Игры 3-15К;количество слов: 3049
автор: Olivin

Линия

саммари: Артемию приходит повестка, и он отправляется на фронт
примечания: pre-canon
Когда пришла повестка, Артемий даже не удивился. Да, он был единственным сыном в семье, поэтому в первые годы войны его не трогали, позволяя отсиживаться в коконе беззаботной студенческой жизни. Но со временем заголовки газет становились все более мрачными и пугающими, приятели, с которыми он по вечерам кутил в кабаках, переодевались в униформу и исчезали в клубах паровозного дыма, а лекции в университете все чаще и чаще отменяли, потому что становилось некому преподавать. И вот теперь он сам стоял на вокзале, второй раз в своей жизни ожидая, когда его увезут в неизвестность.

Артемий не боялся. В конце концов, он все детство провел в глухой степи, тайком наблюдая, как раскрывают по линиям твириновых невест, а потом — убегая от разъяренных одонгов, потому что прятался он из рук вон плохо. Он мог укротить бешеного быка, победить в кулачном бою любого громилу из кабака, ловко управлялся с ножом и не страшился смерти… И все-таки при виде черного дымящегося состава в груди неприятно тянуло и боль эта распространялась по венам до кончиков пальцев. Отец бы сказал, что это зов линий, знаки, которые подает судьба. Но отец был далеко, да и степные обычаи за годы, проведенные в столице, стали казаться Артемию то ли сном, то ли детскими сказками. Зато поезд перед ним был вполне реальным, и Артемий, чувствуя дрожь в руках, ясно осознал: он, конечно, не боялся, но просто чертовски, чертовски не хотел умирать. Раздался гудок — отступать было поздно. Артемий подхватил мешок с вещами и шагнул в железную тьму.

***

Распределили его, вместе с такими же неопытными студентами последних курсов, фельдшером в один из полевых госпиталей рядом с линией фронта.

Светило солнце, отражаясь в лужах от недавно прошедшего дождя, сестры милосердия развешивали простыни, ездили туда-сюда машины, суетились люди в форме, у палатки какой-то человек оживленно размахивал руками, иногда повышая голос. Все это выглядело довольно мирно, почти как обычный день на Бойнях, только орал Тяжелый Влад намного громче, а твириновые невесты предпочитали носить одежды поменьше. Артемий, начитавшись газет, думал, что ему дадут винтовку с аптечкой и отправят прямо в грязный ров, заваленный трупами. Впрочем, кажется, его оптимистичное настроение разделяли не все: шедший рядом с ним студент вступил лакированным ботинком прямо в лошадиное говно и разразился отборной бранью, другие были белее мела и с тоской смотрели на отдаляющийся поезд, а одного из прибывших даже стошнило, когда мимо них пронесли носилки со свисающей из-под простыни кишкой.

— Они хоть руку от ноги отличить смогут?!

Вертя головой по сторонам, Артемий сам не заметил, как они подошли к тому самому человеку рядом с палаткой. Первое, что бросалось в глаза — это щегольской шелковый платок, который никак не сочетался с кителем из грубой ткани. Китель топорщился в груди, рукава его свисали почти до самых кончиков пальцев, и в целом он сидел настолько нелепо, будто его взяли поносить на час-другой и забыли вернуть. Впрочем, и сам его обладатель ощущался здесь неуместным. Невысокого роста, с ухоженными руками и прической по последней столичной моде, он казался едва ли не ровесником Артемия, однако по морщинкам вокруг глаз можно было понять, что он минимум на несколько лет старше. Да и взгляд выдавал в нем человека, который успел повидать в жизни всякого дерьма.

— Бакал… Капитан Данковский. По несчастливому стечению обстоятельств — ваш непосредственный командир на ближайшие… да чего там загадывать! — Данковский недовольно скривился и махнул рукой, призывая следовать за собой.

— Здесь у нас что-то вроде ординаторской. — Он показал на палатку. — Под теми навесами — операционная и рядом с ней жалкое подобие госпиталя. Ваши палатки на противоположном конце. Вода в реке, лучше кипятить, баня — как повезет, туалет — за любыми кустами.

Артемий хмыкнул и снова встретился с Данковским взглядом. Тот выглядел настороженным и высокомерным одновременно, как молодой бычок, не достигший поры гона. Захотелось щёлкнуть его по носу, но в приличном обществе это бы выглядело странно, а в военном за поднятие руки на начальство светил трибунал.

— Для тех, кому происходящее кажется увеселительной прогулкой, могу сказать, что дежурство посменное только на бумаге, по факту — круглосуточное. — Часть тяжело вздохнула. Данковский усмехнулся и кивнул в сторону одного из них, с золотистыми кудряшками, самого бледного. — И да, про полчища вшей — это отнюдь не мифы, однако поскольку приказ на медиков не распространяется, заставить побриться я никого не могу. Так что если есть желающие стать звеном в пищевой цепи — милости прошу. А теперь всем разойтись, сбор у ординаторской через полчаса.

Вчерашние студенты зашевелились и стали растерянно оглядываться, пытаясь понять, куда расходиться, какая палатка их и как со всем этим теперь жить. Артемий направился вслед за толпой, не особо торопясь: место под навесом он как-нибудь найдет, а спать на земле ему не привыкать, тем более, что ночи пока еще теплые. Проходя мимо Данковского, он все-таки не выдержал и спросил:

— А сами вы что, вшей не боитесь?

Тот прищурился, оглядел его с ног до головы, и усмехнулся:

— Я для них слишком ядовит.

***

Первый же бой показал, что как врач Артемий представляет собой практически полный ноль. Нет, он исправно штопал несложные ранения, доставал осколки с пулями из рук и ног, не путал между собой инструменты, но когда привезли солдата, живот которого выглядел как сплошное кровавое месиво — впал в ступор. Он не имел ни малейшего представления, с какой стороны подступиться к ранению, и единственным его достижением было, что он не сбежал из палатки проблеваться.

— Ну, что встал? Зажимы, быстро!

Окрик Данковского привел его в чувство, и он кинулся к столу.

Сколько длилась операция, Артемий сказать не мог. Казалось, он вечно подавал инструменты, горячую воду, бинты — все, что попросят, потом держал края раны, потом что-то сшивал, опять бежал за нужными инструментами — и так по кругу.

Пришел в себя он только снаружи и с удивлением обнаружил, что уже глубокая ночь. Но свежести в воздухе не было — только пыль, запах пороха и терпкого табака. Данковский рядом с ним захлопнул портсигар и снова затянулся.

— Что ж, жить будет, как минимум до завтрашнего утра. А там, как говорится, dum spiro spero.

— Увы, мне никогда не давалась латынь.

— Ученому без нее не обойтись. Хотя, какой из тебя ученый. — Данковский пнул комок грязи и тот с глухим всплеском растекся по его сапогу. — Да и из меня какой ученый, сижу тут, в глуши, ковыряюсь в потрохах, пока мою «Танатику»… Впрочем, неважно, не слушайте меня, Ворах, у вас есть задатки хорошего хирурга. Всем остальным, прибывшим с вами, я сегодня бы ассистировать не доверил. Нет времени, чтобы приводить в чувство особо впечатлительных, знаешь ли.

— Бурах. Меня зовут Бурах, но можно и Артемий.

Данковский пожал плечами:

— Это тоже неважно.

Артемий покачал головой. Любому другому он бы за такое и врезал, пожалуй. Скольким таким же столичным хлыщам он доступно объяснял, как «степные дикари» привыкли решать дела. Но на Данковского злиться не получалось. Все его поведение говорило не «я лучше всех, а вы — грязь под моими ногами», а «я лучше всех, но, к прискорбию, вынужден отвлекаться от своих важных дел на вас». Разница, хоть и не существенная, но была. Артемий улыбнулся. Узнай его мысли Гриф или тот же Рубин — измывались бы потом неделями. Сентиментальный Медведь, как же.

Данковский меж тем докурил сигарету и затоптал ее в грязь.

— Ладно, есть пара часов, чтобы поспать.

Он развернулся и собрался было уйти, но Артемий окликнул его:

— Ойнон, а как тебя зовут?

Данковский в удивлении приподнял брови.

— Ойнон? Это что, какое-то новое ругательство? Я так много пропустил за время отсутствия в столице?

— Там, откуда я родом, это обращение к мудрому человеку.

Данковский тихо рассмеялся.

— Я? Мудрый? — и, помолчав немного, добавил: — Меня зовут Даниил.

***

Спустя два месяца Артемий мог с уверенностью сказать, что привык. Спать по четыре-пять часов в сутки, начинать день с давки вшей и разгона крыс, расставаться со скальпелем в течение дня только чтобы отлить и перекусить и бесконечно кого-то раскрывать и сшивать снова. Прав был его старенький преподаватель анатомии: опыт война давала бесценный, но какова цена. Он бы предпочел учиться пусть и дольше, но в анатомичке, а не собирать людей по частям. И не хоронить коллег, как сейчас.

Он бросил горсть земли в могилу и отошел. Тот паренек с кудряшками хоть и сбрил их, но это не помогло. Пневмонию длина волос не интересовала.

— Я слышал, что степняки проще относятся к смерти.

Даниил стоял рядом, кутался в шинель и смотрел, как закапывают братскую могилу. Выражение лица у него при этом было такое, будто он был глубоко оскорблен тем, что покойники посмели умереть. Будто они тем самым нанесли ему серьезную обиду, и Даниил им… проиграл.

— И да, и нет, — Артемий развел руками. — С одной стороны, смерть — естественное состояние, часть круга, все порождения матери Бодхо рано или поздно вернутся к ней, чтобы дать начало новой жизни. С другой, не всякая смерть идет во благо, поэтому и не всем дозволено раскрывать тела, только знающим линии.

— Раскрывать тела?

— Туши быков, например, — Артемий запнулся, он был не уверен, что столичному врачу следует знать, что его соплеменники в прямом смысле убивали людей. И что местные власти закрывали на глаза, если обнаруживали на одном из курганов раскрытую твириновую невесту.

— А вот этим смертям ваша Бодхо была бы рада? — Даниил ткнул пальцем в могилу.

Артемий пожал плечами:

— Это не ее дети, думаю, ей было бы все равно.

— Прямо как столичным властям, — усмехнулся Даниил.

Вдали послышался шум паровоза — приехали забрать больных в стационарный госпиталь. Даниил прибавил шагу, и Артемий поспешил вслед за ним. У самого госпиталя он вдруг резко остановился, и Артемий, не успев сориентироваться, врезался ему в спину. Запах одеколона, пота и лекарств окутал его, растрепавшиеся черные волосы скользнули по лицу, и он невольно поднял руку, чтобы поправить их, но тут же одернул и отодвинулся.

Даниил как будто не заметил его временного замешательства.

— А тебе никогда не приходило в голову разорвать круг?

«Только исключить из него себя», — подумал Артемий, но в ответ лишь покачал головой и побежал транспортировать раненых.

Он вообще мастерски сбегал из любых неоднозначных ситуаций.

***

Увидеться с Даниилом снова получилось только через несколько дней. Их госпиталь перебрасывали вслед за армией, и Артемий все время находился рядом с пациентами, проверяя, чтобы у них не начался жар или не открылись раны от перемещения.

Но теперь они наконец-то устроились в низине у реки, и Артемий, который весь день помогал устанавливать навесы, был готов упасть от усталости и уснуть прямо в ординаторской.

Где уже сидел Даниил и, раскачиваясь на стуле, методично напивался.

Злость придала Артемию сил, он в два шага преодолел расстояние до стола и выбил стакан из рук.

— Вот, значит, как?! В то время, когда одни вкалывают, другие прохлаждаются за бутылкой… — Артемий перевел взгляд на этикетку.

— Безобразной бурды, которую мне впарили, как вино, — любезно уточнил Даниил. — И офицерам расставлять палатки по званию не положено.

Артемий опешил от такой наглости. Хотелось схватить Даниила за лацканы и трясти до тех пор, пока тот не протрезвеет. Однако… он не выглядел пьяным. Грустным, несчастным даже, и задумчивым больше, чем обычно. Артемий перевел дух и огляделся. Обстановка в ординаторской была такой же, как обычно, стерильно-пустой, если бы не бутылка с мутно-бордовой жижей и скомканное письмо, на краешке которого он сумел различить «не надеюсь на прощение. Твой А.».

— Неприятности дома?

Даниил неопределенно взмахнул руками, качнулся и упал бы со стула, если Артемий его не удержал.

— Это как посмотреть. Мой друг женился и отправился на войну.

«И все?» — едва не выпалил Артемий, но вовремя прикусил язык. Люди уходили на фронт каждый день, и да, люди там погибали, но не все и не всегда. В любом случае, повода сидеть с траурным лицом и напиваться он не видел.

— Ну, женитьба — это хорошо, — осторожно начал Артемий. — Война, конечно, не очень. Но врачи, сам видишь, не то чтобы часто умирают. Да и не врачи возвращаются вполне живыми.

— Да хоть бы его там пристрелили!

Артемий от удивления приоткрыл рот. Он откровенно переставал понимать происходящее.

Даниил меж тем посмотрел на осколки стакана на полу и, поколебавшись, отхлебнул прямо из бутылки.

— И «Танатику» официально закрыли. Так что вот, перед тобой брошенный всеми безумный ученый, который проводил в своем подземелье ужасные эксперименты над трупами, пока добрые власти не вывели его на чистую воду. — Он сделал еще глоток. — Теперь моя участь — сдохнуть в ближайшей канаве.

Даниил встал и, покачиваясь, пошел к выходу.

— Пожалуй, прямо сейчас так и сделаю. Сегодня вон как раз заготовили новые могилы. Встану там, револьвер в горло — и все проблемы решены. Неугодный бакалавр не вынес тяжелый удар судьбы, крошечный некролог в самой паршивой газетенке столицы и все счастливы.

— Нет.

Артемий преградил ему путь и схватил за запястья, когда заметил, что тот тянется к кобуре.

— Я точно не буду счастлив.

Даниил вскинул голову, и некоторое время они смотрели друг другу в глаза, пока он не моргнул и не отвернулся.

— Да уж, борец со смертью убивает себя — звучит, как глупый фарс.

Даниил снова посмотрел на него и неожиданно облизнулся. Вполне невинно, но Артемий почувствовал, как кровь приливает к щекам, а в животе собирается тугой комок. Он спал с мужчинами и до войны, да что там, его первый опыт был с Грифом, который показал ему, как «играть с отростком». Однако никогда раньше он не чувствовал себя так, словно вся его суть стала сплошным желанием и единственный способ прийти в себя — прикоснуться к другому человеку.

— Я же нравлюсь тебе, Бурах, да? — Даниил слегка улыбнулся. — Хоть кому-то я еще нравлюсь.

А потом он освободил одну руку, притянул Артемия к себе за шею и поцеловал.

Артемий ошибался. Прикосновение не принесло освобождения, наоборот, только распалило желание. Одно рта, влажного и чувственного, было мало, хотелось Даниила всего и полностью. Потрогать везде, завладеть им, слиться целиком, сгореть в его жаре.

«Жаре?»

Артемий резко очнулся и притронулся ко лбу Даниила. Тот буквально горел и явно не от страсти. Еще он был пьян, пару минут назад хотел покончить с собой, потому что разом лишился и друга, и дела всей жизни, а Артемий в качестве сочувствия решил просто его поиметь.

Артемий отвесил себе мысленную оплеуху и внимательно посмотрел на Даниила. Щеки того разрумянились, а у линии роста волос выступал пот бисеринками.

— Недостаточно хорош для тебя? — Даниил отстранился и теперь неловко теребил пуговицу на кителе.

— Недостаточно здоров. Ойнон, ты же весь горишь, разве не чувствуешь?

Даниил махнул рукой.

— Это от алкоголя. Или я напился, или отравился.

— И все-таки лучше тебе лечь, а я останусь понаблюдать на всякий.

— Только понаблюдать? — подмигнул Даниил, но все же послушно отправился в свою палатку.

К утру стало ясно, что алкоголь здесь ни при чем. В госпитале началась эпидемия тифа.

***

Артемий и сам не понимал, как не заразился. Сыграла ли свою роль его степная кровь или бычье упрямство, но к третьему дню он остался одним из двух врачей, которые держались на ногах. Второй уже ранее переболел брюшным тифом. Еще посильную помощь оказывали несколько здоровых сестер милосердия, и все равно этого было недостаточно. Не хватало рук, медикаментов, даже вскипятить воду, чтобы дать больным, иногда было некому. Кроме того, с фронта привозили новых раненых, и их тоже надо было прооперировать и где-то разместить.

Артемий не помнил, когда в последний раз ел и спал. Ему казалось, что если он хоть на секунду остановится, то просто упадет без сил и уже не сможет никого спасти. В том числе и Даниила.

Он слег одним из первых и с каждым днем ему становилось все хуже: лихорадка усиливалась, лицо и руки отекли и отдельные розовые пятна стали проступать на коже. А еще он постоянно бредил: ругался с властями, рассказывал фантастические теории о бессмертии и даже звал его пару раз. Но когда Артемий приходил, то не узнавал его и продолжал снова биться в агонии.

«Это нормальное течение болезни», — увещевал себя Артемий, вспоминая все, что читал о тифе в учебниках.

«Через пару дней ему должно стать лучше», — твердил он, когда вытаскивал пулю из очередного солдата.

«Он обязательно поправится».

Но лучше Даниилу не становилось. Он только все сильнее худел, и дыхание его становилось настолько слабым, что Артемию иногда казалось, что тот больше не дышит.

Теперь он уже боялся по-настоящему, не как тогда, на вокзале. И злился тоже. Даниил когда-то спрашивал его, не хотел ли он разорвать круг. Артемий хотел и был готов это сделать. Разорвать круг, сразиться с Суок, пойти на поклон к великому быку — все, что угодно, лишь бы Даниил выжил.

Он опоздал. Пульса не было. Артемий приложил руку к запястью, но кровь в жилах точно застыла и грудь вместо мерного стука отзывалась тишиной. Он опоздал окончательно и бесповоротно.

Артемий без сил опустился на кровать. Нужно было найти часы и зафиксировать время смерти, но вставать не хотелось. Как будто разом пропал всякий смысл. Даниил был мертв. И ему на глаза падала челка. Не осознавая толком, что делает, Артемий поднял руку, чтобы убрать ее, как вдруг почувствовал вздох. И еще один, и еще. Он прижался ухом груди и услышал, то, что желал — мерный и ровный стук сердца.

***

Окончательно поправился Даниил спустя несколько дней, но за все это время у них нашлось едва ли несколько минут, чтобы поговорить. Другие пациенты по-прежнему боролись с болезнью или сдавались и умирали, их надо было лечить, хоронить, заполнять отчеты… Над одним из таких Артемий в итоге и уснул, а проснулся уже в палате и выяснил, что на помощь прибыл санитарный батальон, а сам он лежал без сознания три дня.

Переутомление, легкая инфекция, обезвоживание, голодание. Незнакомый доктор с такой укоризной выговаривал это, будто Артемий по собственной воле заразил весь госпиталь тифом, а потом измотал практически до смерти себя.

Стоило доктору уйти, как он тут же вскочил и побежал в палату к Даниилу, но никого там не нашел. Оказывается, пока он валялся, прибыл поезд и всех выздоравливающих отправили в ближайший город, чтобы разместить потом по разным больницам страны.

Они так и не объяснились друг с другом, только в редкие свободные мгновенья обменивались легкими прикосновениями, а потом решали, что все серьезное следует отложить на потом. Что там — они даже не попрощались, никто не думал, что, после ускользания из лап смерти, в скором времени возникнет такая нужда. У Артемия не было адреса, а из всех зацепок — только столица и закрытая «Танатика» в ней. И все же его не покидало ощущение, что они снова скоро встретятся. На каком-то глубинном уровне он чувствовал: их линии сплетутся вместе еще не раз и однажды соединятся окончательно. Возможно, это и была та самая интуиция менху, про которую говорил отец. Или просто слепая вера влюбленного. В любом случае, Артемий продолжал работать в госпитале, ясно ощущая, что его место здесь. Пока не пришло письмо от отца.

Отец говорил о неминуемой беде, скорой смерти и просил его поскорее вернуться в Город. В госпитале по-прежнему не хватало рук, и увольнительную Артемию никто не дал. Но он без нее знал, что ему нужно делать. Ближайшей ночью он схватил свой походный мешок, переоделся, сжег гимнастерку в ближайших кустах и пошел вперед в ночь по рельсам.

Снова испытывать всепоглощающее чувство бессилия и терять близких людей он не собирался и готов был бросить вызов любой напасти.

Луна ярко освещала линию его пути.
Cornelia2021.09.13 17:06
Давно не читала Бакаруспиков ))) Классно! Интересная завязка для преканона.
Про первый опыт с Грифом, я заорала просто )))
Одна только претензия к тексту )))читать дальше А где?!!!
Удачи на конкурсе!
Olivin2021.09.13 17:25
А где?!!!
Не успели))
Спасибо!
Дуремар из Коннемары2021.09.19 20:12
Довольно странно, учитывая, что фик по игре, и ничего общего быть не должно, да?) Однако самое начало фика напомнило мне Ремарка. Что-то проскальзывает в описании исчезающих людей, сокращении лекций и клубах паровозного дыма.
И сам фик весь такой плотный, дымный.👐

читать дальшеон, конечно, не боялся, но просто чертовски, чертовски не хотел умирать.
Почти одно и то же написано, и при том имеется ввиду совершенно разное. Мне понравилась эта разница.

шагнул в железную тьму.
Очень красиво.

— А сами вы что, вшей не боитесь?
Тот прищурился, оглядел его с ног до головы, и усмехнулся:
— Я для них слишком ядовит.

Кекеке! А капитан остроумен!)))))

Еще понравились детальки в жестах. Не описания, а именно связка с действием, жестом. Типа такого:
Хотя, какой из тебя ученый. — Данковский пнул комок грязи и тот с глухим всплеском растекся по его сапогу.

Правда, вот потом немного не понял на этом месте:
— Ученому без нее не обойтись. Хотя, какой из тебя ученый. — Данковский пнул комок грязи и тот с глухим всплеском растекся по его сапогу. — Да и из меня какой ученый, сижу тут, в глуши, ковыряюсь в потрохах, пока мою «Танатику»… Впрочем, неважно, не слушайте меня, Ворах, у вас

Данковский забылся и начал обращаться к Артемию (телефон упорно пишет Артема, негодяй) как к приятелю-ровеснику-напарнику по операции? А потом опомнился и перешел на "вы"?
И почему Артемий никак мысленно не отмечает этой языковой оплошности капитана?
И тоже оч бодро перескакивает на ты.
Не понял я.


Еще оч понравилось, что появившийся на секунду в начале парень с кудряшками, никуда не пропал и можно сказать, что выстрелил!
Тот паренек с кудряшками хоть и сбрил их, но это не помогло. Пневмонию длина волос не интересовала.
И последняя цитата цинична и такая... в тему всего, что тут творится, да.🌷

— Это как посмотреть. Мой друг женился и отправился на войну.
«И все?» — едва не выпалил Артемий

АХАХАХА. Ну, кому-то "и всё", а кому-то явно большая драма, и не только _дружеская_. Артемий местами наивное степное мясо XDD

А вот когда выяснилось, что началась эпидемия тифа. я вот честно, мысленно заорал. ЦЕЛОВАТЬСЯ С ТИФОЗНИКОМ!!!!! Кабздец!!!!! Крч, этот парень, Артемий, очень, очень везучий. Хотя в конце фика он прямо степняк-дезертир, мой внутренний команданте это осуждает)

Фик, полный каких-то неуловимых книжных ощущений для меня, автору спасибо за красоту.🔆📖
Olivin2021.09.20 22:00
Данковский забылся и начал обращаться к Артемию (телефон упорно пишет Артема, негодяй) как к приятелю-ровеснику-напарнику по операции? А потом опомнился и перешел на "вы"?

читать дальшеОн не определился, как он относится к Артемию. Поэтому в том фрагменте переходит с "ты" на "вы" и обратно. Ну и вообще устал, чтобы обращать внимание на мелочи "ты, вы, Ворах, Бурах - какая разница?")) (он и в каноне в первый день обращается к нему на "ты", потом на второй внезапно на "вы", потом опять на "ты". Даниил и постоянство :D)


И тоже оч бодро перескакивает на ты.
читать дальшеНу, он простой парень из степи и в принципе чаще использует "ты". Пообщался с Даниилом, понял, что под трибунал его не отдадут и решил отринуть условности.
В оригинальном Море, кстати, есть забавный диалог между Артемием и одним из прибывших солдат Блока на эту тему:
- Это ты отдал приказ сжечь быка?
- Офицерам говорят "вы". Кто себя уважает, говорят "вы" и солдатам также.
- Я степняк. Мы говорим человеку "ты", если в глазах не двоится.


Хотя в конце фика он прямо степняк-дезертир, мой внутренний команданте это осуждает)
читать дальшеПросто в ремейк вставили внезапное упоминание, что он был фельдшером на войне. И дезертирство мне показалось довольно логичным обоснуем того, как он в целости и сохранности по первому зову отца прибыл в Город-на-Горхоне (ну и это перекликается с оригинальным Мором, где Артемий пришел в ГнГ по рельсам)

Большое спасибо за такой развернутый отзыв!
цитировать