Гарри Поттер;количество слов: 17442
автор: seane

Где сокровище ваше

саммари: Архиепископ Альбус Дамблдоро, босс мафии Геллерт Гриндельвальди и тайна смерти Арианы
примечания: Мафия-АУ. Присутствуют многочисленные изменения имен под псевдоитальянские, один сюжетный ход позаимствован у Стига Ларссона, факты о мафии, итальянском правосудии и католической церкви не слишком соответствуют действительности
Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше
Евангелие от Матфея 6:21

And every little step I take and every single move I’ve ever made
And even though my heart still aches
Makes me a better man
And look at all the mess I’ve made and I still think of you in better days
And even though my heart still aches it makes me a better man
Jamie Campbell Bower "Better Man"


«Мое преступление заключается в том, что я родился и вырос в обществе, где уважают мафию», — так начинается статья в американской газете, которую Альбус купил в аэропорту. Статья о Сицилии. Альбус небрежно сворачивает газету и устремляет взгляд в иллюминатор. Читать, как иностранцы рассуждают о мафии, — что за нелепое занятие он себе нашел?

Он свободно говорит на английском, и просмотром «Нью-Йорк Таймс» собирался отвлечься во время полета от невеселых своих мыслей. Кроме того, он легко читает на французском, греческом, испанском и немецком — стоило бы купить газету другой страны, той, где не принято лезть в чужие дела. Впрочем, дела сицилийской мафии для Нью-Йорка не слишком-то и чужие; сицилийские эмигранты позаботились об этом.

Наконец, пассажирам предлагают пристегнуть ремни. Самолет разворачивается над морской гладью, сердце невольно сжимается. Вот и все.

Альбус Дамблдоро, архиепископ Миланский, выходит из самолета и на верхних ступенях трапа бросает взгляд в сторону моря. Да, это Сицилия. Больше тридцати лет он провел на севере Италии. Даже во время нечастых поездок в Рим он, кажется, ни разу не видел моря. А теперь оно перед ним — совсем рядом; запахи соли и йода наполняют воздух.

Палермо и Милан по прямой разделяют километров шестьсот, не больше. В сущности, расстояние это ничтожно. Сколько лет потребовалось Альбусу, чтобы их преодолеть? Целая жизнь. Он покинул остров мальчишкой, полным раскаяния и не отгоревших амбиций. А вернулся — кем? Одним из столпов Церкви, как принято говорить? Альбусу не нравится так о себе думать.

С одной стороны аэропорт упирается в море, с другой — тянутся дома с красными крышами, огороженные участки, оливковые сады, с высоты напоминающие лоскутное одеяло. Все это зовется городком Пунта-Райзи. До Палермо еще тридцать пять километров. Выйдя из здания аэропорта, Альбус берет такси.

Никто его не встречает, визит неофициальный. Прислонившись виском к стеклу, Альбус смотрит, как тень автомобиля бежит по асфальту и не может убежать.

Палермо, Палермо, город детства.

Альбус никогда не думал, что вернется сюда. Но старый наставник сказал ему как-то: «Мать и сестра у тебя были, а брат еще есть. И однажды ты вспомнишь об этом. Но берегись, как бы не стало слишком поздно». Пожалуй, давным-давно поздно. Но выдалась у Альбуса пара свободных дней, даже с архиепископами такое порой случается, хоть и редко, очень редко, и он после долгих размышлений решился приехать. Разговоры по телефону совсем не то, а в письме всего не напишешь. В конце концов, они с Аберфортом оба не молодеют, нужно им хоть раз встретиться и взглянуть друг другу в глаза; если примирения не выйдет, что ж, так тому и быть, а все же встретиться нужно.

Солнце безжалостно заливает улицы. Альбус рассеянно смотрит на граффити, мусор, на девиц в легких платьях и стариков в мешковатых брюках с подтяжками. Смотрит на толпы туристов, слоняющихся без дела по самому солнцепеку — вот уж безумцы. Такси везет его на Пьяцца Вильена — Кваттро Канти, так тут ее называют, — в гостиницу «Солнце». Поистине, чего тут в избытке, так это солнца.

Солнца да странной, словно бы потусторонней тоски.

Родился Альбус вовсе не в Палермо, а в одном из тех глухих селений, что построены на вершине горы, вдали от моря. В юности Альбус долго пытался избавиться от выговора, выдававшего в нем уроженца внутренних провинций. Аберфорт смеялся над ним, говорил, что все это гордыня. Незачем отрицать наследие своей семьи. Но что это было за наследие? Незавидная участь отца да болезнь сестры. Вот и все, с чем они приехали когда-то в Палермо. Когда отца арестовали, и он умер в тюрьме, жить им стало не на что. Они переехали к дальней родне, согласившейся их приютить. Вдове с тремя детьми нелегко было прожить на Сицилии в те времена.

Сигналят машины, азартно ругается таксист. Альбус смотрит на туристов с фотоаппаратами, на воплощение современности, что проходит мимо, ошеломляя разноголосицей. Но внутренним взором он видит родную деревеньку, хлев с козами, маленький участок земли, на котором растили пшеницу и оливки. Когда-то он мечтал вырваться оттуда, стать кем-то значимым, исправить всю несправедливость в мире. Что ж, кем-то Альбус и в самом деле стал, но не сумел исправить ни целый мир, ни даже его крошечной частицы.

В гостинице он оставляет вещи и снова выходит. Не прохлаждаться в номере он приехал. Площадь кажется раскаленной, дневной зной оглушает. Нужно снова взять такси и ехать к Аберфорту, но Альбус бредет сквозь толпу, дышит воздухом Палермо, впускает его снова в свое сердце. И думает о прошлом — таком далеком, горьком, невозвратном.

Сестру его Ариану в детстве обидели двое парней. В те годы в горных селениях решались подобные вопросы очень просто, отец догнал их и покалечил едва не до смерти. За это отец отправился в тюрьму.

Только повзрослев, Альбус понял, как тогда делались дела. Если б отец что-то значил для местного дона или мать сообразила бы вовремя сходить на поклон и попросить за мужа, глядишь, его бы и отмазали от тюрьмы. Но отец был человеком гордым и несговорчивым и жену выбрал себе под стать; они жили, не имея никаких дел с местными заправилами, и не под кого не подстраивались. И помочь им, когда пришла нужда, никто не захотел. Отец умер в тюрьме. А мать увезла их подальше. От горестей маленького селения — к горестям большого города.

Жили они на самой окраине, в невысоком, бедно обставленном доме, за которым уже начинались поля, и житье-бытье их не слишком отличалось от того, что было им привычно до тех пор. Но все же город был совсем рядом, всего-то миновать с десяток деревенских домишек, а дальше шли уже дома посерьезней, и через квартал-другой ходили трамваи, и магазины были со стеклянными витринами. Аберфорт больше всего скучал по козам, которых пришлось продать, и все упрашивал мать обзавестись козленком. Но сколько еще прошло бы времени, прежде чем этого козленка можно было бы пустить на мясо, а до тех пор с ним были бы одни хлопоты. А у матери хватало своих забот: Ариана с того случая тяжело заболела и почти не разговаривала.

Альбус после переезда набросился на учебу. Городская школа вовсе не то, что деревенская. Альбус вдруг открыл для себя целый новый мир, заключенный в знаниях, и бросился в него с головой, как иные бросаются в любовь. Учителя его хватили, отправляли на конкурсы. Ходили поговорить с его матерью, уговаривали, что стоит ему учиться дальше: в те времена закон об обязательном образовании еще не вышел, и дети бедняков довольствовались начальной школой, а то и вовсе туда не ходили. Может, и попал бы Альбус в высшую школу — первый из своей семьи, немыслимое достижение для мальчишки, родившегося в поле, под оливковым деревом, да только мать погибла, и все заботы о брате и сестре легли на его плечи. О высшей школе пришлось забыть.

И с заботами о родных он не то чтобы справился. Сестра его давно мертва, а с братом Альбус много лет не разговаривает.

Наконец, он устает бродить без смысла, и очередное такси везет его дальше. Город сильно разросся за эти годы, изменился. Когда Альбус уезжал из Палермо, многие дома еще лежали в руинах, их в те годы не успели восстановить после войны. Да и что это были за дома — два-три этажа, узкие балкончики, полуотбитая лепнина. С тех пор в Палермо выросли бетонные безликие строения — геометрический лес, торжество необходимости, победившей эстетику. На смену живописной сицилийской нищете, соседствовавшей с дворцами и фонтанами, пришла другая нищета, торопливая, суетная и озлобленная. Стены этих домов расписаны кривыми лозунгами, всюду мусор и грязь, стены местами выщерблены. А над балконами — как встарь — полощутся на горячем ветру простыни, рубашки, штаны, исподнее. И все так же кричат с балконов женщины, а дети стайками носятся по раскаленному асфальту.

Альбусу чудится: он нисходит в ад своей памяти, в бездны самоуничижения. В этом городе он потерял мать и сестру, разорвал все связи с братом. Здесь он любил — так, как любят только раз в жизни, в наивные и беспощадные восемнадцать лет. Что ж, теперь ему за пятьдесят. И с восемнадцати лет он в Палермо больше не бывал.

Сколько лет он запрещал себе вспоминать этот город! Даже во снах... Ему порой снилась родная деревня, место, где нет никакого моря, и дети о нем знать не знают. Снились залитые солнцем холмы, пыльная дорога, песенка пастуха. Но беспощадные улицы Палермо во снах ему никогда не являлись.

Там, где Альбус жил когда-то с семьей, давно стоят высотные здания. Но Аберфорт все так же обитает на окраине города, хоть и расположена она теперь гораздо дальше. У него дом с небольшим садом за кованной оградой; под апельсиновыми деревьями мекает козочка с такой шелковистой с виду шерстью, словно с выставки только что сбежала.

Окунувшись в тень деревьев, Альбус останавливается и смотрит — на козу, на зашторенные окна дома. Сердце сжимается. Войти в этот дом не так-то просто, попросить прощения у брата — еще сложнее.

Впрочем, Аберфорт сам выходит ему навстречу.

Увидеть своего младшего брата зрелым мужчиной далеко за сорок — испытание не из легких. Собственных изменений не замечаешь, они случаются с тобой постепенно, день за днем. Но младший братишка, которого ты знал ребенком, с которым ссорился и мирился, всегда останется в твоем сердце мальчишкой с непокорными вихрами. И вдруг ты видишь, что он превратился в кряжистого мужика, вылитого крестьянина из горных областей, откуда вы, впрочем, оба родом. Это похоже на злое волшебство, на магию, но это и есть жизнь. Она крадет годы, меняет лица, превращает детей в стариков, и все это происходит незаметно. Только и остается, что замереть от внезапной боли, увидев, что сделало время с задиристым мальчишкой. И задуматься, что сделало это время с тобой.

Однако нрав у Аберфорта не смягчился ни на йоту. Распахнув дверь, он яростно кричит на диалекте:

— Что тебе нужно? Зачем ты вернулся?

— Я хочу поговорить.

— Поговорить?!

Аберфорт отрастил короткую бородку, и сейчас бородка эта топорщится, будто олицетворяя его негодование. Выглядит это немного смешно, но и страшно в то же время. Как все рыжие, Аберфорт легко краснеет, и сейчас лицо его налито кровью.

— Ах, поговорить?! Ну заходи, братец, не стесняйся. Мне как раз есть, что тебе сказать.

Когда они виделись в последний раз, Аберфорт сломал ему нос. Альбусу кажется, что его снова ждет та же участь. Но все же он поднимается на крыльцо и входит в распахнутую дверь.

Внутри светло и чисто. Обстановка небогатая и на редкость неуютная, однако нигде ни пылинки, и все вещи на своих местах. В этом доме словно бы не живут, а просто пережидают время — словно в недорогой гостинице на вокзале. Альбус, оглядываясь вокруг, чувствует лишь грусть.

— Не знаю, зачем ты явился, — говорит Аберфорт, — но вот я тебе хочу кое-что сказать, братец. И показать. Как раз сегодня пришло.

Он бросает на журнальный столик надорванный конверт, и из конверта, движимые инерцией, вылетают две фотографии, замирают на самом краю стола.

У Альбуса мороз идет по коже. Он стоит, не в силах двинуться с места, не в силах что-то сказать. Эти два снимка не представляют из себя ничего особенного. На них — мутно, не в фокусе — видна какая-то площадь, нечеткие силуэты прохожих, расплывчатые очертания домов. Именно так снимала Ариана — в то единственное лето, когда была знакома с фотоаппаратом. В свое последнее лето.

В этих снимках есть, пожалуй, некая художественная ценность, но здесь и сейчас они лишь напоминание о погибшей сестре, и Альбусу больно на них смотреть.

— Что это? — говорит он.

Аберфорт кривит губы.

— Сам видишь.

— Откуда у тебя эти фото?

— Мне их присылают. То на мой день рождения, то на ее, а порой и вовсе без повода.

— Кто присылает? — говорит Альбус машинально.

Он смотрит на фотографии. Свет на них холодный, северный, и люди тепло одеты. Кто-то снял их далеко отсюда.

— Ты знаешь, — отвечает Аберфорт с нажимом.

Альбус, вздрогнув, поднимает на него взгляд.

— Гриндельвальди, разумеется, — говорит Аберфорт. — Ее убийца.

---

«Кажется, будто сицилийцы уезжали всегда. Эмиграция словно заложена в культурном коде местных жителей. Бесчисленные завоевания, которым подвергался остров, способствовали естественному оттоку его населения, но кроме этого были и другие — экономические — причины. Сицилия может казаться раем на земле, однако жизнь всегда была здесь нелегка.

Среди незнатных сицилийцев не найдется, пожалуй, ни одной семьи, в которой не уехал бы дядюшка, дед или прадед. Все они искали лучшей доли или бежали от преследования властей. „Конечно, — скажет читатель, — ведь речь о бандитах, мафиози“. Сицилийцы у многих ассоциируются с преступностью, однако не стоит забывать, что в состав объединенной Италии Сицилия вошла лишь в 1860 году, и не все приняли это объединение как благо. До того сицилийцы много веков противостояли чуждой им власти. Греки, римляне, византийцы, арабы, норманны, германцы, анжуйцы, испанцы — перечислять можно бесконечно. Восстание Палермо в 1866 году, партизанская война, длившаяся до 1871 года, и ответные жесткие действия итальянского правительства привели к огромному оттоку населения как в прибрежные страны Средиземноморья, так и за океан.

Девятнадцатый и двадцатый век стали ключевыми для сицилийской эмиграции. Антиитальянское восстание, эпидемия холеры в 1887 году, введение военного положения в 1894, землетрясение в 1908, приход к власти Муссолини в 1922, вторая мировая война...

Даже сейчас, не смотря на кардинальные изменения в политической и экономической жизни, Сицилия продолжает терять своих жителей...»

Энрико Шоуччи-старший, журнал «Италия сегодня», 1986 год

---

Воспоминания — страшный яд, который медленно, капля по капле отравляет душу. Но как запретить себе вспоминать? Можно уехать туда, где жизнь будет идти иначе, затвориться в церковных стенах, окружить себя частоколом обетов, но как избыть саму память? Стоит только этому имени — Гриндельвальди — прозвучать в тишине, и прошлое, давнее, похороненное, оказывается вдруг таким близким.

Гриндельвальди...

Геллерт, Геллертино, златовласый ангел.

Альбус познакомился с ним после окончания средней школы.

В квартале, где жили тогда Дамблдоро, почти никто не учился в средней школе, довольствовались начальной. Такое уж было время, такой была жизнь. Дети сызмальства начинали работать. Но учителя приходили к Дамблдоро домой, уговаривая мать отдать Альбуса в среднюю школу. Теперь, когда он наконец, доучился, домой к нему уже никто не ходил, но директор гимназии, вызвав его к себе, посоветовала подумать о высшей школе.

— Я должен помочь семье, — сказал ей Альбус.

Он и в самом деле так думал. Но, лежа ночами без сна, он представлял себя в университете, среди равных, таких же, как он сам. В те годы он был полон снобизма с ног и до самой макушки; похвалы учителей, книг, которые он прочел, эссе, которые написал, подарили ему неистребимую уверенность в собственном интеллекте. Как бы ни повернулась жизнь, казалось Альбусу, он уже никогда не будет таким, как все.

Кто в восемнадцать лет не считает себя исключительным! Однако теперь Альбус вспоминает о своем тогдашнем самомнении с изрядным стыдом. Но тогда, в юности, он чувствовал себя интеллектуалом, которого никто в бедном квартале не понимал по-настоящему. Да и в семье тоже. Брат, не вылезавший из драк, сестра, которая боялась выйти из дома и ничего не знала о жизни, измученная бытом мать — кто из них мог оценить его знания, его таланты? Они и в самом деле не могли, видит Бог. Вот только признание этого факта не делает Альбуса лучше в собственных глазах.

Альбус искал работу. Не так-то просто было устроиться в Палермо в те годы, даже на стройке, хоть город переживал бум строительства. Повсюду требовались знакомства, нужные люди.

— Стоило ли учиться столько лет, чтобы мешать цемент и таскать кирпичи, — ворчала мать.

Альбус отводил взгляд. Он мечтал об университете, и еще было время подать документы и выдержать экзамен, но не было денег платить за учебу. И он должен был наконец помочь матери. А потом она погибла, и все его мечты окончательно пошли прахом, содержание брата и сестры легло на его плечи.

В один из тех безрадостных дней его окликнула на улице Батильда Бэгшотти, преподавательница истории. Она была уже пожилой, сухонькой старушкой; из гимназии она ушла, когда Альбус только начинал там учиться, однако запомнила его и узнала через столько лет.

— Зайди-ка ко мне, Альбуццо, — сказала она, ласково кивая ему. — Идем, я сварю тебе кофе. Тебе не помешает.

Жила она в неплохом месте. На соседней улице ютилась беднота, но здесь уже дома были поприличнее, и обитали здесь в основном люди с образованием и постоянными доходами: муниципальные служащие, учителя, инженеры, преуспевающие торговцы средней руки. Возле двери на третьем этаже висела табличка, на которой каллиграфическим почерком было написано «Бэгшотти». У остальных дверей никаких табличек не наблюдалось.

Альбус вошел. Полутемная прихожая вела в просторную комнату, впрочем, заставленную мебелью так, словно здесь собирались обычно по сорок человек за раз. Масса кресел и мягких диванов соседствовали с книжными шкафами и журнальными столиками.

— Присядь, Альбуццо, я сейчас, — сказала Батильда и тотчас исчезла, словно была феей, видением, а не старушкой с ревматизмом.

Альбус осторожно сел. В те годы, полный юношеского снобизма, он терпеть не мог простонародное коверканье имен. Все казалось ему, что литературный итальянский и полное имя приблизят его к тому миру, в который Альбус так стремился. Но Батильда за долгие годы работы в государственной школе привыкла звать своих учеников Ринуццо, Микелетто или Джованинно.

Про нее говорили всякое. Когда-то она преподавала в университете, вроде бы даже не в Палермо, а в Риме. Публиковалась в уважаемых изданиях. Но после смерти мужа решила вдруг все бросить и отправилась учительствовать в бедном квартале. В чем была причина этого поступка, никто не знал. Предполагали, что бездетной старухе захотелось видеть вокруг себя юные лица, ведь внуков ей ждать было не от кого. А другие говорили: все это от того, что Батильда коммунистка и вознамерилась приносить пользу трудовому народу. Что «коммунист», что «фашист» — в ту пора оба эти слова были сродни ругательству, уж больно жаркие споры между ними велись, то и дело перерастая в потасовки на улицах, а то стрельбу под покровом ночи.

Альбус вообразил коммунистическое сборище среди этих кресел и пуфиков, разговоры о политике и экономике, об оплате труда, притеснении рабочих на стройках и борьбе профсоюзов, и фыркнул в голос. Зрелище вышло бы абсурдное до одури. А впрочем, может, оно как раз и соответствовало действительности, ведь действительность — штука довольно абсурдная.

Альбусу казалось, что он в комнате один. Но какой-то инстинкт заставил его обернуться. В дверях стоял юноша примерно одних лет с Альбусом, высокий и худощавый. Он принадлежал к тому типу людей, которых порой рождает сицилийская земля в память о норманнских завоевателях. Белокурый и голубоглазый, по виду он был типичный скандинав, а на деле наверняка родился и вырос в Палермо.

Альбус вдруг растерялся. Он никогда не был застенчив, но сейчас не мог вымолвить ни слова. Что-то нахлынуло на него, необъяснимое и подавляющее; что-то такое, чему он, так ловко обращавшийся со словами, не мог подобрать названия.

Солнце лилось сквозь окна, обрамленные пыльными портьерами, и в этом неистовом золотом свете волосы и ресницы неожиданного визитера тоже казались золотыми. Вид ресниц, пронизанных солнечным светом, потряс Альбуса, как может потрясти закат или, к примеру, извержение Этны.

Альбус неловко откашлялся и сказал:

— Привет.

— Привет, — ответил тот стесненно.

Его взгляд, прямой и спокойный, ничуть не соответствовал интонации. По голосу, по коротенькому произнесенному слову можно было предположить, что этот тип застенчив. Однако смотрел он так, словно все давно про Альбуса знал. Словно он неким магическим оком успел не только увидеть все детали биографии Альбуса, но и наперед знал, чего от Альбуса ждать в будущем. Странный был взгляд.

И странная была минута. Она длилась, и длилась, и длилась. Они смотрели друг на друга, не отводя взгляд.

Даже сейчас, погружаясь в воспоминания, Альбус может почувствовать непостижимое волшебство тех мгновений.

Что происходит между людьми, когда они впервые видят друг друга? Соприкосновение душ, взаимодействие тел? Нос обоняет запах, глаз вбирает облик. Что в этом такого? Десятки людей можно повстречать за день, но что превращает кого-то из них в безликие тени, незнакомцев, оставляющих тебя равнодушным, а кого-то делает важнее всех на свете?

Альбус помнит до сих пор — тень от золотых ресниц, падающую на припухшее нижнее веко, ключицы в распахнутом вороте рубашки, губы, впалые щеки. Помнит собственную дрожь и сладкое потаенное томление, не столько телесное, сколько душевное. Господи, всемилостивый Боже! Любовь может расцвести так внезапно, зародиться из случайной встречи. Один взгляд, одно слово — и все, судьба твоя решена на веки вечные, аминь.

Как долго они стояли так, скованные непонятной силой, двое юнцов, замерших на пороге взросления? Кажется, вечность, а на деле, наверное, и пяти минут не прошло.

Потом явилась Батильда.

— А, Геллертино, ты тут. Пойдемте, мальчики, пить кофе.

Геллертино оказался внучатым племянником Батильды. За столом он вел себя тихо и скромно, о себе говорил мало, но взгляд его оставался прямым и до смешного всезнающим.

Чтоб не пялиться на его ресницы, Альбус перевел взгляд на руку, державшую чашку. Худые бледные пальцы, ссадины на костяшках. Не такой он и ангелочек, похоже. Это все светлые волосы и голубые глаза. Будь он чернявым, производил бы совсем другое впечатление.

Батильда рассказала, что Геллерта исключили из школы, и вот он явился сюда, надеясь, видимо, на ее помощь. О родителях Геллерта не было сказано ни слова. Может, именно они отправили неразумного отпрыска к двоюродной бабушке, чтобы та использовала свои знакомства «в сфере образования». Но Батильда умолчала о том, собиралась ли она это делать. Она была деловита и говорлива, хоть ничего толком и не рассказала, лишь сыпала бессмысленными словами. А они оба больше отмалчивались и поглядывали друг на друга поверх белоснежных чашек. Ничего особенного не происходило.

Первую любовь невозможно описать, ведь слова банальны. Как выразить все то, что вдруг превращает обыденность в сказку, в миф, в трагедию, достойную античных подмостков?

От Батильды они вышли вместе. И два долгих месяца почти не расставались.

«Безрассудная любовь — грех перед богами», — где Альбус это прочел, в которой из книг? Бессонными ночами в семинарии, когда он читал все подряд — богословские трактаты, новые романы, книги по естествознанию и философские рассуждения, топил свое одиночество в написанных кем-то словах, он вдруг извлек откуда-то эту фразу и подумал: «Да, теперь я понимаю».

Но тогда, в восемнадцать, впервые встретив Геллерта, он еще ничего не понимал.

---

«Есть поговорка о том, что, покидая остров, сицилийцы неизменно добиваются успеха. Мол, когда не нужно все силы тратить на выживание, на борьбу с нищетой, у людей сразу проявляется множество талантов, о которых они и не подозревали. Конечно, не все так радужно, остается множество людей, которые уехав, просто сменили одну нищету на другую. Но все же в этой поговорке есть и доля истины. Все мы знаем архиепископа Миланского Альбуса Дамблдоро, уроженца Сицилии. Кроме того, недавно на пост сенатора штата Нью-Йорк баллотировался потомок сицилийских эмигрантов Генри (Энрико) Шоуччи-младший...»

Энрико Шоуччи-старший, журнал «Италия сегодня», 1986 год

---

Фотографий множество. Аберфорт хранит их в коробке из-под обуви. Высыпает на стол — целую груду снимков, одинаково нечетких, словно бы сделанных в тумане. Да, это рука Арианы, это ее взгляд на мир.

Она научилась фотографировать в свое последнее лето. Геллерт Гриндельвальди притащил откуда-то старый фотоаппарат, и оказалось, что через объектив Ариане куда легче смотреть на людей, улицы, дома. Девочка, прожившая долгие годы взаперти, вдруг принялась бродить по кварталу, снимая без устали. Пленки, их проявка и печать фотографий стоили денег, но Геллерт как-то решил эту проблему. В то лето Геллерт был практически частью их семьи, так много времени он проводил среди них. Аберфорт злился на него почти так же, как злился на Альбуса; Ариана постепенно стала доверять ему так, как доверяла Аберфорту.

Глядя на эти снимки, Альбус думает о ней: потерянной душе, девочке, полной страхов. Она любила Аберфорта, слушалась мать, пряталась от мира. А потом однажды вышла на улицу, чтобы взглянуть на все вокруг через объектив.

Это ее и погубило. В некотором смысле Геллерт и в самом деле был ее убийцей, ведь это он вложил ей в руки фотоаппарат. Но стрелял ли Геллерт в нее? Что вообще с ней случилось? Этого никто не знал. Тела Арианы так и не нашли.

Аберфорт считал, она увидела что-то, не предназначенное для чужих глаз. Может быть, даже сфотографировала. И ее убрали, как нежелательного свидетеля, — обычная история в те годы, когда мафия перекраивала город, делила его, словно пасту с баклажанами: порцию тому, порцию этому, а кому-то остается лишь облизать кастрюлю. Давняя, беспощадная история — и в то же время такая обыденная. Сколько подобных историй случалось в Палермо, сколько девочек и мальчиков, взрослых и стариков пропадало без следа. Такова была жизнь, и она не слишком изменилась.

Альбус и Геллерт в ту пору ввязались в пару сомнительных историй, это позволяло держать семью на плаву и даже надеяться на лучшее будущее. Именно потому Аберфорт винил Геллерта: Арианита была не так глупа, она понимала, куда лучше не ходить. Но если она увидела Геллерта, за ним она могла бы и пойти.

Аберфорт считал, что Геллерт ее и убил.

А теперь вот эти фотографии... Откуда они, кто их снял, зачем присылает?

Как нужно ненавидеть, чтобы бередить и бередить ту давнюю рану.

Геллерт ли это делает? А ведь больше некому. Только они трое видели снимки Арианы, знали ее манеру фотографировать, они трое — и те люди, которым Геллерт таскал ее пленки на проявку и печать. Стоит ли обманывать себя, ведь Геллерт — самый очевидный вариант. С тех пор он натворил немало дел и похуже, чем убийство беззащитной девочки-подростка; он на многое способен.

Но Альбус не верит в его вину, не может поверить. Ему кажется, есть грань, которую не переступит даже Геллерт.

— Что толку с тобой говорить! — бросает наконец Аберфорт и сгребает фотографии в коробку.

Альбус не может отвести взгляд. Как будто жизнь Арианы опять отметают в сторону, стирают из реальности — была девочка и нет девочки. Но ведь это вовсе не ее снимки, Ариана давно мертва.

Альбус ловит последнее фото — на нем какой-то утес, корявое дерево, размытое пятно вместо солнца.

— Я возьму?

Аберфорт бросает на него неприязненный взгляд. Должно быть, эти фотографии и ему кажутся собственностью Арианы, делом ее рук и воображения; словно дракон из сказки, он готов сидеть на этих сокровищах до скончания времен. Аберфорт выдергивает фотографию из пальцев Альбуса.

— Обойдешься.

Альбус улыбается слабой, извиняющейся улыбкой. От прошлой жизни у него не осталось ничего. В восемнадцать он уехал из Палермо с тощим рюкзачком, в который едва вместились пара рубашек.

До чего же это было давно...

Альбус выходит из дома Аберфорта, словно погруженный в сон наяву. Окунается в палящий зной, рассеянно стирает пот со лба. Прошлое, похороненное, хоть и незабытое, надвигается на него со всех сторон, того и гляди раздавит.

Фотографии, погибшая девочка — и ее убийца. Прошло столько лет, а они так и не узнали правды. Кто ее убил и за что? Казалось, Арианиту убила сама жизнь в этом городе, бедность, привычка сицилийцев решать проблемы насилием. Убило само время, ведь с тех пор обстановка в Палермо изменилась, и на улицах стало спокойнее.

Альбус идет, сам не зная куда, бесцельно бродит, вдыхая воздух Палермо, впитывая запахи, голоса прохожих. Взгляд его скользит по граффити, уродливым и печальным. О, этот город! Альбус родился далеко отсюда, но здесь он повзрослел, здесь полюбил, и тень Палермо навсегда осталась в его сердце. Кем бы он ни был, чего бы ни добился, Альбус навсегда остался немного палермитанцем. Он заклеймен этим городом, будто раб времен сицилийских восстаний.

В некотором смысле он и вправду раб — своего прошлого. Армандо Диппетти в свое время много говорил с Альбусом об этом, но не так-то просто заставить себя забыть и отрешиться от прожитого.

И кто-то еще тоже не мог отрешиться, кто-то ненавидел Аберфорта достаточно сильно, чтобы годами бередить эту рану. Геллерт ли это?

С Аберфортом в юности Геллерт не ладил, точнее сказать — это Аберфорт с ним не ладил. Но разве речь тогда шла о ненависти?

Да к тому же у Геллерта была своя жизнь, ему было чем заняться все эти годы. Он строил мафиозную империю, завоевывал сторонников, уничтожал противников. Даже если он убил Ариану, разве сейчас его волновало бы то давнее убийство?

Слишком много вопросов, а ответ — где он? «В сердце», — говорил ему Диппетти. «Ищи ответ в своем сердце».

Альбус идет под палящим солнцем, и сердце его молчит.

---

«Мэр Палермо Серафинио Пиквериччи в своем интервью упоминает, что в настоящее время становятся заметны признаки глобального раскола между мафией и Сицилией. «Раньше мафия была частью обыденной жизни, — говорит он. — В любой деревне был влиятельный человек, к которому шли за помощью и поддержкой. Он мог быть местным землевладельцем, священником или аптекарем. Этих людей все знали. Теперь же пропасть между простым крестьянином и людьми, которые зарабатывают миллионы на продаже наркотиков, слишком велика».

Однако между крестьянином, который в начале двадцатого века ночевал в ветхом домишке с земляным полом, и нынешними жителями Сицилии — пропасть не меньшая. Благосостояние сицилийцев изменилось. Жители острова отнюдь не стали богачами, но и той ужасающей нищеты, что царила здесь когда-то, больше нет, и заслугу в достижении нынешнего жизненного уровня многие местные жители приписывают не только государству.

Времена меняются, и мафия меняется вместе с ними. В середине двадцатого столетия сельскохозяйственная мафия, мафия землевладельцев начала уходить в прошлое. Возможно, повлияла на это и вторая мировая война, породив людей бескомпромиссных, готовых идти по головам к достижению своей цели. Так или иначе, к концу пятидесятых годов явно наметились тенденции к изменению, которые теперь, тридцать лет спустя, кажутся очевидными.

Сегодня мафия — социальная структура, обладающая огромной властью, а денежный оборот ее средств сравним, а то и превосходит годовой валовый доход государства. Жестокий передел власти, произошедший в мафиозных рядах в семидесятых годах, привел к тому, что власть эта не рассредоточена, как прежде, между главами многочисленных «семейств», а, напротив, находится в руках лишь нескольких человек, а то и одного человека. Имя этого человека — capo di tutti capi, главы всех глав — Геллерт Гриндельвальди. С 1973 года он находится в международном розыске.»

Энрико Шоуччи-старший, журнал «Италия сегодня», 1986 год

---

После свидания с Аберфортом Альбус как будто пьян. Весь день он бродит без устали, шатается по Палермо, как молодой паренек, только приехавший из деревни. Шум города, неистовое солнце и запах моря оглушают его, ни единой мысли не остается в голове. Он бродит и бродит без конца.

Переночевав в своем номере, поднимается рано и, забыв про молитву, снова отправляется бродить. Выходит к морю. Меж стоящих у причала яхт мальчишки удят рыбу — что уж они там ловят, бог весть. Запах йода и гниющих водорослей, крики чаек, волны блестят в солнечном свете. Мир порой похож на песенку крестьянина, гнущего спину в поле.

Альбус стоит, сунув руки в карманы, спрятав архиепископское кольцо, и смотрит вокруг усталым, рассеянным взглядом. Мир, сотворенный Господом, и в самом деле прекрасен. Но Боже всемогущий, зачем, творя чаек, рыбу и рыбаков, сотворил ты заодно и человеческое сердце?

Хорошо возле моря, слишком хорошо для его угнетенного состояния, и Альбус снова устремляется в хитросплетение узких улочек, слушает женские крики, раздающиеся с балконов, уступает дорогу мотороллерам.

Альбус не думал, что однажды вернется в эту церковь, однако ноги сами приводят его сюда. Он перешагивает порог и слабо улыбается неизвестно кому. В церкви почти пусто. Прохлада, сохраненная каменными стенами, благословением ложится на плечи, словно бы отирает потное лицо.

Альбус опускается на ту самую скамью — скамью, что сохранится в его сердце вечно, — и склоняет голову. Он не возносит молитвы, молиться ему не о чем, ведь Господь не воскрешает покойников и не возвращает преступников на путь истинный. О чем-то шепчет старушка на передней скамье. Потом она поднимается и уходит. Становится слишком тихо.

Мгновения будто утекают сквозь пальцы.

Альбус не слышит шагов, не слышит ни единого шороха, но позади вдруг раздается голос, и этот голос произносит:

— Здравствуй, Альбуццо.

Воздуха становится очень мало. Альбус смотрит на выщербленный пол с полустертой мозаикой. Люди ходят в эту церковь, часто ходят. Святые, выложенные крашенной плиткой, давно утратили черты, едва угадываются их силуэты, безликие, словно бредущие в тумане. Да, люди часто ходят сюда, стирают святых своими ногами.

Вот и они с Геллертом зашли...

— Здравствуй, — говорит Альбус тихо, будто боясь всколыхнуть тишину. Будто здоровается с призраком.

Голову он так и не поднимает. Может, на самом деле он всего лишь боится взглянуть Геллерту в глаза. В сущности, он мог сделать это куда раньше. Приехать в Палермо, ведь нет ничего проще. Да, от полиции Геллерт скрывался, но давним приятелям разыскать его наверняка несложно.

— Я знал, что ты придешь сюда, Альбуццо.

Ни единого прикосновения, просто голос. О, этот голос! Еще в юности Геллерта прозвали «серебряным языком»; дон Пало, ероша ему волосы, говорил:

— Колдовская мощь у мальчишки!

Нет, Геллерт не из тех парней, которым Господь даровал волшебный тенор и талант к пению; второго Карузо из него бы не вышло. Он умел, конечно, петь, и со слухом у него было все в порядке, никогда не фальшивил, но тут дело в другом: Геллерт умел говорить как сам Господь Бог. Он любого мог уговорить на что угодно. А уж как именно он говорил! Его голос можно было слушать как музыку.

И Альбус, низко опустив голову, слушает.

— Знаешь, — негромко произносит Геллерт, — я часто о тебе вспоминаю, Альбуццо. Почти каждый день. Когда кто-то взывает к моему милосердию, к лучшему во мне, я вспоминаю тебя. Меня часто просят о чем-то, но, ты же понимаешь, не всегда просители стоят помощи, а те, кто в ней нуждаются, могут молчать из гордости или стыда. Я всегда сверяюсь с тобой, думаю, как бы ты поступил на моем месте.

— На твоем месте...

— О, ты никогда не оказался бы на нем, я знаю.

Это звучит как издевка, а, может, она и есть. Альбус морщится.

— Не надо, Геллертино. Я мог бы. Ты прекрасно это знаешь.

Геллерт усмехается ласково.

— Одних этих слов достаточно, чтобы понять, что ты обо мне думаешь. Какой меркой судишь и меня, и себя. Но я и без того это знаю. Да, на моих руках кровь, но на твоих ее нет и не будет. Я знаю тебя так хорошо, как ты знаешь Святое Писание. Ты мое лучшее «я», та часть моей души, которую жизнь не испортила. И ты на моем месте никогда бы не оказался. Не потому что не сумел бы подняться до такой власти, а потому что тебя влечет иная власть и иные цели.

«Иная власть...»

Альбуса пробирает дрожь. Да, властолюбие свойственно и ему — может, даже побольше, чем Геллерту. Иначе он остался бы безвестным священником в скромном приходе.

— Хватит есть себя поедом, Альбуццо, — прибавляет Геллерт все так же мягко. — Не ты отвечаешь за меня.

— Кто, если не я?

— Только за то, что есть во мне хорошего. Или ты не веришь, что оно есть?

— Геллертино...

— Я много о тебе знаю, Альбуццо, знаю о твоей принципиальности. Не все так принципиальны даже среди священнослужителей. Один из твоих предшественников на посту архиепископа Миланского был куда сговорчивее. Святая Католическая Церковь нуждается в поддержке, и не только в финансовой.

— Да, — глухо говорит Альбус.

О связи банка Ватикана с мафиозными структурами ходит предостаточно слухов. А уж о связи мафии и священников на Сицилии Альбус знает не понаслышке.

— Но к тебе никто никогда не придет, не станет тебя тревожить, Альбуццо. Я же знаю, какая у тебя совесть. Когда ты станешь Папой, уверен, первым делом отлучишь всех нас от церкви.

— Вряд ли я когда-то им стану.

— Не зарекайся. Мир порой нуждается в идеалистах. Однажды, я уверен, твое время придет. И, как знать, — голос Геллерта становится ниже, — может, Церковь при твоей власти смягчится в отношении некоторых смертных грехов. Позволит людям любить не только во имя продолжения рода...

Альбус порывисто поднимается со скамьи. И лишь тогда оглядывается.

Геллерт, худощавый, в расстегнутом пиджаке, поднимается следом. Он сплошь седой, и это поражает Альбуса больше всего остального.

Нет, Геллерт не выглядит старым. Но его худое загорелое лицо словно опалило временем: черты ничуть не изменились, но их нежная ангельская красота ушла безвозвратно. Сразу видно, что перед Альбусом стоит человек жесткий, много переживший, не привыкший церемониться.

А потом Геллерт поворачивает голову, и ресницы его в солнечных лучах снова кажутся золотыми, и сердце Альбуса пускается вскачь. Ему за пятьдесят, большую часть жизни он посвятил воздержанию; казалось, борьба с вожделением, с зовом плоти для него давно в прошлом. Но достаточно солнечного света, светлых ресниц, знакомого поворота головы, и Альбуса будто отбрасывает в его восемнадцать. Желание, яркое и беспощадное, накрывает его, как волна; он представляет, каков теперь Геллерт под одеждой. Все, что открыто взгляду, — лишь кисти рук да жилистая шея в распахнутом вороте рубашки, но фантазию порой невозможно остановить. Альбус представляет сухое тело бегуна, впалый живот, узкие бедра, сильные ноги, еще не поседевшие волосы в паху. Представляет белую кожу, резко контрастирующую с загорелой шеей.

Альбус отворачивается, однако нагота Геллерта все еще владеет его воображением. Такие мысли да в церкви! Хорош священнослужитель!

Но ведь они в той самой церкви, вот в чем беда. Здесь златовласый юный ангел шептал ему когда-то о любви и вечности, а все святые взирали на них с небес. Здесь Альбус впервые ощутил присутствие Бога, уверовал в его существование.

Иронии Господу Богу не занимать.

Альбус грустно улыбается. «Ты мое лучшее «я». Сказать ли Геллерту, что тоже его вспоминал? Частенько прикидывал, как поступил бы Геллерт. Церковь — институт сложный, есть там место и честолюбию, и интригам, и запутанным ситуациям. Геллерт с его пониманием человеческой природы, умением найти общий язык и с аристократами, и с крестьянами, был бы в церковной среди точно рыба в воде и птица в небе. Альбус учился у него каждый божий день, хоть они и провели врозь эти годы.

«Мое лучшее «я».

Сказать бы вслух, да прозвучит нелепо: священник берет пример с преступника. Но Геллерту в этом и впрямь нет равных, людей он знает прекрасно и умеет с ними обращаться. Свою «семью», свою империю он строил с нуля, и вовсе не оружие и грубая сила сыграли здесь главную роль. Одним оружием ничего не добиться на Сицилии, о нет.

— Я скучал по тебе, — говорит меж тем Геллерт, и слова его падают на истертый пол, словно монеты, брошенные нищему.

Невозможно выразить, высказать боль и тоску этой минуты. Мир словно замирает. Солнечный свет играет в витражах.

«Я тоже скучал», — хочет сказать Альбус, но слова не идут у него с языка. Больше тридцати лет он исполнял свою добровольную епитимью: не видеться с Геллертом, не говорить с ним. Не поддерживать его. Теперь, оказавшись так близко — руку протяни и коснешься, — Альбус боится не совладать с собой.

Тишина вдруг взрывается звуком множества шагов, возбужденными голосами, эхо мечется меж потревоженных стен.

— Геллерт Гриндельвальди! — произносит кто-то на всю церковь. — Вы арестованы.

Альбус оборачивается, и первое, что он видит, это мягкая, чуть ироничная улыбка Геллерта. Ловит его взгляд, такой понимающий, спокойный. Геллертино и не сомневается в том, что это Альбус привел полицию. «Но ведь это не я, — хочется сказать Альбусу. — Не я».

Поздно. Наручники защелкиваются, Геллерта уводят, и он кивает Альбусу напоследок. Что он хочет сказать этим кивком, бог весть. Альбуса пробирает дрожь.

Молодой полицейский, высокий, русоволосый, смотрит на Альбуса с недобрым прищуром, потом, словно вдруг решившись, подходит.

— Ваше высокопреосвященство. Я бы хотел видеть вас в управлении, скажем, завтра в одиннадцать.

— Я приду, — отвечает Альбус глухо.

Он вглядывается в лицо этого человека, по-своему красивое, мальчишеское, острое. Нет, полицейский не так уж и молод, морщинки в углах глаз его выдают, просто внешность такая, он до старости будет выглядеть юнцом. В серых глазах явно читается презрение. Кого он видит в Альбусе — одного из тех святых отцов, которые служат для мафии специальные мессы?

— Сейчас я свободен?

— Да, вполне.

Альбус выходит из церкви, солнечный свет бьет по глазам. Уличный шум звучит точно греческий хор, античных обрамление театральных трагедий. Что наша жизнь? Сплошное представление. Смешно ли тебе, Господи, смотреть на нас, или, быть может, грустно?

Возле дверей, лениво привалившись к стене, стоит Аберфорт, довольный, словно большой рыжий кот, получивший миску жирных сливок.

— Я знал, что рано или поздно ты выведешь полицию на Гриндельвальди. Сразу позвонил Скамандеросу, мол, так и так, братец мой приехал, кидай наружку. Только не думал, что результат будет так скоро.

Аберфорт смеется, и этот недобрый смех ранит Альбусу сердце. Аберфорт действительно ненавидит — Геллерта, да, пожалуй, и самого Альбуса.

— Побежал к своему любовничку, а? Плевать на мертвую сестру, на все плевать.

Аберфорт и впрямь сплевывает. Альбус, растерянный, измученный, только мысленно просит: «Господи, дай мне сил». Потому что свои силы у него иссякают.

---

«Всем нам известно категоричное отношение Святой Римско-Католической Церкви к гомосексуализму. Священное Писание (Бытие 19, 1-29; Римлянам 1, 24-27; Первое Кор. 6, 10; Первое Тимофею 1, 10) определяет гомосексуализм как тяжелую форму разврата. Катехизис учит, что гомосексуализм противоречит естественному закону, лишает половой акт его функции дарования жизни. Ни в коем случае такие отношения не могут быть одобрены Церковью. Как известно, к обучению в семинарии не допускаются лица, состоявшие в недавнем прошлом в гомосексуальных отношениях.

Тем любопытнее изменения, происходящие среди католического священничества. В последние годы даже Папа порой высказывается о гомосексуалистах в духе сострадания и даже порой заговаривает о возможном одобрении подобных союзов, за чем всегда следуют разъяснительные высказывания пресс-службы Ватикана, нивелирующие скандальность его речей. Несомненно, среди князей Церкви намечается некий раскол, отголоски которого долетают до нас в виде смелых статей и неосторожных обмолвок во время проповедей.

Катехизис католической церкви учит, что люди, склонные к гомосексуализму, призваны к целомудрию. Благодаря добродетелям самообладания, воспитывающим внутреннюю свободу, с помощью бескорыстной дружбы, молитвы и благодати таинств эти люди могут и должны постепенно и решительно приближаться к христианскому совершенству.

Тем не менее голос тех, кто высказывается за одобрение церковью гомосексуальных союзов, в последние годы становится все громче. И очевидно, среди них есть те, кто имеет влияние на самого Папу...»

Маргарита Скиттери, журнал «Римское обозрение», 1986 год

---

Однажды в какой-то книге Альбус вычитал изречение, гласившее: «С некоторыми искушениями нельзя бороться — нужно запереть свою душу и бежать от них». Дурная это привычка — искать спасения в книгах, прятаться в них от реальной жизни, но Альбус и много лет спустя не сумел отделаться от нее. В юности, уехав из Палермо, он обнаружил, что тяжелая работа не избавляет от тоски и сожалений; падая без сил после дня на стройке, он не мог перестать думать о том, что не уберег сестру и рассорился с братом, не мог перестать тосковать по Геллерту. Только книгами тогда он спасался, дешевыми, затертыми книгами с букинистических развалов, или теми в мягких обложках, изданными на плохой бумаге, что продавались в газетных киосках. Вереницы чужих слов заполняли внутреннюю пустоту, позволяли не чувствовать одиночества.

Что ж, он затворил свою душу и бежал от Геллерта.

По воспитанию Альбус был католик, но после смерти отца и переезда в Палермо в церкви бывал лишь по привычке. Разочарование матери в Боге было тому виной или школьное образование, Альбус и сам не вполне понимал. Только после своего отъезда с Сицилии, когда он — долго, трудно — учился жить одним лишь настоящим, запрещая себе думать и вспоминать прошедшее, Альбус вдруг решился снова обратиться к Богу.

В этом в некотором смысле тоже был повинен Геллерт. Их солнечное свидание в церкви святой Розалины — горячий шепот на ухо, запах разгоряченного юношеского тела, мешавшийся с запахом фимиама, — было настолько полно ощущением безмятежного счастья, что толика этого ощущения оставалась с Альбусом в самые мрачные дни. Достаточно было войти в церковь, любую церковь, чтобы почувствовать не только боль и тоску, но и отголоски той золотой безмятежности.

В своих попытках уйти от глодавшей сердце тоски Альбус забирался все дальше и дальше на север. Порой он думал, что дойдет так однажды до Ледовитого океана. Но все закончилось гораздо раньше. Это случилось во Франции, под Парижем. Маленькая церковь, изящная и аккуратная, точно игрушка, вдруг встала на его пути.

Было прохладно и пасмурно, порой накрапывал редкий дождик. Ничто не напоминало тот далекий солнечный день, который все еще согревал душу Альбуса. Он вошел. Служили мессу, прихожане внимали звучной латыни. Священник — невысокий старичок, невероятно дряхлый, словно проживший на свете сотни лет, — вдруг показался Альбусу странно знакомым, словно бы давним добрым другом. Но они — несомненно — никогда до сих пор не встречались.

Альбус остался и после мессы. Старик священник его заметил и сам подошел.

— Я бы хотел исповедаться, — сказал Альбус на своем еще неуверенном французском.

Старого священника звали Николя Фламель. Ему Альбус рассказал всю свою жизнь, сознался и в непомерных амбициях, в гордыне, и в том, что плохо заботился о сестре, и в том, что успел сделать для мафии. Он говорил долго, в исповедальне было душновато, и лишь ласковый голос священника под конец побудил его сознаться в том грехе, в котором Альбус не мог, не смел каяться. Католик, сицилиец, он не знал греха худшего, даже убийство казалось чем-то менее страшным, почти обыденным, но Альбус не чувствовал раскаяния, вот в чем дело. Он слишком любил Геллерта, чтобы раскаиваться.

В душной исповедальне, неуверенно складывая в предложения слова чужого языка, Альбус пересказал историю этой короткой любви. В сущности, она была такой простой: встретились два амбициозных паренька, подбили друг друга на пару нехороших дел, заодно и согрешили в юношеском угаре. Но Альбус воскрешал детали: пляж, на котором глубокой ночью они лежали под звездами, строя безумные планы, рука Геллерта, его худые пальцы, запястье, пахнущее морской солью, пряди мокрых волос. Или, к примеру, полуразрушенный дом на вершине холма, под сенью обгоревшего кривого дерева. Это дерево, его силуэт в тумане, и сейчас стоит у Альбуса перед глазами. В доме грудами свалены обломки мебели, старая ветошь. Глаза Геллерта в полумраке расширяются. Губы у него шершавые, теплые; тугие пуговицы рубашки никак не желают поддаваться неловким, дрожащим рукам.

Аберфорт возненавидел Геллерта с первого взгляда. Должно быть, сразу понял, в чем дело. Ариана, та Геллерту доверяла, ходила за ним хвостиком. Геллерт учил ее фотографировать. Что ж, кончилось все плохо.

— Чего ты хочешь, сынок? — спросил его тогда преподобный Фламель. — Чего ты хочешь от жизни?

— Я знаю только, — ответил Альбус, — что не хочу больше никому причинять зла.

— Тогда оставайся, — таков был ответ.

В приходе Фламеля имелся сиротский приют, и там всегда требовались рабочие руки. Именно там Альбус начал свой путь, приведший его в конечном счете к нынешнему званию, к епископскому посоху, к негласному вхождению в число папабилей — и это в его-то возрасте.

Осень он проработал в том приюте, а зимой, ближе к Рождеству, Николя Фламель написал своему доброму другу Армандо Диппетти, предлагая принять на будущий год в семинарию талантливого юношу, готового трудиться над своей душой.

Много лет спустя Альбус увидел это письмо, Диппетти сохранил его. «Этот юноша, — говорилось в письме, — обладает многими дарами, которые Святая Католическая Церковь может использовать во благо. Либо кто-то иной использует их во зло. Душа его колеблется, но это такая душа, за которую стоит бороться. Даже амбиции его послужат Церкви на пользу, но если он сумеет подняться над своими амбициями, он станет святым подвижником, много ли в наше время таких, и стоит ли ими разбрасываться».

Словом, лестное было для него письмо, но отчего-то оно вызвало у Альбуса невольное чувство стыда. Слишком хорошо знал он свои недостатки и грехи, худшим из которых была так и неизбытая любовь.

---

«...наметились явные изменения во взаимоотношениях мафии и государства. Причины этого не так просты, как может показаться на первый взгляд. Взаимосвязями с мафией пронизано все итальянское политическое сообщество, замечены в связи с мафией разведка и военные силы, даже Ватикан. Связи эти настолько глубоко укоренились, что выполоть их полностью вряд ли возможно в ближайшем будущем.

Мэр Палермо Серафинио Пиквериччи в своем интервью говорит с удручающей прямотой: «Элита должна решить, является ли отказ от мафии способом сохранить власть. Все остальные должны решить, можно ли таким образом улучшить жизнь».

«Когда чиновник в прошлом становился проблемным, мафия могла позволить себе осторожно назначить замену, — продолжает Пиквериччи. — Но когда люди на трех континентах ждут заключения сделки на 10 миллионов долларов, у вас нет такой роскоши. Вы можете предложить купить этого парня один раз, а затем убить его, если он откажется».

Только ли в этом заключается дело, или же настоящие причины развернувшейся борьбы скрыты от поверхностного взгляда?

Так или иначе, за последние годы среди правоохранительные органов Сицилии произошли многочисленные кадровые перестановки. Новый судья — Торквилио Треверси — готов пойти на все, чтобы нанести удар мафии. В большом мраморном здании, построенном во времена правления Муссолини, — Дворце правосудия Палермо — он разрабатывает новую, агрессивную стратегию борьбы с мафиозным влиянием.

Мы видим, как государство объявляет войну мафии; кто выйдет победителем из этого противостояния, предсказать трудно. Монархия и фашизм, с их методами, далекими от нынешних методов демократического государства, в свое время не смогли уничтожить мафию. Напротив, она боролась против них и помогла их победить...»

Маргарита Скиттери, журнал «Италия сегодня», 1986 год

---

Тесей Скамандерос, капитан городской квестуры, говорит с заметным палермитанским акцентом. Имя у него греческое, но вырос он явно здесь, а, может, здесь и родился.

Сухой допрос, учиненный им Альбусу, кажется смешным. «С какой целью вы приехали в Палермо?» Святой Боже, и правда, с какой? Чего он наделся добиться этим нелепым визитом?

«В котором часу вы приехали? Где вы были с девяти до часу? А с часу до шести? С кем еще вы встречались? Что делали в порту и на виа Витторио? Почему не сообщили о своем визите архиепископату Палермо?»

Как он серьезен, этот человек, и до чего дотошен. Ему нужны факты, а не расплывчатые надежды и мечты, а потому Альбусу, в сущности, совершенно нечего ему предложить. Ведь у Альбуса за душой одни мечты да сожаления.

— Когда вы познакомились с Гриндельвальди?

— В пятьдесят четвертом, — говорит Альбус смиренно. Он устал от допроса, от этой комнаты, от неприязни в серых глазах.

— Вам было?..

— Восемнадцать.

— Что ж, ваш друг сделал приличную карьеру с тех пор. Вы ведь были очень близки? Почти как братья?

Альбус выдерживает его пристальный взгляд. Да, знакомство с Гриндельвальди — факт весьма компрометирующий, и Ватикану не понравится, если вокруг архиепископа Миланского разразится скандал. Впрочем, подобных скандалов вокруг служителей церкви в последнее время немало.

Да и какой смысл лгать?

— Мы были ближе, чем братья, — говорит Альбус мягко, без всякого вызова.

— Что ж, ваш друг сделал заметную карьеру с тех времен. Начинал он мальчишкой на побегушках у дона Пало Торецци, а сделался capo di capi. Можно сказать, он самый могущественный человек Сицилии.

— И вы его арестовали.

— Да, — говорит Скамандерос. — Я его арестовал. Не знаю, надолго ли это. Вы хоть представляете, что он за человек, этот ваш друг? Он дает вам деньги или помогает вашей карьере, мне нет до этого дела, но вы хоть представляете...

Скамандерос разгорячен. Это нашло на него совершенно внезапно. Он говорит и говорит, скупо жестикулируя. Лицо его почти неподвижно, только на скулах алеют пятна. Вся страсть ушла в голос.

Он говорит о том, как мафия от контрабанды сигарет перешла к производству наркотиков, какое огромное количество подобного товара проходит через Сицилию. Как изменился нищий остров в пятидесятые-шестидесятые годы, как восстанавливали Палермо, почти уничтоженный во время бомбардировок времен второй мировой.

— Кто, по-вашему, вкладывался в строительство? Проигравшее в войне государство? — Скамандерос морщится. — Какой-то гений в конце пятидесятых нашел новый способ переработки героина, и у мафии вдруг завелись деньги, много денег.

«Гений...»

Что ж, может, что-то выдающееся в этом и было, однако нашептывал ему в ту минуту сам Сатана.

— Но вам все это наверняка известно, — говорит наконец Скамандерос с неприятной улыбкой.

— Да. Известно.

Альбус смотрит мимо него. В приоткрытое окно струится раскаленный воздух, лениво шевелит занавески. Да, Альбус пристально следил за Геллертом все эти годы; пытался забыть, отрешиться, но так и не вышло.

— Я навел о вас справки, — продолжает Скамандерос. — Говорят, вы один из тех служителей церкви, которые искренне веруют и стремятся нести добро. Да простится мне грех злословия, но я считаю, среди высших церковных чинов таких людей немного. Так что вас заставляет поддерживать Гриндельвальди? Объясните мне, потому что я не понимаю.

— Я никогда его не поддерживал.

— Это неправда.

— Не знаю, отчего вы так решил, но я почти никогда не лгу. Я не виделся с Гриндельвальди больше тридцати лет.

— Почти никогда? — переспрашивает Скамандерос. В его голосе явно слышна ирония.

— В юности я, бывало, впадал в этот грех.

— Вы ведь знали, что Гриндельвальди в розыске. Однако, встретившись с ним, вы не поспешили вызвать полицию.

— У меня не было такой возможности.

— Вы и не собирались этого делать.

— Вы правы, — говорит Альбус после недолгого молчания. — Не собирался.

В этот миг, под пристальным взглядом капитана городской квестуры, он испытывает смутный стыд. Впрочем, чувство это мимолетно. О полиции, исполнении законов, о том, что Геллерт находится в международном розыске, Альбус и в самом деле почти никогда не вспоминает. Он часто думает о душе Геллерта, отягощенной множеством смертей, думает, что сам этому поспособствовал и посему тоже виновен. Однако законы, полиция? Они словно существуют в другой вселенной.

Где-то глубоко внутри Альбус до сих пор остается тем мальчиком, чью сестру жестоко обидели, а отец умер в тюрьме, и ни законы, ни полиция ничем не помогли. «В сущности, — думает он, — это и есть корни, вскормившие мафию и виджеланте. У сицилийцев в генах недоверие к властям, и жизнь это недоверие только подпитывает».

— Хотел бы знать, о чем вы думаете, — говорит Скамандерос.

Альбус невесело улыбается.

— Да так, вспомнил об отце.

— Его, кажется, в свое время арестовали за избиение чужих детей? Кого-то из них он покалечил, не так ли?

— Эти «дети» были достаточно взрослыми, чтобы обидеть мою сестру.

Скамандерос рассеянно кивает.

— Вы не понимаете, правда? — говорит Альбус. — Вы не знаете, каково это — когда полиция ничего не делает, когда ты бесправен и беззащитен. Моя сестра до своего последнего лета боялась выходить из дома. Ее жизнь была сломана, но разве кто-то заплатил за это? Нет. Заплатил лишь мой отец.

— Они были несовершеннолетними.

— У одного из них дядюшка служил в полиции.

На это Скамандерос ничего не отвечает.

— Безысходность — вот что толкает людей к мафии. Равнодушие властей. Бедность. — Альбус поднимается и отходит к окну, смотрит на пыльную улочку, залитую солнцем. — Жизнь на Сицилии никогда не была простой, и властям здесь не принято доверять с давних пор, когда само «власть имущий» означало «чужак, оккупант».

— Думаю, вы преувеличиваете. Это имело значение во времена Гарибальди, но не сейчас. Нами нынче правят не Бурбоны.

— Ничто не берется из ниоткуда. Настоящее происходит из прошлого, люди, живущие сейчас, рождены и воспитаны теми, что жили прежде. Все это передается от поколения к поколению. Чтобы переломить подобную память, нужно, чтобы ситуация кардинально изменилась.

— И она изменилась, — говорит Скамандерос. — Вы очень давно не были на Сицилии, ваше преосвященство.

— Но бедность все еще существует. Бедность, неверие в закон. Вы не искорените мафию до тех пор, пока люди будут обращаться к ним за помощью. Пока будут думать, что никто другой им не поможет. Я проходил вчера возле ратуши, там была демонстрация рабочих...

— «С мафией есть работа, без мафии — безработица»? Да, я видел эти лозунги. Но неужели вы в них верите? Они все куплены.

— Вы так считаете?

— Вас послушать, так вы все-таки сочувствуете мафии.

— Я сочувствую всем людям, это нам заповедал Господь. Однако я был бы рад, если бы мафия исчезла, если б исчезла любая преступность, и люди — все люди — жили бы в мире и спокойствии.

Скамандерос смотрит на него с презрительной улыбкой и качает головой. Нет, он не верит — Альбусу или всем священникам, как знать. Возможно, он атеист, коммунист. Но, похоже, он человек прямодушный и переживает за свое дело, и Альбус испытывает неловкость под его взглядом.

---

«Арест Геллерта Гриндельвальди, главенствующего «босса мафии», поразил всю Сицилию.

Гриндельвальди был арестован вчера в ходе совместной спецоперации по борьбе с организованной преступностью, которую провели городская полиция Палермо и силы карабинеров. Ему предъявлены обвинения в организации множества убийств, торговле героином и оружием, похищении людей, махинациях во время выборов. Больше десяти лет он находился в международном розыске, однако арестовали его не в Южной Америке или Африке, а на одной из центральных улиц Палермо, в старой церкви, куда, вероятно, босс мафии ходил еще во времена юности.

Геллерт Гриндельвальди родился в середине тридцатых годов. Нам неизвестно ни место его рождения, ни даже точная дата. По некоторым сведениям, он может быть внебрачным сыном барона Антонио Бэгшотти, погибшего на полях сражений в 1943 году.

Впервые Гриндельвальди был арестован в Палермо в 1954 году. Проведя несколько лет за решеткой, будущий «крестный отец» сделал определенные выводы и с тех пор оставался неуловимым. Гриндельвальди причастен ко многим преступлениям, совершавшимся как на Сицилии, так и во всем мире, однако лично руки он не марает уже очень давно. Гриндельвальди — босс, идейный вдохновитель, для грязной работы у него есть целая армия...

...В мафию приходят разными путями. Когда в недалеком прошлом, буквально еще двадцать-тридцать лет назад, бедняк приводил одного из своих детей к «уважаемому человеку» и, кланяясь, просил дать ему хоть какую-то работу, разве он, этот бедняк, или его малолетний сын думали о нарушении закона? Если мальчишку брали пастушонком, и он учился защищать себя и свое стадо, он не вспоминал о государстве, полиции, судьях. И если в стычке из-за пары овец или коровы такой мальчик вдруг убивает другого, столь же подневольного и нищего, окружающие считают нужным его подбодрить, сказать о своем уважении, а вовсе не о ценности человеческой жизни и запятнавшем его душу грехе. После случайного убийства такого мальчика начинают выделять, поручать ему работу поопаснее. И через двадцать лет он может оказаться в Палермо или в Риме, уже обеспеченным человеком, с множеством трупов за плечами. Стать наемным убийцей на службе у мафии иногда проще простого, это происходит словно бы само собой. Окружение, среда, родные сами толкают человека на преступление.

Таков ли был путь Геллерта Гриндельвальди? Старый барон Бэгшотти, предполагаемый дед босса мафии, до сих пор живет в своем имении близь Трапани. Однако единственное документальное свидетельство своего детства — аттестат об окончании начальной школы — Гриндельвальди получил в Корлеоне. Учителя школы, выдавшей аттестат, едва могут вспомнить (или опасаются вспоминать) белокурого мальчика, жившего то ли с сестрой, то ли с матерью. Что с ней сталось, и вовсе неведомо.

Между этими событиями — получением аттестата в Корлеоне и арестом в Палермо — лежит зияющая пропасть. Где Гриндельвальди жил, как взрослел, что привело его в мафию — бедность, желание достичь большего или дурная компания — нам неизвестно...»

Энрико Шоуччи-старший, журнал «Италия сегодня», 1986 год

---

Что ж, пора уезжать, пора покинуть этот остров, словно сотканный из воспоминаний и чувства вины. Альбус сидит на кровати в своем номере и смотрит в пол, а телефон на прикроватном столике вдруг начинает звонить, как будто умоляя его задержаться.

Альбус — как во сне — берет трубку.

— Здравствуй, Альбуццо, — слышит он глубокий завораживающий голос.

И мир рушится. Пора бы проснуться, но нет, это вовсе не сон.

— Здравствуй, — говорит ему Геллерт. — Ты меня слышишь? Альбуццо?

— Да, — отвечает Альбус. Губы словно онемели, и язык едва ворочается. — Я тебя слышу. Откуда ты звонишь?

Геллерт смеется. В его смехе нет настоящего веселья, скорее уж толика грусти.

— Нет, я не сбежал, Альбуццо, не тревожься. Хочешь, я пообещаю тебе, что не стану сбегать?

В сущности, что ему этот побег. Человек такого положения и за решеткой сохранит свою власть и влияние, да и комфорт в тюрьме ему обеспечат. Но от самого этого слова — тюрьма — Альбуса мутит.

Он навечно — сын человека, умершего в тюрьме.

— Я не хочу от тебя таких обещаний.

— И на том спасибо. Я лишь хотел сказать тебе, Альбуццо...

— Да?

— Я не держу на тебя зла. Ты сделал то, что считал правильным, и я уважаю твое решение.

Геллерт, видно, считает, что это Альбус сдал его властям. Альбуса пробирает дрожь от этой мысли. Но оправдываться он и не думает, ни к чему это. Геллерт все равно не поверит. Их дороги разошлись так давно и так жестоко, что Геллерт вряд ли вообще когда-то ему поверит.

А впрочем, так лучше. Сам он вряд ли сможет устоять перед Геллертом, так что пусть тот держится подальше.

Альбус молчит. Дыхание в телефонной трубке, пятно солнечного света на полу, пылинки в воздухе — все в этот миг кажется исполненным смысла, драгоценным божьим творением.

«Я люблю тебя, — говорит Альбус мысленно. — Я никогда не переставал тебя любить. Эту любовь я принес в жертву Богу. Это главное, от чего я отказался, дабы служить Ему. Я отказался от тебя».

Но вслух он произносит лишь:

— Я возвращаюсь в Милан.

— Может, это и к лучшему, — отвечает Геллерт после недолгого молчания, буквально мысли Альбуса озвучивает.

Впрочем, в прежние времена они думали в унисон и в разговорах часто вторили друг другу.

«Конечно, к лучшему. Ведь мне не устоять перед тобой. А вместе... О, вместе мы будем слишком разрушительной силой. Сколько бед мы могли бы натворить вместе!»

— Ответь мне на один вопрос, Геллертино, — неожиданно для самого себя говорит Альбус.

Это плохая, очень плохая идея, но Альбус не может остановиться. Он словно камень, пущенный с горы. Потребность знать — не подозревать и смутно сомневаться, а знать наверняка — вдруг становится в нем слишком сильной.

— Я слушаю.

— Как она умерла? Ариана.

Геллерт молчит. Он как будто ошеломлен этим вопросом. Потом у него вдруг вырывается усталый смешок.

— Как она умерла? Быстро. Или ты хочешь знать в подробностях?

— Нет. Не хочу.

— Тогда покончим на этом.

— Спасибо, — говорит ему Альбус. Искренне говорит.

— За что?

— За то, что не стал лгать.

Геллерт снова смеется. Альбус уверен, этот грустный смех будет снится ему в кошмарах.

— Я бы рассказал раньше, Альбуццо, но, видишь ли, я обещал никому не говорить.

Альбус не спрашивает, кому он обещал. Ведь был там кто-то еще. Не ради себя Геллерт ее убил, покрывал кого-то другого. Может, дона Пало Торецци. Тот давно состарился, но все еще жив, а среди мафиозо старой закалки к однажды данному слову относятся серьезно.

В трубке давно раздаются гудки, но Альбус сидит, прижав к уху нагревшийся пластик. До последнего он верил, что Геллерт не смог бы тронуть Арианиту, но верил, как видно, напрасно.

Забавно, как легко может рухнуть весь твой мир. Ни пафосных речей, ни всемирной катастрофы, просто пара слов, усталый смешок и все.

Сколькими убийствам запятнал себя Геллерт! Но все же Альбус верил, что именно этого убийства тот не совершал.

Альбус роняет трубку. Становится на колени возле кровати и, склонив голову к пятнам света на паркете, молится за душу Геллерта — всегда только за его душу, не за свою. Не о прощении Альбуса молит Господа, но о том, чтобы Геллерт сумел раскаяться.

Хотя бы в том, давнем грехе, когда он лишил жизни невинное создание, никому не причинявшее зла.

Прошло так много лет, что Альбус почти не помнит ее лица. В его памяти она словно стоит в солнечном сиянии, и черты расплываются, только и видна тонкая фигурка в светлом платьице и волосы, выбившиеся из косы. Арианита, Арианита. Бедный агнец на заклание, дитя, слишком невинное для беспощадного здешнего мира.

---

«Арест Гриндельвальди — эпохальное событие не только для Сицилии, но и для всей Италии. Впервые человек, обладающий подобной властью и влиянием, попадет на скамью подсудимых. Магистранты, готовящие дело, уверены в том, что Гриндельвальди окажется в тюрьме. Однако по сведениям независимых источников, арест Гриндельвальди вызвал явное недовольство среди высших чинов республики.

Мафия — явление многогранное. Люди, взимающие плату с магазинчиков и аптек, вынужденных отчислять деньги «за спокойствие», убийца, стреляющий в несговорчивого полицейского, студент, подрабатывающий в незаконной лаборатории, курьер, доставляющий контрабандные сигареты, — все они часть мафии, но не только ими мафия ограничивается. Банкиры, депутаты, представители аристократии, люди из военной разведки (и не только итальянской), Ватикан — за время своего существования мафия успела проникнуть во все сферы жизни. Мы говорим об общественном явлении, представители которого участвовали в восстании Гарибальди и в борьбе с фашизмом; о явлении, которое не то чтобы одобрялось все эти годы, но настолько укоренилось в массовом сознании, что объявить ему войну — все равно, что объявить войну природной стихии. Не то чтобы борьба подобного рода непременно обречена на поражение, но она никогда по-настоящему не заканчивается. Невозможно одержать в подобной борьбе одну-единственную победу, можно лишь продолжать бороться.

Однако предстоящий процесс над Гриндельвальди — однозначно новая веха в этой борьбе...»

Лэнгдонио Шоуччи, газета «Новости Палермо», 1986 год

---

Милан встречает его тихим дождем. Небо серое, ни единого просвета; слоистые тучи лениво плывут к востоку. Тепло, но после оглушающей жары Палермо кажется, будто попал в иную страну, в другое измерение, где жизнь и спокойней, и строже. Обманчивое ощущение и даже забавное в какой-то мере.

Подходя к стоянке такси, Альбус приостанавливается на минуту, запрокидывает голову, и прохладная влага небесная смывает с его кожи палермитанскую пыль и горечь — которой на самом деле, конечно же, нет. Но все-таки она есть. Она осела в сердце, и никаким дождям ее не смыть.

Что ж, визит в прошлое окончен.

А в настоящем у него — дела, дела, дела. И пока такси везет его мимо торговых центров, зеркальных небоскребов, мимо потоков машин, Альбус пытается отрешиться от всего произошедшего. Он отсутствовал меньше недели, а кажется, будто прошли годы.

Вот и Пьяцца Фонтана. Творение двух Джузеппе — Пьермарини и Франки — вот уже который век дарит прохожим прохладу и журчание воды. Круглая чаша фонтана, сирены и дельфины — все это до боли знакомо и радует глаз своей обыденностью. Вокруг деревья, дальше здание сельскохозяйственного банка, где некогда — не так в сущности и давно — взрыв бомбы анархистов убил двенадцать человек и бог весть скольких ранил. Мир и война соседствуют друг с другом — как впрочем и всегда.

Архиепископский дворец, приземистый и строгий, встречает его, словно давний друг. Альбус выходит из такси, и хлопок двери отсекает его от Палермо, Аберфорта, Геллерта... Что ж, здесь он уже не Альбуццо Дамблдоро, здесь он — Его Высокопреосвященство, и жизнь его принадлежит другим. Он сам это выбрал много лет назад. Жизнь — как служение.

И он служит. День, другой, третий, пятый...

Ничего не изменилось — и в то же время изменилось все. В нем будто что-то сломалось. Церковные службы, дела епархии... Альбус порой останавливается на минуту, замирает в неподвижности, и снова видит то неистовый взгляд Аберфорта, то фотографию на журнальном столике, то Геллерта посреди церкви... Белые волосы, загорелое лицо, понимающая улыбка. Наручники защелкиваются на худых запястьях. Все кончено, поистине кончено. Можно любить преступника, но как любить того, кто убил твою родную сестру?

Альбус все-таки сицилиец. Он сын человека, отомстившего за свою дочь. Пусть это навлекло на них всех достаточно бед, а отца и вовсе свело в могилу, но все же как уйти от того, что усвоил с детства, впитал с молоком матери? Да и нужно ли?

Речь не о кровной мести, мстить он не способен. Однако само это чувство, что семья — превыше всего, что причинивший вред твоей семье — твой враг навеки, это чувство владеет им до сих пор.

Да, он и сам причинял вред своей семье, не сумел позаботиться об Арианите, рассорился с Аберфортом, но оттого-то Альбус и ненавидит себя столько лет. Не может простить себе небрежения. Сколько раз Диппетти говорил ему: «Не пытайтесь стать святее Папы Римского. Никто не совершенен. Предоставьте Господу судить о ваших грехах».

Но если уж впитал в детстве какие-то убеждения, отказаться от них не так-то просто.

То, что Геллерт сознался в убийстве Арианиты, разрывает Альбусу душу. Невозможно больше жить и чувствовать по-прежнему, но что теперь он чувствует? В него будто стреляли: кровь постепенно утекает, унося с собой жизнь, и ощущает он лишь слабость и боль. Да, что-то в нем сломалось, и этого уже не исправить.

Зря он думал, что принес свою любовь в жертву Господу. Ничего он не приносил, он холил и лелеял свою тайную любовь, прятал ее ото всех в сердце своем. Что ж, вот и конец — вполне закономерный.

Или он снова заблуждается, и ничего еще не кончено?

Газеты пестрят статьями об аресте Гриндельвальди — конечно, такое событие. Больше десяти лет Геллерт считался врагом общества номер один на Сицилии. Неуловимый Геллерт Гриндельвальди... Всего-то и потребовалось для его ареста, что толика юношеской любви и застарелая ненависть.

На шестой день секретарь сообщает Альбусу о появлении высокого гостя, и Альбус спешит к дверям кабинета, чтобы встретить кардинала Армандо Диппетти, секретаря Его Святейшества Папы Римского.

Они созваниваются регулярно, но не виделись больше года, и Альбус с болью в сердце отмечает про себя, что Диппетти очень постарел. Что ж, самому Альбусу за пятьдесят, а Диппетти уже ближе к восьмидесяти.

— Друг мой, — говорит Армандо Диппетти, — я здесь лишь до вечера, но, если вы заняты, отложим разговор. Я услышал по телевизору и не мог не приехать. Странные плоды принес ваш визит на родину.

— Да, — отвечает Альбус глухо. — Я бы хотел исповедоваться вам. Как раньше.

Армандо ласково треплет его по плечу.

— Думаю, мы просто поговорим. Не отпущение вам нужно сейчас, а дружеская поддержка. Расскажите мне, как это все вышло? Вы знали, где он скрывается?

— Нет! — говорит Альбус. — Нет. Мне и в голову не приходило, что я вообще с ним увижусь. Он пришел сам. Чудо, что газетчики не связали меня с этим делом. Скандал Цервки сейчас не нужен.

Диппетти опускается в кресло. Он и в самом деле сильно постарел; кожа вокруг глаза нездорово припухла, и ее взрезают глубокие морщины. Глаза с годами выцвели, сделались бледно-серыми, водянистыми. Диппетти смыкает пальцы рук и смотрит на Альбуса с мягкой, доброжелательной улыбкой.

— Что ж, друг мой, рассказывайте.

Но как обо всем этом расскажешь? Альбус пристраивается в кресле напротив, но вместо того, чтобы заговорить, долго молчит и смотрит в окно. Сегодня солнечно, но солнце здесь вовсе не такое, как в Палермо. А в чем эта разница, сразу и не поймешь. В Милане не менее жарко, и влажность здесь летом немалая, но моря нет, и все кажется совершенно иным.

— Значит, Гриндельвальди сам узнал о вашем приезде? — говорит Диппетти.

— Ну, думаю, ему это было несложно.

— Мне кажется занимательным другое. Гриндельвальди интересовали сведения о вас. Иначе бы ему неоткуда узнать о вашем приезде.

— Может статься, что вовсе не обо мне, — отвечает Альбус медленно. — Я ведь еще не рассказал вам. Я встречался с Аберфортом.

— И примирение не состоялось, судя по всему?

Альбус качает головой.

— Все еще хуже. Но кое-что Аберфорт мне рассказал. Наша сестра, она умерла еще девочкой, так вот она любила фотографировать. Это Геллерт ее научил. Снимала она в совершенно особой манере, ни с чем не спутать. Она была... нездорова, должно быть, это сказалось.

— Вы мне о ней не рассказывали, Альбус.

— Не мог. Я... Это толком не объяснить. Слишком много боли мне причиняли воспоминания, вот я и спрятал их как можно глубже. Что не делает мне чести, конечно.

— Подождите с самоуничижением, друг мой. Почему вы заговорили о фотографиях?

Альбус с усилием трет лицо.

— Прошу прощения, Армандо. Я перескакиваю с одного на другое, вы правы. Я расскажу по порядку. Я пришел к Аберфорту, и он обрушил на меня это все — будто обвал в горах, знаете. Меня это ошеломило. Кто-то годами присылал Аберфорту фотографии, точь-в-точь похожие на те, что снимала Арианита. Аберфорт был уверен, что их присылает убийца, и что убийца этот Гриндельвальди. Думаю, он наблюдал за Аберфортом.

— Постойте, но зачем Гриндельвальди присылать ему фотографии?

— Бог весть, однако снимки Арианы видели только мы трое. Ее могли замечать с фотоаппаратом соседи, но то, что она снимает в особой манере, знали только мы. Чтобы подделать ее руку, нужно знать, что подделывать.

— Что ж, звучит логично. Но это доказывает лишь то, что Гриндельвальди мог слать фотографии, а не то, что он убил.

— Это он. Я спросил его, и он ответил. И признаться, я...

— Вы не ожидали этого?

— Я не верил, что Геллерт мог ее убить. Никогда не верил. Мне казалось, он...

Альбус замолкает. Снова смотрит в окно, словно там, в бледных небесах, исходящих летним зноем, написано, как ему дальше жить и что со всем этим делом. Впрочем, ответ очевиден: то же, что и всегда. Смириться — и трудиться на благо Церкви, не думая о собственных бедах.

— Странная история, — говорит наконец Диппетти. — Я не вижу в ней никакой логики. Убить — ладно, в конце концов мы говорим о таком человеке, как Гриндельвальди. Но вся эта возня с фотографиями, к чему она?

— Я не знаю. Мне казалось, нужно сильно ненавидеть, чтобы постоянно бередить эту рану. А Геллерту, в сущности, не за что ненавидеть Аберфорта. Он скорее бы возненавидел меня.

— Но разве это не Аберфорт помешал вашей дружбе?

Альбус снова качает головой.

— Дело было вовсе не в Аберфорте, дело было во мне. Я вдруг остановился и взглянул внутрь себя, и мне не понравилось то, что я увидел. Вот и все.

— А Гриндельвальди знает об этом?

— Он тогда исчез, — говорит Альбус тихо. — Сбежал после смерти Арианы. Теперь-то я понимаю, почему. А потом я и сам уехал. Геллерт вернулся через пару месяцев, и его арестовали за то, чего он не совершал, но об этом я узнал много позже. Он взял мою вину на себя, я кое-что делал для дона Пало, мне ведь нужно было кормить сестру и брата. Видите, Армандо, Геллерту есть за что меня ненавидеть. Но Аберфорта? Не думаю.

— У них мог произойти конфликт уже в ваше отсутствие.

— Может, и так.

— Вы говорите, он взял на себя вашу вину?

В эту минуту Альбус страшится смотреть Диппетти в глаза.

Как трудно объяснить все это даже близкому другу, человеку, который не раз выслушивал твои исповеди. Столько всего накопилось между ним и Геллертом. За то давнее решение Геллерта он вряд ли несет хоть какую-то ответственность, но все же совесть его мучит. Альбус с трудом подбирает слова.

— Да. В молодости он отсидел шесть лет за мое преступление.

— Не слишком-то похоже на проявление ненависти, — замечает Диппетти. — И вы не пытались с ним связаться, когда узнали об этом?

— Было уже слишком поздно.

— Вы успели принести священные обеты, это вы имеете в виду?

— Да. И нет. Дело не в этом. Если бы он еще был за решеткой, я бы вернулся тотчас, как узнал об этом. Но я узнал уже тогда, когда он вышел и... успел стать тем, кем он стал.

— А ведь, должно быть, он ждал, — тихо говорит Диппетти. — Того, что вы ему напишете, позвоните.

— Да, наверное, — отвечает Альбус, помолчав.

«Господи, Господи! Конечно, Геллерт ждал. Но разве я мог написать? Если бы я снова связался с ним, разлучить нас не смог бы и сам Сатана».

— Я часто думаю об этом, — продолжает Альбус. — Но слишком многое стояло между нами такого, через что я не смог бы перешагнуть. — Альбус рассеянно берет в руки требник, раскрывает и закрывает; пальцы нервно подрагивают. — Я уже не молод, но до сих пор... Вовсе не дружба была между нами, Армандо. Я любил его той греховной любовью, которую церковь не прощает.

— И любите до сих пор, — говорит Диппетти мягко.

Альбус вскидывает на него глаза.

— Да.

Это «да» противоречит всему, что Альбус успел передумать за прошедшие дни. Оно вырывается как-то вдруг; поистине спонтанность — враг самообмана. Ведь он почти успел убедить себя, что любви больше нет, что все его чувства к Геллерту умерли в единый миг, признание Геллерта в убийстве Арианиты убило и ту давнюю любовь.

В устремленном на Альбуса взгляде нет ни тени осуждения. Нужно прожить долгую жизнь, чтобы научиться так смотреть на людей.

— Не поймите меня неправильно, Армандо. Дело не... — Он усмехается грустно. — Дело не в том, что я боялся согрешить перед Господом или Церковью. И не в том, что на Сицилии тридцать лет назад подобные отношения были практически невозможны. Нас бы убили, если б вдруг кто-то узнал. Но все это меня бы не остановило. Дело не в этом. Не в сторонних запретах, поймите, Армандо. Дело лишь в моей собственной совести.

На устах Диппетти появляется мимолетная улыбка.

— Знаете, Альбус, эта черта удивительно сильна в вас. Ваша фраза выдает вас с головой. Вы поистине сицилиец, и от этого вам не избавиться до самой смерти.

— Я не совсем понимаю.

— У вас нет изначального уважения к запретам, налагаемым сверху.

— Это стереотип, Армандо. Отнюдь не все сицилийцы преступники.

— Я говорил вовсе не об этом, а скорее о неком культурном коде. Запрет от Бога, Церкви или государства для вас ничто, есть только собственное решение, собственная воля.

— Если речь обо мне — то да. Вряд ли это достоинство, но я таков, каков есть. Но о всех сицилийцах?.. — Альбус пожимает плечами. — Мы очень разные, Армандо.

— Не будем спорить. Вы сказали, что не греховность вашей любви вынудила вас оставить Гринндельвади, не ее греховность в глазах людей, Церкви и государства. Было что-то другое.

— Да.

— Что же именно?

— Я понял, что, оставшись с ним, зайду очень далеко. Мы оба зайдем, подталкивая друг друга.

— Похоже, он человек выдающийся, — невпопад произносит Диппетти. Лицо его в эту минуту выражает глубокую задумчивость. — Преступник, но и преступники есть разные. Как вы, друг мой, принадлежите к князьям церкви, он принадлежит к князьям иного рода. Неудивительно, что он произвел на вас такое впечатление, и через много лет вы пронесли привязанность к нему. И что вы запали ему в душу, тоже не вызывает удивления.

— Да, — отвечает Альбус невесело. — Выдающиеся мы или нет, но у нас было много общего. По правде сказать, мы с ним очень похожи. Повернись жизнь иначе, я мог бы оказаться на его месте.

Армандо ласково смотрит на Альбуса.

— Но вы на своем месте, друг мой.

— Это лишь игра случая.

— Нет, Альбус, не умаляйте своих заслуг. Вы старались все эти годы, старались изо всех сил. Я тому свидетель.

— Должно быть, вы правы, — говорит Альбус со вздохом.

За окном взмывает в небо стая голубей. Альбус ловит себя на том, что ждет звука выстрела, взрыва, но нет, голуби взлетели просто так. Жизнь продолжает идти своим чередом.

А любовь... Что любовь? Поистине она и долготерпит, и все покрывает, и всему верит, и на все надеется, и все переносит. Вот только к добру ли это, как знать.

---

«Беспрецедентное преступление потрясло сегодня Сицилию. В шесть часов пополудни чудовищный взрыв прогремел на шоссе, соединяющем Палермо с аэропортом и городком Пунта-Райзи. На протяжении сотни метров шоссе оказалось полностью разрушено. Во взрыве погиб магистрант Торквилио Треверси с супругой и трое его телохранителей. Сила взрыва была такова, что Национальный институт геофизики спутал его с землетрясением.

Противостояние между мафией и правоохранительными органами всегда носило жесткий характер, и немало честных служителей закона погибло в этой борьбе. Однако настолько демонстративное, наглое преступление выходит за рамки обычной криминальной жизни Сицилии. Это манифест мафии, ее громкое заявление в ответ на арест одного из самых влиятельных своих членов. Мафия заявляет нам: так будет с каждым, кто встанет у нее на пути...»

Лэнгдонио Шоуччи, газета «Новости Палермо», 1986 год

---

«Нас бы убили, если б узнали», — говорит Альбус, но в те невероятно далекие дни не слишком-то они и скрывались, даже не вспоминали о том, что нужно скрываться. Все происходящее между ними казалось естественным.

Когда рука об руку они выходили на улицу, отворяя скрипучую дверь, что в этом, в сущности, было такого особенного? В здешних кварталах все сбивались в стаи, словно испуганные звери; это, должно быть, придавало уверенности. Двое парней вместе занимаются делами, вместе ходят на пляж, болтаются по улицам — таким на окраине Палермо никого не удивишь.

А на дворе стояло неистовое, жаркое лето. Солнце будто искры выбивало из города. В этом беспощадном свете все становилось слишком резким, выпуклым, будто на фотографии: дома, пыльные улицы, раздраженные люди. Чувства и слова теряли все оттенки, становились прямолинейными до смешного.

Они являлись к морю после заката, когда с берега уходили дети и рыбаки. Геллерт научил его плавать. Прожив семь лет в Палермо, Альбус все еще неуверенно держался на воде; поглощенный учебой и работой по дому, до появления Геллерта он мало уделял внимания таким вещам.

Ночь падала на город, будто черное покрывало. Наскоро окунувшись, они валились на песок, лежали бок о бок, уставившись в темное небо. Дни их были полны попытками добыть деньги, бесконечными амбициозными планами, стычками с такими же парнями, которые тоже крутились, как могли. Но приходила ночь, и все становилось зыбким, неопределенным. Нагретый за день песок отдавал тепло, вздыхало море, звезды — бесчисленное множество звезд — смотрели сверху, в ту пору освещение города еще не забивало их нежный, холодный свет.

Как это описать, как вспомнить то, что было тридцать лет назад? Что происходило, кажется, и вовсе не с тобой. А вместе с тем оно все здесь, внутри — в памяти ли, в душе, в сердце, кто их разберет, эти нежные человеческие потроха, беспомощные перед вечностью. Господь создал человека по образу своему, и человек вовсе не прост, он не кукла из мяса и костей, а нечто большее, он многомерен. Каждый старик одновременно и мальчик, и юноша, и зрелый мужчина; ничто не уходит бесследно, ни единый человеческий год и ни единое чувство. Где-то в глубине своей бессмертной души Альбус все еще лежит на том пляже, Палермо спит, контрабандисты выходят в море ради ящиков с сигаретами, пора наркотиков и больших денег еще не наступила, а звезды светят холодным далеким светом, и наконец всходит луна...

Прошлое ли это? Прошло ли оно, улетело бесследно — или осталось в настоящем? Должно быть, Альбусу лишь приснилось, что он постарел, стал священником, что он обласкан Папой и уважаем в церковных кругах. Дурной тягостный сон о разлуке с Геллертом.

А в настоящем — том настоящем, которое единственное имеет значение, — они валяются бок о бок на песке, входит луна, и в ее холодном призрачном свете мокрые волосы Геллерта кажутся серебряными. Седыми. Нет, не стоит об этом.

Вода капает с мокрых волос на песок. Угловатое тело Геллерта — тело недавнего подростка, едва вступающего во взрослую жизнь, — до сих пор стоит у Альбуса перед глазами. Должно быть, он, и умирая, снова увидит Геллерта таким. Длинные худые ноги, мокрая кожа с прилипшими песчинками, мокрые трусы, сбившиеся на бедрах. Полукружия ребер над впалым животом. Слипшиеся стрелками ресницы. Бессмертная юность; красота ангела, сошедшего на землю и еще не освоившегося с непривычной телесностью.

Подобные мгновения остаются с человеком навечно.

Да, есть уголок в сердце, где ему все еще восемнадцать, и он полон желанием, беспощадным, как сама юность. Альбус прикасается к влажной коже, вдыхает запахи йода и соли. Пальцы у Геллерта жесткие и действуют без всякого стеснения. Да и кого здесь стесняться? Друг о друге они все поняли едва ли не с первого взгляда. Это чудо Господне, как ни крути. Кому-то двух месяцев не хватит не то что для сближения, даже и для того, чтобы осознать свои чувства, принять их. Но для Альбуса с Геллертом в два месяца уместилась долгая история счастья.

Некого стесняться на пляже, где они двое пребывают между небом, твердью земной и морскою пучиной. Весь мир и сам Господь Бог не в счет. Столкновение губ. Зубы, оставляющие легкий след на коже, — даже не укус, а так. Жадный язык, теплое дыхание, жесткие руки — закрой глаза, и ощутишь все это снова, ведь оно никуда не ушло.

Они оба легко изъясняются и грубым языком улиц, и литературным итальянским, но у обоих не находится слов, чтобы описать происходящее между ними. Поэтому они молчат. Изучают тела друг друга — руками, языком. На приличия плевать. Они и днем-то отнюдь не мальчики из хороших семей, а ночь и вовсе снимает все запреты.

Если б кто-то увидел, то, пожалуй, им и в самом деле было несдобровать, но в этом бесконечном настоящем, которое длится, и длится, и длится, они надежно ограждены от свидетелей. В восемнадцать лет смущение и бесстыдство идут рука об руку. Альбус прижимается к Геллерту всем телом, приспускает его мокрые трусы. У Геллерта уже стоит, и Альбус касается его члена, ведет рукой вдоль ствола. Эти мгновения в его памяти остались волшебными, возвышенными, но Альбус, родившийся в деревне и выросший в бедном квартале, привык называть вещи своими именами. В его воспоминаниях все одновременно грубо, конкретно — и в то же время окутано флером первой, головокружительной влюбленности.

Они дрочат друг другу на пляже, вот и все, что происходит в этой волшебной реальности. Ноги их переплетены, руки то и дело сталкиваются. Глаза Геллерта блестят в полумраке, большой палец теребит головку, ладонь движется вдоль члена. Возбуждение похоже на волну, у него есть вкус и запах — и сила его неодолима, оно накрывает с головой и тащит за собой. Альбус стонет в плечо Геллерта — или это Геллерт стонет в его плечо? Все спуталось, точно клубок водорослей, выброшенных на песок.

Они любили друг друга, вот и вся история. Они любят друг друга. Они будут друг друга любить.

Вечно.

Глупость, конечно, как ни крути, но жизнь человеческая частенько такова — она и глупа, и безрассудна, и груба. Член в чужой ладони — тот еще символ вечной любви. Но сколько потребовалось нежности и доверия, чтобы сблизиться настолько, чтобы дотронуться до чужого тела и позволить прикоснуться к своему. Никому больше Альбус в жизни так не доверял.

И в сердце его тот миг доверия все еще длится, превращаясь в бесконечность.

---

«За недавним убийством судьи Треверси последовали взрывы во многих крупных городах Италии. Флоренция, Рим, Милан подверглись нападению анонимных убийц. Ни одна из политических группировок не взяла на себя ответственность за происходящее. Гибнут магистранты, полицейские, политики, особенно рьяно выступавшие против мафии. Очевидно, что мафия объявила открытую войну республиканским властям, стремясь показать, кто именно является настоящим хозяином в стране...»

Лэнгдонио Шоуччи, газета «Новости Палермо», 1986 год

---

Неожиданный звонок будит Альбуса. На часах три утра. В резиденции царит глухая тишина. Альбус поднимается, хватает трубку. Голос Диппетти его пугает.

— Армандо? Что случилось? Вы здоровы?

— И я, и Его Святейшество. Вы не смотрите телевизор? Это сейчас на всех каналах.

Альбус, раздетый, бредет к телевизору, тащит за собой телефонный аппарат на длинном шнуре. Альбус пока не вполне проснулся, и и тот мгновенный страх, что охватил его после пробуждения, никуда еще не делся. Сердце бьется с перебоями, и воздух комком встал в горле.

— Что там, Армандо?

— Ваш друг Гриндельвальди.

— Он бежал? — Альбус сам не понимает, боится этого или надеется.

— Нет, Альбус. На него напали в тюрьме. Он в тяжелом состоянии.

«Этого не может быть», — хочет сказать Альбус. Конечно, даже людей такого положения порой убивают, но все же тюрьма — та же крепость. У Геллерта в подчинении наверняка была вся охрана и большая часть заключенных, кто мог до него добраться?

«В тяжелом состоянии», — наконец эти слова доходят до сознания Альбуса, и он падает в подвернувшееся кресло, забыв включить телевизор.

— Не делайте глупостей, — говорит ему Диппетти. — Альбус, вы слушаете меня?

— Да.

— Я понимаю, насколько много этот человек для вас значит. Но вам нельзя себя скомпрометировать. Вы слышите? Я выясню подробности. Вам же нужно смириться и постараться сохранять спокойствие.

— Я понимаю, — говорит Альбус онемевшими губами.

— Молитесь, Альбус. И потерпите. Я все выясню.

О, терпения ему не занимать. Всю жизнь он только терпит, терпит, терпит.

Альбус наконец включает телевизор, прощелкивает каналы: вот оно. «Покушение на Геллерта Гриндельвальди... Его называют самым влиятельным человеком Сицилии...»

Здание тюрьмы показывают сверху, часть стены обрушена, суетятся люди, подъезжает техника. Тюрьма Уччардоне, построенная еще при Бурбонах, в некотором смысле исторический памятник, хоть памятник довольно мрачный. И теперь этот памятник варварски изуродован. Знаменитая тюрьма — здесь в подземном бункере судят боссов мафии, здесь однажды станут судить и Геллертино.

Если он выживет.

Альбусу трудно дышать. Произошедшее не укладывается у него в голове. Всякое случается в сицилийских тюрьмах, но убивают там иначе. Заточка, мимоходом всаженная в печень, массовая драка, удушение в подсобке — мало ли методов. Но взрыв бомбы?

Невольно мелькает мысль, что этот взрыв — дело рук вовсе не мафии. Возможно, это ответ на гибель судьи Треверси. В конце концов, все они — и мафия, и полиция — одним миром мазаны, вскормлены одной землей, вендетта у них в крови.

На экране суетятся люди, дым уходит в ночное небо. Наверное, весь квартал сейчас охвачен паникой. В соседстве со знаменитой тюрьмой всегда было мало приятного, а уж сегодня...

О состоянии Геллерта диктор не говорит ни слова.

А ведь еще недавно Альбус решил окончательно отречься от этой любви, забыть о Геллерте — после его признания в убийстве Арианы невозможно было продолжать думать и чувствовать по-старому. Но именно сейчас Альбус не помнит об этом. Он смотрит на скупые кадры телерепортажа и представляет тело, изодранное взрывом, искалеченное, страшное.

«Молитесь, Альбус...»

Пройдя через жизнь, повзрослев и приблизившись к старости, он разучился терпеть удары судьбы. Всю боль, что выпала на его долю, он пережил в детстве и юности: смерти родных, расставание с Геллертом. А с тех пор он словно бы и не жил на самом деле — странное и горькое открытие.

Что ж, теперь Альбус ощущает себя подлинно живым, ибо он охвачен ужасом.

Первый его порыв — бросить все и лететь в Палермо. Но Диппетти прав, он не имеет права себя компрометировать связью с мафией. Будь он безвестным священником, было бы проще, но он — архиепископ Миланский, по его ошибкам и опрометчивым шагам станут судить всю Римско-Католическую Церковь.

«Господи, дай мне сил...»

В юности он не сумел бы понять того, кто ставит репутацию общественного института выше живого человеческого чувства. Любимый человек, быть может, умирает, а он, вместо того, чтобы мчаться к нему, припадать к его постели, размышляет о вероятном скандале.

За окнами едва брезжит рассвет. Альбус ходит по своей спальне взад и вперед — неодетый, волосы вокруг тонзуры растрепаны. Что ж, он всего лишь человек, и от безупречности невероятно далек.

Если б он только мог стать безупречным слугой Церкви! Или хотя бы хорошим, заботливым братом. Но даже в роли друга и влюбленного он не преуспел.

Наконец, устав метаться, он падает на колени. Молится истово, так, как молился лишь в юности. Господь всемогущий, дай мне сил поступить правильно, — вот о чем он просит. Господи, дай мне сил понять, в чем правильность, отврати меня от ошибочного пути. Я не имею права рисковать своей репутацией, ведь это нанесет урон Святой Церкви. Но я люблю его, Господи, убийцу и преступника, я все еще люблю его, и не могу справиться с этой любовью. Господи, помоги мне, ведь во всем воля Твоя, как на земле, так и на небе.

Наконец, он поднимается — опустошенный, с болью в сердце. Решение принято давным-давно. В юности он отдал себя Церкви, отвернувшись от Геллертино. Так тому и быть.

А сердечную боль можно и перетерпеть. Терпеть он привык, справится и в этот раз.

---

«Геллерт Гриндельвади, самый влиятельный из сицилийских «боссов мафии», пребывает в критическом состоянии. Место лечения Гриндельвальди держится в глубокой тайне, вероятно, с целью предотвращения дальнейших покушений, либо для затруднения организации побега. По словам экспертов, знакомых с криминальной жизнью острова, покушение на Гриндельвальди может означать борьбу за власть внутри мафии, которая неизбежно приведет к массовому кровопролитию. Подобная «мафиозная война», прокатившаяся по острову в шестидесятых годах и возвысившая Гриндельвальди, унесла жизни сотен людей, так или иначе замешанных в криминальной деятельности...»

Лэнгдонио Шоуччи, газета «Новости Палермо», 1986 год

---

Новый секретарь Альбуса — Джузеппе Маклагген — родом из Неаполя. Почти земляк. Забавно порой людей сводит жизнь: вот они, два южанина, встретились на севере страны и теперь работают бок о бок. Диппетти, слегка посмеиваясь, как-то назвал их рабочий тандем «Королевством двух Сицилий».

Незаконнорожденный отпрыск официантки и шотландского моряка, Маклагген одновременно горяч и излишне мрачен. В юности он едва не убил человека, оттого-то в ужасе от своего поступка и кинулся в лоно церкви. Порой Альбус видит в нем себя, только на двадцать лет моложе.

Сегодня Маклагген выглядит неуверенным, что обычно ему не свойственно.

— Что случилось, отец Джузеппе? — спрашивает Альбус, подняв взгляд от бумаг.

На родине его наверняка звали Пеппино, а то и просто Пино. Он невысок, в теле, волосы скорее русые, чем рыжие, и ничего общего не имеет со стереотипным обликом южанина. Как и сам Альбус, впрочем. В народном представлении все они должны быть тощими, чернявыми — и непременно с ножом в кармане. И мафиози или каморристы все поголовно.

— Ваше высокопреосвященство, пришла женщина. Она просит ее принять. Говорит, она ваша сестра.

— У меня нет сестры, — отвечает Альбус машинально.

Что ж, сумасшедших в мире хватает, и ему порой приходится иметь с ними дело. Нужно пойти взглянуть на бедняжку. Один Бог знает, что за причудливый бред сделал ее сестрой архиепископа, но помощь ей оказать нужно.

— Я ей так и ответил. Я бы вообще не стал тревожить вас, Ваше высокопреосвященство, но... — Маклагген мнется.

Странное дело, обычно он так себя не ведет.

— Что, отец Джузеппе?

— Эта женщина похожа на вас. Только волосы светлые, а черты лица, знаете... Я подумал, много что в жизни случается, вдруг кто-то из родителей погулял на стороне, а вы и не знали.

Волосы — светлые...

Сердце Альбуса вдруг пускается вскачь, будто испуганная коза по горным кручам. Он тянется потереть грудь и останавливает движение на полпути. Привычка не выдавать себя, свое волнение слишком сильна в нем.

— Проводите ее сюда, отец Джузеппе.

Волосы — светлые...

Подумать только, какая издевка судьбы! Да еще теперь, когда Геллертино в больнице, и неизвестно, выживет ли он.

Альбус поднимается из-за стола, отходит к окну и все-таки украдкой массирует грудь. Сердце все так же заполошно бьется. Не слишком-то это хорошо в его возрасте. Он, конечно, еще не стар, но все-таки уже и не молод.

Стукает дверь, шаги двух человек замирают на пороге.

— Ваше... — начинает Маклагген, но его прерывает робкий, немного хрипловатый женский голос.

— Здравствуй, Альбусито.

И Альбус снова хватается за сердце — одной рукой, а второй за подоконник. В этот миг на него накатывает жутчайшая слабость: не упасть бы.

— Спасибо, отец Джузеппе, — говорит он ровно, когда находит в себе силы произнести хоть слово. — Оставьте нас.

И только когда слышит звук закрывшейся двери, наконец оборачивается.

В его памяти она сохранилась девочкой, четырнадцатилетним ребенком. Теперь перед ним стоит уже давно не юная женщина, худая как палка. В джинсах и просторной рубашке, волосы небрежно собраны в узел на затылке. Лицо бледное, нетронутое загаром.

Но — Боже, милостивый Боже! — это она. Это Ариана.

Ужас и радость этой минуты столь велики, что Альбус едва способен дышать. Сердце бьется, кажется, прямо в горле.

— Прости, что я потревожила тебя, Альбусито, — говорит меж тем это невозможное чудо Господне, свидетельство его безграничной милости. — Я бы не стала, я знаю, что ты занят. Ты сделался таким важным человеком. Но мне не у кого больше спросить...

Да, это ее взгляд — робкий, немного исподлобья.

— Ты жива...

Она, кажется, не слышит. Лепечет что-то бессмысленное, заполняет тишину словами. Альбус подходит, берет ее за руку — живую, прохладную, худенькую, сущие птичьи косточки — и ведет к диванчику в углу. Усаживает, сам смотрит сверху на ее небрежно причесанные волосы. В светлых прядях уже видна седина.

— Ты тоже сядь, Альбусито, — говорит эта незнакомая, безвозвратно повзрослевшая Ариана. — Слишком уж ты высокий.

Он садится, повторяет бессмысленно:

— Ты жива.

Она смотрит непонимающе, мол, конечно, жива, как же иначе.

— Я тебя не хочу отвлекать от дел, — говорит. — Твой секретарь очень меня этими делами стращал. Ты мне только скажи, что с ним, и я пойду. Мне ведь никто не скажет больше, Альбусито, и к нему не пустят, я знаю.

— О ком ты говоришь?

— Да о Геллертино же! По телевизору сказали, он умирает, но ты-то лучше знаешь, я уверена.

Сердце снова замирает, а потом начинает биться, но как-то так — с перебоями.

Альбус берет руки Арианы в свои.

— Нет, — говорит он тихо. — Я ничего не знаю, милая. Я молюсь за него каждый день, но в остальном я положился на милость Божью.

Она тотчас никнет.

— Значит, я зря приехала.

— Арианита, ты объясни мне. Мы ведь с Аберфортом думали, что ты умерла.

— Почему умерла?

— Ты исчезла. Мы думали...

Она широко раскрывает глаза.

— Но я же присылала Фертуццо фотографии, чтобы он знал, что все в порядке. Разве он тебе не говорил?

— Аберфорт думал, их присылает убийца.

Она как будто даже пугается.

— Какой убийца?

— Твой, — терпеливо говорит Альбус. — Мы думали, что тебя убили, и что твой убийца присылает эти снимки Аберфорту, чтобы позлить. Почему ты ни разу не написала, Арианита?

— Я не хотела, чтобы меня нашли.

— Но почему?

Она неловко пожимает плечами, смотрит в пол. Нет, время ее не излечило, Арианита все такая же — немного странная, болезненная и не может смотреть людям в глаза.

— Ведь от меня одни беды, — говорит она убежденно. — Папа из-за меня угодил в тюрьму и умер. И мама из-за меня погибла. Я не хотела больше причинять кому-то вред. А вы бы не дали мне жить одной, захотели бы меня вернуть, и что бы вышло? Вы бы тоже умерли.

— Так ты... Ты решила уйти от нас?

— Да, я увидела корабль и решила уплыть далеко, чтобы от меня меня больше не было никаких бед.

Господи Боже... Так она забрела в порт и...

— Что было потом, милая?

— Ах, Альбусито, я почти и не помню, — говорит она с рассеянной улыбкой. — В мире оказалось много злых людей. И на корабле, и потом... Много, очень много злых людей. Но я все забыла, Альбусито, помню только, что на меня сердились, когда я плакала.

И кто знает, что она имеет в виду. Может, ее отправили в приют, а, может, продали в подпольный бордель. Альбус гладит ее хрупкие пальцы и не знает, что думать.

— Мир не для глупеньких девочек. Так мне сказал Геллертино, когда нашел.

— Так он тебя нашел?

— Да. Только не сразу, я уже почти успела привыкнуть. Но все-таки он меня нашел и отвез в другое место. Там было хорошо. Я там закончила школу, не как дома, а по-настоящему.

— Господи Боже, почему он нам не рассказал?

— Я попросила, чтобы он не говорил, и он мне пообещал. Сказал, если я хочу жить сама по себе, то имею на это право. Он дал мне слово, что не скажет, а взамен взял слово с меня.

— Какое слово? Ты ему что-то пообещала?

— Что буду иногда присылать вам весточку. Я присылала.

Какая глупая, запутанная, безумная история! В книге бы такого не случилось, в книгах все стройно и последовательно. Лишь в жизни может произойти такая череда нелепостей.

— Он должен был рассказать.

Ариану это явно задевает.

— Почему? Ты считаешь меня недееспособной? Мама меня такой считала. Но я живу самостоятельно, работаю, никто за мной не присматривает. Я не сумасшедшая!

— Нет, Арианита, конечно, нет. Я вовсе не об этом думал. Тебе было четырнадцать. Убегать из дома...

Она высвобождается из хватки его рук.

— Я не сумасшедшая и не была сумасшедшей! Не думай, что сможешь снова меня запереть! У тебя нет надо мной никакой власти!

Альбус грустно смотрит на нее. Бедная истерзанная девочка. Как же плохо ей было дома, что и теперь, столько лет спустя, она боится оказаться во власти своих родных. Но в те годы что еще могла мама сделать?

Геллерт, видно, понял этот ее страх, потому и не рассказал ничего. Понадеялся, что Арианита сама сообщит о себе, а она — что ж, она сообщила в своей манере.

Облегчение, раскаяние и немного злости — Альбус тонет в своих чувствах, как в море. Волна, еще волна.

— Я никогда не стану запирать тебя, Арианита. Видит Господь Бог, не стану.

— Не очень-то я тебе верю, Альбусито. Ты можешь решить, что так мне лучше. Жаль, что я приехала. Ты все равно ничего не знаешь про Геллерта.

— Только то, что говорят в новостях.

— А ты ведь так его любил, — говорит она с упреком. — Ну да ладно, дело твое.

Любил, это правда. Но отвернулся, поверил в признание, сделанное с усталым смешком. Почему?

Потому что давно уже верил в самое плохое о Геллерте, потому что было оно, это плохое. Дело не в Ариане, а в том, как Геллерт жил.

Альбус кусает губы.

— Пообещай мне кое-что, Арианита.

— Что именно? — спрашивает она настороженно.

— Поезжай к Аберфорту. Он думает, что ты умерла, и много лет горюет. Ведь вы с ним дружили, поезжай, прошу тебя.

Ариана смотрит сомнением.

— Хорошо, — наконец говорит она. — А ты поедешь к Геллертино?

— Я не могу.

— Ты боишься за свою репутацию? — говорит она с неожиданным здравомыслием. — Что ж, это можно понять, положение у тебя высокое. А он преступник, так говорят. А все же, — прибавляет она вдруг с легким вызовом, — я думаю, он сделал больше добра, чем ты, хоть о нем и говорят плохо.

Она говорит убежденно, словно крестьянка, которой босс мафии помог деньгами под Рождество.

— Вся беда в том, что и зла он тоже сделал немало.

— Ну он хоть что-то делает.

— Да, хоть что-то... Поезжай к Аберфорту, прошу тебя.

— Я ведь уже пообещала. Я всегда держу слово, Альбусито.

Она исчезает за дверью, легкая как птичка. Была ли она здесь вообще? Альбус сидит неподвижно, упершись взглядом в стену.

Кто в жизни не совершает ошибок, не судит сгоряча? Отчего же так больно?

«Отец Джузеппе», — хочет позвать Альбус, но звуки замирают у него на устах. Как больно, Господи Боже!

«Милостивый Боже, спаси... Геллерта. Позаботься о нем. И за Арианой присмотри, и за Аберфортом. Оберегай их в милости своей, Господи. Потому что я не...»

---

«Вчера был госпитализирован архиепископ Миланский Альбус Дамблдоро. В настоящий момент по информации пресс-службы больницы „Сан-Раффаэле“ состояние архиепископа стабильно.

Один из самых молодых архиепископов Римско-Католической Церкви, Дамблдоро весьма уважаем в церковных кругах и любим паствой. За тридцать лет, отданных им Римско-Католической Церкви, Его Святейшество Дамблдоро принимал участие в организации множества благотворительных мероприятий. Он известен как человек, отличающийся редкостным милосердием. В то же время широта его взглядов не раз становилась объектом критики среди священнослужителей.

Уроженец Сицилии, Дамблдоро окончил семинарию в Великобритании и успел послужить на благо Церкви по всей Европе... »

Энрико Шоуччи, газета «Рим», 1986 год

---

Палата белоснежная, аккуратная, словно новенький стихарь. На стене — пятно солнечного света.

Побывав на пороге смерти, начинаешь чувствовать себя как-то иначе, но в чем заключается эта инаковость — так сразу и не понять. Мог ли он и в самом деле умереть, или это был всего лишь испуг страдающего тела? Альбус не знает и не стремится узнавать. Он чувствует себя ослабевшим — и словно бы поглупевшим, мысли ползут еле-еле.

Ему приносят телеграмму от брата, в ней известие о визите Арианы и пожелание выздоровления. Видно, Аберфорт его простил — или хотя бы решил сделать вид, что прощает. Удивительно, какими доброжелательными делаются все вокруг, стоит только загреметь в больницу. Альбус разглаживает телеграмму, пристраивает на прикроватный столик. В примирение с Аберфортом не слишком-то Альбус и верит, но все же хорошо, что Арианита нашлась, и душу Аберфорта больше не буду терзать скорбь по сестре и ненависть к ее предполагаемому убийце. Они — Аберфорт и Ариана — всегда были дружны, наконец-то они смогут снова общаться, поддерживать друг друга.

Сам Альбус, кажется, еще не чувствует освобождения. Словно крестьянин, привыкший нести тяжкий груз, он не может так сразу распрямиться. Ему вспоминается селение, где он жил ребенком, иссушенные волнцем поля, заросли барбариса, пыльная дорога, старик Калоджеро, бредущий куда-то: спина крючком, в руках сучковатая палка, побелевшая от времени. Духовно Альбус тоже сгорблен, как бедняга Калоджеро, слишком привык думать о своей вине, напоминать себе о ней каждый божий день. Сумеет ли он однажды расправить плечи? Теперь, вместо угрызений совести, его горбит осознание собственной ничтожности. Насколько проще оказалось винить Геллерта, нежели поверить в его невиновность. Поверить в то, что он лучше, чем кажется.

Но ведь Геллерт все еще убийца, преступник. Он спас одну девочку, а скольких он погубил? И все же — Ариану он спас, позаботился о ней, а родные братья не сумели.

Телесная слабость туманит разум, не давая задуматься как следует, и Альбус, разглядывая солнечное пятно на стене, привычно грызет себя. Повод изменился, а самоедство осталось. Что ж, никто из людей не совершенен, а уж он-то, Альбуццо Дамблдоро, от совершенства и вовсе бесконечно далек.

Так он лежит, погруженный в свои мысли, а дверь вдруг открывается, и входит Армандо Диппетти, с виду очень уставший и как будто еще больше постаревший.

— Вы меня напугали, Альбус, — говорит Диппетти ласково. — Вы еще слишком молоды для проблем со здоровьем.

— Ничего страшного не произошло, Армандо, — неловко отвечает Альбус.

Он-то еще относительно молод, а вот Диппетти уже в преклонном возрасте, и лишние волнения ему точно ни к чему. А Диппетти меж тем разглядывает его с каким-то особенным вниманием.

— Не знаю, стоит ли вас тревожить еще больше, друг мой.

— Что случилось?

— Гриндельвальди бежал. Судя по всему, из больницы организовать побег оказалось проще, а он, видно, был не так плох, как сообщали журналисты. Вот, читайте.

В руки Альбуса ложится развернутая газета. Статья на первой полосе — пресса всегда уделяла Геллерту много внимания. На дрянной газетной фотографии Геллерт выглядит куда лучше, чем вживую: морщин в углах глаз не видно, и седина кажется прежним бледным золотом.

В статье на разные лады иронизируют над теориями о полицейской мести. Теперь очевидно, что взрыв в тюрьме — вовсе не месть за гибель Треверси; Гриндельвальди сам подстроил свое ранение, чтобы выбраться за пределы Уччардоне. Нет никаких доказательств, но журналисты рассуждают об этом, как о несомненном факте.

Альбус смотрит на фотографию. В сущности, он мало знает нынешнего Геллертино; они не общались тридцать с лишним лет, и Альбус известна лишь внешняя сторона его жизни. О чем Геллерт думал все эти годы, что он чувствовал, Альбус может лишь догадываться. Может, Геллерт и в самом деле все подстроил, а может, он при смерти, и соратники вытащили его из больницы, чтобы он мог умереть на свободе.

Почти не осознавая, что делает, Альбус касается пальцем фотографии, обводит конкур худого бледного лица. Что такое их любовь — фикция, навязчивая идея, нереализованная мечта юности? Или все же нечто большее?

Ох, Геллертино, Геллертино.

— Что вы теперь собиратесь делать, Альбус? — мягко спрашивает Диппетти.

Альбус не отрывает взгляда от фотографии.

— Ничего, Армандо. Я не буду делать ничего.

«Что я могу? Только молиться за него. Одно это мне и остается».

---

«Побег Гриндельвальди лишний раз доказывает, насколько ненадежна наша пенитенциарная система.

Тюрьма Уччардоне долгое время была в полной власти мафии. Еще в пятидесятые годы сменившееся руководство провело расследование, выявившее многочисленные злоупотребления прежней администрации и случаи попустительства по отношению к заключенным. С тех пор, казалось, ситуация кардинально изменилась. Именно в тюрьме Уччардоне был выстроен подземный бункер для проведения судебных заседаний над главарями мафиозных семей, чтобы исключить возможность вооруженного нападения во время суда. Именно здесь должны были судить Геллерта Гриндельвальди.

Однако он покинул тюрьму, не испытав, по-видимому, ни малейших затруднений. Было начато расследование в отношении врачей, настоявших на его госпитализации, однако на сегодняшний день никаких обвинений выдвинуто не было, и, судя по всему, фигуранты этого дела будут оправданы...

...Высокопоставленные члены мафии, как и прежде, остаются безнаказанными...»

Лэнгдонио Шоуччи, газета «Новости Палермо», 1986 год

---

В предрассветный час кафедральный собор — прекрасное, изящное творение рук человеческих — словно парит над Миланом, над спящими улицами и домами.

Альбус давно отучил себя привязываться к месту жительства; жизнь помотала его по всей Европе. Но после назначения в Милан он обнаружил, что невольно прикипел душой к этому архитектурному шедевру. Частенько Альбус думал, что даже если его переведут в Рим, то он будет скучать по здешнему кружеву лестниц и башен, взглядам горгулий, прекрасным витражам. О, Дуомо ди Милано, чудо, воплощенное в камне.

После пребывания в больнице наконец снова оказавшись на улице, Альбус чувствует себя так, словно вышел из тюрьмы. Дышится легко, но во всем теле странная слабость, чудится, дунь посильнее ветер — и полетишь, точно воздушный шарик, упущенный неловкой детской рукой. Выписали его вчера, но тогда он лишь сменил больничную палату на салон автомобиля, а потом оказался в собственной спальне. Сегодня, отправившись пройтись, он словно впервые дышит воздухом свободы — и никак не может надышаться.

Но это просто иллюзия. Он не свободен и никогда уже не будет свободен, он скован обетами, своим высоким положением. Собственной совестью.

А где-то там — далеко отсюда — Геллертино свободен по-настоящему, и где-то в глубине души Альбус ему немного завидует. И Господь видит эту зависть, и подавленное желание, и вечную смутную тоску.

В этот час собор пуст. Скоро придут готовится к службе, но сейчас все это величественное сооружение словно бы принадлежит одному Альбусу. Он опускается коленями на каменный пол, склоняет голову. Его безмолвная молитва течет спокойно, без горечи. Ариана и Аберфорт живы и здоровы, Геллерт на свободе. Может ли он просить о большем?

Но, как говорится, у Господа припасено немало шуток.

До Альбуса доносятся тихие, почти невесомые шаги, и голос, знакомый, голос, от которого сжимается сердце, снова произносит:

— Здравствуй, Альбуццо.

И сердце Альбуса сжимается. В глубине души он боится услышать топот множества ног, выкрики полицейских. Боится повторения того ареста. Но нет, в соборе стоит тишина.

Альбус поднимается и наконец оборачивается. Померещился ли ему этот голос? В сумраке Геллерт кажется призраком — седые волосы, светлый пиджак, бледное лицо.

Как странно видеть его здесь. Они могли столкнуться на Сицилии, но здесь, в Милане, появление Геллерта кажется чем-то немыслимым. Словно две жизни Альбуса вдруг повстречались, и он обнаружил, что жизнь у него только одна.

— Прости, — говорит Геллерт. — Я скоро исчезну. Не бойся, никто меня не заметит. Я просто...

Движение нервных пальцев, полуулыбка, едва заметная в сумерках.

— ...Просто хотел увидеть тебя. Писали, ты был болен.

— Да. Был.

По самому Геллерту и не скажешь, вправду ли он побывал на пороге смерти. Он, кажется, немного похудел, а впрочем...

— Ты не боишься? — говорит Альбус тихо.

— Чего?

— Того, что снова ворвутся полицейские.

Как светло он улыбается! Эта его улыбка — она из прежних времен, напоминание о юности. В те годы он улыбался словно ангел, не ведающий зла.

— Я приму это, Альбуццо, — отвечает Геллерт. — Я все от тебя приму. Если ты считаешь, что мне место в тюрьме, то так тому и быть. Я вернусь туда. Я лишь хотел тебя увидеть.

Сколько в этих словах неожиданного, непривычного смирения. Сколько любви...

Они смотрят друг другу в глаза. Господи, милостивый Боже! Есть то, что превыше человеческих сил. Превыше любых сил!

Только что он стоял на коленях перед Богом, но теперь Альбус падает на колени перед грешником. Ловит его худые руки, прячет лицо в ладонях. Церковь, репутация, соображения морали, принесенные обеты — все это наконец перестает иметь для Альбуса значение.

И только всплывает в истерзанном сознании: Бог есть любовь.
troyachka2021.09.13 19:03
Чудесный текст, очень рада его здесь видеть! Интересная АУ, но трактовка героев очень хороша, и во все, что происходит в фике, верится. Финал совершенно пронзительный, даже жаль, что гельбус не мог так же разрешиться и в каноне)
Спасибо!
seane2021.09.15 15:53
troyachka спасибо, приятно это слышать
цитировать