри кивнул, как кивал, когда соглашался на очередную дикую безбашенную затею, резко и с вызовом.

— Поедем — и не будем оборачиваться.
Gavry2021.09.27 20:17
Знаете, дорогой автор, очень тепло и с надеждой получилось, несмотря на дождь и холод. Пиппин невероятно милый и сильный, отношения с Мерри пропитаны такой нежностью. Спасибо!
suoh2021.09.28 00:03
Gavry, спасибо! Хотелось, чтобы послевкусие было все же с надеждой и верой в лучшее, надеюсь, удалось)
Cornelia2021.09.29 13:37
Я много лет тайный шиппер, но мало читала текстов, которые пришлись бы по душе, а этот очень понравился. Такие чудесные узнаваемые Пин и Мерри, несмотря на все пережитое и зажившие раны в обоих чувствуется настоящее хоббитское жизнелюбие и стойкость. И правильная средиземная магия с королевским листом выросшим там и тогда, где он был нужен, и зовущими дорогами.
Спасибо большое за этот текст.
suoh2021.09.29 19:02
Cornelia, спасибо большое! Так хотелось сохранить (ну или хотя бы попытаться сохранить) дух и волшебное ощущение, которое оставляет после себя канон, очень рада, что вам понравилось :)
Лио Хантер2021.09.30 10:36
Ужасно понравился текст. Как мне кажется, в первую очередь по книге, не по фильмам — там Мерри и Пиппин больше комические персонажи, хотя героические моменты у них тоже есть, а у вас они больше по-книжному серьёзные.
Для меня этот текст о любви — о любви деятельной и спасительной.
О надежде, которая остаётся даже в самые тёмные времена.
О том, что даже самое маленькое существо может изменить если не весь мир, то хотя бы мир для другого существа.
О том, что иногда нужно не побояться войти в лес, как в волшебных сказках, чтобы выйти из него, пройдя испытание.
О депрессии и ПТСР, как бы банально ни звучали эти слова, когда речь о Средиземье.
О том, как герой, даже столкнувшись с чем-то настолько страшным для маленького хоббита, всё же не теряет надежду и пытается что-то сделать. Вытащить друга, пошутить привычно, хотя и понятно, что всё «привычное» осталось очень далеко.
О внутренней силе.
А ещё он просто очень красиво написан. Все эти влажные шорохи листьев, клубы табачного дыма, сырость наводнения. В нём есть звук, запах и картинка, атмосфера. Осенняя, стылая, но с прозрачным свежим воздухом и надеждой на лучик солнца.
Спасибо!
suoh2021.09.30 15:35
Лио Хантер, спасибо! Да, книжки тут, конечно, больше, и в тех местах, где PJ разошелся с Профессором, выбор сделан в пользу книги. Внешность, какие-то детали самой истории и просто быта, разница в возрасте и тд и тп.

О том, что даже самое маленькое существо может изменить если не весь мир
Честно сказать, для меня весь ВК примерно об этом, поэтому мне невероятно приятно, что вы отметили именно это ❤️ Спасибо еще раз за чудесный отзыв!
Archie_Wynne2021.10.06 14:19
Очень славный текст, и да - больше, несомненно, "книжный"! Спасибо за душевную, печальную и светлую историю!
suoh2021.10.06 19:14
Archie_Wynne, спасибо! Очень приятно, что вам понравилось, и, надеюсь, вы получили от текста удовольствие)
Iren.2021.11.11 18:29
Спасибо! Чудесная история 🧡
Sister_Sirin2021.11.11 18:34
Такой хороший текст. По-каноничному хороший, с вот этой хоббитской обстоятельностью и хоббитской же стойкостью. Чудесный просто эпизод, когда Мери и Пин едут наобум в Старый Лес искать ацелас и находят - потому что именем Короля, это так по-толкиновски правильно.
У меня теперь благодаря Вам уже два любимых фика по ВК, спасибо за это!
suoh2021.11.13 17:02
Iren., Sister_Sirin, спасибо вам большое за комментарии ❤️❤️

едут наобум в Старый Лес искать ацелас и находят
Я, честно признаться, немного беспокоилась, что этот кусок вышел слишком простым, буквально пошли -> нашли, но в итоге решила не наворачивать там сюжета, а оставить как есть. Вроде как магия мира, которая находит героев в самый нужный момент)
Sister_Sirin2021.11.13 17:16
Вроде как магия мира, которая находит героев в самый нужный момент)
Да, она самая ❤️
цитировать