Западные сериалы 3-15К;количество слов: 6333
автор: Gavry
бета: Joox

Горячий Ключ

саммари: - Сначала кормить, - сказал Лютик, - потом мыть, потом спать.

Ну, в общем, так оно в итоге и получилось.
примечания: Автор в свое время перечитал фанфиков с брутальным топом-Геральтом и тонко-звонким Лютиком снизу, и ему стало не хватать обратной раскладки.
Когда Геральт наконец вернулся в Горячий Ключ, солнце устало клонилось к западу, царапая покрасневшим краем макушки оставшихся позади елок. Плотва, которую он вел в поводу, недовольно встряхивала ушами, шла медленно, еле переставляя ноги, и как ни хотелось поскорее уже добраться до места, подгонять несчастное животное не поднималась рука. Он и сам едва шагал, то и дело спотыкаясь на ровном месте.

Выезжали-то они с ней еще перед рассветом, до первых петухов, в туманной молочной дымке, и обернуться Геральт собирался до полудня точно — подумаешь, работенка, одинокую кикимору изловить! Ну, то есть это он тогда по рассказам сельчан думал, что в чаще кикимора завелась, все на нее указывало: и следы на краю болота, и кора на деревьях ободранная, и нападала она на тех, кто один в лесу бродит… И тела потом оставляла обглоданные. Он вздохнул и выругался, вспомнив почерневшее лицо женщины в темном платке, у которой дочка за ягодами пошла да от подружек отбилась. И про пастушка деревенского ему тоже рассказали, тот, правда, сиротой был, его жалеть некому.

Оказалась, не кикимора, а брукса там была, да не одна, а с детенышем. Геральт покосился на два замотанных в рогожу куля, свешивающихся со спины ко всему привычной Плотвы: один чуть пониже человеческого роста, второй крохотный совсем. Ох и покружила его брукса по болоту, по буеракам, в такие буреломы завела — он чуть ноги себе не поломал, след терял и заново находил, несколько раз по пояс в трясину проваливался, насилу выбрался. Даже сам не сказал бы, сколько времени за тварюгой гонялся: по солнцу в чащобе не отследишь, сквозь листву и клочка неба не видно было. Догнал, конечно… Вот тут-то и пошло главное веселье!

Геральт неудачно ступил на поврежденную ногу, с свистом выдохнул сквозь зубы, выматерился и зажмурился от резкой боли. Стареет он, что ли? Реакция, видно, не та стала, брукса ему в драке бедро чуть не до кости располосовала и, кажется, пару ребер сломала. В ушах от воплей ее до сих пор как иглами острыми колет, того и гляди, кровь хлынет! Хорошо глаз когтем не вырвала, едва увернуться успел. Ладно, заживет как… на ведьмаке. Сейчас главное до дома старосты дойти, обговоренное получить, потом быстро сожрать что-нибудь и спать. Спа-а-ать… И ждать, пока ведьмачья регенерация свое дело сделает.

Деревня Горячий Ключ, через которую проходил оживленный торговый путь до Новиграда, была немаленькой и далеко не бедной, а весьма даже зажиточной, судя по ухоженным домам, крепким заборам и разноцветным бабьим платкам. Горячий Ключ явно собирался в недалеком будущем превратиться в городок, а то и целый город, так что к чужакам здесь привыкли. Псы, которые два дня назад, когда они с Лютиком въезжали в деревню, лениво брехали им вслед, теперь, почуяв запах убитой бруксы и перепачканного в кровище и болотной тине ведьмака, сходили с ума, рвались с цепей, хрипели, задыхались от первобытного страха и темной ярости. Хозяева молча смотрели через побеленные заборы, но стоило Геральту и Плотве пройти мимо, как за их спиной хлопала очередная калитка. Люди держались в почтительном отдалении, но не отставали, а самые отчаянные из ребятишек то и дело подбегали ближе, чтобы рассмотреть ведьмака и его груз. Плотва настороженно косилась на них из-под челки и фыркала, трясла головой — ребятишки ей доверия явно не внушали.

Дом старосты, как и положено, стоял на пригорке и был самым большим в деревне. На покрытой свежей черепицей крыше застыл раскрашенный флюгер-петух, наличники были белые-белые, и даже оконные стекла сверкали в лучах заходящего солнца. Да уж, староста, по всему, не бедствовал! Его пес, огромный лохматый кабысдох, уже вовсю бесновался возле крыльца, встречая гостей отчаянным лаем, пока меткий пинок хозяина не заставил беднягу замолчать и только скалить клыки при виде подходящего все ближе ведьмака.

Староста Горячего Ключа походил на почти всех старост, с которыми сводила Геральта бродячая ведьмацкая жизнь. Уже не первой молодости, лысоватый, с седыми прядями в бороде, с вечным прищуром — словно оценивает, в какую цену ты ему встанешь и какую пользу из тебя извлечь получится, — с заметным под просторной рубахой брюшком, широкоплечий, хваткий, недобрый, по-мужицки умный, никогда не упускавший своей выгоды. Другие в старостах не задерживаются обычно, а этот, как сообщил вечно все знающий проныра-Лютик, недаром второй десяток лет Горячий Ключ у себя в кулаке держал, да и люди его уважали, хоть и побаивались. Староста Кадый одернул рубаху, засунул большие пальцы за кушак и неторопливо спустился с крыльца. Толпа замерла поодаль, даже мальчишки притихли в ожидании. Геральт старосте не нравился и об этом знал — тот не ведьмак, кто людей читать не умеет.

— Эта, что ли, твоя кикимора? — Кадый небрежным кивком указал на рогожный куль. — А чего мелкая такая?

Стиснув зубы до желваков, Геральт молча шагнул к Плотве, одной рукой сдернул рогожу и кинул тощее окровавленное тело вместе с отрубленной головой под ноги старосте. Тот невольно отступил назад, а пес его жалобно заскулил и полез под крыльцо, откуда принялся негромко подвывать. Мертвая брукса была и впрямь зрелищем не из приятных.

— Это не кикимора, это брукса оказалась. А второй — детеныш ее. Плати, староста, как договаривались, да и пойду я, с рассвета по болотам за ней гонялся.

По лицу старосты ясно читалось, что платить тому ой как не хочется. Геральту было не привыкать, по правде говоря — пока непонятное, неведомое чудище наводило на округу ужас, люди не скупились на обещания щедрой награды, только бы от напасти избавиться, но теперь-то твари нет, так отчего не поторговаться с ведьмаком? Договор? Какой еще договор?

Кадый был не первым и не последним в череде таких вот старост, но сегодня у Геральта просто не осталось сил на пререкания и доказательства. Он вымотался, промерз до костей, в виски больно колотили крохотные молоточки, рассеченное бедро ныло, спину ломило. Во рту с утра ни крошки не было, не считая ведьмачьих эликсиров. А еще… еще он терпеть не мог убивать детенышей. Детей. Понимал, что глупость несусветная, что из этой мелочи вырастет такая же брукса, которая примется пожирать людей, и все равно каждый раз сердце щемило отчего-то. В душе закипела душная мутная ярость, пальцы сами собой сжались в кулаки, и неизвестно еще, чем дело бы кончилось: может, плюнул бы под ноги, выругался бы по-черному и ушел Лютика искать, авось у того еще не все монеты из кошеля выкатились. А может — от одной мысли потом в ледяной пот кидало — не выдержал бы, вытянул из ножен меч, и тогда посмотрел бы с холодной веселой злостью, как искажается от страха бородатая рожа. И неизвестно еще, удовлетворился бы ужасом на лице да мокрыми портками старосты.

Но Геральту повезло. Дверь старостиного дома снова открылась, и по ступенькам быстро, хоть и не торопясь, спустилась жена Кадыя. Чуть моложе своего муженька, она до сих пор хранила остатки былой красоты и величавости, и сразу стало ясно, кто на самом деле командует в Горячем Ключе. Геральт не раз и не два в своей жизни благодарил небеса за то, что создают они таких вот женщин, всегда готовых налить страннику миску горячего супа, пустить переночевать, не обращая внимания на соседские пересуды, заплатить за наколотые дрова или просто зачинить разодранную рубаху. Словом, без долгих разговоров все обещанное он получил, да еще пару монет сверху — за детеныша.

— Тела сожгите сразу, — сказал он жене старосты, опуская второй куль рядом с бруксой. — Пока луна не взошла, и дров не жалейте. Лучше на берегу реки, а пепел развейте по ветру.

— Сожжем, — она кивнула, и тут же несколько мужиков бросились в разные стороны. — Тебя, ведьмак, друг твой весь день спрашивал, переживал очень, что ты без него ушел. Он на постоялом дворе сейчас должен быть… Спасибо тебе!

Он поклонился — не очень низко, сломанные ребра не позволили, — свистнул Плотву и поплелся на постоялый двор. К Лютику.

С Лютиком они встретились в Вызиме несколько недель назад, и тот увязался следом, утверждая, что ему просто необходим материал для очередной великой баллады, а в городе Муза обходит его стороной. Вот на свежем воздухе да под звездами… Именно там место настоящего поэта, вдали от шума и суеты! Геральт подозревал, конечно, что неугомонный бард опять во что-то вляпался и теперь просто пользуется случаем удрать из города, но возражать не стал — с Лютиком они путешествовали не в первый раз. Временами, конечно, очень хотелось его пристукнуть, чтобы заставить наконец заткнуться, но с другой стороны Геральт как никто другой знал, что личина легкомысленного болтуна и покорителя сердец, которую Лютик с таким блеском носил, была… своего рода маской, наверное. Болтун и дурак в дороге не выживет, как на лютне не бренчи. Лютик был не прост, ох, не прост. К тому же вдвоем веселее, да и в деревнях и на поселениях больше доверяют красавчику с хорошо подвешенным языком, чем угрюмому ведьмаку, покрытому шрамами. Лютней порой заработать проще, чем мечом, так что на последнем постоялом дворе платил Лютик. И на предпоследнем тоже. Причем умудрялся обернуть дело так, что Геральт не чувствовал ни малейшего стеснения, запуская ложку в оплаченную Лютиком похлебку.

Постоялый двор в Горячем Ключе ничем почти не отличался от десятков других. Назывался он «Усатый боров» — Геральт так и не понял, почему боров именно усатый, но не сомневался, что Лютик уже все выспросил у владельца, а если тот и сам не знал, то придумал собственную историю, которую жители деревни будут повторять до тех пор, пока она не станет правдой.

Кинув подбежавшему к ним лохматому мальчишке монетку, Геральт строго наказал отвести измотанную Плотву в стойло, почистить, напоить, накормить и обиходить как следует. Обычно он никому не доверял своей лошади, предпочитал заниматься этим сам, но сегодня попросту не оставалось сил. Мальчишка кивнул. Оставалось надеяться, что тот все сделает как надо, хотя бы из страха перед жутким ведьмаком, если уж не из жалости к несчастной кобыле. Он наскоро ополоснулся из стоящей возле двери кадки с холодной дождевой водой, передернул плечами и толкнул тяжелую дверь.

В просторной, заставленной прочными на вид деревянными столами и широкими скамьями комнате было темновато, на свечах хозяин экономил, хотя, пожалуй, сейчас это скорее радовало. Геральт осмотрелся, чуть сощурившись — Лютик нашелся сразу, сидел себе за столом у самого окна, вполне довольный жизнью. Перед ним поблескивала кучка монет, по большей части медяки, конечно, но и серебро виднелось, и стояли запотевший пузатый кувшин, две глиняные кружки и блюдо с остатками мяса. Геральт сглотнул голодную слюну и попытался прогнать подступающее раздражение: пока кое-кто, значит, по болотам да буеракам за бруксой гонялся и жизнью рисковал, чтобы денег заработать, некоторые тут прохлаждались, на лютне бренчали, вино пили да девок тискали! Одна из девок, полногрудая и светловолосая, как раз сидела рядом с Лютиком на скамье и непрестанно хихикала, пока он что-то нашептывал ей в ухо, и судя по ее алеющим щекам, вряд ли это был рассказ о битве при Бренне. Девушка была хороша собой и, кажется, не особо умна, Лютику такие всегда нравились.

Геральт ничего не успел сказать, как Лютик поднял глаза, встретился с ним взглядом, и белозубая усмешка тут же озарила его лицо.

— Ну и вид у тебя, Геральт из Ривии! Марика, солнышко мое, ну-ка, освободи место нашему герою.

Солнышку Марике эти слова явно не пришлись по сердцу, она нахмурилась, наморщила нос, одарила Геральта сердитой гримаской и, поправляя сползший лиф платья, выбралась из-за стола. Геральт бы рассмеялся, наверное, при виде ее недовольства, но слишком устал для этого, поэтому молча опустился на скамью и вытянул наконец гудящие ноги. Усталость навалилась тяжелым плотным одеялом, глаза так и норовили закрыться, стоило прислониться к стене. Лютик оценивающе оглядел его, как будто что-то прикидывая.

— Хорош… Нет, молчи, потом все расскажешь. Так, Марика, радость моих одиноких дней, давай-ка… хотя погоди, я сам к хозяину схожу, распоряжусь. Геральт, ты не спи пока, слышишь? Не спи, кому говорят!

— Не сплю я, — буркнул Геральт, выпрямляясь.

— Да я уж вижу, что ты полон сил и готов резвиться, как жеребенок на весеннем лугу, покрытом каплями медвяной росы. Посиди здесь.

Лютик, увлекая за собой все еще недовольную Марику, быстро пошел куда-то в сторону. Повернуть голову и посмотреть, куда именно, сил у Геральта не осталось, но он очень надеялся, что вернется тот, во-первых, быстро, а во-вторых, с едой. От запахов, витавших в комнате, живот с каждой секундой подводило все сильнее. Он все-таки откинулся на стену и прикрыл глаза, давая роздых уставшему телу. Мысли медленно ворочались в голове, то и дело всплывали картинки этого бесконечного дня — искаженное лицо бруксы, болотная жижа под ногами, сплетенные ветки над головой, проносящиеся у самого лица когти, маленькое тельце, почти перерубленное пополам ударом меча — но он старательно отгонял их, считая медленные вдохи и выдохи. Наверное, Геральт все-таки задремал, потому что Лютику пришлось его будить.

— Ну я же говорил — не засыпай. Сначала тебя покормить надо как следует, потом отмыть, а потом я тебя спать уложу, да не на скамейке, а как положено. Так что просыпайся, герой. Просыпайся…

Проснулся окончательно Геральт, правда, не от голоса и даже не от прикосновения, а от запаха. Девушка-служанка, уже не Марика, другая, но тоже очень пригожая и с таким же глубоким вырезом на платье, как раз ставила на стол глиняный горшок, над которым клубился ароматный пар, блюдо с толстыми ломтями хлеба и миску с лоснящимся желтым маслом. Она улыбнулась — очень приятно и без всякого умысла, как показалось Геральту.

— Ой, а правду говорят, что вы ту кикимору проклятую убили и старосте привезли?

Он сглотнул наполнившую рот слюну:

— Бруксу, не кикимору.

— Спасибо, красавица, — Лютик слегка потеснил девушку. — Геральт тебе потом с удовольствием все расскажет, а кое-что и покажет, если захочешь. Ах, девичий румянец — что заря, которая… Ладно, потом придумаю.

Лютик плюхнулся рядом с ним на скамью и плеснул из кувшина в кружку. Пряно и сладко запахло травами.

— Лютик, мне нужны мои…

— А как же. Вот они, — он аккуратно опустил на стол перед Геральтом его собственную сумку. — И не смотри так, словно это я тебя по болотам гонял, я помню, что копаться в твоих вещах запрещено строго-настрого. Я и не копался, принес все целиком! И да, в кувшине взвар из трав на меду, меня одна знахарка в прошлом году научила, исключительно для придания бодрости усталому телу, на твои эликсиры повлиять не должен. Вина тебе сейчас никак нельзя, уж извини.

Геральт хотел было сказать, что «на травах» еще не значит безобидный и безвредный, из трав много чего сварить можно, и пить что попало в сочетании с ведьмачьими эликсирами — идея не из лучших, но Лютик смотрел серьезно и строго, поэтому он просто кивнул и полез в сумку. Ничего, не сдохнет, вряд ли знахарка эта туда что-то помимо обычного мятлика и ромашки намешала.

Он достал граненый фиал темного стекла, покрутил в руках, размышляя, отвернул крышку, задержал дыхание и быстро сделал два больших глотка. Едва сдержав кашель, отпил из кружки. Голова закружилась, раны полоснуло острой болью, причем все одновременно, он едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы. Регенерация часто начиналась так, но в этот раз было как-то совсем хреново.

— Геральт? — встревоженный голос Лютика пробился сквозь шум в ушах, и боль отступила так же быстро, как пришла, оставив после себя тошноту и усталость. — Геральт?

— Все нормально, — выдохнул он, открывая глаза. — Эликсир действует, должно пройти вскоре.

— Да? А выглядишь ты, как будто полночи со стаей суккубов в пятнашки играл, а потом они тебя догнали. Ешь давай. Похлебка у здешней поварихи отменная выходит!

Голод куда-то подевался. Исходящий от котелка запах, от которого всего несколько минут назад рот наполнялся слюной, теперь лишь усиливал подступающую к горлу тошноту. Геральт нехотя зачерпнул горячее жирное варево и сунул ложку в рот только для того, чтобы не расстраивать Лютика и не выслушивать многословную цветистую проповедь. Проглотил и прислушался к себе. Вторая ложка пошла уже проще, а на третьей он понял что, во-первых, голоден как волк, а во-вторых, ничего более вкусного он не ел уже очень, очень давно. Лютик смотрел на него, умильно улыбаясь, как мать на послушного сына. Опустошив котелок, Геральт облизал ложку и выразительно взглянул на Лютика.

— Лучше взвар допей, — качнул тот головой. — Он половину силы потеряет, когда остынет. Допил? Вот и молодец. Пошли.

— Куда?

Никуда идти не хотелось страшно, после еды усталость навалилась с новой силой, и он мог бы уснуть прямо здесь, на лавке, несмотря на шум и гам вокруг. Лютик потряс его за плечо — хорошо хоть, не за то, которое брукса разодрала, то еще болело.

— Вставай. План помнишь? Все по порядку: сначала покормить, потом отмыть.

— Лютик…

— Не спорь. Что, Марика с Оленкой зря воду тебе грели? Зато потом вдвое слаще спаться будет, чистому-то. Вставай, Геральт из Ривии, сейчас не время сну! Слушай, а неплохое начало для поэмы, как считаешь?

— Заткнись, — беззлобно буркнул Геральт, поднимая себя с лавки. Спать по-прежнему хотелось неимоверно, но смыть пот, грязь, кровь и болотную жижу, пожалуй, хотелось едва ли не больше. Лютик, ничуть не обидевшись, расхохотался, подхватил лютню, котомку Геральта и сумку с эликсирами и легко ткнул его в бок.

— Мыльня у них там, в задней половине. На удивление приличная для здешних мест… Под ноги смотри, тут ступеньки.

— Не маленький.

— Не маленький точно, грохнешься — я ж тебя не удержу.

Полуподвальная мыльня и вправду оказалась очень приличной, не только для здешних мест, но и вообще. С банями у Нэннеке, конечно, не сравнить, но для постоялого двора — практически роскошь. В просторном каменном помещении было темновато и плавал тяжелый влажный пар, пахло мылом и травами, по стенам мерцали застекленные лампы. Несмотря на то, что народу на постоялом дворе хватало, в мыльне никого не было: наверное, Лютик подсуетился и как-то устроил. Он вообще умел устраивать всякое. Вдоль стены тянулась широкая скамья, а рядом с ней возвышалась деревянная бадья, пусть и не такая громадная, как та, где они мылись давным-давно с Борхом Три Галки и его зерриканками. Бадья была полна горячей воды, в которую, судя по запаху, добавили трав. Полынь, золототысячник, ромашка, словом, ничего опасного… кажется. Геральт покосился на Лютика — тот копался в котомке и уходить явно не собирался — вздохнул и принялся раздеваться. Он скинул продранную на боку куртку, со стоном стянул заскорузлую, пропитанную потом и кровью рубаху и взялся было за завязки штанов, но тут Лютик выпрямился. В руках у него был кусок белой ткани и какая-то маленькая баночка. Обведя быстрым взглядом голый торс Геральта, он негромко присвистнул.

— Хорошо она тебя… детеныша защищала, да? Ребра хоть целы?

— Заживут, — буркнул Геральт, чувствуя себя отчего-то очень неловко под изучающим взглядом Лютика. — Ну что там у тебя еще?

— Ага, сейчас. На вот, оботри лицо, — окунув тряпку в воду, он протянул ее Геральту.

— Зачем?

— А мне та знахарка, кроме взвара, еще мазь дала, чтобы раны быстрее заживали и шрамов не было.

— Лютик…

— М-м-м? — Лютик уже зачерпнул из баночки прозрачную мазь. — А, ты про это. Так я ей прямо сказал: мне, мол, для одного ведьмака, который постоянно свою дурную голову то под когти, то под мечи подставляет, поэтому мазь нужна соответствующая.

— А она что? — невольно усмехнулся Геральт.

— А она сначала долго ругалась, я даже записал кое-что, вдруг пригодится для баллады. А потом выгнала меня и принялась мазь варить. Ну-ка, повернись к свету.

Мазь оказалась приятно холодной и душистой. Геральт, как ни принюхивался, никак не мог разобрать, чего эта лютикова знахарка туда намешала, но решил не беспокоиться по пустякам. Прикосновения рук Лютика были на удивление бережными и аккуратными, даже нежными, он закусил нижнюю губу и сосредоточенно намазывал кончиками пальцев расцарапанную щеку Геральта, и лицо его при этом казалось отчего-то очень странным и далеким, а боль постепенно уходила, причем не только в щеке, но и в ребрах, и в поврежденном бедре. Он знал, что это действует эликсир, но все равно казалось, что боль прогоняют легкие движения прохладных пальцев. Хотелось сказать что-нибудь важное, но ничего не придумывалось, поэтому Геральт сказал просто:

— Спасибо.

Лютик молча кивнул и отступил в сторону, но из мыльни не ушел, уселся на скамью и принялся пощипывать струны лютни, подбирая какую-то мелодию. За время совместных странствий они давно перестали стесняться друг друга, да и вообще нагота ведьмака никогда не смущала, но в этот раз он почему-то помедлил, прежде чем снова потянуться к завязкам штанов.

Наконец теплая вода, всколыхнувшись, обняла уставшее тело, Геральт откинул голову на край бадьи, развел руки в стороны и опустился почти по шею. Колени, правда, пришлось согнуть, а то не умещался. Рану в боку слегка пощипывало, неприятное ощущение не давало расслабиться окончательно и уплыть в сон, но это, пожалуй, было сейчас к лучшему. Он словно покачивался на мягких волнах, воспоминания о погоне за бруксой, о схватке на болоте, о неприятной стычке со старостой постепенно уплывали в туман прошлого, сменяясь блаженной пустотой. И в то же время Геральт остро ощущал присутствие Лютика: звуки лютни пробивались сквозь полудрему, вились вокруг него невесомой паутинкой, повисали в воздухе. Иногда мелодия обрывалась и замолкала, наверное, Лютик подыскивал более удачный аккорд, и тогда Геральт принимался вслушиваться в наступившую тишину, ожидая продолжения, которое неизменно наступало.

Он понятия не имел, сколько так просидел. Время от времени раздавались едва слышные шаги и шорох ткани, и кто-то — наверное, та самая девушка в платье с вырезом — подливал горячей воды. Геральт не открывал глаз. Даже вбитые с младенчества инстинкты ведьмака дремали сейчас, убаюканные теплом, плеском воды, душистым паром и негромкой мелодией лютни. Наконец он почувствовал, как рука Лютика касается его плеча, и вздрогнул.

— Тебе Оленка мыло принесла и мочалку, — в голосе Лютика явно слышалась усмешка. — Спинку потереть или сам справишься, герой?

Только сейчас Геральт понял, что горячая вода, аромат трав и возможность наконец расслабиться оказали на его организм предсказуемое, хотя и не очень ожидаемое действие: проще говоря, у него вовсю стоял, и он почти не сомневался, что Лютик в курсе, иначе этот паршивец так не усмехался бы.

— Сам справлюсь, — он выпрямился, выплескивая воду на каменный пол. — Тебе больше заняться нечем, Лютик? Иди свою Марику найди, что ли, пока кто другой не увел из-под носа.

В ответ раздался заливистый смех, и в бадью шлепнулись мочалка и кусок мыла. Геральт негромко выругался.

— Ну сам так сам, полотенце на скамье. Одежду твою я Оленке отдал, пусть постирают и зачинят.

— Я что, в полотенце должен до комнаты идти? Издеваешься?

Лютик расхохотался еще громче:

— Я бы не отказался от такого зрелища, да и не я один… Представляешь, какой великолепный материал для баллады? Он шествовал, не пряча наготы… — Лютик ловко поймал брошенную в него мочалку и кинул обратно Геральту. — Но в полотенце не обязательно, я тебе плащ оставлю. Завернешься, чтобы не смущать невинные девичьи взгляды.

Чертов балабол! Но разозлиться по-настоящему никак не получалось. Во-первых, именно благодаря Лютику он был сейчас накормлен, чист, подлечен и почти доволен жизнью. А во-вторых, злиться на Лютика у него никогда толком не выходило. Тот иногда раздражал, иногда — бесил, порой хотелось встряхнуть его за шиворот, чтобы заставить прикусить язык и наконец замолчать, но все это было как будто не настоящим и отступало, едва нахлынув.

Геральт быстро намылился. Синяки и царапины почти не болели, регенерация шла вовсю, и отупляющая усталость сменялась приятной тягучей расслабленностью… хотя одна часть его тела расслабляться и опускаться категорически отказывалась, упрямо уставившись в потолок. Эликсиры, что ли, в сочетании с этими лютиковыми мазями и взварами так действуют? Решив, что ничего с этим делать сейчас не будет, пройдет само, он наскоро ополоснулся, плотно запахнул на бедрах пушистое теплое — чистое! чистое полотенце! — и завернулся в плащ.

Плащ Лютика, поношенный, но на удивление теплый и мягкий, доходил ему примерно до колен. Плотная ткань приятно ложилась на кожу, облегала тело как… Лютик бы придумал, как что! Сам не очень понимая, что на него нашло, Геральт сунул нос в складки капюшона: от плаща пахло дымом, травой, немного дорожной пылью, а еще, едва уловимо и оттого странно волнующе — Лютиком. Разложить запах на составляющие не удавалось даже изощренному и тренированному ведьмацкому нюху, просто так пах Лютик, и все. Чушь какая-то! На счастье, в темном коридоре народу не было, только торопящаяся с блюдом служаночка запнулась при виде Геральта, остановилась, внимательно осмотрела его, прыснула и поспешила дальше.

Он почти надеялся, что Лютика в их снятой вчера на двоих комнате не окажется, что тот сочтет долг дружбы выполненным и отправится в обеденный зал любезничать со своей Марикой, но внезапно обрадовался, когда обнаружил того сидящим на кровати — а больше в тесной комнатушке сидеть особо и негде было. Лютик вполголоса неразборчиво бормотал себе под нос, взмахивая ободранным гусиным пером, потом принимался быстро водить им по клочку бумаги, но спустя пару строчек останавливался, перечитывал, шевеля губами, вычеркивал несколько слов и снова начинал размахивать пером. Время от времени он совал кончик пера в рот и сосредоточенно жевал. Увлеченный сочинением очередного гениального произведения, он не сразу заметил Геральта, а тот стоял тихо и просто смотрел. Наконец Лютик поднял голову, покраснел и, быстро скомкав листок, сунул в карман. Потом закрыл чернильницу и отбросил перо в сторону.

— Да ты не отвлекайся, сочиняй, — усмехнулся Геральт — почему-то видеть внезапное смущение наглого барда было очень даже приятно. Он с некоторой неохотой снял плащ, повесил на гвоздь возле двери и принялся вспоминать, есть ли у него в дорожном узле чистая одежда. Ну ладно, хотя бы относительно чистая, натягивать на себя грязные дорожные тряпки не хотелось.

— А, все равно не идет сегодня. Вдохновение мое изволит парить в небесных высях, отказываясь почтить бедного творца своим присутствием, а писать без вдохновения — это как заниматься любовью с собственной рукой. Вроде и конечный результат тот же, а на самом деле... Ложись.

— Куда? — он настороженно посмотрел на Лютика, который уже спрыгнул с кровати и теперь копался в своем заплечном мешке.

— Ну можешь на кровать, можешь на пол, где тебе удобнее будет. Полотенце оставь пока.

— Зачем? Лютик, ты что еще придумал?

— Погоди, куда же я ее… А, вот! — Лютик с гордостью продемонстрировал Геральту еще одну баночку, чуть побольше. — Слушай, почему ты все время споришь с умными людьми? Ложись, говорю, спину тебе разотру. У меня тут масло специальное, с травами, усталость должно как рукой снять.

Нет, можно было, конечно, отказаться и отправить Лютика прочь, пусть на служанках свою знаменитую улыбку отрабатывает, а не на нем. Но Геральт, немного удивляясь собственной послушности, только вздохнул и растянулся ничком на жесткой постели, уткнувшись лбом в сложенные ладони.

— Тоже, небось, знахарка твоя делала?

— Она, кто ж еще. Она в этом мастерица.

Медвяно запахло травами, по плечам заскользили сильные ладони, разглаживая все еще напряженные мышцы и прогоняя последние остатки усталости. Геральт глухо застонал в подушку, когда пальцы Лютика нашли особо вредный узел и принялись безжалостно разминать его.

— Где ты… о-о-ох… где ты ее раскопал-то, знахарку эту?

— А, — пальцы нажали на основание шеи, помяли там и пошли вниз по позвоночнику. — Долгая история. В общем, мы когда с тобой тогда в Новиграде расстались, я отправился в Оксенфурт, меня там ждал кое-кто кое-зачем. Ну и вот…

Геральт не столько слушал историю про знахарку, сколько вслушивался в звучание рассказывающего ее голоса. Его, признаться, всегда слегка раздражала манера Лютика болтать без умолку на любую тему, а то и вовсе нести всякую чушь, так что он никогда особо не обращал внимания, как тот это делает. Пожалуй, только сейчас, после стольких лет знакомства и стольких пережитых вместе передряг, Геральт понял наконец, почему этого циника, свинтуса, бабника и лжеца по праву называли лучшим трубадуром Севера. И почему женщины таяли и отдавались на его милость, выбрасывая белый флаг почти без сопротивления…

Движения рук и модуляции голоса сливались в единое целое, в пушистый теплый кокон, который обволакивал Геральта с головы до пят. Ладони то скользили по его спине, мягко опускаясь к пояснице и снова поднимаясь к плечам, то принимались кружить и нажимать на одной точке, и очередной узел в мышцах таял, выпуская многолетнее напряжение; а голос знаменитого Барда Севера в это время плыл вокруг, проникая прямо в душу. Если бы Геральта спросили, он, пожалуй, не сумел бы после повторить ни слова из рассказа Лютика, но это не имело никакого значения. Наверное.

Лютик все говорил и говорил, и Геральт плыл на волнах его голоса, как чуть раньше плыл на волнах мелодии его лютни. Едва ли не впервые за все годы, что ведьмак себя помнил, ему казалось: он ни за что не отвечает, у него словно забрали из рук вожжи, лишили контроля, но это совсем не пугало, скорее наоборот. Что же все-таки лютикова знахарка намешала в свои мази и взвары, а? Или ничего, и это все происходит само собой? Уходит из тела и из души застарелая привычная усталость — пусть ненадолго, на часы или даже на минуты, но на него свалилась короткая нежданная передышка, когда можно ни о чем не думать и никуда не спешить, и он принимал ее… с благодарностью. Ну да, именно — с благодарностью. Хорошо все-таки, что Лютик тогда увязался за ним в Вызиме!

Как и когда Лютик умудрился распутать на нем полотенце, Геральт, по правде, не отследил. А когда заметил, что лежит уже совсем голый, а пальцы Лютика сильно и ритмично разминают ему поясницу, возмущаться было как-то глупо. Что, они друг друга без одежды не видели, что ли? Геральт настолько уплыл в себя, убаюканный голосом и прикосновениями, что потребовалось некоторое время для осознания очевидного факта: у него снова стоит. Член упирался в кровать и лежать становилось не особо удобно, но переворачиваться сейчас уж точно не стоило.

Потом ему показалось, что движения Лютика неуловимо изменились. В них появилась некая чувственность, они стали более плавными, неторопливыми, легкими, пальцы уже не разминали затекшие мускулы, а поглаживали кожу, то едва касаясь самыми кончиками, то нажимая чуть сильнее, и от них по телу медленно расходился огонь. В прикосновениях Лютика читался намек, предложение, может быть, даже обещание.

Геральт не чурался мужской любви — всякое бывало. Хотя предпочитал он женщин, потому что его влекла к себе их нежность, их обманчивая хрупкость, скрытая внутри женского тела тайна. Женщина была загадкой, в отличие от мужчины. Про выпускников Оксенфуртского Университета ходили разные слухи, в некоторые Геральт даже верил, но Лютик… Любимец и любитель прекрасного пола, неисправимый ловелас, у которого в каждой деревне было по подружке, а в городах — и не по одной, который не пропускал ни служанки в таверне, ни замужней дамы на торговой площади. К ногам Лютика женщины бросали цветы, шляпки и собственные сердца, а он принимал дань, смеясь, и спешил дальше, словно яркий мотылек, порхающий с цветка на цветок и нигде не задерживающийся. Лютик был бабником, во всех смыслах этого слова, но Геральт никогда не думал, что тот неравнодушен и к мужчинам тоже. Или он все-таки недостаточно хорошо знал своего друга и давнего спутника?

Лютик молча гладил его спину и плечи, словно давая выбор: можно сейчас стряхнуть его с себя, встать, сказать «спасибо», натянуть штаны почище и завалиться спать. И Лютик уйдет вниз, в полный народу зал, будет играть на своей драгоценной лютне, собирая со слушателей медяки в награду за удовольствие, болтать с хозяином за стойкой, тискать пышногрудую Марику, а потом, если та не откажет, уединится с ней где-нибудь в темном уголке. Утром они вместе выедут из Горячего Ключа и отправятся дальше, ни слова не говоря о минувшем вечере. Но кожа уже пылала под ладонями Лютика, дыхание помимо воли становилось прерывистым и хриплым, сердце стучало в горле, а ноги так и норовили разъехаться в стороны.

— Знаешь… — Геральт вздрогнул от тихого шепота прямо в ухо. — О вас, ведьмаках, ходят разные слухи. Один мне давно хотелось проверить, если не возражаешь.

Теплые губы мимолетно прихватили мочку его уха и прижались к шее над самым плечом. Геральт глухо охнул и уткнулся лицом в подушку. Чуть помедлив, губы двинулись по плечу вниз, медленно-медленно, почти не отрываясь от кожи. Дыхание Лютика казалось таким горячим, что на плече должны были остаться следы… Лютик проследил поцелуями нить самого длинного шрама, оставшегося на память о встрече с разбойничьей шайкой в лесах Флотзама, и невольный стон вырвался сквозь стиснутые зубы.

Теперь Лютик трогал тело Геральта не только пальцами, но и губами. Время от времени он отстранялся, как будто давая возможность остановить себя и прекратить все, но Геральт не шевелился и не произносил ни слова, и тогда Лютик снова принимался целовать и гладить его плечи и спину. Губы у Лютика оказались ожидаемо умелыми, и Геральт вздрагивал всем телом от каждого прикосновения, замирая в ожидании следующего и почти боясь, что его не будет.

— Послушай же, как сердце бьется, одним желанием полно, — он не сразу понял, что это Лютик читает стихи, прерываясь после каждой строчки для очередного поцелуя. — Как стыдно, жарко и грешно к тебе оно навстречу рвется… Я поцелуем опалю твое измученное тело. И страсть, что душу мне изъела, с тобой сегодня разделю… Позволь украсть прикосновенье, позволь любить тебя сейчас. Темно грядущее для нас, лишь в настоящем — наслажденье.

— Лютик, чтоб тебя… — не то выдохнул, не то простонал Геральт, поворачивая голову навстречу его губам.

Лютик целоваться умел — о, как этот чертов трубадур умел целоваться! Настойчиво и в то же время нежно, ласково и горячо, проникая языком за приоткрытые губы, щедро делясь собой и забирая без остатка. Он чуть прикусил нижнюю губу Геральта, потом запустил пальцы в его волосы, притягивая к себе еще плотнее и углубляя поцелуй, его язык снова скользнул Геральту в рот, закружил внутри, лишая последних остатков рассудка. Хотя какой там рассудок, после такого-то дня! Когда дыхание почти совсем закончилось, Лютик отстранился, мягко толкнул в плечо:

— Ты лежи… Лежи, Геральт из Ривии. Просто позволь мне сегодня сделать так, как надо, хорошо?

На спину снова полилось масло, ладони опустились на поясницу, медленно поднялись вверх, прошлись по плечам, неторопливо и плавно сползли обратно, пересчитав по пути каждый позвонок, и легли на ягодицы. Геральта слегка тряхнуло, но он лишь вжался в подушку и стиснул в горсти край одеяла. Пальцы Лютика, словно дразня, пробежали вдоль позвоночника, щекотно тронули бока, снова нажали на поясницу и двинулись ниже.

Лютик огладил его задницу — так гладят бока породистой лошади, любовно и по-хозяйски, — стиснул кожу, потом плеснул маслом на копчик и принялся размазывать его, подбираясь ближе и ближе к сомкнутой дырке. Геральт хрипло выдохнул и поднял бедра вверх, навстречу, как будто давал разрешение: можно. Намек был понят. Масло тягуче потекло между ягодиц, Лютик помог пальцем, не спеша погрузил его внутрь — совсем чуть-чуть, самым кончиком. Вытащил, покружил вокруг и снова вставил, уже поглубже.

Геральт давно не был с мужчиной. Очень давно. Он ждал боли и неприятных ощущений, как всегда бывало вначале, но Лютик делал все настолько бережно и осторожно, что боль так и не пришла, было только разгорающееся удовольствие, которое начиналось в той точке, где проникали внутрь тела умелые пальцы, и растекалось во все стороны, кололо иголками под кожей, пускало искры в крови. Геральт тихо застонал, когда палец вошел уже до конца, повернулся там, мучительно медленно двинулся обратно, а потом ягодицы обожгло горячее дыхание.

— Лютик… Лю… тик…

Лютик широко провел языком по ложбинке, потом взял обе ягодицы в ладони, стиснув, развел их в стороны, и его влажный рот приник к раздвинутому входу. Геральт хрипло и не очень внятно выругался, ощущая одновременно стыд, неловкость и острое, обжигающее наслаждение, от которого пылали кончики ушей и поджимались пальцы на ногах. Он впился зубами в край подушки, чтобы не завопить на весь постоялый двор, и вскоре совсем перестал понимать, что именно вытворяет с его задницей Лютик. Тот, оказывается, языком не только чушь нести да девок соблазнять мастер, но и…

— О-о-х, вурдалак тебя…

Лютик вылизывал, посасывал с непристойным чмоканием, пробирался языком внутрь, втягивал губами кожу и снова лизал. Одна его рука как-то ухитрилась проползти под живот Геральта и теперь теребила набухший член, гладила мокрую головку, сжимала ствол. В ушах звенело, в голове стоял разноцветный туман, и Геральт едва удерживался остатками здравого рассудка, чтобы не упасть в него совсем. Ему уже было почти все равно, что именно делает с его задницей Лютик — удовольствие все росло и росло, заполняя собой, грозя перелиться через край и унести его куда-то, где он еще никогда не бывал.

Оторвавшись от его задницы, Лютик что-то пробормотал — таким хриплым и прерывистым голосом, что Геральт еле узнал его, — потом крепкие руки осторожно потянули за бедра вверх. Снова потекло масло, хотя, наверное, это было уже не обязательно, в заднице и так хлюпало. Он шире расставил ноги, прогнулся в пояснице, опустил голову на руки и закрыл глаза.

Природа-мать явно не поскупилась, наделив Лютика орудием более чем приличного размера, так что проникновение все-таки причинило боль. Геральт невольно напрягся, но тут же постарался расслабиться, задышал часто открытым ртом, сам двинулся навстречу — слишком уж медленно, слишком осторожно двигался Лютик, хотелось принять его до конца, почувствовать себя наполненным, растянутым до предела, поймать ту грань, за которой боль сменится наслаждением. Лютик застонал, шумно выдохнул и, крепко взяв Геральта за бедра, качнулся вперед. Замер, давая привыкнуть обоим, и неторопливо задвигался, с каждым разом словно проникая все глубже. Кажется, он что-то при этом говорил, но Геральт уже не слышал и не понимал слов. Он ерзал грудью по смятому одеялу, глушил подушкой рвущиеся из груди вскрики, подставляясь под размеренные толчки Лютика, который то сжимал почти до боли его задницу, то нежно скользил ладонями по спине, то, размахнувшись, шлепал по ягодице и тут же легко гладил место удара. Геральт ухватил себя за член и стал водить рукой в такт движениям Лютика, еще больше усиливая наслаждение. Он громко, в голос, стонал от каждого удара — оставалось только надеяться, что никто их не услышит, а если и услышит, то не примчится выяснять, чем там занимается этот страшный ведьмак… хотя он, кажется, запер за собой дверь… или нет?

— Подожди-ка… — выдохнул Лютик. Он отстранился, неожиданно ловко перевернул Геральта на спину, подхватил его под колени, заставляя сложиться едва ли не пополам, и одним резким толчком вошел в растянутую задницу. Геральт прикусил кулак, а чертов трубадур, усмехнувшись, принялся вбиваться в него, сильно и резко, буквально вколачивая в жесткий матрас, и при этом все время всматривался в лицо, словно хотел найти там нечто очень важное. Геральт не выдержал интенсивности его взгляда и прикрыл глаза, но так стало еще хуже: в темноте опущенных век все чувства сделались еще ярче, еще насыщеннее, он так остро ощущал каждое прикосновение Лютика, что это почти сводило с ума. Он снова потянулся к члену, но Лютик перехватил его руку:

— Не трогай… Дай я!

Когда пальцы взяли ствол в кольцо и резко двинулись вверх, потом вниз, потом снова вверх, задевая головку, Геральт все-таки не выдержал. Он выгнулся под Лютиком так сильно, что едва не сбросил его с постели, распахнул глаза, впился пальцами в его плечи и с глухим протяжным криком выплеснулся себе на живот. Ответив таким же глухим стоном, Лютик вытащил член из его задницы и после пары-другой быстрых движений рукой присоединился к нему. Несколько белесых капель упали Геральту на грудь, он машинально смахнул их дрожащей ладонью.

— Подожди.

Откуда в руке Лютика появилось влажное полотенце, Геральт не заметил. Да и какая, в общем-то, разница? У него слипались глаза, все тело приятно ломило, в заднице слегка саднило, но это была приятная боль. Она делала только что случившееся более… реальным, что ли? Настоящим. Еще несколько часов назад Геральт и представить себе не мог, что он и Лютик… что они… Он посмотрел на Лютика, который сосредоточенно стирал с него следы их общей страсти.

— Лютик… — едва шевеля губами, выговорил он и зевнул. — Слушай…

— Обязательно, — кивнул тот и кинул полотенце на пол рядом с кроватью. — Обязательно послушаю, но завтра. Спи, Геральт, восстанавливай силы — они тебе пригодятся.

Геральт улыбнулся, кивнул и снова закрыл глаза, уплывая в сон. Завтра так завтра, никуда теперь это чертов бард от него не денется… Никуда, не будь он Геральт из Ривии.







цитировать