Олдскул 3-15К;количество слов: 5538
автор: Исфирь

Самая Особая ночь

саммари: ночь любви в четвертой
примечания: События в тексте происходят примерно за год до начала действий книги. Все герои совершеннолетние.
Слепой сидел в четвертой один. Это случалось очень редко — чтобы в общей спальне не осталось никого, и он ждал именно такого момента. Ему надо было немного подумать, чего он хочет, чего он действительно хочет, чего хотят другие члены стаи, и не пойдут ли его личные желания вразрез с их.

По всему выходило, что не пойдут — он видел ночами, как народ, разбежавшись по койкам, не спит, хоть и старательно притворяется, ворочается, вздыхает и тянет руки под одеялами вниз, а потом, с утра, Слепой не мог чувствовать себя спокойно, ощущая в воздухе яркий, кружащий голову запах чужого — общего — возбуждения.

Тяжелее всего приходилось, конечно, Сфинксу, потому что его грабли, хоть и были подобиями рук, никак не могли ему помочь. Впрочем, в этом был и плюс — Сфинксу время от времени помогал Македонский. Слепой слышал однажды их молчание вперемешку со сбитым дыханием Сфинкса в ванной. Но тот не хотел, чтобы бессловесно-послушный Македонский помогал ему еще и в этом, это было все же немного слишком. Слишком личным. «Не первая необходимость, и даже не вторая, Слепой», — сказал ему Сфинкс пару дней назад с усмешкой. Сфинкс, конечно, не был дураком и понимал многое, но сейчас Слепой был уверен, что тот ошибается.

Слепой знал, чего хочет Сфинкс, чего хочет Македонский, чего хотят Табаки и Лорд, Горбач и Лэри. Чего хочет Волк, и чего хочет он сам. Черный, Слепой был уверен, тоже много чего хотел, но ни за что бы не согласился. Желания всех членов стаи совпадали, и это было почти таким же удивительным случаем, каким была и пустая комната.

Это, впрочем, не было чем-то выдающимся, когда в одном помещении живут десять парней одного возраста, и разбушевавшиеся гормоны сносят крышу всем одновременно. Он сам знал каждого обитателя спальни на запах, на вкус и на ощупь, но только с недавнего времени эти ощущения, всегда бывшие абсолютно обыкновенными для него, приобрели новое, совершенно особенное и несравнимое ни с чем значение. Дружеские объятия вызывали в его организме странные, но совсем не неприятные чувства.

По этой причине, он был уверен, все остальные тоже свели тактильные контакты к необходимому минимуму, и теперь тосковали по будто бы безвозвратно ушедшей общности.



***



Волк крался по коридору, чтобы застать Слепого в спальне одного. Тот не пошел на обед, сославшись на якобы плохое самочувствие, и это было отличным поводом для того, чтобы и ему пропустить кормежку — когда еще застанешь Слепого в одиночестве, без вечно заглядывающего в его пустые глаза Сфинкса или Табаки? А Волк с недавних пор очень хотел с ним поговорить.

— Обед уже кончился? — Слепой, сидящий на подоконнике с сигаретой, затолкал ее в пепельницу и повернул к вошедшему Волку узкое белое лицо.

— Еще нет, — Волк мотнул головой чисто для себя и подошел к окну. Из-под рамы по пальцам дуло холодом — никто до сих пор не догадался заткнуть толстую щель чем-нибудь, хотя Слепой все равно не простынет.

За стеклом с сумрачно-серого неба медленно падали крупные пушистые снежинки — точно такой же снег шел в тот день, когда они с Кузнечиком познакомились. Тогда Волк был практически счастлив, и даже пребывание в Могильнике не могло омрачить его радости. Тогда он еще не знал о Слепом — лучшем друге своего нового лучшего друга.

Он задумался ровно на мгновение, и Слепой опередил его.

— Хорошо. Научишь меня играть на гитаре?

Волк хмыкнул неопределенно. Он очень многое мог бы сейчас сказать Слепому своим выражением лица, но Слепой, к сожалению, не мог его оценить. А Волк был удивлен, растерян и раздосадован. Слепой ждал его в одиночестве, только чтобы попросить научить его перебирать струны? Нет, не то — Слепой, конечно, был тем еще высокомерным ублюдком, но его высокомерие нисколько не пострадало бы, если бы он обратился к Волку с этой просьбой хоть со сцены актового зала Дома, забитого под завязку.

— Все, что ты попросишь, — оскалился Волк. Слепой тут же свесил ноги с подоконника, готовясь пойти, куда тот скажет. Волку это не могло не нравиться, пусть он пока и не понимал до конца, что двигало Слепым. — Садись на мою кровать.

Слепой быстро перебрался с холодного подоконника на место Волка и сел, сгорбившись и как будто потерявшись в огромном, сшитом будто на двоих Слепых черном свитере. Худые плечи передернулись, как от холода. Волк как никто знал, насколько обманчива эта внешняя оболочка, под которой — он чуял нюхом — прятался точно такой же хищник, как он, а может быть, даже опаснее.

Волк снял со стены гитару из желто-оранжевого, лакированного дерева, формой похожую на женскую фигуру, и сел рядом, придерживая ее за гриф.

Плечо Слепого было теплым, даже несмотря на толстый вязаный свитер.

Бедро Волка, которое прижалось к бедру Слепого, когда тот сел рядом, казалось горячим сквозь старые джинсы.

Слепой потянулся за гитарой-предлогом, при помощи рук Волка взгромоздил ее на свое колено, положил пальцы на туго натянутые струны, и Волк аккуратно, один за одним, поставил их так, как положено, шумно дыша около его уха.

Слепой поддавался, позволяя Волку управлять его телом так, как тому заблагорассудится, и о том, что Слепой напряжен, можно было судить только по прикушенной, побелевшей нижней губе.

Они оба, хоть и предполагали заранее, что в таком состоянии их ничуть не смутит и постоянное соперничество, но не думали, что это выйдет так легко. Оказывается, как и в лесу сухим летом, достаточно было лишь искры.

— И дальше что? — спросил Слепой. — Говори, показывай, скоро придут остальные.

— И пусть приходят… — протянул задумчиво Волк. — Это не помешает тебе освоить пару аккордов.

Слепой снял руки с гитары, отложил ее в сторону и повернул лицо к Волку. Спустя долгих две секунды он закрыл глаза.

Волк все-таки поцеловал его первым.

Оказалось, что совместная вражда заводит ничуть не хуже взаимной симпатии, а может быть, даже лучше.

Волк локтем обнимал Слепого за шею, прижимаясь грудью к груди, когда губы сталкивались с его губами и языком, в то время как Слепой уже пробирался под его кофту, гибкими пальцами пробегая по ребрам и по позвоночнику, пробираясь под ремень на пояснице.

На первый раз было более чем достаточно. Они оторвались друг от друга одновременно, и Слепой поднял отложенную до этого в сторону гитару, водрузил ее обратно на колени.

— Сегодня будет Особая ночь, — подытожил он, облизав губы и вытерев красный рот тыльной стороной ладони.

Волк не смог еще раз не задержать взгляд на его пальцах — те и правда были слишком узкими и слишком длинными, не человеческими и не принадлежащими этому миру. Он глубоко вздохнул, переводя дыхание, чтобы заговорить.

— Которая случается даже не каждый год, — кивнул он с усмешкой.

— Даже не каждую жизнь, — философски заметил Слепой, поерзал и, зажав аккорд точно так, как ему показал Волк двумя минутами ранее, провел пальцами по струнам.

Мягкий мелодичный звон растворился в тишине комнаты.

— Надо только объявить о ней заранее, чтобы никто не ушел раньше времени по своим делам, — усмехнулся он, подозревая, что Лорд и Табаки могут укатиться в ночь. Зато Македонский точно никуда не денется, и будет в спальне в любом случае — он никогда не уходил, с начала вечера и до самого утра.



***



— У тебя родилась свежая блестящая идея? — спросил Стервятник Слепого, когда тот вытащил его из третьей, чтобы поговорить.

В коридоре, до этого шумном и многолюдном, теперь, как по мановению волшебной палочки, не осталось никого. Слепой тихо усмехнулся — не ожидал такой чуткости от обитателей Дома, и они его так приятно порадовали.

— Я бы очень хотел сказать, что у меня, но идея, увы, оказалась совместной, — он развел руками, стараясь втягивать воздух носом как можно незаметнее. От Стервятника пахло соком комнатных растений и какими-то химическими удобрениями. Слепой обычно не жаловал химию, но сегодня ему почему-то нравилось.

— И чего ты от меня хочешь? — судя по голосу, Стервятник нахмурился. Был недоволен или, возможно, задет. Слепой в этом не слишком-то разбирался до сих пор. — Ваш Табаки делает настойки даже лучше, чем я. Спроси у него.

— Даже я никогда не могу угадать последствия после того, как выпью что-нибудь из рук Шакала.

Стервятник вздохнул и переступил с ноги на ногу.

— Если захочешь, то заходи вечером. Никто не будет против, а я — только за, — стоило определенных усилий сказать это обычным голосом и сохранить выражение лица прежним. Слепому редко удавалось теперь коснуться Стервятника напрямую. Он помнил только одного из двух нескладных мальчиков-близнецов, с выпуклыми круглыми глазами, прикрытыми веками, большим носом и вечно обветренными губами. Интересно было, как изменился Птичий папа за пару лет.

— Благодарю за приглашение, — Стервятник удивленно хмыкнул, зато голос сразу стал градусов на двадцать теплее. — Но это приватная вечеринка. Лучше ты сам заходи ко мне когда-нибудь, если от моей настойки еще что-то останется. Она у меня в одном экземпляре.

— Обязательно, — Слепой не мог не улыбнуться.

Прошуршали несколько шагов, сопровождаемые стуком — Стервятник все-таки ушел к себе, чтобы спустя несколько минут принести маленькую, размером всего с ладонь, бутылочку. Стекло было теплым, и Слепой обвил пальцами круглые бока, натолкнувшись на все еще удерживающие бутыль пальцы Стервятника.

— Настойка антуриума, — сказал он.

Слепой гладил его руку кончиками пальцев, и Стервятник не отдавал ему желаемое снадобье еще несколько секунд.

— Спасибо, — он улыбнулся и быстро засунул полученный от вожака третьей дар в карман болтающихся на бедрах джинсов.



***



Ничего, конечно же, не удалось удержать в секрете полностью, но сейчас это даже играло на руку. Слепой лежал на общей кровати поперек, подложив под подбородок сложенные друг на друга ладони, и слушал. Все вроде бы вели себя как обычно, но в комнате все было равно тихо, и даже неумолкающая ни на секунду трескотня Табаки как будто растворялась в висящим в воздухе напряжении. Только Волк насвистывал что-то веселенькое себе под нос, разливая по чашкам подарок Стервятника и разбавляя его чем-то, чтобы долить доверху. Слепой прислушивался к льющимся звукам и улыбался.

— И что это за дрянь? — спросил скептически Лорд, перестав на мгновение шуршать ручкой по бумаге и изрисовывать библиотечную книгу какими-нибудь загадочно-похабными надписями.

— Не отравишься, не бойся, — Слепой прямо-таки видел, как Сфинкс, сказав это, пожал плечами.

— Я бы не стал это пить, — высказался со своего места Черный. — Уж больно хитрая у Волка морда.

— Хитрая и довольная, — подтвердил Табаки торжественно. — Волк, давай мне первому!

Сфинкс сидел на общей кровати рядом с вытянувшимся Слепым и постоянно ловил на себе взгляд Волка, такой, от которого по спине начинали бегать мурашки. Чтобы не смотреть, он опустил глаза вниз. У Слепого грязно-зеленая футболка сбилась наверх, и теперь Сфинкс мог наблюдать торчащие даже на спине ребра и волнистую линию позвоночника, которую хотелось бы потрогать пальцами, а за неимением пальцев — хотя бы языком. На этой мысли он сбивался, снова поднимал глаза, ловил взгляд Волка и обжигался об него, и все начиналось сначала.

Македонский старался слиться с обстановкой еще сильнее, чем обычно, чтобы уж точно не поймать ничей взгляд. Особенно Волка. Он не мог не чувствовать, как тот время от времени, совсем нечасто, смотрит в его сторону, но даже эти взгляды почти прожигали дыру в его свитере на спине между лопаток, как раз там, откуда, по мнению некоторых, должны были расти его крылья. Он сейчас готов был сделать все, что угодно, лишь бы держаться от Волка подальше, и все его пять чувств изо всех сил орали, чтобы он уходил отсюда, пока не поздно. Македонский их не послушал, когда осторожным движением стащил с тумбочки, где Волк колдовал со странным, пахнущим какой-то травой напитком, пару стаканов и принес их Табаки и Лорду, сунув прямо в протянутые руки.

Табаки недоверчиво ткнулся носом в стакан, утопив кончик в мутной зеленой жидкости, от которой пахло соком какого-то комнатного растения — сразу видно почерк Папы-Стервятника, никто таким больше не промышляет, а от вожака третьей плохого, конечно, можно ждать, но уж точно не сейчас, не стал бы тот просто так травить гадостью добрых соседей. На вкус, кстати, оказалась типичная гадость — горькая, терпкая и очень липкая даже разбавленной. Он повернул голову к сидящему рядом Лорду: тот тоже был совсем не впечатлен вкусом странной штуки, которую притащил Слепой, но все же выпил до дна и только потом поморщился.

— Ну и отрава, — высказался он. — А без этого было никак нельзя? Или ты собрался устроить здесь групповое ритуальное самоубийство?

Лорд изящно потянулся — так, что Табаки чуть было не присвистнул от удовольствия это наблюдать, — и потыкал в плечо Слепого указательным пальцем. Слепой развернулся к ним лицом, завешенным черными сосульками волос, улыбнулся загадочно и переместился, чтобы положить голову вместо собственных рук на колено Сфинкса.

Македонский опустил голову еще ниже и закусил губу, забирая из-под рук Волка еще две чашки и отдавая их Сфинксу и Слепому. Слепой в одну руку забрал свою и пил, чуть приподняв голову, а вторую поднял к лицу Сфинкса. Табаки почему-то только сейчас, а не раньше, обратил внимание, что тот снял грабли, и теперь они лежали аккуратно сложенными на тумбочке.

— Это не я, это Слепой, — пожал плечами Сфинкс, проследив за взглядом Табаки. — Сказал, что они мне сегодня не пригодятся, и снял.

Волк наконец-то закончил разводить всем состайникам «отраву», сам отдал Горбачу, притаившемуся сверху, и Лэри, который делал вид, будто ничем не интересуется и вообще занят, пришивает на куртку новые заклепки взамен отвалившимся, однако по сторонам глядит только так. Последнюю чашку он впихнул в раскрытые ладони Македонского, который только кивнул в знак благодарности с опущенной головой и забился в самый далекий от всех угол, на холодный подоконник. Он и Черному бы дал, если бы тот спешно не свалил куда-то в ночь, забрав с собой Толстого и даже не хлопнув дверью, как он любил делать. Волк улыбнулся, проследив за ним взглядом, когда поднес к губам любимую белую фарфоровую кружку с толстыми стенками.

Слепой притащил эту дрянь от Стервятника, сказав, что это поможет. Волк за много лет хоть так и не проникся к Слепому теплыми чувствами, но сегодня ему все-таки доверял. Сегодня их желания совпадали, причем совпадали практически полностью — Волк как можно старательнее делал вид, что его совсем не касается то, что Слепой разлегся на коленях Сфинкса и уже трется щекой об его бедро, а тот совершенно не против. Волк сделал над собой последнее усилие и в несколько больших глотков осушил кружку.



Спирта Птичий Папа не пожалел, и это чувствовалось сразу, а до того, как настойка оказалась во рту, его запах перебивала еще более резкая вонь от какой-то травы.

Табаки все еще сидел рядом с Лордом. Он хотел уползти куда-нибудь в более удобное место, потому что спина уже затекла опираться на изножье из полых и узких железных трубок, но возле Лорда было тепло. Отрава, оставив после себя горький привкус во рту, рассасывалась, впитывалась в кровь и морочила голову, никак иначе, потому что в своем уме ему бы точно было стыдно так откровенно пялиться на губы Лорда и не отводить взгляд, когда тот его засек на месте преступления. Губы у Лорда были потрясающе влажными и казались все еще липкими, пока Лорд не просунул между зубами острый розовый язык и не облизал их медленно, неторопливо, явно наслаждаясь производимым эффектом. Табаки ойкнул, чувствуя, что, кажется, еще немного, и его точно хватит какой-нибудь удар, потому что сердце готово было выскочить из горла от такой красоты, а внизу живота горячо и сладко потянуло.

Он уже почти отполз от Лорда на подобающее приличиями расстояние, как тот протянул руку, чтобы погладить Табаки по щеке, по шее, откинуть волосы с виска и заправить их за ухо. И все, Табаки пропал, и тут кто угодно пропал бы, потому что Лорд с непроницаемым выражением на точеном лице приблизился, наваливаясь сверху и прижался этими самыми охренительно липкими и теплыми губами к его губам. Табаки, конечно, такого точно не ожидал, и поэтому от удивления по привычке открыл было рот, чтобы высказать все, что он думает, но высказать снова не удалось — язык Лорда пробрался внутрь и теперь творил там что-то невообразимое, скользил по зубам и по деснам, по небу, будто бы хотел забраться еще глубже. Табаки успел подумать восторженно только о том, что если он сейчас задохнется, то это будет самая прекрасная смерть в истории Дома и ее обязательно занесут в анналы истории, а потом несмело потянулся, чтобы наконец-то свободно и совершенно безнаказанно закопаться пальцами в Лордовы волосы на затылке и не быть за это побитым. Лорд, казалось, не видел сейчас в этом ничего дурного и вообще вокруг ничего не видел, и Табаки был уверен, что если тот так трахается только языком и так наваливается на него сверху, то он не хочет больше ничего, ему и этого за глаза хватит, чтобы кончить несколько раз, а остальные пусть делают, что хотят.

И когда голова закружилась от очередной неведомой бурды, которую им всем для разнообразия подсунул не Табаки, а сам Слепой, Горбач медленно и осторожно стек со своего места, чтобы узнать, что случилось с Македонским такого, отчего тот уполз на подоконник и не показывал больше из-за занавески и носа. Македонский посмотрел на него такими глазами, каких Горбач у него не видел никогда, да и вообще он ни у кого ни разу не видел, чтобы зрачки расползлись почти на всю радужку и пульсировали. Руки у Македонского, которые тот закинул ему на шею, были холодными, а пальцы и вовсе ледяными, зато горяченной оказалась на контрасте внутренняя сторона бедер даже сквозь тонкие штаны, когда тот развернулся спиной к запотевшему стеклу и раскинул ноги в стороны, освобождая для Горбача место между ними. И целовал его Македонский в шею и в плечи так нежно, что не встать у него не могло, а кожа под толстым свитером была тонкой и теплой, такой, что гладить — одно удовольствие.

Слепой слышал, как упали рядом с ним два тела — Лорд и Табаки, — и подумал, что их план удался. Слышал он и то, как подходит сзади к его Сфинксу Волк, и как спереди Лэри садится на пол, чтобы пропустить между пальцами его длинную прядь. Сфинкс шумно выдохнул и выгнулся в пояснице так, что Слепой потянулся руками вверх, оглаживая его бока по выступающим ребрам, только для того, чтобы узнать, что такого там делает Волк. Как оказалось, Лэри был исключительно против такого скорого исчезновения Слепого из зоны его действий и потянул за волосы обратно вниз. Слепой улыбнулся, положил ладонь, раздвинув пальцы как можно шире, на бедро Сфинкса недалеко от паха и, опираясь свободной рукой о краешек кровати, потерся носом о нос Лэри и нашел его губы.

Сфинкс не знал, так и не мог понять, хорошая была идея или все-таки плохая — снять с него грабли, но он чувствовал себя абсолютно беспомощным, когда с одной стороны Волк трогал и наглаживал его грудь и кусал острыми зубами за ухо, а с другой — рука Слепого медленно, но верно подбиралась к его члену, в то время как ее обладатель самозабвенно целовался с Лэри. Сфинкс никогда не думал, что вечно холодный и отстраненный Слепой может так целоваться, и тут же захотел оказаться на месте Лэри больше всего. Он не успел — Волк развернул его голову к себе, и все, Сфинкс больше точно не мог с той же самой уверенностью сказать, кого сейчас он хочет сильнее. Волк приближался до странного мягко и медленно, не отводя взгляд, как змея, которая гипнотизирует мышь, и, наконец, коснулся носом щеки Сфинкса, проехался теплым кончиком вверх и вниз, глубоко вдыхая запах его кожи.

— М-мать… — выдохнул Волк ему в ухо и скользнул горячим мокрым языком в ушную раковину. — Я знаю, что потом, позже, будет еще, но… — Сфинксу было крайне тяжело улавливать смысл его слов, потому что Слепой, до сих пор не разорвав поцелуй с Лэри, положил узкую белую ладонь на его член под старыми вытертыми джинсами. Сфинкс готов был взвыть от того, что сам не может справиться с собственной одеждой, которая подводит в самый неподходящий момент, и от того, что Слепой владел своими пальцами настолько виртуозно, что одежда очень скоро перестала бы иметь хоть какое-то значение. Джинсы давили и больно впивались в пульсирующий член. Сфинкс еще какое-то время пытался держаться, пока Волк целовал его, от злости кусая губы, но очень быстро сдался и откинулся назад, на спину, глядя в потолок, когда Волку пришло в голову помочь Слепому с занятыми руками и самому расстегнуть ширинку на джинсах. Пальцы Волка столкнулись с рукой Слепого на его члене, обе руки одновременно отдернулись, разъехались вверх и вниз по стволу, Волк обвел большим пальцем головку, размазывая по ней выступившую каплю, и обе руки задвигались в одном направлении и в одном ритме. Сфинксу, чтобы кончить, достаточно было трех синхронных движений. Все тело пробила дрожь, он выгнулся и застонал прямо в рот Волка, пока Слепой выжимал из него все до последней капли.

Лэри никогда не предполагал в себе такой яркой склонности к вуайеризму. Хотя, конечно, не зря же он назвался логом, надо было подумать заранее и сразу получать от этого удовольствие. Сейчас у него просто срывало башню только от того, что он видел в те редкие промежутки времени, когда Слепой отпускал его губы, чтобы набрать в грудь воздуха. Сфинкс — тот самый Сфинкс, железный и несгибаемый, один из самых сильных обитателей Дома — раскинулся на кровати с широко раздвинутыми ногами, со спущенными на бедра джинсами и трусами, тяжело дышал и прикрыв глаза, в то время как Волк со всей нежностью вылизывал его грудь и живот, языком собирая сперму. На него никто из этих двоих не обращал внимания, да и Слепой был с ним постольку поскольку, и, может, его бы это и обидело, если бы ему не настолько нравилось смотреть на то, что творится вокруг.

На Слепого он вообще предпочитал не смотреть, потому что вожак всегда творил со своим телом что-то невообразимое, а сегодня он был просто в ударе, когда вылизывал и кусал губы Лэри, одной рукой пробираясь под пояс его по счастью мешковатых штанов, а другой — успокаивающе поглаживая Сфинкса по бедру длинными белыми пальцами. Лэри старался, как мог старался растянуть удовольствие на подольше — ну, хотя бы чуть-чуть дольше, чем Сфинкс, — но руку Слепого в трусах, на своем пульсирующем от напряжения члене, выносить дольше нескольких секунд и правда было невозможно. Тот будто по наитию угадывал, где и как нужно гладить, сжимать, царапать ногтями, и делал это быстро и рвано, задерживаясь на головке дольше, чем нужно, сжимая ее и доводя до предела. Сквозь серую пелену в глазах он успел увидеть, бросив случайный взгляд, как Табаки царапает короткими черными от грязи ногтями белую, как фарфор, спину Лорда, оставляя на ней длинные красные полосы, как выгибается, подаваясь под его прикосновения, Лорд. Этого зрелища ему за глаза хватило на то, чтобы кончить и точно так же, как Сфинкс до этого, упасть на спину. Хорошо хоть головой ни во что на полу не врезался, а то так и провалялся бы в отключке весь остаток вечера.

Кожа у Сфинкса была соленой от пота, а потемневшие и набухшие от укусов Волка соски сжались. Сфинкс дышал прерывисто, то и дело подаваясь грудной клеткой кверху. Волк видел приоткрытый рот, влажно поблескивающие белые зубы и розовый язык, который постоянно облизывал пересыхающие губы, и это почти доводило его до разрядки. Мешал только Слепой, который совершенно по-хозяйски лапал Сфинкса за яйца, перекатывая их между пальцами. Волк больше всего сейчас хотел бы, чтобы Сфинкс развернулся к нему, оставив Слепого развлекаться с Лэри, и обнял ногами за талию. Сфинкс, похоже, этим вечером не собирался делать ничего, он даже глаз не открывал, только ресницы подрагивали.

А еще Волк не выпускал из виду подоконник, на котором Горбач и Македонский трогали друг друга неторопливо и мягко, словно вокруг больше не было ничего. Руки Горбача давно уже были у Македонского в штанах и ласкали задницу, а тот хмурился, закусывал в напряжении губу и двигал бедрами вперед. Мак всегда нравился Волку, но не так, как Сфинкс, а как тот, кто заведомо слабее. Тот был слишком мягким и податливым, чтобы Волк мог не обращать на это внимание, и сейчас был как раз тот случай, когда он мог добиться всего, чего хочет.

Волк в последний раз прижался к губам Сфинкса, проехался языком по внутренней кромке зубов, натолкнулся на его язык и кое-как заставил себя разорвать поцелуй. Он успел увидеть, как вскинул голову Слепой, проследил за ним белесыми незрячими глазами и улыбнулся. Волк это запомнил, улыбнулся ему в ответ и слез с кровати.

Сначала нужно было увести Горбача. Волк пристроился сзади, опуская ладони ему на бедра, и поцеловал в шею около уха. Горбач реагировал на него так естественно, будто Волк таким образом всегда подходил к нему со спины и присоединялся третьим. Македонский, кажется, глаз не открывал и вообще ушел глубоко в себя, не замечая ничего вокруг. Когда губы и язык Волка столкнулись на шее Горбача под подбородком, там, где быстро бился пульс, с губами Мака, тот вздрогнул и наконец-то открыл глаза, практически черные, бездонные от невозможно, нечеловечески расширившегося зрачка. Волк, как под гипнозом, не в силах оторваться от этих глаз, подумал, что Горбачу пора куда-нибудь идти, прижался к его ягодицам сзади, потерся давно уже каменно-твердым членом, опустил веки и кончил, не ожидая того, что и Горбач последует за ним.

«Охренеть. Просто охренеть», — думал Волк, слегка подрагивающими руками избавляясь от штанов.

Македонский даже ничего не понял, когда Горбач отпустил его и передал в руки Волка. Тот был горячим и мягким, как расплавленный пластилин, а губы оказались мокрыми и очень чувствительными. Македонский каждый раз чуть слышно вздыхал, когда Волк прихватывал их зубами, а еще жался, жался всем телом, обнимал за шею, гладил по плечам и втирался твердым членом Волку в живот. Македонский был весь его, а еще тот, похоже, уже слабо соображал, что происходит, особенно когда обвил ногами Волка за пояс.

Внизу живота снова приятно потяжелело, и Волк уже подумывал было о том, чтобы разложить Македонского прямо здесь, на подоконнике, потому что тот точно позволил бы сейчас сделать с собой все, чего бы Волку ни захотелось, но сзади очень некстати застонал коротко и громко Сфинкс, а за ним и Лэри. Волк стиснул зубы у Мака на плече, отчего тот вскрикнул и захлебнулся воздухом, посмотрел на запотевшее стекло у того за спиной и, подхватив под ягодицы, перекинул на его кровать — не хватало ему еще простудиться после этой ночи, прижимаясь горячей и мокрой от пота спиной к холодному окну.

С Македонским можно было делать все, что угодно, под тихие стоны, всхлипы и вздохи, и влажные звуки поцелуев, доносящиеся, казалось, со всех сторон. Волк, если бы ему сказали раньше, ни за что бы не поверил, что этот тихоня и скромник будет только кусать губы, прятать за отросшей челкой свои ненормальные глаза и подставляться под его руки, стягивающие одежду. Такого Македонского хотелось зацеловать и облизать всего, а потом трахнуть, закинув худые ноги себе на плечи и глядя в глаза, но сегодня он собирался ограничиться программой-минимум. Когда Волк провел широкой частью языка по его члену снизу вверх, до ярко-красной головки, и взял ее в рот, посасывая, Македонского пришлось крепко держать за бедра, чтобы тот не дергался, а просто получал свое удовольствие.

А Слепому, кажется, просто нравилось проводить время с ним так, думал Сфинкс. Они вдвоем наконец-то забрались на кровать, Сфинкс стянул с себя ногами наполовину снятые джинсы и удобно устроился щекой на твердом члене Слепого, время от времени вопросительно прикусывая пальцы, путешествующие по его лицу, шее и плечам. Слепой улыбался и отрицательно мотал головой. Благо, Сфинксу и без того было, чем заняться: совсем недалеко от его лица Лорд дрочил себе и Табаки, обхватив длинными изящными пальцами оба члена, зажатые между телами и двигая рукой вверх и вниз. Иногда Сфинкс отвлекался от этого зрелища, возбуждавшего, пожалуй, ничуть не хуже, чем руки и язык Слепого, на то, чтобы оценить их лица. Они целовались, бесконечно долго, не отрываясь друг от друга ни на минуту. Лорд был прекрасен всегда, даже с заломленными от страсти бровями, даже с вороньим гнездом вместо волос на голове, и даже красные неровные пятна на щеках и на шее его ничуть не портили. Из Лорда вышел бы отличный порноактер, но Сфинкс, конечно, никогда, ни при каких обстоятельствах, ему об этом не скажет. И уж точно он никогда больше не подумает о том, что даже Шакал в определенной ситуации, в определенном положении — например, зажатый на смятом покрывале под Лордом — окажется настолько привлекательным.

Он засмотрелся настолько, что упустил момент, когда Слепой плавно стек вниз по его телу и, проведя языком от пупка вниз, по лобку, взял в рот в его член, погружая его себе в глотку неторопливо, как удав, с каждой секундой все глубже и глубже. Когда член погрузился полностью, и Слепой плотно обхватил его губами у основания, Сфинкс забыл, как надо дышать, потому что сердце заходилось в бешеном темпе и вот-вот грозило выскочить из груди. Когда Слепой сжал губы еще плотнее и чуть качнул головой вверх и вниз, Сфинкс взвыл. Хорошо, что у него не было рук, иначе он вцепился бы сейчас в эти спутанные черные волосы на макушке и не отпустил бы, пока не кончил снова. Сфинкс мог сейчас только раздвигать ноги как можно шире и смотреть, не отрываясь, как ритмично двигается голова. Он уже не видел, что там еще делают Лорд и Табаки, но зато не мог не заметить, что возле черноволосой головы между его ног в один прекрасный момент появилась светловолосая макушка с длинными, спутанными в один колтун сейчас волосами.

«Это что же Табаки с ними делал, что они так спутались?» — как-то не вовремя пронеслась в голове мысль, но додумать ее Сфинкс не успел. Лорд шепнул что-то на ухо Слепому, и тот выпустил изо рта блестящий от слюны член, отчего Сфинксу в первый момент очень захотелось дать белобрысому Дракону пяткой по башке, а во второй момент Лорд сделал то же самое, что и Слепой до него. Сфинкс откинул голову назад, заодно заметив Волка и Македонского под ним на соседней кровати. К отсасывающему у него Лорду он точно не был готов, а еще больше не готов к тому, что тот внезапно взметнется вверх, к его лицу, и с шальными, совершенно дикими глазами прошепчет прямо в губы: «И не надейся, я не забыл, как умолял тебя прекратить». Сказал это — и снова скатился вниз так ловко, будто у него и не было неходячих ног. «Мстительная сволочь», — подумал Сфинкс, уже догадываясь, что ничем хорошим для него это не кончится, но это осознание только сильнее подстегивало. Лорд издевался над ним в открытую, то вбирая член в рот, то едва касаясь губами и языком, доводя до пика и отпуская в самый последний момент, и улыбался он при этом, как последняя скотина.



Слепой раскинулся на кровати. С одной стороны от него тяжело, с присвистом и едва сдерживаемыми стонами дышал Сфинкс, с другой — умиротворенный Табаки. В кои-то веки молчащий. Слепой с усмешкой подумал, что наконец-то знает способ заткнуть его хоть на немного, вот только он не был уверен, что в следующий раз тоже подействует. Если вообще он будет, этот следующий раз. На соседней кровати громко всхлипнул Македонский, дернулся несколько раз и затих. И теперь можно было действовать.

Слепой поднялся на ноги и сделал несколько шагов до Волка, пробежался пальцами по его позвоночнику от поясницы до загривка, зарылся в густые волосы и потянул на себя, улыбаясь приглашающе. Он надеялся, что тот оценит, и Волк оценил, вскинувшись так резко, что руку Слепому все-таки пришлось убрать с затылка, зато теперь можно было погладить по щеке, по шее, обвести по очереди соски и спуститься по дорожке из жестких волос вниз. Слепой закусил губу, замерев от предвкушения, когда обвел пальцем налитую головку. Он улыбнулся, когда его запястье перехватила чужая рука, и мотнул головой в сторону общей кровати.

Больше Волка просить не надо было. Слепой кусал губы и улыбался, как прирожденная блядь, он за это и ответит. Волк сполз, наконец, с неподвижно лежащего Мака и встал на ноги, подталкивая Слепого в грудь, чтобы тот спиной двигался на место. Слепой шел уверенно, что выбешивало и заставляло его хотеть еще сильнее. Наконец Слепой уперся тощими икрами в кровать и упал на спину, забрался на матрас полностью, оставляя перед собой место и для Волка, расставляя ноги и приглашая — Волк видел, как сжимаются и разжимаются мышцы ануса. О том, что Слепой так запросто позволит себя поиметь, он и не мечтал, зато теперь от этой возможности голову срубало напрочь и яйца сводило.

— Давай, — Слепой быстро облизал бледные губы и прикрыл веками невидящие белые глаза.

Под рукой, конечно, ничего подходящего не оказалось; можно было срываться с места и искать что угодно на роль смазки, но зачем, когда это же Слепой, который точно обойдется, а Слепой вылизывал его пальцы так прилежно, что ему и этого точно хватит.

Смазать член тем, что оставалось на дне стаканов. Навалиться всем телом сверху между бедер, придавить, быстро, резко вставить пару пальцев, чтобы самому же удобнее было потом, упереться головкой, надавить и войти, и замереть, чтобы не кончить прямо сейчас от того, как морщит брови Слепой. Волк чувствовал, как постепенно расслабляется тело под ним, краем уха услышал, как Сфинкс начинает задыхаться и просить чего-то у Лорда, а тот только усмехается довольно. Не дожидаясь больше, он медленно двинул бедрами назад, а потом вошел еще резче, вырвав из груди Слепого странный, болезненный и надсадный звук. Еще несколько толчков, и Слепой стал подаваться ему навстречу, насаживаясь сильнее, сжав в руке собственный член. Волк знал, что его накроет совсем скоро, и Слепой тоже это чувствовал, еще сильнее сжимаясь вокруг его члена. И вдруг открыл глаза и протянул руку, хватая Волка за волосы и притягивая его лицо к себе, нос к носу, так, что, кончая, Волк видел перед собой белесый туман его глаз, который засасывал в себя.

Зато потом можно было подгрести к себе с одной стороны такого же совершенно невменяемого уже Сфинкса, с другой — Македонского, который все-таки догадался забраться на общую кровать.



Слепой просыпался неохотно. Он вообще не просыпался бы, потому что отдохнуть не успел, даже в Лес наведаться этой ночью не успел. Воняло потом, чужой кожей, было жарко, душно и очень тесно. Слепой улыбнулся и потянулся к первому попавшемуся рядом телу и лизнул шею. Тело на вкус оказалось Лордом, пробурчало что-то недовольно в ответ и завернулось в одеяло с головой.

Слепой попробовал повернуться в другую сторону, и там ему повезло больше — Волк спросонья мотнул головой, чмокнул его в губы и только потом открыл глаза, пощекотав ресницами.

Табаки пробормотал что-то про то, что это первый раз за всю его долгую-долгую жизнь, когда он даже не против пропустить завтрак. На что Черный отозвался, что завтрак он принес. Теперь благодарные голоса послышались и от проснувшихся Сфинкса и Лэри. Значит, точно пришло время просыпаться. Слепой потянулся сладко, распихивая всех по бокам от себя, и подумал, что эксперимент прошел как минимум неплохо.


цитировать