РПС 3-15К;количество слов: 9436
автор: Антуриум
бета: [email protected] mad anime-man

Опричная расплата

саммари: В жизни Васьки Грязного было два самых важных человека. Однажды он решает отомстить одному из них за смерть второго.
примечания: Фик был написан на ЗФБ 2018, но с тех пор существенно изменен. Пейринг Василий Грязной/Федор Басманов фантазийный, «неканон». Слово «немцы» используется как общее название для иностранцев. Точка зрения автора часто не совпадает с точкой зрения персонажей. Фик навеян песней Арии «Раб страха» https://youtu.be/JEMqTNFwErw
предупреждения: Рейтинг за насилие; Упоминания пыток; Попытка стилизации под старину; Канонная смерть персонажа; Посмертный персонаж; Жестокость; Возможный ООС; Немного мата

Лифляндская крепость Пайда (1) врезалась в серое небо, словно одинокий зуб. То и дело над ее грязно-белыми стенами вздымались огромные столбы из камней и пыли: крепость уже неделю обстреливали русские пушки. Пайда время от времени уныло отплевывалась ответным залпом.

Участь крепости давно была незавидной: когда Лифляндский орден, которому она принадлежала, одряхлел, на Пайду нацелилось сразу несколько государей. Одиннадцать лет назад свейский король захватил крепость, перебежав остальным властодержцам дорогу. С тех пор не желавший уступать ему царь Иван время от времени возвращался воевать Пайду.

Сейчас он, окруженный толпою приближенных, наблюдал за происходящим с безопасного расстояния: сверкали каменьями дорогие доспехи и сбруя лошадей, под реденьким дождиком поникли влажные султанчики на шлемах. Царь был в таком хорошем настроении, что не замечал дождя.

— Пайда сама идет к нам в руки: языки говорят, в ней мало пушек и людей, — сказал он, обращаясь к свите. — Что скажете? Удружим нашему верному голдовнику (2) Магнусу (3), возьмем крепость завтра?

В ответ на это король Магнус, коего датские и прочие немцы признавали только «эрцогом», поклонился и залопотал на ломаном русском что-то благодарственное. «Век ему за тебя бога молить, государь!» — нестройными голосами «перевели» остальные. И тут же все разразились криками: «Гойда!», «За тебя хоть в огонь!», «Умрем за государя!», «Да здравствует феликий косударь Иван Фасильевитч!»

Царь продолжал наблюдать за обстрелом. Крепость была мощная: с высоченной главной башней и несколькими рядами крепких каменных стен, крытых деревянными галереями. Без хороших пушек такую не одолеть. Потому царь с особым удовольствием смотрел на свой многочисленный пушечный наряд (4). Пушек было так много, что они грохотали почти без перерыва.

Иван ласкал пушки взглядом, качая головой в такт залпам, как иной раз покачивал ею в такт пению церковного хора. Завтра он рассчитывал взять верх над своим недругом, наглым, зарвавшимся выскочкой — свейским королем (5).

Придворные затихли, боясь спугнуть царское благорасположение. И тут — внезапно, как он умел — царь повернулся к трем своим худородным любимцам, бывшим опричникам:

— Малюта, Васька, Ромка!

Названные выехали вперед.

— Приказываю вам завтра вести войско на приступ. Покажите свою доблесть.

Малюта Скуратов, Васька Грязной и Ромка Олферьев (6) из-за грохота орудий не сразу расслышали его слова, а услышав, поняли, что лучше б никогда не слыхали. Ромка покраснел от неожиданности, Малюта начал кланяться так низко, что чуть не кувыркнулся с лошади, Васька закивал быстро, как китайский болванчик. Все трое загалдели «Гойда!», зауверяли, что готовы умереть за государя. На самом деле никто не радовался: как бы ни был удачен приступ, те, кто первыми попадут в крепость, будут пушечным мясом до тех пор, пока не сумеют забраться на стены.

Каждый из троицы гадал, не означает ли приказ возглавить приступ начало опалы, не хочет ли царь таким образом избавиться от надоевших слуг — бывших опричников — так же, как недавно избавился от самой опричнины?

Рында царевича, молодой Бориска Годунов, делал глазами знаки другому рынде — Ивану Келмамаеву. Они были зятьями Малюты, потому обоим было от чего встревожиться: им, породнившимся с воплощением царской милости, вовсе не улыбалось оказаться в родстве с опальным. Два других Ивана — Шуйский и Глинский (7), свекор и еще один зять Малюты, — напротив, были спокойны: то ли не расслышали, то ли были уверены, что их падением какого-то Скуратова не собьешь. Слишком родовиты, оба в родстве с самим государем.

Царевич Иван откровенно скучал. Король Магнус вообще не заметил происходящего, потому что не сводил взгляда с крепости. Остальные присутствующие смотрели на трех бывших опричников кто равнодушно, а кто с плохо скрываемой радостью: должно быть, надеялись, что проклятые кромешники наконец сгинут.

Царь пояснил своим, возможно уже бывшим, любимцам:

— На приступ вас посылаю, потому что знаю: подлый народ шепчется по углам, будто вы только моим соизволением на вершине, а сами ни родословием, ни чем иным для милости не годитесь. Всех подлецов не перевешаешь, потому придется вам делом опровергать клевету. Покажите, какие вы хорошие воеводы.

Каждый из троих мечтал сейчас заглянуть в душу государю, понять, насколько тот искренен. Но никто не знал, что у него на уме: многие из тех, кто когда-то верил в его благоволение, теперь лежали в могиле.

С неба летела морось, по-зимнему голую землю покрывали заплатки талого снега. На соседнем холме посоха (8) суетилась возле пушек, на грязно-белом люди казались черными пятнами. Вокруг них поскакивал и покрикивал всадник — троюродный брат Васьки Грязного, второй нарядный воевода Васька Ошанин. Сейчас у него было много работы.

«Видно, желает показать государю свое усердие», — рассеянно подумал Грязной про брата. Ваське, конечно, было далеко до Малюты, породнившегося с самыми большими вельможами, но и у него были родственники при дворе. Кого-то он сам протолкнул куда надо, а кто-то в свое время протолкнул его самого. На кого еще здесь можно было надеяться, как не на родного человечка? Хотя предать мог и он. Васька невольно покосился на кулак Малюты, которым тот держал повод: руки сильные, крупные. Узловатые толстые пальцы покрыты рыжим волосом, ногти широкие, будто приплюснутые, даже перстни крепкие, не из дорогих — дополнительная ударная сила, такими бить удобно. Перед глазами у Васьки возникли другие пальцы — красивые, казавшиеся очень тонкими из-за унизывающих их драгоценных перстней, пальцы, умевшие быть нежными. Ногти с розовыми лунками. Те пальцы, которые Малюта раздавил и изуродовал, ногти, которые он превратил в сине-черный гноящийся струп. Ваську передернуло, хоть он совсем не был брезглив. Поспешно опустил глаза, чтоб не показать ненависти, которая пекла изнутри.

***
— Я свою меделянскую кольчугу возьму, — сказал Малюта, ковыряясь в блюде с курицей. — Она прочная да тонкая — то, что нужно. Да зерцала (9) для крепости сверху надену. — А ты что мыслишь про завтрашний день, Василий?

Малюта с виду походил на крепкого крестьянина. Лицо у него было широкое, нос курносый — глянешь на такого мельком и подумаешь: «экий простец». Но, если заглянуть в эти маленькие светлые глазки, увидишь, что взгляд у них умный и холодно-оценивающий. Этот взгляд и раздвигающая рыжую бороду улыбка многих приводили в ужас. Не простой человек Малюта: не только палач, но и один из тех, кому царь больше всего доверяет. Во всяком случае, так было до недавнего времени.

После обсуждения приступа в царской ставке Малюта зачем-то увязался за Васькой, и теперь оба сидели в одном из домиков брошенной лифляндской деревни, беленая горница которого в скудном свете казалась серой. Васька с фальшивой пьяной искренностью глядел на нежданного гостя: давненько они с Малютой с глазу на глаз не разговаривали, сейчас — один на один — вся муть с души лезла наружу.

— А чего тут мыслить? Умрем за государя, если понадобится. Мне терять нечего, — гоготнул в ответ Васька. Не столько был пьян, сколько делал вид: боялся выдать ненависть к гостю.

А про себя с мстительным удовольствием подумал: видать, и впрямь забеспокоился Малюта, забегал в поисках союзников, раз к нему, Ваське, прибежал, снова уважительно «Василием» называет. И верно, что раньше часто бывали заодно: оба худородные, естественные союзники против бояр, объединялись ради общего интереса убрать тех, кто мешал залезть повыше. Только те времена прошли, Малюта так вознесся — никто ему стал не нужен.

— Ясно, — Малюта опустил глаза, будто задумался, потом спросил: — И когда только ты успел набраться, Василий? При государе вроде почти трезв был. Губишь ты себя.

— Так для государя мы завсегда… Хоть из гроба готовы восстать, хоть из запоя, — Васька и правда был обязан царю всем.

Полки на стенах задребезжали от очередного выстрела пушек — бу-у-ух! Из щелей посыпалась замазка. Васька покосился в окно: земля, едва припорошенная снегом, вдали — голый лес. Здесь даже декабрь не декабрь — серая страна. Только для Васьки уже почти два года везде так: будто черная поволока упала на мир, все через нее серым кажется. Не в прок ему собственные старания пошли, хоть и залез на самую вершину, к царю приблизился. Сам себя обхитрил: думал, хватит сил после всего жить счастливо. Не получилось. От этого он еще больше пьет. А Малюта за последние два года вспучился от довольства — умеет радоваться жизни, собака. И за это Васька его тоже ненавидит. Два года назад Малюта сумел сбросить своих главных соперников: старую опричную верхушку, и теперь был, пожалуй, самым приближенным к царю человеком. «Ты метил на место Басмановых, в самый ближний круг», — думает Васька. «Они были твоими главными соперниками, ты весь род Басмановых и Плещеевых ненавидел, а Федю особенно: он был вроде их главного козыря. И ты ломал, чтоб уничтожить все, чтоб ничего не осталось...»

— Что ж, это хорошо, — степенно ответил Малюта. Его широкие, блестящие от куриного жира пальцы двигали ножом спокойно и веско, но Ваське чудилось, будто они похожи на жирных могильных червей. — Я как раз ради царя-батюшки здесь. Ты, Василий, раньше всегда хорошим товарищем был. Снова пришло время себя показать. Снова вокруг нашего великого государя советники лютые. Поклясться готов, они ему про приступ посоветовали: хотят нашей с тобою смертушки. Шепнуть надо там и здесь, — Малюта понизил голос, наклонился вперед, опалив Ваську куриным духом, — что они за люди, что кудесами (10) прелестными хотят государя себе подчинить…

Васька понимал, что это не пустое предложение: нрав у царя был странный, переменчивый, хоть и подозрительный, однако к наветам удивительно доверчивый, в любой наговор мог поверить, если клепать с умом. И, может, прав был Малюта, может, стоило бы упредить злопыхателей. Но только сейчас Ваське было тошно на Малюту даже смотреть, не то что договариваться с ним о чем-то.

— Ты думаешь, теперь удачное время для разговора? После приступа поговорим. Если доживем...

— А как же, — ухмыльнулся тот. — Самое время. Суй железо, пока горячо, сам знаешь.

От этой палаческой поговорки Ваську передернуло — накатили воспоминания, — сам не заметил, как вырвалось:

— Не будет у нас с тобой дела! Знаю я тебя: заставишь за себя дела делать, а случись что — вперед выставишь, берите, мол, его, это он злодей, а я ни при чем.

На толстом бородатом Малютином лице появилась почти детская обида, быстро сменявшаяся злостью:

— Побойся бога, Василий! Когда я тебя обманывал?! Ты чего говоришь?!

— Чего слышал!

— Да помнишь ли ты, с кем говоришь, пьяный дурак? — Малюта аж побагровел, с грохотом отодвинул стул, про степенность забыл. — Еще пожалеешь! — крикнул гневно и вышел вон. Хлопнула дверь, с балки над нею осыпался новый кусок замазки.

Холоп Петеля, вносивший в это время очередное угощение, со страху уронил блюдо: даже он понимал, что Малюту злить опасно.

— Что смотришь?! — заорал на него Васька. — Давно не пороли?! — Он и сам готов был взять свои слова назад, да сказанного не воротишь. — Ладно, что делать. Проверь оружие и стели постель.

***

Снаружи на разные голоса бухали стенобитные орудия. Где-то стучали топоры — это готовились к завтрашнему приступу. Васька лежал на подушке, смотрел в темноту, вспоминал.

Много дел они с Малютой когда-то вместе делали, много на них общих грехов. Случайных свидетелей, баб, детей — любая кровь на них с Малютой есть. Таким обедневшим да худородным щепетильность не положена — иначе никогда не выбиться из низов. Все Васька мог, хорошим подручником государю был; только пыточником хорошим, как Малюта, не стал: на то особый талант нужен, особое равнодушие к боли.

Васька был из захудалых детей боярских (11). Своего отца он не помнил: тот сгинул еще до его рождения, погиб из-за заговора, в который втянул его тогдашний князь Старицкий (12). Лишившись кормильца, Васькина семья бедствовала.

Царь в те дни еще не вошел в возраст. За него правили бояре, и каждый стремился урвать кусок пожирнее, а глядя на них, так же поступали и мелкие сошки. Расплодилась уйма взяточников: притесняли всех. Совсем плохо тогда стало Васькиной семье. Может, в холопы бы продались за долги, но царь вырос, и в год, когда Ваське исполнилось десять, издал указ (13), по которому запрещал холопить детей боярских. Так избег Васька рабской доли.

Потом и сам он вырос, пошел служить, получил новый надел — стало легче. Служил очередному князю Старицкому — сыну того, первого. Перебивался с хлеба на квас, терпел чужое высокомерие. Тяжело быть маленьким человечком: каждый норовит тебя носом ткнуть. А Васька был честолюбив, мечтал о возвышении, о сладкой жизни. Так мечтал, что, кажется, только случай дай — зубами вцепится. По молодости читал Ивашку Пересветова (14) — тогда все, кто мог, его читали — об устройстве государства, о том, что будет лучше, если возвышать по заслугам, а не по родословию. Понимал, что прав Пересветов и сам Васька в своих обидах прав: заживают вельможи не только его судьбу, но и судьбу государства. Васька пух от обиды и ненависти к ним: знал, что высоко по лестнице чинов ему никогда не подняться, потому что родословием не вышел. Кажется, все бы отдал, чтоб выбраться из этой постылой жизнишки, да что сделаешь? Не зря говорят: не нами заведено, не нами закончится.

Помог опять царь: опалился на старых ближних людей и стал искать новых. Кто знает, может, он тоже Пересветова читал. Тогда-то Васька и вознесся на неведомые ранее высоты: встал на равных с самыми родовитыми, деньги греб чуть не лопатой. Но служба у государя порой была страшна.

Васька не перечил. С радостью помогал уничтожить своего бывшего хозяина, князя Старицкого. С радостью давил вместе с другими опричниками высокомерных бояр — тех, кто еще вчера смотрел на таких, как он, как на грязь под ногами. Много раз убедился: любой высокородный — только человек, а человеческое тело слабо, легко его растоптать, искалечить и бросить умирать в собственных нечистотах. С тем же Малютой по царскому приказу казнил неугодных людей и воровал боярских жен.

Чужое бессилие радостно пил, радовался, что теперь он, а не его. Иной раз такое делал, что — сейчас понимал — не нужно было. Лишнее оно. Лишняя жестокость, ни для дела, ни для царя, просто так. Про какую сейчас он сам себе задавал вопрос: «Зачем?». И сам отвечал: «А чтоб почувствовать — могу! Смелости хватает, сила есть, много чего могу! Да и что их, ленивых богатеев, жалеть?».

И так легко ему было, что летел Васька по жизни, как всадник по полю, казалось, неуязвим он ни для чего, кроме царской опалы. Ведь как можно навредить, чем напугать человека, если к боли и ничтожеству он привычен, и из них — из зла, из ничтожества своего — силы черпает, собою не дорожит и смерти не боится? Пыткою, разве что.

Знал, каково чувствовать собственное бессилие: себя когда-то за ничтожество ненавидел, потом других, потом понял однажды, что через эту ненависть он сильнее других, потому что на все готов и терять ему нечего. Какой-то порог внутри себя переступил, из собственной грязи и унижения научился силу черпать, очерствел душой.

Сам про себя шутил, мол, нечего ему грязи бояться: грязь к грязи не пристанет. И другие за глаза про него тоже говорили: «Васька Грязной — грязь-человек, душегуб без чести и совести, никого не жалеет».

А потом в одночасье даже Васька понял: не туда повернуло. Оказалось, что и ему было что терять. Заволновался, когда полетели головы опричников и стало понятно, что никто не заговорен от царской жестокости.

Задумался, заметив, что в вихре опричнины чаще погибали те вельможи, которые выделялись дарованиями и могли принести много пользы: такие были главными соперниками в глазах алчущих царской милости, а самые родовитые из них — и в глазах ревнивого к народной любви государя. Спросил сам себя: то ли ему представлялось когда-то?

Но главное было не это. Федя, Федя… хоть тоже опричник, из родовитых был. Не из князей, но хорошего рода и богатой семьи. С малолетства при дворе; другой жизни, наверно, и не знал: совсем мальчишкой был, когда царские милости на него посыпались. Только ему Васька никогда не завидовал. Дивился на него, но не завидовал. Другой, убогой жизни он бы для него и не хотел: Федя особенный был.
Ровно большинство людей — сермяга, в крайнем случае — тонкое аглицкое сукно, а Федя — нарядная парча и бархат: краше не только парней, но и девок был. Неведомо для чего такой создан, но ведь создан же для чего-то. Красота, она как отсвет мировой тайны, будто намек, что где-то есть нечто лучшее, чем обычная человеческая жизнишка.
Васька и не думал тогда на него зариться, потому как при дворе всем было известно, что Федя царский любовник — Васька не мог тогда и помыслить трогать государево. Государь для него был всем: из грязи поднял, наверх поставил. Думал, что по гроб жизни будет ему благодарен.

А потом у них с Федей все как-то случайно, по пьянке получилось. Как проспался Васька, сильно испугался: царь, если узнает, по головке не погладит. Так почитай до Фединой смерти и боялся, что узнают про их связь, а вот не с этой стороны беда пришла.

Хотел тогда же прекратить, да не смог: как-то сильно его Федя зацепил. Так и прикипел к нему. Приворожил его Федька, под кожу влез, как никакая девка не могла. Васька сам на себя порой удивлялся, почему не замечает ни подлого Федькиного нрава, ни того, что он не девка совсем и любить его вроде как зазорно. Только глянет в погибельные Федины глаза, в лицо красивое, во все движения его, в то, как волосы к ушам убирал, если мешали, — и ничего уже не замечает. Любо! Любо, и больше ничего не надо.

В те времена как раз начиналось новгородское изменное дело. Много народу тогда потянули по обвинению в сношениях с польским королем Жигимонтом (15). Ваську оно сначала не слишком интересовало — начиналось оно как дело земских. Он сильно удивился, узнав, что Федю с отцом обвиняют в причастности к этой измене. Конечно, не поверил: уж Басмановым-то незачем было искать лучшей доли у иностранных государей, нигде им не найти столько прибыли, сколько нашли они при дворе царя Ивана Васильевича. Но они продолжали сидеть в тюрьме, и, осторожно поспрошав Малюту и послушав царя, Васька понял, что дело безнадежное: царь верил в измену Басмановых, а Малюта топил их, как мог. И Васька смолчал, давно усвоив, что перечить государю значило смерть. Да и что Васька мог сказать? «Государь, глупо верить, что Басмановы переметнулись к чужим королям»? Царь только оскорбится, коли сам этого не понимает. (16)

До самого конца трусливая надежда теплилась, что все образуется. Любовник ведь Федя государев, неужто тот позволит ему в тюрьме сгнить? А когда понял, что тюрьмы Феде не миновать, утешался мыслью, что тюрьма еще не смерть.

Хотя видел Федю после пыток, и что-то в голове еще тогда стукнуло: не жилец. Еле узнал: лицо разбито, рубаха на спине затвердела кровавой коркой, пальцы распухли, запеклись кровью. Грязное тело сотрясается от тяжелого больного дыхания. Будто оторвали бабочке крылышки — один черный червяк остался, извивается, но участь его предрешена: больше ему не летать. Осталась одна оболочка ненужная, поруганная, сама себе в тягость… Но тогда Васька эти мысли отогнал. Ведь не казнили, пощадили, и, пока жив, ниточка еще не разорвана. Только когда узнал, что Федор умер, понял — все.

Затворился в своих палатах, выл по-звериному, пугая вечно сонного Петелю. Да только хоть вой, хоть стены кусай — не вернешь. Смерть — та черта, за которой человек бессилен.

Ездил Васька потом на Белоозеро (17), могилу видел. Выспрашивал, не удержался — монахи заверили, что Федю посещал благочестивый духовник, что скудную пищу ему приносили вовремя. Да разве ж это все, что изломанному человеку нужно?! Что им, монахам, по-ихнему ведь чем больше человек мучается, тем лучше: «страданиями вводится в душу мир Божий». Чем больше растоптали человека, тем, значит, больше его покаяние.

А Васька все думал, каково такому, который был словно редкий образчик совершенства человеческой природы, познать все ее несовершенство, всю слабость и легкость, с какой ее можно сломать.

И что мог бы он попытаться устроить Федору побег, но не сделал этого — знал, что бессмысленно пытаться — только себя этим погубишь. Это была разумная, правильная мысль: монастырь что крепость, одному туда не сунуться, а соучастники враз донесут. Но только потом понял: все равно себя загубил. Сильным себя мнил, а в самом важном для себя деле бессильным оказался. Всю жизнь теперь будет помнить, что не дождался Федя помощи, умер в мучениях в монастырском безмолвии. И вот это хуже всего для Васьки, всего страшней. Кажется, что угодно готов сделать, чтоб вернуть, чтоб помочь, чтоб хоть весточку подать, чтоб знал Федя, что не одинок. Но не вернешь. Вчера был человек, а сегодня нет...

Во сне Васька шел по лесной тропке: вокруг зелено, от летнего зноя тепло на душе, на цветах раскрывают крылья бабочки, а он идет дальше, на встречу с Федей, который, он знает, не умер, а схоронился в тайной лесной сторожке и сейчас ждет на ее крыльце. И Васькино сердце поет от этого зноя и счастья...

По ногам ударил сквозняк, и Васька проснулся. Дуло из окон, рамы тряслись от грохота пушек. Васька помянул матерным словом старательного троюродного братца, стащил со стола скатерть, взял кое-что из одежды, приладил все это к своему одеялу и снова улегся. Повертелся, устраивая кокон из тряпок, стараясь вернуть сонное чувство тепла и счастья, а потом замер и снова провалился в неведомое междумирье сна.

Из потустороннего мрака выступило лицо Федора. Не такое, каким оно стало после пыток, а красивое, каким запомнилось Ваське. В тени ресниц глаза казались черными, словно омуты.

— Что же ты не смотришь на меня, Феденька?

Тот вскинул голову — с тихим перестуком качнулись жемчужные серьги, повеяло холодом. Глаза широко растворились, открывая светлую радужку.

— Ну здравствуй, Вася, — сказал неласково.

Будто недоволен чем, да и место вокруг черное, невеселое. Должно, первый солнечный сон спугнул проклятый сквозняк, а этот Феде не нравился.

— Не уходи, дай хоть погляжу на тебя, — попросил Васька. Знал, что нет больше этих глаз и губ, ничего нет, все в земле лежит.

— Смотри, — отвечает и усмехается. — За погляд денег не беру.

И Васька смотрит, стараясь запомнить, вобрать каждую деталь, ничего не пропустить: кафтан на Феде узорчатый, цветной, словно крылья бабочки пестрокрыльницы. Подбородок бритый, девичий. Удивительные в обрамлении иссиня-черных ресниц голубовато-серые, будто северные озера, глаза. Девки порой подводят глаза, чтоб они эдак выделялись на лице, а Феде не надо было — у него от природы такие. Васька это знал, много раз рядом с ним просыпался и после сладостных утех, и после жестоких пьянок. Ровно и правда Федя яркий цветок, и, как с цветком, если остановишься, привлеченный его красотой, приглядишься поближе, еще больше удивляешься, как у него все ладно устроено.

Черный туман меж тем рассеялся, и Федя стал совсем как живой — кажется, протяни руку и почувствуешь теплоту кожи. Оглянулся вокруг, наморщил нос:

— Хорошо в прошлый раз было. Фиалки лесные да ландыши кругом. Здесь такого нету...

Это он про прошлую встречу во сне — догадался Васька, — про сторожку в весеннем лесу. В том сне лес бывает то весенний, то осенний, то зимний, то летний — на любой вкус.

— Да, хорошо, — согласился он. — Отчего ж сейчас весной не показался?

— Это твой сон, — усмехается, глядит искоса. — Я в нем не распоряжаюсь.

И непонятно, правду говорит или врет. Но хоть не злится. Васька очень боится спугнуть видение неловким словом. При жизни Феди не боялся, но сейчас все иначе: знает Васька, что нет больше этой улыбки и серых глаз-озер нет, все гниет под могильным камнем. И зубов жемчужных тоже нет — выбили, еще до смерти.

— Скажи, тебе там хорошо? — в который раз повторяет Васька мучающий его вопрос. Федя ведь тоже был душегуб. Все они, опричники, душегубы. Неужто не только в смерти, но и после нее страдает?

— Не скажу, — смеется призрак.



Всегда не отвечает или отшучивается. При жизни Феди Васька сказал бы ему что-нибудь резкое: Федьку надо было иногда осаживать, чтоб совсем не обнаглел. Но сейчас он только смиренно просит:

— Ты только не обманывай меня, скажи честно. Я ведь не из любопытства, я помочь хочу…

Федя на это смеется-заливается, смеется вроде бы бойко, нагло, а глаза невеселые. Так и при жизни частенько бывало.

И действительно, дурак Васька. Куда полез, Бога, что ли, возомнил в себе? Васька и сам это понимает, но не отстает:

— Скажи мне, пожалуйста. Может, на помин души деньги нужны? Я деревеньки продам... Не столько у меня, сколько у царя, но все же… — сказал и осекся.

Не хотел он равняться с царем, хоть и получилось, что они вроде как соперники. Со стыдом — что позарился на государево — радовался крохам с царского стола, пока верил, что царь Федю любит, что он Федина поддержка и опора. Но царь же поиграл и убил…

На всех Ваське было плевать, но Федина боль для него как своя, хоть и не уверен он, понимает ли, что тот чувствовал. Пытается понять, но не знает, так ли. Федя в достатке рос — должно, не умел из собственной обиды силу брать. Откуда-то из иного места черпал, не так, как Васька. Может, из родовитости своей или красоты. Или из царской любви... И жаль ему Федю так… себя так не жалел бы, если б на его месте оказался: у него, Васьки, все еще оставалась бы его сила — его грязь. Она в том и заключалась, что Васька знал: себя ему жалеть не за что и ни к чему. Таких, как он — как грязи под ногами. Но Федя другой был...

Не знает Васька, каково такому, привыкшему к своей избранности, быть брошенным в боли, холоде и грязи помирать. Еще живому знать, что он все равно, что мертвец, а то, за что его раньше ценили, разрушено и изувечено. Тяжело, наверно, очень тяжело было Феде наедине со своей болью, одному что в крошечной камере, что на всем свете. Может, потому и не выжил, может, воли к жизни не хватило...

И Ваське кажется, будто он готов отдать все свои деревеньки за помин Фединой души. У Васьки есть сын, Тимошка (18); надеялся, что все нажитое ему перейдет, но сейчас думается: ну и что, что сын. У того своя жизнь. У него еще будет возможность выгрызать успех, как была она у самого Васьки. А не получится — пусть идет в монастырь отмаливать свои и отцовские грехи. Благо, последних хватит на несколько жизней. Феде нужнее, у него жизни уже нет… «Это сон, — думает Васька. — Я проснусь и решу иначе, но сейчас, во сне, могу верить, что отдам все».

Видение усмехается, будто видит его хитрость, но молчит.

— Слушай… — Васька никогда не был крепок в вере, но сейчас удивляется, что такая простая мысль раньше не приходила ему в голову. — А может, мне самому в монастырь податься? Буду замаливать твои грехи и свои заодно.

— Не надо, — кривится призрак, — в монастыре душно, тяжко. Я знаю, я там был.

— Ну, не надо так не надо, — с некоторым облегчением соглашается Васька.

Когда Федя начал являться ему во снах, Васька говорил об этом с попами, и их ответ был единодушен: «Морок это, нечистый дух, то бесы тебя соблазняют». Только что из того, если даже и бесы, раз они ему Федю живым показывают? Да и не верится Ваське, что Федя — бес: он точно такой, каким тот его помнит. Не только лицом, но и взглядом, повадкой, насмешливым прищуром. И в Христа Васька не особенно верит: много смертей видел и сам часто казнил: не помогает попам их бог. А иным и не стоит помогать — столько на них самих грехов. И в рай их Васька тоже не очень верит. Но вот сказал бы сейчас Федя: «Иди в монастырь, нужно мне», и Васька бы пошел. Нехотя, но пошел. Иначе душой бы изболелся, что, может быть, не помог Феде, страждущему где-то в другой жизни. Не сказал ему этого Федя, может, потому что на самом деле он бес. Да разве в этом дело…

— Ты уж прости, — в который раз молит Васька, — если чем тебя обидел, тогда или сейчас. — Не со зла это. Я тебя очень любил. Очень, — повторяет, будто убеждает. — Так сильно, что только потом понял, как ты мне дорог...

Видение долго молчит, будто размышляет, а потом качает головой: «Не за что извиняться, Вася. Разве за то, что ты жив, а я умер, но, видно, такая уж судьба. Лучше о себе побеспокойся», и непонятно, заботится ли, предсказывает или грозит. И больше ничего не объясняет, а Васька не спрашивает. Не хочет он будущего знать. Чтобы сейчас призрак ни сказал — неважно, он, Васька, от своего решения не отступится. Да и не нужно призраку об этом знать: у него, может, свои счета грехов еще не закрыты, не нужно ему соучастие в новых. Поплатится завтра Малюта. Или Васька поплатится, но не дышать им больше одним воздухом.

Призрак молчит, и Васька молчит. Потом решается: завтра приступ и, как знать, может, не видать ему больше снов. А на том свете неизвестно, свидятся ли. Не знает Васька, каков ад и существует ли он, но если существует, тот представляется ему бесконечной землей с чередой клетей-пыточных, и если Федя там, то в разные пыточные их разведут. Иначе какой же это ад, коль скоро заветное желание — встречу с дорогим человеком — исполняет?

Васька тянется, хочет дотронуться:

— Позволь прикоснуться к тебе, Феденька…

Видение в ответ улыбается широко, будто скалится, и Васька видит, что во рту у него больше нет зубов — как тогда, после малютиных пыток. Сердце дергается так, будто в нем собралась кровь из всего Васькиного тела, и от этого его вот-вот разорвет. Однако он понимает, что это знак: нельзя, значит, до Федора дотрагиваться. Ну, нельзя так нельзя.

— Ты только не пропадай, — просит. — Приходи еще, — в новый сон, значит, Федю зовет.

— Приду… — обещает видение.

И уходит. Колышутся длинные рукава, щегольский кафтан растворяется в темноте. Васька остается один. Хорошо, что он помнил, что это сон. Бывало, раньше он забывался, а когда вспоминал — как в прорубь ухал в черное чувство потери. Будто снова терял часть себя.

Жалость сжимает Васькину грудь — такая, что не вздохнешь, а потом вроде отпускает и тихонько сосет, неизбывная, потому не избавиться от нее, как ни пытайся.

***

Очнувшись от сна, Васька встал, поплескал водой на руки, на лицо. В соседней горнице слышался голос Петели, болтавшего с кем-то из других холопов:

— Немецкая рухлядь очень хороша, а немки телом белы… — Петеля пытался прогнать страх мечтами о поживе. Он тоже собирался на приступ.

Васька влез в сапоги, прошел в сени, открыл дверь, удивился встретившей его белизне: ночью все припорошило свежим снегом.

***
Воздух вырывался изо рта облачками пара. Погода была на удивление светлая: расшитые хоругви сверкали на солнце, снег искрился, будто играл. Изредка погромыхивали последние залпы пушек. Видневшаяся вдали крепость стала еще более потрепанной: дыры в ее стенах и башнях расширились, деревянные ходы-галереи, венчавшие стены, были поломаны во многих местах.

Васька проскакал по лагерю на своем аргамаке; завидев тех, кого искал, спешился, бросил повод холопу и подошел к кучке таких же, как он сам, неудачников, тех, кого послали идти первыми в пролом. После совещания у царя их оказалось больше трех — все худородные, матерые псы: иных среди тех, кто сумел выдвинуться и выжить в мясорубке опричнины, не водилось.

Ваську вяло поприветствовали и замолчали. Разговор не клеился: не доверяли друг другу. Без слов было ясно: ничего хорошего в их назначении нет. Испытывает их царь, а может, и того хуже.

Вокруг «неудачников» гудела разношерстная армия: дети боярские в панцирях и их холопы в простых тегиляях, стрельцы с пищалями, татары, гофлейты Магнуса в блестящих кирисах (19), неотличимых от лат защитников крепости. Только по знакам на налатниках — серебряным птицам с львиным телом по красному полю (20) — их и можно было отличить.

Васька в душе яростно завидовал конным. Без коня, но в полном вооружении он чувствовал себя будто утка, переваливающаяся на берегу вместо того, чтобы лететь в небе: любой самый захудалый боярский сын привык воевать на коне, пехота считалась уделом холопов. Пешком ходили разве что туда, куда лошадь не пройдет: в пролом стены, устланный разбитыми камнями, например. Васькины собратья по несчастью, топтавшиеся рядом, видимо, испытывали те же чувства, они тоскливо поглядывали то на конников, то себе под ноги. Ромка с братом притопывали на морозце и приговаривали: «Скоро согреемся!». Получалось не слишком весело. Последним к «неудачникам» вразвалочку подошел Малюта в своей меделянской броне, остановился, недовольно зыркнул на Ваську, но ничего не сказал.

Потом барабаны смолкли, и царь выехал вперед. Говорить он умел звучно и страстно, так, что слушатели невольно заражались его пылом. Он говорил про то, что нужно потрудиться на благо своего государя и родной земли… На душе у Васьки тревожно свербело. Может, он постарел и оробел: раньше такого не было. Это было очень нехорошо: трусов бьют первыми. Не иначе как про это Федя ночью говорил — подумалось ему, — убьют меня здесь. Может, оно и к лучшему… Все равно не жизнь, тоска одна.

Наконец царь выкрикнул: «Гойда!» Успокоившийся было наряд дал последний залп по стенам, и Васька позавидовал троюродному брату: тот на сегодня свою главную работу выполнил, а для него самого все только начиналось.

Загремели барабаны, завыли трубы. Войско подхватило крик, люди вскинулись, побежали. Васька вместе с Малютой и несколькими другими шел впереди. Поначалу чуть ли не каждый шаг давался ему с трудом: лестница, которую он нес, мешала, железная броня давила, ноги черпали снег — казалось, все его существо противилось приближению к опасности. Он что-то кричал, скорее чтоб вдохновить себя самого, чем ратников. Но вскоре он был уже не Васька, а часть многоголовой и многогласной толпы. Она направляла его, заставляла забыть о страхе. Где-то сзади бежал Петеля, держал другой конец лестницы. В голове свербело: «Быстрее, быстрее». Грузный Малюта не отставал. Видно, вознамерился во чтобы то ни стало вернуть царскую милость. Подумалось: «Вот бы сейчас, в неразберихе…». Да только они с Малютой видны как на ладони.

Вокруг засвистели пули и стрелы. Много пуль и мало стрел — невольно отметил Васька, — не так, как у татар. Дальше он думать не стал: старался не расплескать охвативший его бессмысленный задор.

Уже хорошо видна была следующая за проломленной стена. Башни, примыкавшие к этой второй стене, были разбиты, но сама она устояла.

Кое-где были виды фигуры людей. Там были не только мужчины, но и женщины, и дети — наверно, изготовились лить вар.

Свистели пули — кто-то рядом падал. Кто-то орал. Под ногами сыпались, переваливались камни, лестница задерживала, не давала двигаться ловко. Ваське казалось, что он пробирается через пролом медленно, очень медленно…

Наконец он оказался внутри крепости. В ней было будто в садке. С криками — наверное, с лифляндским матом — защитники крепости стреляли, лили кипящее масло и кипяток, кидали камни. Несколько раз Ваську задевало, но вскользь. Торопясь, они с Петелей приставили лестницу к стене — скорее наверх, чем быстрее там окажешься, тем больше надежды хотя бы побороться за жизнь, а не бессмысленно помереть внизу. Рядом плеснулся вар, но это была вода, она на холодном воздухе остывала раньше, чем долетала. Сверху сумели оттолкнуть лестницу, когда Васька поднялся всего на пару ступенек. Вместе с Петелей они удержали ее и вновь приставили к стене, утвердив под нужным, устойчивым углом.

Васька лез первым. Рядом с его лестницей поднимались и ложились на стены другие — темные перекладины в светлом небе. Вверху на галерее (21) метались защитники крепости, отталкивая их шестами, и часть лестниц, мгновение поболтавшись в воздухе, падала вместе с людьми. Васькину тоже попытались оттолкнуть, но к тому времени она слишком отяжелела от латников. Когда Васька почти добрался до галереи, навстречу ему высунулось пищальное дуло. Он чувствовал, что не успеет прежде, чем пищальник выстрелит. Глаза сами собой скосились вниз: там маленькие люди тащили лестницы, кричали раненные, валялись трупы. Подумалось: «Сейчас тоже там буду». Невольно ему запомнилось все, что он видел в последний раз: то, что парень с пищалью совсем мальчишка. То, что снег внизу не белый, а бурый от грязи, масла и крови. И маленькие деревья сияют далеко за крепостью белым-белым инеем.

Пищальник попытался выстрелить. Осечка! Должно быть, порох осыпался с полки. Васька одним рывком преодолел последние перекладины, уже покрывающиеся тоненькой корочкой льда, и вскочил внутрь галереи. Знал: пан или пропал. Успел толкнуть парня, отбросить пищаль, которой тот размахивал. К пищальнику присоединился пегобородый немец, но Васька уже был внутри и прижался спиной к столбу галереи. Оставалось продержаться недолго: позади по лестнице шла подмога.

Пегобородый пер, что-то выкрикивая, может быть, молился по-своему или наоборот, проклинал жизнь и богов. Васька еле успевал отмахиваться от обоих, пока Петеля не отвлек мальчишку на себя. Ваське остался один пегобородый. А снизу теперь прибывали без перерыва, и против пегобородого стояло уже несколько противников. Вскоре тот упал.

Защитники крепости давно уже не отталкивали лестницы, и воины, словно волны, свободно перекатывались через стену. Большинство тут не задерживалось и сразу уходило вперед, вглубь крепости, но их все равно было больше, чем оставшихся в живых немцев, которые казались мелкими островками в людском потоке. Видать, языки не врали, и людей в крепости действительно было мало.

Драться тут было уже не с кем, и Васька сел осмотреть раненую ногу: рана была легкой. Петеля куда-то пропал — либо помер, либо побег искать рухлядь и девок. Осмотрев трупы вокруг, Васька решил, что убег, и заметил себе наказать его за то, что бросил барина. Внизу сумели открыть ворота — путь через стену был уже не нужен, и галерея постепенно пустела. Рядом с Васькой спорили, добивать ли пегобородого или взять в плен: по виду тот был не из простых. Васька не вслушивался в спор. Он почувствовал чей-то взгляд, поднял голову — и точно, Малюта был здесь и смотрел прямо на него. Увидев, что Васька заметил, отвернулся. Тоже уцелел. «Чтоб тебя», — подумал Васька. Тут раздался оглушительный грохот и почти одновременно — крики, стоны и мат. Это немцы стрельнули пушкой с главной башни. Васька не смотрел вниз, он и так понимал, что там творится: разлетающиеся по сторонам брызги крови, оторванные руки, ноги и головы. Те, кто оставался на стене, возмущенно закричали, побежали — то ли чтоб поскорей добраться до этой пушки, то ли чтоб найти место безопаснее.

Васька тоже сделал шаг вперед, но доски под его ногами задрожали, вспучились, раздался громкий треск, и Ваську бросило на пол. Деревянные столбы впереди накренились. Они кренились все ниже, настил перекосило, его доски вышли из пазов, а потом они будто встали на дыбы, пытаясь стряхнуть людей: деревянная галерея на стене разламывалась, словно стопка хлебных ломтей. Кто-то матерился, кто-то скидывал оружие, чтоб не тянуло вниз. Трупы катились, сталкивая живых. Галерея замерла на несколько мгновений, а потом рухнула, увлекая людей.

Васька застыл, ему показалось, что сейчас он тоже упадет, но ничего не произошло: ему совсем немного не хватило до края разлома.

Он оказался на деревянном островке длиною в несколько саженей, окруженном обломками и пустой каменной кладкой. Васька потряс головой и осмотрелся. Из живых рядом не было никого, кроме Малюты, такого же ошарашенного, как и он сам. Тот перекрестился и сглотнул:

— Остались тут целые лестницы? — Сейчас Малюта как никогда походил на глупого крестьянина. Наверно, такой же глупый вид был и у самого Васьки.

Мелькнула мысль, что нельзя упускать случая помириться с таким опасным царедворцем, и тогда, если оба они выживут, все уладится... Но в ушах вдруг запели рожки — та музыка, которую, бывало, играли на пирах, когда Федя еще был кравчим. «Вот, сейчас. Будто специально все устроено», — застучало в голове.

— Погоди, не спеши, — сказал Васька.

Малюта глянул на него и как-то сразу все понял. На его обветренном лице не осталось глупого удивления: он ко всему готов, он знает, что кругом измена и что любой завидует его удаче:

— Потолкуем, значит? И ты туда же, Василий? И ты мне позавидовал, успеха моего возжелал?

Мгновенья тикают, кажется, так громко, как большие заморские часы царя. Стоит кому-то из своих заметить, что делается на стене, и Ваське конец. Вместо ответа он бьет саблей в ненавистное лицо.

— На что мне твой успех, мразь?! От крови пухнешь.

Малюта отшатывается — удар проходит мимо.

— Дурак, — равнодушно говорит Малюта, выбрасывая саблю вперед. — А я-то помочь тебе хотел, слово за тебя замолвить.

Васька отскакивает. Кончик сабли сквозь кольчужную сетку бармицы касается его шеи. Малюта ловчее его: должно быть, он в отличие от Васьки, не ранен. И значит, надежды на успех мало. Да и пусть. Все равно жизнь Ваське опостылела.

— Я честнее тебя, Вася, святого из себя не строю. Вся кровь, которая на мне, — моя, я от нее не открещиваюсь. Ты на себя-то посмотри, «праведник», — Малюта выдыхает облачко пара и вдруг рубит так, что, заслушайся Васька, пожалуй, развалило бы его пополам.

Но он хорошо знает Малюту и успевает отскочить. Нога задевает шатающуюся доску, ему с трудом удается удержать равновесие. Успей сейчас Малюта — Ваське конец. Но тот столько силы вложил в удар, что его сабля воткнулась в пол. Малюта тратит драгоценные мгновения на то, чтобы ее вытащить.

Отпрянув, противники щерятся друг на друга, будто два пса.

— Дурак, — выплевывает Малюта. — Дурак. Не свейскому королю ли ты продался?

— Не от короля я. От себя... Все равно не поймешь...

— Да куда уж мне, сирому, — глумливо ухмыляется Малюта и добавляет с угрозой: — Ты что удумал, пес? Умом двинулся али на дыбе не висел?

От мысли о пытке по Васькиной спине пробегает холодок, но он уже знает, что ему не жить, даже если он убьет Малюту: слишком много потратил уже времени — заметят. И, значит, не висеть ему на дыбе, надо помирать здесь, на стене. Эта мысль странным образом придает ему сил.

— А может, и двинулся! Устал я бояться. Потешусь наконец, — Васька и сам не знал, как, оказывается, давно не дышал полной грудью. Будто грудь его раскрылась, и вся тяжкая ненависть, гнездившаяся в ней, ушла в лезвие сабли.

Малюта охает: удар выбил кольцо из его кольчуги над зерцалами и, может быть, сломал ребро. Хохотнув, Васька снова бросается вперед, метя в шею. Теперь Малюта уже не строит из себя равнодушного. Он тоже понимает, что раз Васька решился на измену, то пойдет до конца, нет у него иного выхода. Малюта отбивает новый удар, напирает, давит всем своим весом, теснит Ваську к краю, в месиво шатающихся вспучившихся досок. Тот отступает, прижимается спиной к одному из каменных зубцов. Раненую ногу пронзает боль, он собирает силы, наваливается на нее, чтобы удержать равновесие — и сабля вылетает из Малютиной руки, падает на дощатый пол, а вместе с нею — два толстых Малютиных пальца. Маленькие глазки недоуменно выпучиваются — не поймешь, от удивления или от страха.

— Это тебе за Федора. За Басманова, — быстро говорит Васька. Не столько для Малюты, сколько для самого себя: он знает, что тому плевать, как было бы плевать ему самому на его месте. Он не ждет от Малюты раскаяния или понимания, он просто не мог этого не сказать и приберегал под конец, потому что хотел не презрения к Федору, а бессильной Малютиной ярости.

Кажется, Васькины слова удивляют Малюту не меньше, чем потеря пальцев:

— Вот уж презренный был человечишко...

Следующим ударом Малютин рот разваливается кровавым провалом. Между разом слипшихся от крови клочков бороды видны обломки зубов — кажется, будто на его лице появилась вторая улыбка. Малюта кричит и пускает кровавые пузыри, должно быть, зовет на помощь, но слов не разобрать.

Рожки в Васькиных ушах уже не поют — победно ревут.

Малюта качает головой, будто хочет возразить, его бледное лицо в обрамлении кровавых подтеков кажется зеленым. Он оседает на колени. И вдруг левой рукой выхватывает нож, одним движением всаживая его Ваське в здоровую ногу.

— Бля… — Теперь настала очередь Васьки отшатнуться от боли и удивления: перехитрил его Малюта. Сабля выскакивает из его руки и со звоном летит на пол.

Малюта, разбрызгивая капли собственной крови, кидается за ней. Васька тоже, но рану, из которой все еще торчит нож, от движения скручивает боль, и сабля достается Малюте. Он поднимает ее левой рукой.

Васька отползает, опираясь на зад и ладони, тащит свое тело по скользким от крови доскам, спиной натыкается на что-то позади себя, должно быть, на труп. Вслепую шарит по нему в надежде отыскать саблю.

Малюта уже совсем рядом, но теперь заметно, что двигается он не быстро, будто превозмогая себя, видно, его силы тоже на исходе. В это время Васька нащупывает недомерок (22). Он хватает его, ни на что особо ни надеясь, приготовившись использовать как дубинку, и жмет на курок. И вдруг зерцало на груди Малюты вскрывается, будто гладь воды брошенным камушком, разлетается красными каплями, и Малюта со взрыком падает навзничь.

***
Когда у Васьки получается встать, он бредет к Малюте. В груди того что-то хлюпает, на губах пузырится красная пена, рука скребет доски, стараясь достать до сабли, — пальцы врезаются в древесину, сдираются в кровь.

— Конец тебе, — сообщает ему Васька.

Маленькие глазки вперяются в него с жгучей ненавистью. Малюта силится ответить, и от движения губ кажется, будто его зубы копошатся в ране меж слипшихся волосков бороды словно живые. Он делает могучее усилие: должно быть, все еще верит, что выдюжит и теперь. Ему удается слегка приподняться, и он тут же падает обратно.

— Понимаешь, что не можешь, — удовлетворенно замечает Васька. «Федя тебя наверняка просил пощадить — там все просят, — думает он, ненавидя эти жестокие глазки и глядя в них своими, такими же жестокими. — Но ты не внял».

— Не стать тебе первым, местом выше всех не подняться. Дочки твои, за царских родственников выданные, не помогут. — Васька наклоняется к умирающему, улыбаясь, глядит в глаза. — Не про тебя все это, убогий... Победил я тебя...

Малюта яростно таращится, дергается. Все его существо сопротивляется мысли, что все кончено. Не может быть кончено после всего, после тяжелого пути наверх и радости побед, после того как он поверил, что ему все по силам — жадно вглядывающийся в него Васька читает эти мысли, как в открытой книге, потому что сам такой же. Не хочет верить Малюта, что у него, как у обычного человека, есть свой предел, что подкрадывающуюся смерть не преодолеть так же, как он преодолевал все остальное — не обхитрить ее и силой не заставить, — оттого, вопреки очевидному, он до сих пор пытается подняться. Васька пинает его под ребра:

— Чего зубами клацаешь, падаль? Не будет по-твоему!

Малюта на мгновение застывает, потом рвано выдыхает и заваливается набок, изо рта у него течет кровь. Его взгляд теряет осмысленность.

Да, падаль. Довелось Ваське Малютину смерть увидеть.

Снизу слышится визг: там, по красно-серому снегу, стрельцы гоняют какую-то лифляндскую девку. Подальше добивают кнехтов (35), не успевших закрыться в главной башне. Но Васька не слышит криков и выстрелов: сейчас для него все, как в одну точку, соединилось в торжестве над Малютой. Это его победа, та, о которой он давно мечтал и которую хотел сегодня. Его и Федора, хотя тот почти два года в земле.

***

Вдруг труп Малюты дергается, переворачивается, рваная «улыбка» растягивается, будто мертвяк все-таки сумел найти способ перехитрить Ваську и посмеяться над ним. Ваську тащит вниз, он едва успевает схватиться за какой-то обломок. Это рушатся остатки деревянной галереи. Обломок трещит и качается. До земли далеко — много саженей.

***

— Помогите, — заорал Васька, не особо надеясь на успех, — помогите! — он вдруг понял, что все еще боится смерти. Долго ему так не провисеть: воинское облачение тяжело.

В это время от кучки людей внизу отделился забытый Петеля, потянул за рукав подельника. Вдвоем они потащили к висящему Ваське одну из валявшихся на земле лестниц.

— Петеля... Озолочу! Петеля...

Васька считал каждый их шаг, цеплялся из последних сил, пока не ухватился за долгожданную опору. Вжался в лестницу до боли, утвердился больными ногами, чувствуя, как перекладины ходят под ним ходуном. С минуту холопы старались опереть лестницу о стену, одновременно призывая на помощь. Когда несколько стрельцов неохотно отделились от остальных, дело сразу пошло быстрее. Вместе они спустили Ваську вниз легко, как перышко.

Почувствовав землю, он с трудом расцепил скрюченные пальцы, набрал снега в ладонь, стиснул в горсти. Лежал, злился на Петелю, который его тормошил, пока не сообразил, что тот пытается перевязывать его раны.

Потом он вспомнил все, что было, и сумел встать, даже саблю у Петели взял: видно, боевой запал все еще гулял по венам, заглушая боль. Оглядывался вокруг, пытаясь понять, что же делать дальше. Пока никому не было дела до того, что произошло на стене: кто-то еще защищал свою жизнь, кто-то уже пустился во все тяжкие на радостях, что выжил. Но Васька был уверен: рано или поздно найдутся те, кто что-то заметил...

Мимо шарахнулась недавняя, а может, уже другая девка — светлые обезумевшие глаза на сером от копоти лице. Васька отшатнулся: слишком светлы глаза, слишком темно вокруг них:

— Пошла прочь, стерва!

Откуда-то вынырнул Ромка Олферьев, озабоченно труся впереди холопов, нагруженных добычей, и вдруг вскрикнул, наткнувшись на очередной труп под стеной:

— Ох! Малюту-то убили!

Среди служилых произошло волнение, толпа окружила убитого: все хотели посмотреть на тело всесильного прежде Малюты. Ромка напряженно огляделся, нашел глазами Ваську, перевел взгляд с него на тело:

— Ты, Вася, как, ехать можешь? Скачи, доложи государю. Тебе все равно в лагерь надо.

Васька, хоть и плохо соображал, понял: не хочет сам докладывать, это не то, что государя обрадует. А может, догадывается о чем-то. Ну и правильно, кому как не ему, Ваське, об этой смерти доложить.

***

Царская ставка была видна из крепости. Петеля взял бесхозного коня, которых в Пайде сейчас оказалось немало, погрузил на него своего барина, сам сел на другого. Солнце все еще ярко светило. Конские копыта взрывали снежные брызги. В воздухе летал иней, искрился блестками, и Васька вдыхал этот странный блестящий воздух полной грудью, даже боли в ногах почти не было. «Это все, что я мог сделать, — думал он. — Сейчас, когда Федя умер, это все, что я мог. Может, теперь отпустит?..»

И сам себе ответил: «Не отпустит, пока жив царь». Подумал и испугался собственных мыслей: отпустит-то ненадолго… Как раз до казни. Но, скорее всего, казни ему все равно не избежать. А раз так, к чему обманывать себя, царя он тоже давно ненавидит. Царь Федора загубил.

Кинуться, будто в отчаянии (саблю не успеют забрать — не до того, да и Васька на хорошем счету), доложить, подползти поближе и… Скоро, скоро… Кто там Федя, нечистый дух? Васька тоже скоро станет таким духом. Может, не в ад, может, по свету вместе полетят...

***
Васька спешился-упал, почувствовал, что уже не владеет ногами — может, так оно и лучше, достовернее, — пополз к царской лошади, закричал-запричитал:

— Беда, государь!

Глянул снизу в цепкие глаза, прячущиеся под набрякшими веками, в пористое лицо, покрытое ранними морщинами, будто впервые увидал: человек государь, только человек, такой же, как и все другие. Догадывается ли об Васькиной измене? Васька почти хотел, чтоб догадывался, чтоб все закончилось и выплеснулась, наконец, тайная ненависть. Смотрел, не пряча взгляда. Но царь глянул сверху вниз неожиданно весело, спросил, будто крикливого ребенка:

— Что у тебя стряслось? — Видно, был в лучшем своем настрое. Бывал у него иногда такой стих, двор его как манны небесной ждал.

Царский конь фыркнул и переступил копытами по снегу. В Васькиной голове летели обрывки мыслей. Себя бы успеть порешить… Позади телохранители — оттащат от царя… И будет Васька потом свои отрубленные ноги и руки, насаженные на колы, будто сапоги у сапожника, считать. Лучше уж быстрее… Он попытался подняться, ожидая, что ноги как обычно спружинят, выбросят его вверх, но они не послушались. Другой голос в нем закричал: «Он ничего не знает! Ты не умрешь! Зачем сам себя зарываешь?!»

— Убили Малюту! — бормочет Васька. — На стене! — И тыкается носом в снег. Мысль, что он может выжить, сделала его слабым, а не сильным. Будто он ловко бежал по канату, а потом глянул вниз — и свалился.

— Что? Чего ты там бормочешь? Малюту?!

— Да… На стене…

Царь темнеет лицом, отдает приказы. Магнус вздрагивает, услышав о судьбе крепости, глядит с тоской. Ваську, сомлевшего от потери крови, выносят. Солнце уже садится на красном, как бывает во время холодов, небе.

***

Ваське очень повезло: никто не понял, что произошло. А может, кто и заметил что, да так рассудили: опасно болтать языком, Малюта-то все одно уже помер, а второй пес, Васька, живой — вяжись с ним.

Решили, будто Малюту убили защитники крепости. Царь, еще недавно сам посылавший его на риск, теперь вдруг почувствовал себя виноватым и, как умел, заглаживал вину: приказал зажарить живьём всех пленных Пайды, разослал огромные вклады по малютиной душе и даже назначил его вдове неслыханное содержание.(23)

Узнав про государевы дела в честь Малюты, Васька подосадовал, конечно, но к мысли убить царя больше не возвращался. Очнувшись, он сам с ужасом вспоминал себя по дороге в царскую ставку: вот что раневая горячка делает!

Не вышло у него ничего — и выйти не могло — не только из страха: царь был главным Васькиным мерилом, его пользой и приказом он оправдывал свои жестокости. Как и Малюта, как и Басмановы когда-то. Пусть Васька знал, что ненавидит царя-человека, но ведь оставался еще царь-политик. Убить его означало признать бессмысленность и преступность всего, что Васька делал и во что верил. Федю он уже потерял, потеряет и последнее самооправдание, что ему тогда останется?

И он просто погрузился в тоску. Надеялся, что пройдет со временем — не прошло. Явь будто схлопнулась для него, отсекла яркий цветной мир, затянула его темной поволокой, оставив душный серый кусочек. Васька лишил Малюту его мечты забраться как можно выше, но и сам лишился такой же: убить царя было нельзя, но и служить ему так, как когда-то, — непосильно. Не мог Васька выполнять приказы с прежними верой и стараньем.

А царь стал с ним прохладнее — может быть, почувствовал что-то. Но скорее всего, Васька, утратив прежние хватку и прыть, просто ему наскучил, иначе б не воеводство царь ему уготовил, а котел кипящий.

Васька получает воеводство как мягкую ссылку — одно, потом другое. Во время объезда вверенной ему местности попадает в плен — татарскими кандалами закончились его честолюбивые мечтания.

Но и в плену он бывает счастлив: во сне, когда идет по тропинке, к лесной сторожке, где, он знает, ждет его спасшийся Федя. Иногда тот встречает его таким, каким был всегда. А иногда словно бы после пыток: бледный, с молодыми, еще корявыми, отросшими взамен содранных, ногтями, с костылями, прислоненными к порожкам крыльца.

Но синяков и ссадин уже нет, глаза ясные — видно, что он выздоравливает и что рад Ваське. И от этой радости на его лице в Васькиной душе тоже что-то радуется и переворачивается, так, как никогда больше не переворачивается наяву. И Васька просыпается с мокрыми от слез щеками.

Конец


Комментарии:

1. Автор старался употреблять названия так, как их мог бы употреблять Василий Грязной и/или его современники (если такие названия понятны современному читателю). Крепость русские называли «Пайда» — такое название фигурирует в разрядных книгах за описываемый период. Ливония тогда называлась Лифляндией, думаю, и все, что в ней, должно было быть лифляндским, а не ливонским.

2. «Голдовник» — вассал.

3. Магнус, король Ливонии (Лифляндии). Датский принц, в описываемое время — вассал Ивана IV (Грозного). Сделав Магнуса королем Лифляндии, Грозный пытался таким образом создать в ней государство под своим протекторатом. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D0%B...

4. «Наряд» — название артиллерийского парка в русской армии XV—XVII веков.

5. Имеется в виду шведский король Юхан III: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AE%D1%85%D0%B... У Ивана IV (Грозного) был с ним не только политический, но и острый личный конфликт, начавшийся еще в те времена, когда Юхан был принцем.

6. Роман Васильевич Алферьев (или Олферов) https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BB%D1%8... Несмотря на неграмотность, сумел стать печатником — должность, сравнимая с должностью канцлера. Во время осады Пайды «ездил за государем» вместе с М. Скуратовым и В. Грязным. С ними же был послан в пролом.

7. Все зятья Малюты намного родовитее его самого, некоторые настолько, что, вероятно, это должно говорить об исключительном положении Малюты при дворе Грозного.

8. «Посоха» — в Русском государстве XVI-XVII вв. — временные служилые люди, набиравшиеся в порядке повинности. Использовались как пехота, а также на строительных и ремонтных работах.

9. «Зерцальный» доспех https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B5%D1%8...

10. «Кудеса» — чары, колдовство.

11. «Дети боярские» — имеются в виду не в прямом смысле боярские дети, а служилое сословие, существовавшее на Руси в конце XIV — начале XVIII века. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D1%8...

12. Андрей Иванович, князь Старицкий https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BD%D0%B... В 1537 году пытался поднять мятеж (часть историков считает, что это был не мятеж, а самозащита, информации сохранилось мало ), который был подавлен.
Автору не удалось найти достоверной информации о жизни отца Василия Грязного, Григория, кроме того, что тот служил князю Андрею Старицкому, и, судя по информации с этого сайта http://www.oshanin.ru/5-1-1.htm, к июню 1539 г. уже умер, поскольку к этому времени передавались пожертвования на помин его души. Участвовал ли он в мятеже, автор не знает, но, судя по датам, это возможно.

13. Судебник 1550 года специальной статьей запрещал холопить детей боярских.

14. Иван Пересветов — писатель, известен сочинениями против старой наследственной аристократии (бояр). https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%B5%D1%8...

15. Польский король и великий литовский князь Сигизмунд II Август https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B8%D0%B...

16. Новгородское расследование было очень масштабным, но, судя по тому, что никаких сколько-нибудь достоверных подтверждений новгородского заговора не сохранилось, на самом деле его не существовало, скорее всего, это было ложное подозрение.

17. В Кирилло-Белозерский монастырь, в тюрьме которого по одной из версий умер Федор Басманов.

18. Тимофей Васильевич Грязной https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D1%80%D1%8...

19. «Кирис» — кираса

20. Одним из символов короля Магнуса был серебряный грифон с мечом на красном поле – известный герб Ливонии (Лифляндии) с 1566 г.

21. Галереи — имеется в виду нечто подобное: https://hkar.ru/XEXT (рисунки из книги Гамильтона Томпсона «Английский замок»).
Не знаю, была ли такая галерея в Пайде (Вейсенштейне), но на фотографии https://hkar.ru/XEY4 замка Пайде (Вейсенштейна) видна какая-то деревянная постройка, автор решил, что она может быть напоминанием о старых укреплениях.

22. «Недомерок» — карабин, облегченная винтовка с укороченным стволом.

23. «Приказал зажарить живьём всех пленных Пайды, разослал огромные вклады по малютиной душе и даже назначил его вдове неслыханное содержание» — все это действительно было, я не преувеличиваю.
monokuma2021.09.27 17:53
Любопытство пересилило фиялочность, открыла текст и нашла в нем прекрасное Красота, она как отсвет мировой тайны, будто намек, что где-то есть нечто лучшее, чем обычная человеческая жизнишка.
О таком разок подумаешь, и пропал. Уже не получалось после этого видеть в герое только грязь-человека, хотя он кругом грешен и сам себе в этом откровенно признаётся, следила за его душевной драмой с нарастающим сочувствием. Следить было интересно, потому что герой ну очень натурально подан - то, как он цепляется за жизнь, как его давит собственное малодушие и тоска, как он любит, даже не зная, что такое любовь. Мрачная, но очень хорошо написанная история, впечатление сильное. И ощущения безнадёги все же не оставляет, несмотря на всю жуть. И стилизация понравилась - не избыточная, и в эпоху погружает как надо, хорошо играете с матчастью. Спасибо!
Антуриум2021.09.29 03:14
monokuma, ух, спасибо, очень приятно получать такие отзывы! ♥ ♥ ♥ Рада, если получилось изобразить эпоху и чувства такого специфического персонажа.
troyachka2021.11.02 13:45
Какая же классная штука! Жестокая, без всякой надежды, а любовь в ней - как красная точка от лазерного прицела на чьем-то невидимом в темноте лбу. Очень понравилось.
Антуриум2021.11.03 20:48
troyachka, спасибо за такой поэтичный отзыв, рада, что понравилось! 🤍🖤🤍 Тут жестокое время само диктует настроение.
Zola2021.11.04 20:20
Ох уж это чувство утраты, вины и депрессии. Жизнь уже кончилась, а Васька - ещё нет. Мастерски передана его тоска, чувство безысходности от происходящего. Так же как и образ Малюты: он вызывает гадливость, отвращение и страх. Написано здорово, как будто исторический роман читаешь. Автору лучи поддержки!)
Антуриум2021.11.05 22:33
Zola, спасибо за похвалы, здорово, что текст так воспринимается.🌹♥
цитировать